Book: Сказание о Доме Вольфингов



Сказание о Доме Вольфингов

Уильям Моррис

Сказание о Доме Вольфингов (сборник)

© Аристов А. Ю., перевод на русский язык, комментарии, 2016

© Лихачёва С. Б., перевод на русский язык, вступительная статья, 2016

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2016

Уильям Моррис – бард Средневековья


Сказание о Доме Вольфингов

William Morris

Уильям Моррис (1834–1896)


Уильям Моррис (1834–1896) в России долгое время был известен скорее как художник-оформитель и пропагандист социалистических идей, нежели как поэт-медиевист, автор многочисленных псевдосредневековых романов и поэм. Образ писателя-социалиста, прочно закрепившийся за У. Моррисом в советском литературоведении, нашёл отражение и в том, сколь однобоко было представлено его творчество в русскоязычных изданиях. Начиная с 1906 года, много раз издавались и переиздавались переводы социалистической утопии «Вести ниоткуда, или Эпоха счастья», «Сон про Джона Болла», «Урок короля»; широко цитировался «Марш рабочих». Характерно, что именно эти произведения упомянуты в Большой советской энциклопедии в разделе, посвящённом Моррису. Переводились избранные статьи, лекции, речи и письма – те, что подкрепляли образ Морриса-социалиста, вдохновителя английского рабочего движения, члена Демократической федерации и одного из основателей Социалистической лиги. Примерно та же подборка представлена в сборнике издательства «Иностранная литература» за 1959 год на английском языке: цикл «Песни для социалистов», прозаические произведения «Сон про Джона Болла» и публицистика («Искусство и социализм», «Фабрика такой, какой она могла бы быть», «Как я стал социалистом»). Однако, вопреки прочно утвердившейся репутации борца за права рабочего класса, социалистические писания занимают в творческом наследии Морриса место если не самое скромное, то уж никак не основное. Восторженный апологет Средневековья, по отзывам литературного критика Лафкадио Хирна, Моррис – «самая значительная фигура среди романтиков, вдохновитель кружка прерафаэлитов, самый плодовитый поэт своего века, по таланту и интенсивности чувства не уступающий Вальтеру Скотту»[1]. Говоря о поэзии Морриса, Хирн уверяет: стихотворное наследие такого масштаба встречается только у поэтов Средних веков, столь Моррисом любимых, – у поэтов, создававших романы и эпосы по тридцать-сорок тысяч строк. Речь идёт, разумеется, не о широко цитируемом «Марше рабочих».

Переводчик и музыкант, художник и архитектор, поэт, дизайнер и скульптор, всегда и во всём Моррис в первую очередь был и остаётся пламенным апологетом Средневековья, идёт ли речь о прикладном искусстве, архитектуре или литературном творчестве. Для кружка прерафаэлитов, поэтов и художников (в число которых, помимо Морриса, входили Чарльз Элджернон Суинберн, Эдвард Бёрн-Джонс и Данте Габриэль Россетти), идеализация прошлого весьма типична. Решительно отвергая образ жизни, основанный на отношениях меркантильной расчётливости, прерафаэлиты обращаются к Средневековью с его традициями рыцарства и ремесла, основанного на индивидуальном творчестве, переосмысливая историю в соответствии с собственными эстетическими взглядами. Страстная любовь к идеализированному прошлому и ностальгическая тоска по утраченному «золотому веку» находит отражение во всём, за что берётся Моррис (а человека более разносторонних интересов и, что замечательнее, более разносторонних талантов, не знает век): в графике и в живописи, в дизайне мебели, в поэзии и прозе. Не следует забывать, что именно на викторианский период приходится так называемое «Артуровское Возрождение»: массовое обращение литераторов к тематике легендарного короля Артура и рыцарей Круглого стола. Моррис «возрождал» Средневековье буквально: не только в литературе, но и в реальной жизни. Деятельность кустарных мастерских Морриса, производящих мебель, ткани, обои, металлические изделия, витражи, шпалеры, вышивки и декоративную роспись, во многом способствовала возрождению английского декоративно-прикладного искусства. Забегая вперёд, отметим, что эта увлечённость Морриса напрямую перекликается с его же литературным творчеством. Порою создаётся впечатление, что событийная канва романов менее важна, нежели «декоративный» аспект. Моррис «в слове» воссоздаёт прерафаэлитскую эстетику живописи: осязаемую «предметность», придирчивое внимание к изысканным, тщательно выписанным, исполненным символизма деталям, что так завораживают зрителя на полотнах Д. Г. Россетти, Д. Э. Милле и Э. Бёрн-Джонса; к элементам одежды, интерьера и предметов быта. Так, героиня романа «Воды Дивных Островов» – искусная вышивальщица: «Платье украсила искусница розами и лилиями; от кромки юбки в самой середине полотнища поднималось высокое дерево, а по обе его стороны мордочками друг к другу застыли лани. Сорочку же на груди и вдоль края изящно расшила она веточками да бутонами». Не будет преувеличением сказать, что в каком-то смысле персонажи моррисовских романов и сами гармонично вливаются в движение «arts and crafts» – «Движение искусств и ремёсел».

В 1877 году Моррис основывает Общество защиты старинных зданий, а в 1890–1891 – Кельмскоттское издательство, выпускающее книги по образцам «инкунабул» – первопечатных книг, изготовлявшихся с наборных форм до 1501 года и напоминавших внешним видом рукописные. Непревзойдённым образцом книгоиздательского искусства следует считать Кельмскоттское издание трудов Джеффри Чосера, опубликованное в 1896 году, за несколько месяцев до смерти Морриса: дань Морриса и Бёрн-Джонса великому английскому поэту и высшее достижение сотрудничества друзей, длившегося всю жизнь. Впоследствии Бёрн-Джонс признавался: «Если бы такая вот книга вышла в ту пору, когда мы с Моррисом были мальчишками в Оксфорде, мы бы просто с ума сошли, а теперь вот, на закате дней наших, мы создали ту самую вещь, которую сотворили бы тогда, кабы могли»[2].

При жизни У. Моррис снискал широкую известность как стихотворец: критики восхищались его поэмами «Земной рай», «История Сигурда Вёльсунга» и «Падение Нибелунгов». В наши дни, вместе с возрождением интереса к фантастическому и волшебному, возрождается интерес к поэтическим произведениям и поздним романам Морриса, в переводах на русский язык ранее не представленным.

Издание романа «Воды Дивных Островов» в 1996 году явилось первой попыткой заполнить эту брешь. Это произведение, с одной стороны, вобрало в себя то типическое, что отличает прозаическое творчество Морриса-медиевиста, а с другой стороны, является одним из наиболее любопытных образчиков изобретённого Моррисом жанра.

Прозаические романы Морриса, составляющие около двух третей художественного наследия писателя, в англоговорящих странах более импонируют читающей публике, нежели обсуждаются критиками; может быть, потому, что на момент их появления произведения эти было настолько трудно судить с точки зрения какой бы то ни было общепринятой литературной теории: теория явственно отставала от практики. Когда в 1888 году вышел из печати первый из романов, «Сказание о Доме Вольфингов», обозреватель «Атенеума» в растерянности признал: Моррис изобрёл форму искусства настолько новую, что к ней могут быть применимы только заново сформулированные нормы литературной критики. Не то чтобы Викторианская эпоха впервые столкнулась с такого рода образчиком: Джордж Макдональд, к примеру, к тому времени уже написал «Фантастес». Но «Фантастес» и «Лилит» – явление единичное; в случае художественной прозы Морриса мы имеем дело с наследием таких масштабов, что вправе говорить ни много ни мало как о создании нового жанра в рамках викторианской литературы, жанра самодостаточного и многообещающего. Определение к нему подобрать затруднительно, а вот развитие проследить просто: жанр этот, зародившийся в виде рыцарского средневекового романа, ныне существует в виде героической фэнтези. Показательно то, что все прозаические романы Морриса написаны в поздние годы жизни писателя и, следовательно, являются результатом уже сформировавшегося, зрелого мировоззрения и эстетики, а отнюдь не литературного эксперимента увлекающейся юности. Имя Уильяма Морриса, «марксистского мечтателя», вместе с Джорджем Макдональдом и Лордом Дансейни часто упоминается в одном ряду с К. С. Льюисом и Дж. Р. Р. Толкином, создателями авторского мифа. Не случайно, что и Толкин, и Льюис включали Морриса в число своих любимых писателей.

Интерес Уильяма Морриса к Средним векам был отнюдь не только любительским, но во многих отношениях профессиональным: знаток рыцарского романа, Моррис собрал в личной библиотеке такие памятники средневековой литературы, как «История Святого Грааля», «Пальмерин Английский», «Тристрам из земли Лионесс», а в 1893 году перевёл и опубликовал ряд старофранцузских романов. В ответ на вопрос, какие книги ему более всего запомнились, Моррис называл «Англосаксонскую хронику», «De Gestis Regum Anglorum» – труд Уильяма Мальмсберийского, «Круг земной» – «Хеймскрингла». В творчестве Морриса отчётливо прослеживаются несколько влияний: так, в «Защите Гвиневеры» Моррис переосмысливает материал «Смерти Артура» Томаса Мэлори, а поэма «Земной Рай» представляет собою попытку возродить повествовательное искусство Джеффри Чосера. Нередко Моррис заимствует образы из живописи Россетти, сочетает великолепие Средневековья с ужасами готического романа.

Для Викторианской эпохи в целом характерно резкое повышение интереса к Средним векам. Идиллическое прошлое воспевается писателями и художниками девятнадцатого века: прерафаэлитами в живописи, А. Теннисоном в поэзии. Согласно Полю Мейеру, «романтический пыл викторианцев превратил Средние века в золотой век. Увлечение Средневековьем порою сводилось к чисто эстетическому эскапизму, порою становилось орудием критики, а порою принимало форму скрупулезного исторического исследования»[3]. Уильям Моррис прошёл все эти фазы, правда, с некоторыми оговорками.

В январе 1853 года юный Моррис поступает в Эксетер-колледж Оксфордского университета, намереваясь стать священником англиканской католической церкви. Средневековый характер старейшего университетского города Англии чувствовался во всём; более того, повсюду ощущалось влияние «готического возрождения» – резкого повышения интереса к готике, что пришлось на вторую половину восемнадцатого века. Смена эстетических ориентиров повлекла за собою и новые тенденции в развитии романа. Гораций Уолпол и его друзья Уильям Бекфорд и Томас Уортон возрождали «варварский» стиль в архитектуре, в том числе и перестраивая собственные усадьбы. Они же стали основоположниками жанра «готического романа». К тому времени, как Моррис оказался в Оксфорде, увлечение готикой уже сошло на нет, однако след остался – как в архитектурном ансамбле города, так и в системе эстетических концепций современного Моррису поколения. От «Мельмота Скитальца» Ч. Мэтьюрина (1820), итогового романа жанра, Морриса отделяет всего-то полтора десятка лет.

Встреча с Бёрн-Джонсом и труды Джона Рёскина пробудили в Моррисе интерес к готическому Возрождению в искусстве; а в литературе, как уже было сказано, торжествовало Возрождение «артуровское». Увлечению Средневековьем способствовал и круг чтения юного Морриса: к сочинениям отцов церкви добавлялись средневековые романы и хроники, а также и более близкие по времени поэты: Джон Китс, Роберт Браунинг, Альфред Теннисон. В университете царил культ средневекового рыцарства. А Моррис был человеком увлекающимся и восторженным: порою одной встречи оказывалось достаточно, чтобы он коренным образом изменил свою жизнь. Под влиянием учения Т. Карлейля и лекций Рёскина, Моррис и Бёрн-Джонс основали братство, покровителем которого почитался Галахад. Наверное, именно тогда «артуровское возрождение» обрело нового паладина…

Ю. Ф. Шведов, в своём предисловии к вышеупомянутому изданию произведений У. Морриса на английском языке, утверждает, что «Моррис любил не средневековье как таковое, с его общественно-политическими институтами, а людей докапиталистической эпохи, не испорченных современной поэту буржуазной цивилизацией»[4]. При более близком знакомстве с творчеством писателя это представляется в корне неверным. Моррис любил Средневековье именно как таковое, средневековые ценности и средневековые институты: вольности городов и гильдий, понятие вассальной преданности, лежащее в основе феодальной этики, искусство ремёсел и рыцарские идеалы служения даме. Страстное увлечение Морриса социализмом объясняется, в сущности, тем, что Моррис усмотрел в социалистическом учении возможность воплотить близкие ему идеалы Средневековья в современной действительности. Подтверждением чему, собственно, и служит роман-утопия «Вести из ниоткуда».

Несмотря на профессиональные познания Морриса, «историчность» его романов следует воспринимать с большой оговоркой. Невозможно согласиться, что средние века Морриса – и в самом деле «золотой век»; силы зла осаждают их ничуть не меньше, чем наше собственное время. Не стоит считать их и орудием критики против викторианской реальности, разве что в очень обобщённом смысле. «Иные миры» Морриса – это достаточно отстранённая и в значительной мере самодостаточная реальность, предназначенная не для того, чтобы критиковать или просвещать, но чтобы наслаждаться. Средневековье для Морриса – это удобный полигон для литературного эксперимента и живописные декорации для реализации его собственных эстетических концепций. Историческое прошлое не выступает объектом серьёзного научного исследования, но интерпретируется и меняется в соответствии с художественным замыслом автора. Именно так писатели-медиевисты Викторианской эпохи подходили к истории. Согласно К. С. Льюису, «увлечение Морриса средними веками случайно, подлинные интересы Средневековья – мистицизм христианства, философия Аристотеля, куртуазная любовь – для него ничего не значат. Столь же бессмысленно применять исторический подход к чосеровской Трое, или к Аркадии Сидни, или к пьесам Дансейни»[5]. Моррис построил свой воображаемый мир на основе тех смутных представлений о средних веках, что доминировали в сознании его современников в общем и его круга в частности, – и в результате допустил немало исторических ошибок. «Но как поэт он прав – просто потому, что лжеконцепция Средних веков существовала всегда. В некотором смысле она – часть нашей мифологии»[6]. Средневековье Морриса не есть средневековье истинное, но Средневековье в представлении викторианца.

К слову сказать, У. Моррис всю жизнь зачитывался произведениями Дюма-отца, а великий французский романист, как известно, с историческим прошлым обращался достаточно вольно: для него история всегда оставалась тем самым гвоздём, на который автор вешает свою картину. В воспоминаниях Мэй Моррис, дочери писателя, мы читаем: «В семейном кругу отец частенько жаловался: “Ну почему у Дюма не осталось ни одного славного, длинного романа, которого бы я еще не читал?” Домашние обычно отвечали на это: “Так напиши сам”». В результате был создан бесконечный «Источник на Краю Мира». Интересно, что примерно та же история впоследствии повторится с К. С. Льюисом, большим поклонником Морриса: Льюис охотно признавался, что писал именно такие книги, которые хотел бы прочесть сам.

Помимо средневекового рыцарского романа, значительное влияние на писателя оказал мир саги. В этой области Моррис был признанным экспертом: он хорошо знал язык и литературу Исландии, не раз бывал в стране и в сотрудничестве с Эриком Магнуссоном переводил немало текстов, в том числе «Сагу о Вёльсунгах» и «Греттира Сильного». Отличительные качества исландской литературы явно пришлись по душе «языческому пророку». Э. Магнуссон вспоминал впоследствии, что был потрясён интуицией своего соавтора: Моррис «постигал дух исландских саг не со снисходительностью поглощенного иными мыслями иностранца, но с интуицией необычайно прозорливого уроженца страны». Мэй Моррис описывает «дух» исландских и ирландских источников, оказавших столь сильное влияние на её отца, в следующих словах: «Герои Ирландии, в силу магических своих свойств, совершают деяния настолько исполинские, что сами как бы отступают за пределы человеческой симпатии и уводят нас в собственную волшебную страну – не ту уютную и незамысловатую волшебную страну, где свинопас женится на принцессе, но в края неясных красот и неясных ужасов, где можно затеряться в туманах в погоне за болотными огнями и так и не добраться до обещанной Земли Юности… Но боги и герои, легенды о которых знатные семьи Норвегии привезли из родного дома в Исландию, хотя в деяниях своих и поступках и достигают порою исполинского размаха, однако же наделены чисто человеческими свойствами; и даже современный читатель с лёгкостью представит их рядом… Порою боги эти удалены за пределы досягаемости, в небеса: оттуда они управляют людскими жизнями и толкают смертных навстречу гибели; но чаще они принадлежат земле, и даже самые грандиозные их деяния не вовсе противоречат здравому смыслу»[7].



В своих романах Моррису удалось слить воедино кельтскую «фантастичность», исландскую «практичную прямоту» и куртуазные элементы французского эпоса. Явственно прослеживается и влияние готического романа. Этот жанр, оформившийся в Англии в 1764 году (дата публикации «Замка Отранто»), оказал сильное воздействие на всю последующую литературу. Отголоски готики слышатся в романах Диккенса, Бронте, Мелвилла. Но если в случае многочисленных последователей речь идёт о косвенном влиянии, в случае Морриса уместно говорить о намеренном подражании. И это неудивительно. Недаром романы Морриса определяются не привычным понятием «novel», но словом «romance»: именно этот термин используется применительно к готическому роману, в противовес роману реалистическому, и восходит к средневековому рыцарскому роману с его сказочно-фантастическим сюжетом. Обращение к средневековым канонам указывает на смещение эстетических ориентиров, движение от рассудочной упорядоченности классицизма восемнадцатого века к воображению и чувству. Элементы готики заметны во многих произведениях Морриса, однако именно в «Водах Дивных Островов» готический роман воспроизведён в наиболее приближённом виде, несмотря на то что «фантазии» викторианца-прерафаэлита находятся за пределами жанра и во временном, и отчасти в содержательном отношении. «Воды Дивных Островов» можно было бы назвать романом «постготическим»: в нём, с небольшими оговорками, соблюдены все условности жанра. Налицо – средневековый фон и «готический» антураж: рыцарские замки, непроходимые леса, бескрайняя водная стихия. Налицо – эффект ожидания, напряжённость, предчувствие ужасного (в этом смысле часть вторая – путешествие по Дивным Островам – наиболее «готическая» часть романа). Налицо – присутствие фантастического и сверхъестественного. Многие сцены вполне могли бы войти в любой из подлинных романов жанра: описания подземелий ведьмы и орудий пыток, зловещий кровавый ритуал, связанный с Посыльной Ладьёй; жуткие образы островов-гробниц. Картины гниения и распада на Острове Непрошенного Изобилия сделали бы честь М. Г. Льюису, автору «Монаха», а мрачные ольховые заросли, «гнездо» Посыльной Ладьи, могли бы послужить пейзажем для «Романа в лесу» Анны Рэдклифф. Чувствительные герой и героиня, а также и демонические злодеи, по сути своей повторяют клишированные амплуа готического романа, хотя и отличаются куда большей психологической глубиной. Явственное присутствие чувственного начала – тоже дань Ч. Мэтьюрину и М. Г. Льюису.

Начало длинной череде «средневековых романов» положило «Сказание о Доме Вольфингов и всех родах Марки». «Исторический фон» воссоздан в романе настолько убедительно, что однажды Моррис был подробно допрошен видным профессором касательно подробностей жизни родов Марки: профессор принял рассказ за чистую монету. Из всех романов именно этот наиболее локализован в пространстве-времени: местом действия, Моррисом прямо не названным, служат леса к северу от Дуная, населённые готами во времена Римской империи. В повествовании отчётливо слышен голос историка-викторианца: Моррис намеренно не пользуется приёмом «потерянного манускрипта». Время действия отнесено, скорее всего, к эпохе заката римской империи: «Сказание не повествует о том, нападали ли римляне на Марку вновь, но около этого времени они приостановили расширение своих владений и даже стали сокращать свои границы».

В романе рассказывается о небольшом готском племени, о народе Марки, что с успехом даёт отпор воинству римлян-поработителей; причём Моррис открыто симпатизирует свободолюбивым германцам. Подобный подход к истории в Англии прецедентов не имел: автор впервые явил викторианскому читателю, с гордостью прослеживающему своё происхождение от респектабельных троянцев, его германское прошлое, изобразив народ, во времена Морриса называемый не иначе как варварами, в весьма благоприятном свете. В отличие от корыстных честолюбцев-римлян, люди Марки демократичны, самоотверженны, смелы и великодушны к побеждённым. Сыны Волка, защищающие древние обычаи и образ жизни, безусловно, идеализированы, однако не за счёт искажения исторической правды. Рассказывая о людях Марки, Моррис с беспристрастностью историка упоминает, например, о том, как «на рассвете в жертву были принесены двенадцать вождей чужаков, взятых в плен, а с ними и девушка одного из родов Верхней Марки, дочь предводителя, которая должна была привести этот могучий отряд к дому богов и добровольно согласилась на это». Автор не видит варварства в том, что освящено обычаем. И в этом тоже новаторство Морриса-историка: едва ли не одним из первых, он отказался подходить к духовным ценностям иной культуры с мерками современной ему морали.

Моррис смотрит на происходящее глазами собственных героев, людей Марки, сознание которых мифологично: потому в пересказе автора историческое органически сливается с фантастическим. Сверхъестественное воспринимается как само собою разумеющееся, как один из аспектов объективной реальности. Как и в скандинавских сагах, боги племени пребывают на земле ничуть не меньше, чем на небе, охотно являются людям и вступают в общение с избранными. Сыны Волка, в свою очередь, к богам относятся скорее с дружеской фамильярностью, нежели с благоговейным подобострастием. Как сказано про одного из всеми любимых воинов, человека общительного и веселого: «Чудом казалось, что Один ещё не призвал его к себе. Говорили, что Отец Павших благоволит к дому Вольфингов, раз так долго отказывает этому воину в гибели».

Но и историческое, и фантастическое служат одной цели: преподать наглядный урок. В «Сказании о Доме Вольфингов» ставится проблема личного героизма, столь типичная для германской поэзии. Исход сражения зависит от обладания волшебным предметом – и персонального выбора героя. Вождь Тиодольф, сильнейший и мудрейший из воинов, что с равной лёгкостью находит общий язык и со своими соплеменниками, и с миром сверхъестественного, поставлен перед решающим выбором. Его возлюбленная, бессмертная «дочь богов» по имени Солнце Леса вручает избраннику волшебный доспех, на котором лежит заклятие: доспех сохраняет жизнь владельца, но одновременно приносит его союзникам поражение в битве. Так Тиодольф может стать великим героем и погибнуть со славой – или отречься от героической судьбы и жить бесславно. Доспех, символ и воплощение этой дилеммы, отчётливо напоминает тот самый пояс, что к стыду своему надел сэр Гавейн перед поединком с Зелёным Рыцарем. Выбор Тиодольфа соответствует менталитету северного мужества, запечатлённому в «Речах Высокого»:

Гибнут стада,

родня умирает,

и смертен ты сам;

но знаю одно,

что вечно бессмертно:

умершего слава[8].

Жажда славы с одной стороны и стоическое принятие судьбы с другой – вот высшие ценности героя-германца, к которым у персонажа Морриса добавляется ещё и ответственность за будущность племени, причастность к жребию своего народа. Постыдная жизнь для воина – невозможна, а попытка отвратить судьбу при помощи магии оборачивается роковыми последствиями. Принимая волшебный доспех, Тиодольф тем самым утрачивает истинную свою суть и радость жизни; он не может отречься от племени и племенных ценностей и остаться при этом самим собой. Возвращаясь к народу и к его заветам, Тиодольф возвращается к жизни, пусть и ценой физической смерти. «Если сегодня я умру, разве после того удара, что свалит меня, не будет мгновения, в которое я узнаю, что победа за нами, и увижу, как враг бежит? И тогда мне опять будет казаться, что я никогда не умру, что бы ни случилось после… Разве не увижу я тогда, разве не пойму, что наша любовь не имеет конца?» – говорит Тиодольф возлюбленной.

Основы нового жанра, заложенные в «Сказании о Доме Вольфингов», были успешно использованы и развиты в целом ряде романов. Так, к «Дому Вольфингов» очень близка по тематике, антуражу и героическому тону «Повесть о Сверкающей Равнине». Место и время действия этого романа ещё более абстрагированы: Кливленд-у-Моря, где обитают племена Ворона и Розы, остров Выкупа с его пиратствующими викингами, Орлами Моря, не соотносятся с географией реального мира. Сверкающая Равнина или Земля Живущих соответствует бессмертным землям Запада, благословенным островам ирландских имрамов. В центре романа – уже не военный конфликт, но личная драма. Невеста героя похищена Орлами Моря, и герой отправляется на поиски любимой, в соответствии со средневековой традицией, согласно которой жизнь может рассматриваться как квест о любви. Классическое путешествие за «трудной» невестой сливается с аллегорическим поиском бессмертия; от начала и до конца путь героя параллелен пути других, тех, что надеются уйти от Смерти, отыскав землю, где «дням счёт неведом, и так их много, что тот, кто разучился смеяться, снова постигнет сие искусство и позабудет о днях Скорби».

Лейтмотив: «Это ли земля? Это ли земля?» сопровождает героя на протяжении всего пути. Моррис подвергает скрупулёзному анализу извечное человеческое желание вырваться за пределы, налагаемые возрастом и смертью, отыскать земной рай, где золотой век до сих пор существует (мотив этот особенно явственен в «Язоне»). Такого рода эскапизм недвусмысленно осуждается в пользу его противоположности: деятельной жизни в мире людей. Как уже было показано в «Сказании о Доме Вольфингов», жизнь состоит из скорбей и радостей, и, отвергая одно, человек неизбежно утрачивает и другое; стремясь избежать смерти путём противоестественных средств, он отрекается тем самым и от жизни.

Поиски невесты уводят героя от пасторального мира Кливленда через страну смерти (путешествие на Остров Выкупа соответствует традиционному нисхождению в подземный мир) к земле бессмертия, и снова домой. Сверкающая Равнина, венец поисков тех, кто отчаянно цепляется за жизнь, утратившую всякую радость и смысл, оказывается «землёй лжи», краем миражей и забвения. Герой должен одержать победу над силами, что по сути своей противоречат жизни и естественному плодородию, хотя на первый взгляд кажутся соблазнительными заменителями, – над иллюзиями и искушениями «земли лжи». Сверкающая Равнина и в самом деле предлагает бессмертие – но бессмертие это не имеет цены в застывшем мире неизменной чувственной красоты. Для того чтобы принять законы Земли Живущих, герой должен отречься от любимой, а значит, и от духовных ценностей своего народа: мужам народа Ворона подобает жениться на девах племени Розы, а не на дочери короля Сверкающей Равнины. Личные ценности героя тоже поставлены под угрозу: бездушная чувственная красота обитательниц острова не сулит юноше «любви-дружбы», истинного союза души и тела. И, наконец, земля лжи угрожает самой сути героя, его внутренней цельности, предлагая дешёвый суррогат тому, для кого «существует одна женщина на земле, и только одна». Сонному блаженству острова герой противопоставляет идеал активной, творческой и непредсказуемой в своей изменчивости жизни:

«О Орел Моря, вот ты и обрёл снова молодость: но что станешь ты с нею делать? Разве не затоскуешь ты по осиянному луною морю, по гулу волн и по пенным брызгам, и по собратьям твоим, одежды коих искрятся солью?.. Разве позабудешь ты чёрный борт корабля и мерный плеск вёсел?.. Разве выпало из руки твоей копьё, и разве похоронил ты меч своих отцов в могиле, от которой спас своё тело? Что ты такое, о воин, в земле чужих, во владениях Короля? Кто тебя услышит, кто расскажет повесть о твоей доблести, которую перечеркнул ты рукою ветреной женщины, а ведь женщины этой родня твоя не знает?»

Эти убедительные, яркие образы наследственных, племенных ценностей в устах героя отражают ту самую радость, что дарит смертным именно преходящий характер жизни. Полнокровная, деятельная жизнь и славная гибель, в противовес бездеятельному бессмертию, – таков идеал Морриса, находящий подтверждение в каждом из романов. Так, в «Источнике на Краю Мира» посланники невинного народа говорят: «Боги на то и даровали нам смерть, чтобы жизнь не была нам в тягость».

В отличие от «Сказания о Доме Вольфингов» и «Повести о Сверкающей Равнине», приближённой к жанру саги, роман «Воды Дивных Островов» построен по образцу средневекового рыцарского романа, с одним существенным отличием: героиня его – женщина. Приключения героини, Заряночки, можно рассматривать как символическое изображение процесса становления, развития и взросления женской психики: тема эта впоследствии была подхвачена и развита современными авторами жанра фэнтези – Мэрион Зиммер Брэдли и Урсулой Ле Гуин. Злобная ведьма похищает человеческое дитя и воспитывает его «на погибель мужскому роду». Но затея колдуньи не имеет успеха: подросшая девушка бежит от ненавистной похитительницы и странствует по свету в поисках знания, любви и мудрости. Заряночка, в оригинале – Одинокая Птичка (Birdalone), чьё имя указывает на её обособленность и «духовность», стремится не только к свободе, но и к самопознанию. Жизненный путь героини воспроизводит традиционную формулу мономифа: вызов, брошенный приключению, опасное путешествие, испытание и очищение и, наконец, воссоединение с любимым и возвращение к людям.

Героиня свободно общается как с миром природы, так и с волшебным миром, причём оба мира в романе представлены как два аспекта одной и той же реальности, отнюдь не взаимоисключающие друг друга. Заряночка воспитана в зловещем лесу Эвилшо, про который ходят самые недобрые слухи: «Одни говорили, что там бродят самые что ни на есть жуткие мертвецы; другие уверяли, будто языческие богини обрели в лесу приют; а кто-то полагал, что там, вероятнее всего, обитель эльфов, – тех, что коварны и злобны». Самое важное место в жизни Заряночки, помимо её смертного возлюбленного, занимает существо «не из рода Адамова», волшебная хозяйка леса, что является зеркальным отображением самой девушки. Как дух природы, это благожелательное лесное божество наставляет Заряночку земной мудрости; как её второе «я», помогает девушке разобраться в себе самой. Три женщины романа – Заряночка, ведьма и лесная матушка – соотносятся с тремя инкарнациями трёхликой богини: дева, жена, старуха. Чтобы обрести внутреннюю цельность и войти впоследствии в мир людей, Заряночка должна постичь мудрость и той, и другой, вобрать в себя недостающие аспекты многогранной личности.

С помощью волшебной Посыльной Ладьи Заряночка бежит от ведьмы и по озеру отправляется в мир людей, минуя по пути «дивные острова». Острова озера – это земли, где процесс естественного развития остановлен вовсе или искажён; все они представляют собою застывшие фазы становления личности. Остров Юных и Старых лишён каких бы то ни было форм зрелости; единственные его обитатели – двое вечно юных детей и впавший в маразм старик. Острова-двойники Королей и Королев – это бесплодные царства-гробницы чувственности и насилия. В итоге Заряночка должна бросить вызов самой Смерти, символически представленной «Островом, где Царит Ничто», затерянным в непроглядном тумане[9]. Плавание, обряд очищения и конечное свидетельство возрождения – последний шаг к духовной зрелости. Благополучно пройдя испытания, Заряночка и её возлюбленный счастливо воссоединяются и возвращаются в общество себе подобных. После того, как уничтожены обе ведьмы, на «дивных островах» естественный ход вещей отчасти восстанавливается.

Интересно наблюдать, как Моррис манипулирует клише и условностями рыцарского романа, намеренно их нарушая. Так, три девы-пленницы на острове Непрошенного Изобилия традиционно помолвлены с тремя рыцарями, что носят цвета своих избранниц[10]. Но, вопреки законам рыцарского романа, счастливо соединяется только одна пара: второй из паладинов гибнет в бою, а третий отрекается от своей дамы, пленившись Заряночкой.

Любовь в романах Морриса К. С. Льюис определяет формулой Хавелока Эллиса[11]: «lust plus friendship», «вожделение плюс дружба», «если только мрачное и мертвящее слово “вожделение” применимо к чувству столь радостному, и юному, и животворному…»[12]. И в этом тоже заметно влияние готического романа с его «любопытством к анатомии соблазна… заворожённостью целомудренными и отнюдь не целомудренными прелестями прекрасных женщин» (В. Скороденко о романе М. Г. Льюиса «Монах»)[13]. Моррис откровенно и вызывающе чувственен – при этом не следует забывать, что писал он в Викторианскую эпоху, когда у рояля принято было стыдливо завешивать ножки. Влюблённые видят друг в друге «спутника ложа и любезного собеседника» («bedfellow and speechfriend»): обе характеристики в равной степени важны во взаимоотношениях молодых пар. Именно такое чувство связывает героя и героиню «Сверкающей Равнины», по контрасту с самодостаточной чувственностью красавиц Земли Живущих. Подобные равновесие и гармония чувственного и духовного начала достигались разве что в куртуазной поэзии трубадуров.



В статье, посвящённой творчеству Морриса, К. С. Льюис отмечает и то, что Моррис отнюдь не сторонник безоговорочной «верности до гроба». Герои редко настолько увлечены одной дамой, чтобы закрывать глаза на красоту прочих. Восхищение женской красотой не вменяется герою в вину; это – свидетельство гармонии с окружающим миром, избыток радостной жизненной силы. Зелёный Рыцарь, один из самых привлекательных персонажей романа, находясь в разлуке с собственной дамой, «непрестанно твердил Заряночке, как она прекрасна, и, судя по всему, глаз не мог отвести от девушки, и порою надоедал ей ласками да поцелуями; однако же был он весёлым и шаловливым юношей, и когда упрекала его гостья за чрезмерную привязчивость, что проделывала то и дело, сам Хью хохотал над собою заодно с нею; и воистину почитала Заряночка, что в сердце его нет разлада, и всей душою верен он Виридис». Куртуазное служение даме – не обязательно возлюбленной, а именно прекрасной даме, – бескорыстное, самоотречённое служение красоте и добродетели доведено в романе до апофеоза. Заряночке присягают на верность все: случайные спутники, молодые юноши, для которых угождение деве становится своеобразным обрядом инициации; старик Джерард, следующий за беглянкой по свету и уверяющий, что красота лица её и тела «любого заставят последовать за ней, в ком осталась хоть капля мужества, даже если придётся ему для этого покинуть дом свой и всё своё достояние». Рыцари Замка Обета безропотно склоняются перед её волей, а всё тот же Зелёный Рыцарь, супруг Виридис, готов покинуть насиженные места и отправиться вслед за той, что «и не возлюбленная ему, и не родня по крови». Куртуазные добродетели героя, готовность к служению даме и восприимчивость к женской красоте – первое и самое убедительное свидетельство его достоинств.

Что до настоящих измен, то и они часты: «любовный треугольник» играет важную роль в «Водах Дивных Островов», в «Корнях Гор», в «Лесу за Гранью Мира». Однако подход к нарушению такого рода клятв иной, нежели, скажем, в творчестве поэтов-романтиков: это подсказанная судьбою необходимость, необходимость, безусловно, досадная, но ни в коем случае не смертный грех. Согласно К. С. Льюису, «измены, разумеется, прискорбны, как любое другое предательство, потому что они подрывают здоровье общества и нарушают царящую в племени гармонию; но они не воспринимаются как вероотступничество»[14]. И в этом Моррис – неисправимый язычник. Измены, как правило, не оборачиваются непоправимой трагедией: покинутая легко утешается с новым избранником. В этом отношении Атра, героиня «Вод Дивных Островов», – привлекательное исключение.

Создавая свой «псевдосредневековый роман», Моррис экспериментирует с разными жанрами. Если в «Водах Дивных Островов» автор подражает средневековому рыцарскому роману, то «Лес за Гранью Мира» следует образцам средневековых аллегорий, таких как «Роман о Розе». Это наиболее «фрейдистский» из романов Морриса и наиболее абстрактный. В основу сюжета лёг поиск «трудной» невесты: используя фантастический фон, автор анализирует конструктивное и деструктивное начало эротической страсти. Характеры сведены к основным характеристикам и к юнгианским архетипам. Золотой Вальтер – если не считать Отто – единственный персонаж, носящий христианское имя. В именах прочих отразились как главные их качества, так и исполняемые функции: Девушка, воплощение непорочности, состоит в услужении; имя Госпожи указывает на её роль богини, колдуньи и повелительницы леса за Гранью Мира. Сын короля (он же Отто) – царственный, пусть и временный, избранник Госпожи. Похожий на Калибана Карла – сосредоточие примитивных, демонических сил мира. Старик, что старается отговорить Вальтера от опасного пути, выполняет функции жреца Неми. Критики полагают, что каждая из женщин, встречающаяся на пути Вальтера, отображает определённый аспект его внутреннего «я»: Госпожа воплощает в себе тёмные стороны личности Вальтера, Девушка – анима в чистом её виде. Но, согласно канонам средневекового романа, те же женские образы выступают в традиционных амплуа: Госпожа – колдунья, которую следует победить, Девушка – прекрасная дама, которую следует спасти и взять в жёны. Идеальная чувственная любовь помогает сформировать идеальный мир. Ускользнув из-под власти подсознательного (лес за Гранью Мира), обновлённые Вальтер и Девушка становятся королём и королевой в земле людей: Вальтер, что в начале романа был неспособен решить проблемы собственного дома, воссоединившись со своей анимой, оказывается идеальным правителем.

Создавая новый жанр, Уильям Моррис одновременно создаёт и особый язык, причудливый и живописный, изобилующий архаизмами: как устаревшими грамматическими конструкциями, так и историзмами, обозначающими понятия, давно вышедшие из употребления. В переводе мы попытались по возможности сохранить эту особенность, однако нужно признать, что, несмотря на тщательную стилизацию, русский текст более «читаем», нежели английский оригинал: многие из архаизмов Морриса оказываются непонятны современному англоязычному читателю. Во времена Морриса этот архаизированный искусственный язык подвергался безжалостным нападкам критики. Многие современники писателя, одобрившие сами романы, возражали против использованных языковых средств, жалуясь, что «хорошая вещь безнадежно испорчена». Так, по выходе «Сказания о Доме Вольфингов», «Сэтердей ревью» вынес оценку роману в форме пародии. «Ибо воистину подобает и следует, – писал критик, передразнивая автора, – чтобы всяк говорил на собственном своём наречии, а не на чуждом ему, как, впрочем, и всякому другому».

К. С. Льюис, напротив, считает глоссопические изобретения Морриса достижением ничуть не меньшим, чем мифологическое содержание романов: «Совершенно справедливо, что Моррис изобрёл для своих поэм и усовершенствовал в своих прозаических романах язык, на котором в Англии никогда не говорили; однако полагаю, что наиболее просвещённые мои современники знают: то, что мы называем “обычным” языком английской прозы… – тоже искусственное наречие… язык литературный или гипотетический, основанный на французском представлении об элегантности и в высшей степени нефилологическом представлении о “правильности”»[15]. Для Льюиса важно не то, в самом ли деле язык Морриса искусственен, а то, насколько он хорош и насколько отвечает художественному замыслу автора, – и Льюис абсолютно прав. Перед Моррисом стояла та же дилемма, что стоит перед любым переводчиком и автором исторической прозы: как передать суть культуры, отличной от нашей, при помощи языковых средств, доступных современному читателю. Моррис находит остроумное и удачное решение: изобретает собственный «псевдосредневековый» стиль, что, оставаясь понятным для восприятия, звучит непривычно для викторианского слуха. Архаические формы, в изобилии использованные автором, создают впечатление «отстранённости» далёкого прошлого.

С другой стороны, как только читатель привыкает к архаизмам (а, согласно Льюису, с тех пор как вышел из печати Большой Оксфорский словарь английского языка, обратиться к словарю – одно удовольствие), он начинает замечать, что язык романов очень прост и лаконичен, почти лишён украшательств и риторического лоска; цветовая палитра ограничена основными цветами спектра. И это тоже – влияние исландских саг; согласно Мэй Моррис, «скупая скандинавская фраза, лишённая поэтических вычур, более пригодна для целей драматического повествования».

Экспериментируя с языком, Моррис одним из первых стал совмещать прозу и стих и с успехом использовал изобретённый приём в нескольких романах, в том числе в «Доме Вольфингов»: повествование ведётся в прозе, но в решающие моменты герои начинают говорить стихами.

Мир Морриса – это волшебный мир: присутствие магии ощущается на каждом шагу. Однако, в отличие от романа готического в чистом его виде, где сверхъестественное в итоге оказывается мнимым, в романе Морриса сверхъестественное воспринимается как естественное. Сама по себе магия не хороша и не плоха, но может быть обращена во зло или во благо. По большей части магия Морриса носит на редкость «приземлённый», приближённый к обыденной жизни характер: ведьма, похитившая Заряночку, занимается изо дня в день самой обычной крестьянской работой в поле и по дому: доит коров, заготавливает сено, пашет землю; Красный Рыцарь, безусловно, чародей, но в первую очередь – тиранствующий феодал. Коварные сёстры-ведьмы романа «Воды Дивных Островов», Госпожа «Леса за Гранью Мира», что при помощи миражей завлекает мужчин в свои края, Красный Рыцарь, злобный колдун, наделённый гипнотической властью, народ фэери, духи леса, все они – неотъемлемая часть объективной реальности моррисовского мира, как те же мирные йомены или горожане-ремесленники. Мир Морриса анимистичен; силы природы, принимая видимое воплощение, покровительствуют человеку: героиня «Дома Вольфингов», девственная жрица, воспитана волчицей, тотемом рода; Заряночка, выросшая в лесах, способна общаться со зверями и птицами. Существа из рода фэери, полубоги, противопоставленные «сынам Адама», охотно вступают в сношения с людьми, то в роли учителей, как в случае Абундии и Заряночки, то возлюбленных, как в случае Солнца Леса и Тиодольфа.

Одним из проявлений магической силы становится способность перевоплощения: похитительница Заряночки является поочерёдно в образе женщины рыжеволосой и бледной, либо женщины тёмноволосой, «с изогнутым носом и яркими ястребиными глазами». Её противница Абундия тоже с лёгкостью меняет облик: обычно зеркальное отражение Заряночки, возлюбленному девушки она предстаёт в образе почтенной матроны. Солнце Леса, лесное божество людей Марки, умеет принимать любые обличия, хотя мудрейшие в состоянии распознать обман. Но ведь способностью к перевоплощению, к адаптации, наделены и простые смертные: на протяжении романа Заряночка с завидной лёгкостью «перевоплощается» из неутомимой работницы-селянки в знатную даму Замка Обета или в искусную мастерицу-вышивальщицу города Пяти Ремёсел: в какое бы сословие ни забросила девушку судьба, Заряночка непринуждённо и естественно занимает назначенное ей место. Дар «метаморфозы» сам по себе говорит только в пользу персонажа.

Волшебные предметы мира Морриса, как правило, заключают в себе аллегорический смысл и, опять-таки, совсем не обязательно пагубны: даже сосредоточие злых чар возможно обратить во благо, как в случае с Посыльной Ладьёй. Проклятый доспех «Дома Вольфингов» сохраняет жизнь владельца в бою, но за счёт неблагоприятного исхода самой битвы; жизнь, спасённая такой ценой, становится невыносимой для Тиодольфа. Силы доспеха достаточно, чтобы заставить владельца потерять представление о времени; но ровно то же действие оказывает благая по своей сути любовь Тиодольфа к Солнцу Леса: она дарует забвение, видение героя затуманивается, он забывает о собственном предназначении и утрачивает способность следовать за ходом событий, теряет связь со своим народом. Дар лесной богини – не более чем аллегория «искусственного» бессмертия. Только отказываясь от проклятого доспеха и добровольно покоряясь судьбе, Тиодольф и воинство сынов Волка одерживают победу. Посыльная Ладья, принадлежащая ведьме, перевозит Заряночку через озеро и мимо заколдованных островов: героиня способна «оживить» ладью, исполнив магический обряд, но направлять ладью не в состоянии. Таков же и жизненный путь героини: отправляясь на «приключение», Заряночка вверяет себя судьбе, сама не зная, где в следующий момент окажется. Ладья живёт своей жизнью. Положительные герои могут временно ею воспользоваться, но укротить и приручить не могут: в решающий момент ладья предаёт девушку. Но встречаются и благие талисманы: волшебное золотое кольцо в форме змеи, подаренное Заряночке лесной матушкой и делающее героиню невидимой; серебряная свирелька Эльфхильд из «Разлучающего потока».

Уильяма Морриса относят к основоположникам жанра фэнтези вместе с Джорджем Макдональдом и Лордом Дансейни. Нетрудно заметить, что жанр фэнтези находится под сильным влиянием средневекового рыцарского романа во многих отношениях: начиная от присвоения средневековых ценностей и мотивов и кончая тривиальным заимствованием имён и сюжетных ходов. Можно пойти ещё дальше, утверждая, что в определённом смысле фэнтези функционирует в качестве современной литературной интерпретации мономифа, отвечающего формуле: «уход-инициация-возвращение», сформулированной американским культурологом Дж. Кэмпбеллом в его классическом определении: «Герой покидает мир повседневности и вступает в пределы чудесного и сверхъестественного; там сталкивается с потусторонними силами и одерживает решающую победу; герой возвращается из своего таинственного похода, уже обладая способностью облагодетельствовать своих соотечественников»[16].

Это ядро мономифа, применимое ко всем известным романам жанра фэнтези, и есть то, что сводит воедино на первый взгляд абсолютно несопоставимые литературные произведения, перечисленные в «Обзоре современной литературы фэнтези»[17]: от «Генриха фон Офтердингена» Новалиса и «Сказания о Старом Мореходе» С. Т. Кольриджа до трилогии «Дерини» К. Куртц и «Земноморья» Урсулы Ле Гуин. Та же формула, действующая в прозаических романах У. Морриса, присутствует в произведениях средневековой литературы и в ранних мифологических системах в своей первозданной, незамутнённой форме; именно оттуда её заимствуют писатели фэнтези наших дней. В этом смысле, самыми первыми фэнтези в их эмбриональной стадии, пожалуй, можно счесть рыцарские романы позднего Средневековья. Однако есть одно существенное отличие.

В своей статье, анализирующей природу фэнтези, С. Манлав, например, утверждает, что в ранних фантастических произведениях девятнадцатого века герой изолирован, ему не хватает эпического размаха[18]. На первый взгляд, квест героев Морриса – квест индивидуального значения; во всех его проявлениях это, в первую очередь, – поиск собственного «я», недостающей составляющей собственной личности; герой стремится к достижению индивидуального совершенства. «Эпический характер» современной фэнтези, напротив, диктует, чтобы супергерой спас ни много ни мало всю вселенную. Отсюда – разница в интерпретации зла. В большинстве дешёвых фэнтези, заполонивших книжные прилавки, мир осаждают силы «немотивированного» зла, и герой спасает человечество, восстанавливая «вселенское равновесие». У Морриса зло отнюдь не универсально, оно угрожает отдельно взятой общности или отдельному индивиду. В современных фэнтези глобальный характер катастрофы не позволяет повествованию сконцентрироваться на индивиде: в центре внимания автора и читателя – макрокосм, а не микрокосм. В большинстве случаев в жизнеописании героев процесс духовного роста подменяется действием ради действия. Современный супергерой контролирует судьбы мира, в то время как в ранних «фантазиях», в том числе и в моррисовских, герой, напротив, целиком и полностью во власти «судьбы»: внешние силы направляют героя на жизненном пути, меняют и формируют его личность, помогают познать себя самого и окружающий мир, обрести в нём единственно верное место. Но лишь благодаря этому мир удаётся спасти: через свой индивидуальный квест, меняясь и совершенствуясь сам, герой меняет и свою «вселенную» – тот маленький фрагмент мира, частью которого является сам. Так, в «Повести о Сверкающей Равнине», пройдя все испытания и воссоединившись с невестой, герой становится побратимом предводителя викингов: а это значит, что разбойники моря перестанут разорять побережье, и Кливленд-у-Моря обретёт покой.

На первый взгляд может показаться, что романы Морриса построены несколько хаотично. Комментируя прозаические произведения писателя, Рональд Фуллер пишет: «Персонажи [Морриса] – это фигуры из сна, с прекрасными, небывалыми именами, что странствуют по цветным гобеленам небывалых событий. Сюжеты историй и в самом деле напоминают причудливую канву гобелена, развиваются от эпизода к эпизоду, пока читателю не начинает казаться, что конца сюжетам так и не предвидится»[19]. Блуждание в пространстве, игра оттенков, расплывчатость сюжета завораживают, словно бесконечный фантастический роман Кретьена или Ариосто. Зыбкость, ирреальность окружающего мира, столь характерные для готического романа, особенно заметны в «Водах Дивных Островов»: героиня непрестанно балансирует между сном и явью, не всегда в состоянии отличить одно от другого. Постоянная смена сна и бодрствования во второй части романа, посвящённой Дивным Островам, ещё более усиливает впечатление; недаром в ней так часто уточняется, что героиня «заснула/проснулась и увидела». Однако фоном для фантастического калейдоскопа чудес служит незыблемая и осязаемая английская сельская местность, столь любимая Моррисом, и события самые неправдоподобные происходят там, где в ветвях поют настоящие птицы[20].

По меткому наблюдению того же Фуллера, в романах Морриса важна не столько фабула, сколько отдельные сцены и образы. «Дочитать роман У. Морриса до конца – всё равно, что проснуться после спутанного, долгого сна: в памяти теснятся яркие, краткие, живые эпизоды». В сознании остаётся впечатление некоторой фрагментарности: романы словно бы составлены из красочных картинок: весёлых, сентиментальных, драматических или страшных. Вот дети Острова Юных и Старых смотрят на невиданную незнакомку, открыв рот; вот Заряночка ловит крольчат, вот замирает в ужасе перед грандиозными видениями смерти на островах Королей и Королев. Каждая глава романа могла бы послужить сюжетом для картины кисти художника-прерафаэлита; однако если бы кто-нибудь вздумал пересказать роман, он бы подсознательно выпустил немало эпизодов, для развития действия вроде бы излишних.

Моррис писал прозаические романы вплоть до самой смерти. Последние строки «Разлучающего потока» он продиктовал в сентябре 1896 года, а уже 6 октября тело писателя было предано земле на церковном кладбище Лехлейда.

Современный критик, впервые прочитавший роман, не преминет обвинить Уильяма Морриса в эскапизме. На это можно возразить, что эскапизм романов Морриса, так же, как эскапизм фантастической литературы в целом, или скорее, основателей этого жанра, помогает читателю разобраться в собственном времени. Романы Морриса, Макдональда и их многочисленных продолжателей функционируют так же, как миф – на заре цивилизации, а, по Кэмпбеллу, одна из основных функций мифа – помочь индивиду обрести своё место в современном ему обществе. Однако сам Моррис вряд ли об этом задумывался, воплощая в бесконечной череде романов, повестей и поэм свою ностальгическую тоску по Средневековью – историческому раннему и идеализированному «артуровскому». «Героические фантазии» У. Морриса, как любые другие фэнтези, как ранние, так и современные, высвечивают и объясняют грани человеческого бытия, оставаясь при этом уникальными произведениями искусства, неиссякаемым источником эстетического наслаждения.

Настоящее издание вновь предоставляет русскоязычному читателю возможность вступить в волшебный мир Уильяма Морриса – и оставаться в нём сколь угодно долго. И, вернувшись в мир собственный, ещё не раз вспомнить о героях, что «жили, не зная стыда, и умерли, не зная страха».

Светлана Лихачёва

Сказание о Доме Вольфингов и всех родах Марки, изложенное в стихах и прозе

Зимний полумрак, и только свечи

Ярко освещают окна дома,

Ты идёшь по улице, и вечер

Улицу окутывает сном:

Здесь так тихо, здесь так всё знакомо…

Ты сильней ссутуливаешь плечи.

Год назад за этим же окном

Ты хозяином ходил по залу,

Ты был счастлив, а сейчас вперёд,

Мимо, мимо время нас несёт…

Мир людской, мне кажется, пронзало

Это чувство. На закате дня

Виделось мерцание былого —

Где-то там, куда дороги нет…

Только менестрель или поэт

Воплощали то виденье в слово.

Глава I. Поселения Средней Марки

Сказывают, будто во времена давно прошедшие под сенью могучего леса стояло поселение. Ютилось оно на краю небольшой долины, похожей на остров среди лесного моря: человеку, вставшему посредине, куда бы он ни посмотрел, горизонт закрывали деревья. Землю долины нельзя было назвать холмистой, на ней вздымались лишь низкие бугры, напоминавшие волны на поверхности быстрой и глубокой реки.

Место это со всех сторон окружал лес. Деревья, кронами уходившие в голубое небо, прижатые тесно друг к дружке, расступались лишь там, где протекала река, что разделяла долину и лес надвое. Ширины она была такой же, как Темза у Шина*[21] во время прилива, а её быстрое, бурное течение, закручивавшееся в частых водоворотах, говорило о том, что начало своё она берёт в горах, близких, но скрытых лесом и не видимых из долины. Берега её, покрытые крупными и мелкими камнями, были невысоки, всего в несколько футов – именно до этого уровня во время зимнего половодья* доходила вода.

Возникло это безлесное пространство не случайно: оба берега спешащей вдаль реки прекрасно подходили для поселений и путешествий, потому-то люди и создали здесь, посреди лесного моря, остров.

Много поколений назад предки жившего в долине народа овладели искусством ковки железа, и не было у них недостатка в железных и стальных предметах, будь то ремесленные орудия или оружие, годное для охоты и ратных дел. Тогда-то они и спустились вдоль реки, нашли это место и вырубили там лес. Но преданий о том, из каких земель изначально они пришли, не сохранилось; скорее всего, их родиной были долины гор, видневшихся на горизонте, или даже места ещё более далёкие, а может быть, и вовсе чужеземные.

Как бы то ни было, предки местного народа спустились сюда по реке или вдоль её берегов – на плотах или на телегах, верхом на конях и быках или пешком. Так или иначе, но они решили остаться именно здесь, а оставшись, заселили оба берега реки, сражаясь с лесом и тварями, в нём обитавшими, и год за годом отвоёвывая новую землю для пахоты и пастбищ.

Поселенцы рубили деревья и сжигали пни, чтобы на земле могла расти трава, годная в корм коровам, овцам и коням. Сдерживая зимние половодья, они по всей равнине прорывали каналы, уводя их далеко в дикий лес. Для переправы через них рубили лодки, в которых сплавлялись и вниз по течению реки, если это требовалось; вверх же тянули лодки волоком. В воды реки закидывали сети и удочки и вылавливали всё, что приносило течение, – будь то дерево или ещё что-нибудь, пригодное в хозяйстве, а песок мелководья промывали в поисках золота. Так река стала доброй помощницей, люди полюбили её и дали ей имя. Она звалась Темноводной, Сверкающей или Рекой Бранибора* – имена менялись вместе с тем, как одно поколение людей уступало место другому.

Так и жили эти люди посреди леса, расчищая землю и из года в год – много лет подряд – увеличивая свои владения. Каждую весну они выгоняли скот на новые пастбища, и трава на этих пастбищах, согретая солнцем, напоённая водой разлившейся реки, становилась всё слаще. В тот год, с которого начинается наше сказание, остров посреди леса превратился в чудесную приветливую долину, и не было на земле места прекрасней.

Но ещё задолго до того жившие здесь люди изучили искусство обработки земли, и вокруг их домов заколосились рожь и пшеница. Они хорошо управлялись с лопатой, а вскоре придумали и плуг. Пахотные земли разрастались, и никто не испытывал недостатка в хлебе.

Эта долина стала людям домом, и они, как могли (а труд их слишком долго описывать), налаживали свою жизнь. С самого начала это расчищенное место посреди леса называли Средней Маркой*. И следует знать, что, совершив путешествие длиною в полдня пути по берегу Реки Бранибора вверх по течению, можно было достичь долины, похожей на эту, – Верхней Марки, а вниз по течению – Нижней Марки. Все три долины населял один народ – люди Марки. Народ этот состоял из множества родов, или Домов, и члены каждого из них селились под одной крышей. В битву или на совет они приходили под своим знаменем, по которому их Дом отличали от других.

Домов таких в Средней Марке было много. Селились они и на западном, и на восточном берегах реки, текущей на север, но ближе к лесу, чтобы между их жилищами и рекой оставалось место для пахотных земель и пастбищ.

Сказание наше пойдёт об одном из таких Домов, чьи земли лежали на западном берегу реки, на пологом склоне холма, защищавшем от половодья. В сторону реки простиралась пашня, которую люди называли своей Кормилицей, как в то время всегда называли обработанную землю. За ней был прекрасный заливной луг, почти без кочек, спускавшийся уже до самых каменистых пляжей реки.

Люди, жившие там, принадлежали к Дому Вольфингов – с их знамён скалился волк, и волка же воины рисовали на груди, распознавая по нему павших в битве, с чьих тел мародёры успевали стащить одежду.

Бражный зал* Вольфингов Средней Марки стоял на вершине холма, того самого, о котором было сказано ранее. Позади него высился лес, впереди простиралось поле и текла река. В те дни все родичи жили под одной крышей, и у каждого было своё место, и каждому воздавали по заслугам. Не было тогда того деления на лучших и худших, что появилось позже, – все люди одной крови считались братьями, равными между собой. И всё же в домах их жили и невольники – пленённые в бою воины из чужого народа. Однако время от времени кого-нибудь из таких невольников люди Марки принимали в свой Дом, и тогда он становился их кровным братом.

Следует добавить также, что мужчины не могли жениться на женщинах своего Дома: для мужчин Вольфингов все женщины Дома Вольфингов были всё равно что сёстры. Женились же они на Гартингах и Элькингах, или на Берингах, или на женщинах из других Домов Марки, ведь те не были им так близки по крови, как сами Вольфинги. Это был закон, нарушить который не дерзал никто. Так жил этот народ, и таков был их вековой обычай.

Кровом Вольфингам служил просторный бражный зал, украшенный так, как было принято у людей Марки в те дни. Построен он был не из камня, скреплённого известью, – каркас его собирали из крепких древесных стволов, срубленных в лесу и обтёсанных, а пространство между брёвнами каркаса заполняли переплетённым тростником, обмазанным глиной. Дом этот был очень длинным. С одного торца располагались Врата Мужей. Они были довольно низкими: если воин стоял на пороге, то плюмаж его шлема как раз касался дверной перемычки, и по обычаю высокий воин должен был склониться, входя внутрь. Возможно, в традицию это вошло во времена древних войн, когда враг мог оказаться на пороге дома. Впрочем, в то время, о котором идёт речь, с врагами уже сражались, не прячась за стенами, с ними бились в открытом поле, а при приближении серьёзной опасности составляли вместе телеги*, продолжая сражение под их защитой. В любом случае, дверь сделали низкой никак не из-за скупости строителей. Стена примерно на три фута над дверной перемычкой была украшена разнообразными растительными орнаментами и изображениями драконов. У противоположного торца здания располагалась похожая дверь. Через неё входили женщины, и потому называлась она Вратами Жён.

Со всех сторон, кроме той, где подступал лес, у бражного зала стояли хижины и хлева. Были здесь и сараи, где хранились товары на продажу, и кузни, и ремесленные помещения – для всего того, чем было не с руки заниматься в бражном зале. Кроме того, там же ютились невольники. Некоторые юноши, которых любили невольницы, подолгу оставались там, неохотно возвращаясь в бражный зал, – вместо того, чтобы проводить время под его крышей, они предпочитали вести более свободную жизнь. Холмы же между поселением Дома Вольфингов и диким лесом, обителью волков, поросли пышными кустами.

Внутри дома вдоль всего зала шло два ряда столбов, сделанных из самых крупных деревьев, какие только можно было найти. На каждом из них, на основании и на капители, были вырезаны венки, переплетённые ветви, сражающиеся воины и драконы. Этот дом напоминал церкви, что стали строить в более поздние времена: в нём были центральный и два боковых нефа с прорубленными окнами в крыше. В боковых проходах находились спальные места родичей, а в центральном проходе между столбами дымились три очага, и над каждым из них в крыше было вырезано окно – через него выходил дым от горящего в очагах огня. Зимой, при ярком солнце, взору являлась чудная картина: три столба дыма клубясь, стремились вверх, к невидимой с пола крыше, и солнечные лучи наискось перерезали один из них. Балки крыши и её каркас были такими большими и находились так высоко, что сказывают, будто никто не мог увидеть их с пола иначе, кроме как подняв к ним горящий факел на длинном шесте – ведь у людей Марки не было недостатка в дереве.

Ближе к Вратам Мужей, на возвышении, стоял поперечный стол. Рядом находился самый большой и самый внушительный очаг из трёх (другой располагался посреди зала, третий же – на женской половине). Вокруг всего возвышения вдоль торцовой стены от столба к столбу были растянуты шпалеры*, изображавшие древние события, подвиги Вольфингов и дела богов той страны, откуда давным-давно прибыл народ Марки. Это было самое красивое место во всем доме, и его любили больше всего. Особенно дорого оно было старейшим и сильнейшим из мужчин, ибо здесь из уст в уста передавались сказания и пелись песни, а также, что особенно нравилось жителям Марки, обсуждались новости. Здесь же возвещал о бедах и радостях гонец, и здесь же старейшины решали дела Вольфингов, Средней Марки или всего народа.

Но не стоит думать, что тут проходили торжественные совещания и народные собрания, на которых решалось, как следует поступить и что следует воспретить. Такие советы, называемые тингом, Дома ли Вольфингов, Средней ли Марки, или всего народа, проводились на особом месте в лесу, вдали от полей и лугов, там, где их устраивали испокон веков. На такой тинг должны были прийти все люди Дома, Марки или народа – каждый мужчина. На месте тинга находилось Кольцо Судьбы, внутри которого те, кого избирали родичи (сейчас бы мы назвали их судьями), вершили судьбы людей. Но под крышей бражного зала судьбы не решались, и публичные речи не звучали ни здесь, ни на вспаханных полях, ни на пастбищах. Таков был обычай предков, идущий, как говорила народу память, ещё от тех дней, когда не было ни домов, ни полей, ни стад, но только земля и то, что росло на ней.

Над возвышением в бражном зале на потолочной балке висел на цепях изумительной красоты стеклянный светильник. Стекло, из которого был он сотворён, не походило на то, что делалось руками людей Марки, оно было более чистым, зелёного, как изумруд, цвета. Украшали светильник золотые изображения: здесь были и обычные орнаменты, и фигуры невиданных животных, и воин, убивающий дракона, и восходящее солнце. Никто не знал, откуда появился этот светильник, но все люди Марки почитали его как древний и священный предмет, и Вольфинги днём и ночью поддерживали в нём огонь. Для этого они выбирали из своего рода незамужнюю девушку, ведь все жёны, жившие в бражном зале, не принадлежали к Вольфингам, они были из тех родов, откуда Вольфинги их брали.

Вечно горевший светильник называли Солнцем Крова, и девушку, отвечавшую за него (а для этого избирали самую прекрасную из девушек Вольфингов), также принято было называть Солнцем Крова.

В другом конце дома находилась женская половина. Там стояли ткацкие станки и всё прочее, необходимое для чесания и прядения шерсти.

Таков был бражный зал Вольфингов. Остальные роды Средней Марки, а самыми большими и древними из них были Элькинги, Валлинги, Альфтинги, Биминги, Гальтинги и Бэринги, жили в подобных залах. На их знамёнах были изображены лось, сокол, лебедь, дерево, кабан и медведь. Но в Средней Марке были роды и поменьше, чем названные, отделившиеся лишь недавно. Гартинги же, о которых уже сказывалось, были из Верхней Марки.

Глава II. Стрела Войны

Сказывают, что случилось это, когда пшеница уже заколосилась, но ещё не пожелтела, когда молочных коров давно перевели из стад в хлева, а коней и овец пасли по ночам, и вечерами всадники по одному или по двое направлялись через пшеницу и рожь к лугу. Одним летним вечером вокруг невольничьих хижин собрались и мужчины, и женщины, как невольники, так и свободные. Одни переговаривались, другие слушали песню или сказание, кто-то сам пел, кто-то танцевал. От группы к группе перебегали дети, что-то выкрикивая пронзительными голосами, похожими на голоса молодых дроздов, ещё не научившихся петь. Здесь же были и дымчатые собаки с длинными лапами и острым носом, худые и высокие, не обращавшие внимания на детей, которые довольно бесцеремонно играли с ними. Собаки лежали или медленно, безо всякого дела бродили с места на место, словно уже позабыв, что такое охота в диком лесу.

В это прекрасное время года всем было весело: ожидали сбора урожая и радовались жизни. Оружия с собой не носили, разве что какой-нибудь пастух или пастушка, поздно возвращающиеся с луга, прихватят рогатину. Собравшиеся мужчины и женщины были высокого роста и почти все миловидны, со светлыми волосами и серыми глазами, немного высокими скулами и здоровой, обычно светлой, но теперь потемневшей от солнца и ветра кожей. Невольники же были несколько ниже и темнее своих хозяев, черноволосые и темноглазые, с тонкими руками и ногами, что придавало некоторым из них особую прелесть, но иногда ноги у них были кривыми, а руки узловатыми. Встречались и такие, что по виду ничем не отличались от свободных и, без сомнения, принадлежали к какому-нибудь племени готов, разбитому людьми Марки либо их отцами.

Более того, были и свободные, не походившие на своих родичей. Стройные, невысокие, черноволосые и сероглазые, иногда они даже превосходили красотой остальных Вольфингов.

Солнце закатилось, и начало смеркаться. Землю освещал тот тусклый вечерний свет, при котором не бывает теней. На лесной опушке беззаботно пели соловьи. Трава под деревьями, на которых они сидели, была короткой – здесь часто кормились кролики. Несмотря на пение птиц и людские голоса, доносившиеся от хижин, в этот вечер хорошо были слышны даже очень далёкие звуки – в такое время года они разносятся на большие расстояния.

И вот стоявшие поодаль от других, а также те, кто разговаривал не очень громко, начали прислушиваться. Тогда прислушалась и группа, собравшаяся около менестреля. Умолк и прислушался сам менестрель. Это заметили некоторые из танцующих и поющих. Они замерли на месте и тоже прислушались. И так постепенно все вокруг смолкли в ожидании новостей. К этому времени далёкий звук услышали и те, кто тогда был занят работой. Пастухи повернули домой, быстро гоня стадо между рядами высокой пшеницы, а табунщики уже даже скрылись из глаз, сразу же пустившись галопом к дому, – они торопились поставить кобылиц в конюшни, ибо звук, донёсшийся до жителей Средней Марки тем вечером, означал приближение войны.

Звук этот напоминал гудение шмеля, пролетающего близ уха спящего у реки человека, хотя был более резким. Он напоминал далёкое мычание коровы, пасущейся днём на лугу, когда приближается время доения, хотя был более гулким. Вечер стоял безветренный, и звук, меняясь, не прерывался ни на секунду. Он доносился издалека, но любой, кто его слышал, понимал, что это мощный, могучий звук, и никто не сомневался в том, что это такое. Все признали в нём рёв большого боевого рога Элькингов, чьё жилище стояло вверх по течению реки сразу же за землями Вольфингов.

Группы людей тотчас же распались, и свободные, а также доброе число невольников, и мужчины, и женщины, собрались у Врат Мужей бражного зала. Вошли они туда тихо, без лишних слов, ибо знали, что услышат все вести в свой черёд.

Там, на возвышении, под Солнцем Крова, в окружении шпалер с вытканными на них сказаниями стародавних времён, восседали старейшины и самые славные воины. Там сидел и высокий сильный человек сорока зим с тёмной, слегка тронутой сединой бородой и большими серыми глазами. Пред ним на столе лежал огромный боевой рог Вольфингов, вырезанный из бивня чудища* Северных морей. С причудливыми узорами (в самом центре был изображён волк), с золотым мундштуком и ободком, украшенным изящным цветочным орнаментом, рог лежал, будто ожидая своего часа. А люди считали минуты до того мига, когда гонец разъяснит им, о чём трубил рог Элькингов.

Звали темноволосого вождя Тиодольф*, что означало «волк народа», и считался он мудрейшим из Вольфингов и искуснейшим из их воинов, и было у него самое храброе сердце. А рядом с ним сидела девушка по имени Солнце Крова, считавшаяся приёмной дочерью вождя, темноволосая и сероглазая, как и её приёмный отец. Ей едва исполнилось двадцать зим, и не было в мире никого прекраснее её.

С ними рядом сидели и воины, и старейшины, а вокруг молчаливо стояли родичи и невольники – все ожидали правдивых и точных вестей. Кто желал войти в зал – уже вошёл, и тогда установилась такая тишина, что казалось, будто соловьи на опушке леса поют слишком уж громко, и слышался писк летучих мышей, доносившийся сверху, от окон. Но вот эту тишину прорезал новый звук, и все взгляды обратились к двери – по высушенной летним солнцем земле к бражному залу бежал человек. Приблизившись к Вратам Мужей, топот стих, двери распахнулись, и толпа расступилась пред гостем, пропуская его вперёд. Он немедля прошёл к середине стола, стоявшего на возвышении поперёк зала, и остановился, пытаясь отдышаться и протягивая какую-то вещь. В тусклом свете бражного зала, погружённого в вечерние сумерки, не все могли разглядеть её, но, впрочем, все знали, что это. На гонце, молодом, гибком и стройном, были лишь льняные штаны да кожаная обувь. Пока он стоял, пытаясь отдышаться, Тиодольф поднялся, налил в питьевой рог мёду и, протянув его гостю, размеренно и плавно молвил:

«Приветствую тебя, вечерний гость,

Да будет мир с тобой – ведь ты пришёл

К нам, Вольфингам! Так выпей же из рога

Во здравие своё – мёд лечит все печали!

Сдаётся мне, я узнаю тебя —

Ты из детей Оленя. Так ли, гость?»

Но гонец отодвинул рог в сторону. Никто не проронил ни слова, пока, наконец, отдышавшись, он не произнёс:

«Приветствую и я вас, дети

Лесных волков! Ваш рог не для меня —

В мои уста сегодня не прольётся

Ни капля мёда, ибо мне наказ

Был дан такой: “Ты, Эльфхере из Гартингов, не смей

Задерживаться ни в одном из залов.

Лишь вести передашь – и тотчас дальше

Беги, пока не кончится твой путь”.

О, дети Волка, вот и знак! Скажите,

Вы верите ему? Здесь с четырёх сторон

Расщепленная грозная стрела.

Концы её окрашены не охрой —

Кровью и середина прожжена огнём.

А с ней принёс я пламенное слово:

“О, Вольфинги из Средней Марки! Вы,

Увидев знак войны, то днём иль ночью

Случится, – бросьте всё, и в битву

Скорее снаряжайтесь, чтоб наутро

Покинуть дом свой и в три дня пути

С подводами, скотом, оружием и прочим,

Что пригодится воину, достигнуть

Пределов южных леса Бранибора.

Велик народ, что движется на Марку,

Жилища их в земле далёкой, тёмной,

Язык – чужой язык*, никто не может

Из нас понять слова, что произносят

Уста врагов. Колонны их стройны

И многочисленны. Не медлите с подмогой!”»

Произнеся это, гонец протянул вверх руку, показывая всем обгорелую и окровавленную Стрелу Войны. С минуту он стоял так под пристальными взглядами всех собравшихся в зале, а затем, продолжая держать в руке знак войны, развернулся и вышел, и никто не попытался его задержать. После его ухода некоторое время всем казалось, будто стрела ещё висит над головами живых и над вытканными на шпалерах воинами. Все знали, что сулил этот знак. И тогда Тиодольф вымолвил:

«Вперёд, о, дети Вольфингов! Вперёд!

Пусть будет слышен наш военный клич!

Пусть будет слышен рог морского зверя!

Пусть он зовёт нас в бой! Поторопитесь —

Готовьтесь к битве, собирайтесь в путь.

Оставьте и поля, и пашни – впредь

Заботой женщин станет урожай.

Они пусть гонят скот да нагружают

Телеги всем, что нужно будет нам!»

После этих слов бражный зал опустел, и только Солнце Крова осталась сидеть под светильником, чьё имя она носила. Вольфинги шли к самому высокому холму в округе, к кургану, который люди своими стараниями сделали ещё выше. На его вершине Тиодольф, повернувшись лицом по течению Реки Бранибора, остановился, взял рог и, поднеся его к губам, громко протрубил, затем ещё раз и ещё. Казалось, звуки наступавшей ночи стихли от рёва боевого рога Вольфингов, и род Бимингов, услышав его, собрался в своём бражном зале в ожидании вестей, которые должен был принести им гонец.

Когда же последний отзвук рога стих вдали, Тиодольф произнёс:

«Внимайте, дети Вольфингов! Стрела,

Окрашенная кровью с двух сторон,

Несёт нам вот что: мы на жизнь иль смерть,

В тяжёлый, славный путь пойдём – с быками,

С повозками и прочим – на войну,

И те из нас, кого она не скосит,

Вернутся. Здесь их будут верно ждать

И дом, и луг цветущий, и поля

С обильным урожаем – всё в свой час

Свершится, братья! Здесь же, в бражном зале,

В священном доме дедов и отцов,

Могучих Вольфингов, мы пировать победу

И радоваться будем! Солнце Крова

Дождётся возвращения живых!

Услышьте, Вольфинги, услышьте зов стрелы!

Война есть дело каждого мужчины.

Раб иль свободный, двадцати ли зим,

Шестидесяти – ты свой щит и меч

Возьми и защити свой род. Сбор войска

На месте Тинга, что близ Верхней Марки.

О, дети Вольфингов, ещё до полдня

Мы выступим в поход. Да будет так».

Молвив это, Тиодольф спустился с кургана и пошёл обратно, к бражному залу. Люди заволновались и зашумели. Некоторые из воинов уже были готовы выступить в поход, но большинство хотело осмотреть своё оружие и коней, и потому лишь некоторые вслед за Тиодольфом вернулись в бражный зал.

К этому времени уже наступила ночь и было темно, ведь луна только поднималась на небо. Многие из табунщиков закончили работу и теперь возвращались домой через ряды пшеницы, гоня перед собой кобылиц: те играли друг с другом, лягались, кусались и ржали, не обращая внимания на зерно по бокам от дороги. В невольничьих хижинах загорались огоньки, но самый яркий огонь пылал в кузницах. Оттуда доносились звуки молота, бившего по наковальне, – воины готовили своё оружие к бою.

В ожидании похода самые уважаемые мужи и жёны сидели в бражном зале. Мёд плескался в кувшинах, юные девы наполняли и разносили рога, а мужчины ели, пили и веселились. Время от времени какой-нибудь воин, закончив дела в кузнице, входил в зал и садился с теми, кто был ему больше всего по нраву и кому был по нраву он. Кто-то разговаривал, кто-то пел под арфу, и в окна светила взошедшая луна. Перед походом было много смеха, веселья и разговоров о бранных подвигах прежних дней. Но вскоре все пошли спать, и на зал опустилась тишина.

Глава III. Тиодольф разговаривает с Солнцем Леса

Не спал один Тиодольф. Он некоторое время сидел под Солнцем Крова, глубоко погружённый в свои думы, но вот он пошевелился, на поясе его зазвенел меч, и тогда Тиодольф поднял глаза, оглядывая бражный зал, и увидел, что всё вокруг замерло. Он встал, надел плащ и вышел, и казалось, что какое-то дело гонит его вперёд.

Лунный свет заливал траву. Стоял тот самый холодный ночной час, когда только что появившаяся роса источает вокруг себя сладковатый запах. Все спали, ни одно живое существо не издавало ни звука, только с далёкого луга доносилось мычание коровы, потерявшей телёнка, да ещё сова, пролетавшая над карнизом крыши бражного зала, вскрикнула, словно засмеявшись.

Тиодольф повернул в сторону букового леса и, пройдя уверенным шагом через редкие кусты орешника на опушке, вошёл под сень высоких деревьев, чьи гладкие серебристо-серые стволы росли очень близко друг к другу. Воин шёл всё дальше и дальше, как человек, хорошо знающий свой путь, хотя там, где он шёл, не было тропы. Наконец, он оказался в таком густом лесу, что лунный свет, запутавшись в листве деревьев, совсем исчез. Впрочем, и в темноте здесь кто угодно мог понять, что над ним вместо неба зелёная крыша. Мрак сгущался, но Тиодольф шёл всё дальше, пока не увидел впереди себя тусклый свет.

Свет этот становился всё ярче и ярче, и вот, наконец, воин вышел на небольшую поляну. Здесь росла трава, хотя и редкая из-за постоянной тени от деревьев, которые плотно стояли вокруг, заслоняя собой почти всё небо. Но и по тому клочку, что виден был над головой, казалось, что небо посветлело, и не только от луны. Хотя и нельзя было сказать наверняка, памятью ли о прошедшем дне или обещанием грядущего был этот свет.

Тиодольф, переступая с усыпанной сухой корой земли под буками на редкую траву полянки, не смотрел ни на небо над головой, ни на деревья вокруг – он смотрел прямо перед собой, на то, что находилось в центре поляны: там, на каменном престоле, восседала дивной красоты женщина. Одежды её сверкали, а ниспадавшие на серый камень волосы, как казалось при свете луны, были цвета ячменных колосьев августовской ночью, готовых склониться под серпом жнеца. Женщина сидела, словно ожидая кого-то. Тиодольф, не останавливаясь, подошёл к ней, обнял и расцеловал её губы и глаза. И она ответила поцелуем. Тогда воин сел рядом, а она, ласково глядя на него, произнесла: «Послушай, Тиодольф, ты дерзок, раз не боишься обнимать и целовать меня, словно девушку из рода Элькингов, встреченную на лугу, – меня, дочь богов твоего рода, Ту, что избирает Жертву! Да ещё и накануне сражения, ведь утром ты отправишься к полю брани!»

Воин ответил: «Солнце Леса, ты сокровище моей жизни, которое я обрёл, когда был молод, и ты любовь моей жизни, которую я держу в своих объятиях, когда моя борода уже начинает седеть. С чего же мне бояться тебя, Солнце Леса? Разве я испугался тебя, когда увидел впервые? Мы стояли тогда на поле, заросшем орешником, двое живых, окружённых убитыми. Мой меч покраснел от крови врагов, а одежда – от моей крови. Я устал в тот день, и раны мои болели так сильно, что мне казалось – если я потеряю сознание, то уже никогда не очнусь. Но вот предо мною предстала ты: ты была полна жизни, твоё лицо пылало румянцем, губы и глаза улыбались, одежды твои были чисты и светлы, а ладони – испачканы кровью. Ты взяла мою окровавленную обессиленную руку, поцеловала мои мертвенно-бледные губы и позвала: “Идём со мной”. Я попытался пойти, и не смог – боль от многих ран сковала мои движения. Но вопреки усталости и боли, я радовался! Я сказал себе: “Так умирают воины, это достойная смерть. Как же так вышло? Обо мне говорили, что я слишком молод, чтобы встретить врага, но я оказался не слишком молод, чтобы умереть”».

Воин рассмеялся, и смех его разнёсся далеко по дикому лесу, а когда он вновь заговорил, слова его сложились в песню:

«В орешнике вино войны мы пили

От полдня до заката солнца. Гунны

Стояли против нас, и три владыки,

Могучие, сильнейшие из них,

Со мной сразились, скрежеща зубами,

Грызя края своих щитов, суля погибель.

Тем летним днём сбирались в небе тучи

Громадами, и небо потемнело,

Как донышко у бочки для вина.

Я огляделся. Зоркий глаз мой видел,

Как вдалеке олень к траве прижался,

Дрожа, и вся земля дрожала

От грохота мечей и грома в небе.

Один король, подкошенный, упал

Передо мною. Два других напали

Тем яростней, и меч свой то и дело

Я направлял дождю наперерез,

Мешая кровь с водою, наполняя

Сырую землю новым ароматом.

И долго мы плясали в свете молний,

Широкими калёными хлыстами

Хлеставших по земле из серых туч.

Кольчуги* наши отражали свет их,

А мы трудились, рук не покладая,

И прежде, чем всё небо просветлело,

Второй король лежал на бледных, мокрых,

Кровавых маргаритках. Мы остались

Вдвоём, и отдышаться на мгновенье

Остановились, друг на друга глядя.

Дождь ослабел, из-под покрова туч

Блеснуло небо – белое, как плечи

Возлюбленной, к которой брачной ночью

Приходит воин. Солнце вновь вернулось

На землю ненадолго – до заката,

И гнев вскипел в моей груди, и снова,

Пылающие резвые клинки

Затанцевали над сырой землёю.

Гунн пал, меня оставив, и, шатаясь,

Я повернул к кургану для могучих,

К вратам дороги, что конца не знает,

И встретил там тебя. Скажи мне, умер

Я там, в твоих объятьях? Так ли было?

И после поцелуя пробудился

К той новой, грозной жизни, что теперь

Во мне кипит?..»

Но прежде чем воин договорил, женщина поцеловала его и произнесла: «Никогда не было в тебе страха – твоё сердце полно отвагой».

Воин ответил:

«Оно-то и спасло мне жизнь. Не так ли?

Как солнце поднимает вверх растенья,

Так похвала людей, земная слава,

Питает днесь меня – и ночью

Окутывает словно покрывалом,

И утром с ветерком спешит

Напомнить мне о том, что я живой,

Наполнить душу радостью и силой.

Я поступал всегда, как мне велело

Бестрепетное сердце».

«Верно, – произнесла женщина, – но дни бегут по пятам за другими днями, и их бесконечно много, и несут они с собой – старость».

«Но ты не стареешь, – возразил воин. – Правда ли, о, дщерь богов, что ты не была рождена, но жила прежде, чем боги воздвигли горы, прежде начала всех вещей?»

Она ответила ему так:

«Нет, нет! Рождение своё я помню,

Не на земных холмах оно вершилось

Богами, но и я познаю смерть.

Ты был во многих битвах, много видел —

И лук, дугой согнутый пред сражением,

И труса, чьё копьё* навеки

Сомкнёт уста могучего. Ты стать

Моим возлюбленным не побоялся. Я же

Боюсь могучей Девы

По имени Судьба. О, очень часто

Она меня пугает – мнится мне,

Что сильная рука уже готова

Безоблачное счастье раздавить».

Тиодольф рассмеялся в ответ:

«В какой стране она живёт? Далёкой, близкой?

Быть может, встречусь с ней в кипящей битве?

И если от меча она не сляжет,

То увернётся ль Дева от щита?»

Но его возлюбленная грустно произнесла:

«Судьба живёт везде. Ни днём, ни ночью

Не спит она. И короля народов

В опочивальню светом провожает,

И лезвию меча всегда укажет

Решённый путь, и кораблю дорогу

По хлёстким волнам. Горных троп она

Не избегает – опытный охотник

Ступает вслед за ней. На берегу реки

Крутой обрыв грозит обрушить вниз

Всех, кто осмелился стать на краю, —

И что же? Судьба уж там!

И косу косаря заточит, и на луг

Тотчас же поспешит, чтоб убаюкать

Беспечно пастуха, а овцы пусть

Бессчётно погибают. Мы давно

Наслышаны о ней, мы, что в сей мир пришли

Рождённые богами, мы не знаем,

Что в жизни человеку суждено,

Какой конец она ему готовит.

И потому прошу тебя – нет, не бояться,

Не за себя – меня побереги.

Ты счастлив ли со мной? Или желаешь

В расцвете дней своих, в расцвете славы,

Принять конец?»

Тиодольф ответил ей:

«Я долго думал и решил в раздумьях,

Что жизнь вторую ты мне даровала.

Когда, не зная страха, я сражался,

Мои раненья смерть мне предрекали,

Но тут явилась ты, твои объятья

Меня вернули к жизни, там, на поле,

Орешником поросшем. Я, очнувшись,

Мир не узнал – он был богаче, ярче

Тем пламенным рассветом, и росою

Умытый, мне казался чудно новым.

Ведь засыпая, думал я о смерти,

О мрачной, хмурой смерти – и проснулся

В твоих объятиях – к кипучей, пылкой жизни.

С тех пор ещё ни дня не утихала

Во мне живая радость – и прекрасней

Мне кажутся поля, луга и пашни,

И недоспелое зерно, и бражный

Зал Вольфингов, и ястребы на крыше,

И родичи, которым я свободу

Добыл в кровавой битве, и светильник,

Что светит над моею головой,

Когда у дев и опытных мужей

Моё играет имя на устах

Во время пира, и мои доспехи,

И древко красноватого копья,

Которое, заточенное остро,

Стоит у бока моего, у раны,

Что исцелила милая рука —

Твоя рука. С того рассвета в жизни

Моей неугасимая надежда

Пылает, как пылал я в битве,

Пред тем, как воинов, построенных рядами,

В атаку повести, и этим

Решить исход сраженья и победу

Блистательно добыть. И как же тихо,

Спокойно было время после – помню

Я голос дочери и детские забавы,

И руки на моей груди, кольчугой

Не скованной, – о, как прекрасна жизнь,

Что ты дала мне, что добыл я в битве!

И где ж её конец? С тобою вместе

Вот мы сидим, в божественную сущность

Облачены – и оба рады встрече,

И оба мы из Вольфингов».

Но женщина нахмурилась:

«О, мой могучий и счастливый воин,

Из рода Вольфингов ли ты? Нет зла

В любовных наших встречах, и не здесь

Твоя судьба тебя подстерегает.

Славны твои свершения, нигде

И никогда – под страхом смерти даже

Ты не пойдёшь на подлость. На устах

Людей молва о подвигах твоих,

Ты лучше божества, и твоя слава

Навеки сохранится. Но, как сон,

Земное имя. Из чужого рода

Пришёл ты, чтобы мы смогли с тобой

Быть вместе, и однажды ты умрёшь,

Поэтому послушай!»

Тревога отразилась на лице воина. Он спросил: «Что означают твои слова о том, что я не один из вождей Вольфингов?»

«Ты не из них, – сказала она, – но ты лучше, чем они. Посмотри на лицо нашей дочери, Солнца Крова. Она твоя и моя дочь. Похожа ли она на меня?»

Он засмеялся: «Верно. Она похожа на меня, правда, она прекрасней. Трудно принять, что я живу среди людей чужого рода, не зная этого. Почему ты не говорила мне об этом раньше?»

Солнце Леса произнесла: «Раньше тебе этого не нужно было знать, потому что счастье твоё было в расцвете, а теперь оно увядает. Ещё раз прошу тебя – послушай и выполни мою просьбу, пусть даже превозмогая себя».

Он ответил: «Хорошо, я сделаю всё, что смогу. Ты знаешь, что я люблю жизнь, но я не боюсь смерти».

Она заговорила, и снова её слова сложились в песню:

«Ты бился в сорока различных битвах

И лишь четыре раза пораженье

Терпел, и больше с каждым разом

Был дорог сердцу Солнца Леса, Той,

Что избирает Жертву. Но сейчас

С обозами вы собрались в дорогу

И выступите завтра. Против вас

Идёт неведанный, могучий враг,

Которому нет равных. Я боюсь,

Что слава Тиодольфа увядает, я вижу

Поле брани и тебя – убитым…»

Воин перебил её: «Нет позора в том, чтобы быть разбитым мощью сильнейшего. Если этот столь могучий народ отрубит ветвь от древа моей славы, оно только пышнее разрастётся».

Но она произнесла в ответ:

«Ты бился в сорока различных битвах,

И я стояла рядом, на знамёна,

Потрёпанные ветром, я смотрела

Да на осиновые копья, но сегодня

Я не пойду с тобою, ибо

Я подчиняюсь Року. Моё сердце

Предвидит с болью предстоящий бой.

Я так боюсь – я не пойду с тобою.

Привычная ходить по лесу,

Что окружает тучные поля,

Я остаюсь. Ты был в чужих краях,

Ты воевал с бесчисленной толпой

Врагов безжалостных, но те, кто ныне

Идут на вас, сильнее и мудрее

Всех прочих. И на их знамёнах

Могущественный бог. Они живут

В угрюмых, мрачных городах

С чернеющими, тусклыми домами,

Как в преисподней. Правда, есть

Там и прекрасные, чудесные строенья

Из мрамора, где в роскоши пируют

Властители и полководцы. Рядом с ними

Дома жрецов – там тайные обряды

Свершаются. И близко-близко,

Словно стволы деревьев в лесной чаще,

Стоят в домах колонны, между ними

Прекраснейшие статуи божеств,

Одетые точь-в-точь, как прежде,

Ещё до сотворенья городов.

А сколько золота у этого народа!

Оружия, доспехов – мне не счесть!

Диковинные, странные машины

Работают на них, но для чего

Они – неведомо. Порядком стройным

Ваш враг вступает в бой, за ним народы

Безмолвно покорённые идут.

Друг мой возлюбленный, я ясно вижу:

Вот ты спешишь на поле грозной брани.

На этот раз могучий, грозный Рок

Велит остаться твоей Солнцу Леса!

Я с Вольфингами на войну не смею

Пойти – о, горе, горе, горе, горе!

Я вижу смерть того, кто столько битв

Провёл, непобеждённый. В этот раз

Грозит, грозит отважному погибель!

Могучий Рок!»

Воин, ласково глядя на женщину, ответил:

«Благодарю тебя, мой милый друг!

Слова твои верны, любовь крепка,

Но умирают все, и мы с тобою

В конце времён окажемся в одних

Божественных палатах. Так зачем

Менять судьбу?»

На лице женщины появилась радость: «Кто знает Судьбу, прежде чем она настигнет? Моей судьбой долгое время было любить тебя и помогать тебе. Я и сейчас с тобой».

Она запела:

«Мечи народа, что на вас войной

Идёт, – остры, а копья метко

Бросает враг. Но есть защита —

Кольчуга. Выковал её кузнец

Один. Как ты вступаешь в бой? Где шлем твой?

И как прочны доспехи? Как невольник,

Ты гол или одет в броню из стали,

Как подобает королю?»

Тиодольф вздрогнул, и лицо его покраснело:

«О, Солнце Леса, знаешь ты прекрасно,

Как бьются люди Марки. В бой вступаем

В доспехах мы, чтобы стрела, случайно

Нас не убила. Трусу

Негоже убивать из-за засады

Могучих воинов – да ещё прежде,

Чем силу, храбрость, мощь они покажут.

Но до того, как кончится сраженье

И враг бежит, доспехи будут сняты

И отличить тогда вождя народа

От самого последнего раба

Возможно лишь по ранам. Пасть в бою,

Когда ты сделал всё, что мог, —

Достойно!»

Женщина, улыбнувшись, ответила:

«О, Волк народа, подожди, послушай!

Когда иссякнут жизненные силы

И Вольфинги прославят твою смерть?

В огне сжигают дерево с плодами,

Которых ещё нет, и с цветом,

Что мог родиться, но неужто ты

Обречь меня способен на вдовство,

На то, чтоб к погребальному кургану

Тебя я проводила только

Из-за того, что ты в пылу сраженья

Неукротим, как вольный ветер в поле?

Послушай меня, сделай, как прошу я:

Кольчуги не снимай! Тогда вернёшься

С войны на юге ты живым и вместе

Со мной воссядешь в тени буков, чтобы

Мои глаза и губы целовать».

И она, лаская, поцеловала его и положила свою ладонь на его грудь. Он мягко принял её ласки и, весело рассмеявшись, сказал:

«О, дщерь богов, ты в нашем мире долго

Живёшь и видела немало. Помнишь

Людей, что, горя не познав, горюют

О том лишь, что ещё должно случиться?

Сейчас ты, словно дева, что впервые

В объятиях мужчины, рог заслышав,

Зовущий к бою, ластится и жмётся.

Ты знаешь, как тяжёл топор, как сердце

Пронзает меч. Ты о Судьбе мне пела —

А ведь Судьба, о, дщерь богов, и рубит,

И пробивает все кольчуги в мире.

Да разве может молотом невольник

Создать в огне кольчугу, что отсрочит

Судьбою предназначенное? Разве

Укроет сталь грудь воина лихого,

Что побеждён врагом его народа?»

Теперь рассмеялась Солнце Леса. Смеялась она громко, но смех её был так мелодичен, что сливался с песней лесного дрозда, который только что проснулся и пел, сидя на ветви рябины. Женщина молвила:

«Я, дщерь богов, тебе, могучий воин,

Не расскажу о том, откуда

Кольчугу эту привезли и кто тот мастер,

Что выковал её, но, милый, верь мне —

Надень её пред битвой и до самых

Последних взмахов грозного оружья

Её ты не снимай! И крепкой, прочной

Она тебе защитой станет – жизни

Ты не лишишься. Року неподвластна,

Сама, как Рок, кольчуга защитит».

С этими словами Солнце Леса, сидя рядом с Тиодольфом на каменном престоле, наклонилась к земле, опустила руку в высокую, покрытую росой траву и достала оттуда переливающуюся тёмно-серым кольчугу. Затем она снова выпрямилась и положила кольчугу на колени Тиодольфа. Он взял её и долго вертел в руках, удивляясь тому, как она была сделана. Наконец, он произнёс:

«Какое зло несёт мне этот страж,

Эта сокровищница боязливой жизни,

Эти ворота в городской стене,

Что вечно заперты перед врагом? Её ковал

Не житель леса и не житель дола,

А житель подземелья – старый гном.

Боимся мы, народ земной, их гнева,

Их радости и равно их печали».

Возлюбленная обняла Тиодольфа, приласкала, и голос её стал нежнее, чем голос любого из смертных:

«Нет, мой любимый, ни тебе, ни мне

Кольчуга зла не принесёт. Напрасно

Страшишься ты. Мы будем вместе.

И жизнь, что даровала я тебе,

В сраженье не прервётся. Долго-долго

Мы будем счастливы – исполни, друг мой,

Исполни просьбу: чудную кольчугу

Надень пред боем, защити себя.

Тогда охотник на исходе ночи,

В лесу блуждая, на твоей могиле

Мой призрак не увидит, мои слёзы

Не орошат сырой земли, смешавшись

С прозрачной утренней росой. И пастуха

На солнечном лугу не испугает

Задумчивая тень, наполнив душу

Предчувствием беды, что вскоре

Обрушится на Вольфингов. Мой плач

Табунщик не услышит, в час полночный

Проснувшись. Моих слов разгульный ветер

Не принесёт в дом Вольфингов, когда

Мужчины будут на войне и только жёны

Останутся оплакивать мужей

И тех детей, что в браке им родили.

Исполни мою просьбу, Тиодольф,

Чтоб Дому Вольфингов не ведать скорби,

Чтобы не пала тенью на него

Смерть Той, что избирает Жертву».

И Солнце Леса снова обняла воина, но он не произнёс ни «да», ни «нет». Наконец, Тиодольф обнял её в ответ, и гномья кольчуга упала с его колен на траву.

Так они и сидели на лесной поляне, пока не окончились сумерки и не поднялось солнце. А когда Тиодольф вышел из буковой рощи на свет, падавший между листьями орешника, что легко колебались свежим утренним ветерком, тело его от шеи до колен покрывала блестящая матовым светом кольчуга из тёмно-серых колец, сработанная гномами в стародавние дни.

Глава IV. Вольфинги отправляются на войну

Когда Тиодольф вернулся к жилищу своего рода, все Вольфинги уже были на ногах. Невольники, как мужчины, так и женщины, а также свободные спешили из хижины в кузницу и из кузницы в бражный зал с тем, что необходимо для воинского снаряжения или с одеждой для тех, кто отправлялся в поход. Последние стояли близ Врат Мужей, либо степенно сидели в самом зале. Кто-то наблюдал за царившей суматохой, расположившись на открытом воздухе возле хижин невольников, где стояло несколько задержавшихся телег (в большинство уже запрягли быков и выехали на луг за пашней). Предназначенных на убой коров, как и коней для воинов, тоже согнали на луг, там же толпились и невольники, следившие за конями, на которых уже были седла и уздечки; правда, не на всех – некоторых невольники только запрягали.

Рамы телег люди Марки собирали из прочных ясеневых жердей, а панели – из осины. Колёса прилаживали на широких осях, чтобы телеги могли проходить и по ухабам, и по ровной земле. Над телегами делали добротные навесы из собранных ивовых шестов, покрытых чёрными квадратными войлочными коврами, наподобие кровли. Войлок для них изготавливали из грубой шерсти (Вольфинги во множестве разводили овец). Такие телеги служили людям домами, когда это было необходимо. В них складывали пропитание и воинское снаряжение (чем сейчас и занимались), а после битвы в них же перевозили тех раненых, кто не мог удержаться на коне. Не секрет, что временами воины на этих же телегах привозили домой богатства юга. Если же случалось, что вражеская сила превозмогала их, то вместо бегства они часто укрывались за этими телегами, расставленными так, чтобы образовать ограду. Тогда несколько невольников охраняли её, а воины ждали внутри, пока не пойдут на штурм те, кто хочет выманить их вновь сражаться в открытом поле. Такие ограды из телег Вольфинги называли вагенбургом*.

Три из таких телег запаздывали, они всё ещё находились у построек рядом с бражным залом Вольфингов. Быки, предназначенные для упряжи, стояли или лежали ещё не запряжённые. А рядом можно было заметить другую телегу, совсем не похожую на прочие. С квадратным дном, меньше и выше остальных, легче их, но гораздо прочнее, как воин крепче простого мужлана, или как работник крепче лентяя. Из этой телеги поднималась мачта, сработанная из высокой прямой ели. На ней развевалось знамя Вольфингов с изображением волка. В военное время он был красного цвета. Пасть его была разверста, и он скалился на врага. Все прочие телеги тянули обыкновенные быки, на цвет которых не обращали внимания, когда их впрягали. Телегу же со знаменем тянули десять чёрных быков, самых сильных из стада, с низко свисавшим подгрудком, высокой холкой и кудрявой чёлкой. Их упряжь была позолочена, как и внутренняя часть телеги. Деревянные детали телеги были окрашены киноварью в красный цвет. Итак, знамя Дома Вольфингов ожидало, когда воины начнут путь к месту сбора всего войска Марки.

Тиодольф стоял на вершине холма рядом с тем курганом, где прошлым вечером он дул в боевой рог. Курган этот назывался Холмом Речей. Воин смотрел по сторонам, прикрыв рукой глаза от солнца. Невольники запрягали быков в готовые повозки, и воины подходили к ним, попрощавшись с друзьями и родными. Они выходили из бражного зала через Врата Мужей и обращали лица к Холму Речей.

Тиодольф знал, что всё уже готово к походу, и все ждали лишь наступления полдня, поэтому он развернулся, вошёл в зал, снял свои щит и копьё, висевшие над его спальным местом рядом с кольчугой, что он обычно носил. Он с тяжким сердцем посмотрел на неё, а затем на своё тело, покрытое кольцами гномьей работы, но лицо его не изменилось, когда он, взяв щит и копьё, пошёл прочь. Он поднялся на возвышение, где, как и прошлым вечером, сидела его приёмная дочь (как считали Вольфинги). Сейчас она была в белом платье из тонкой шерсти. Спереди платье украшали вышитые золотом два хищных зверя, прыгавших на алтарь, где горел огонь, а на подоле – волки, преследовавшие оленя, и охотники, стрелявшие из лука. Эта одежда была древним сокровищем. Ещё девушка повязала вокруг талии широкий пояс, украшенный золотым шитьём и драгоценными камнями, а на шею надела изящные золотые кольца. К этому времени в бражном зале кроме Солнца Крова оставалось лишь несколько человек. Это были самые старые женщины и мужчины и все те, кто болел и не мог встать с постели. Перед девушкой на поперечном столе лежал большой боевой рог – в ожидании, когда придёт Тиодольф и даст сигнал отправляться в путь.

Тиодольф подошёл к Солнцу Крова, поцеловал и нежно обнял её, а она протянула ему рог. Воин вышел из зала, поднялся на Холм Речей и трижды отрывисто протрубил. И тогда все воины собрались на холме. Каждый из них выглядел сурово и мужественно в своих крепких доспехах, все были в приподнятом настроении, все были готовы к бою.

Из Врат Мужей вышла Солнце Крова. Её платье без складок ровно ниспадало до самых лодыжек, девушка ступала легко и медленно. Голову её украшал венок из роз, в правой руке горел большой вощёный факел, и при ярком солнечном свете пламя походило на трепыхающийся ярко-красный лист.

Воины расступились, пропуская девушку. Она поднялась на вершину Холма Речей и остановилась там, держа горящий факел так, чтобы все могли его видеть. Внезапно наступила такая тишина, какая бывает только летним утром, даже невольники на лугу заметили, что происходит что-то особенное, и перестали переговариваться. Хотя они и были далеко от холма, но поскольку позади него стоял тёмный лес, они видели Солнце Крова на вершине. Они поняли, что зажжено Пламя Прощания и что девушка сейчас произнесёт прощальные слова, которые для всех будут предсказанием беды или победы.

Нежным, но звонким, далеко слышным голосом она запела:

«О, воины могучего народа,

О, Вольфинги, я заклинаю вас —

Вернитесь в этот дом, что носит ваше имя,

Вернитесь после битвы! Это пламя,

Зажжённое от Солнца Крова,

Покинет дом до той поры, пока

Могучих воинов, оставшихся в живых,

Вновь не осветит! В добрый путь, мужи!

Судьба ведёт вас – со спокойным сердцем

Последуйте за нею, ведь отныне

Сквозь пламя битвы славны будут все

Дела, свершившиеся в это лето.

Как если бы вы оставались здесь —

Назавтра мы начнём косить траву.

И, может быть, до сбора урожая

Вернётесь вы. Коровы каждый день

Будут ходить на луг и каждый вечер

Привычно возвращаться в чистый хлев.

Всё будет жить, как раньше. Если ж враг

Придёт сюда – у нас есть пастухи,

Они мальчишки, но стреляют метко,

И старики, что в битвах прошлых лет

Бесценный опыт накопили. Сила

Не вся растрачена. И женщины возьмут

Копьё и щит, их руки не ослабнут.

Оружие у нас в запасе есть,

А стены высоки, прочны, и крепко

Стоит дом Вольфингов – он будет ждать,

И Солнце Крова разгорится ярче!

Смотрите, я гашу прощальный факел,

Зажжённый от священной лампы. Пламя

Её пришло в прекрасный этот лес

В тот день, когда здесь предки поселились

Могучих Вольфингов, на край земли оно

Последует за нами. Знайте – факел

Я не зажгу, пока вы не вернётесь

С победой, в славе, или с пораженьем,

Пока вы не попросите меня,

Чтоб Волк Войны увидел это пламя».

Пропев это, девушка перевернула факел и погасила его о траву. Воины все, как один, развернулись – быки, запряжённые в телегу со знаменем, наклонив головы и издав могучий рёв, пошли вперёд. Телега заскрипела и двинулась, воины последовали за ней, вниз, через пшеничное поле, на луг. За ними пошли и многие женщины, дети и старики.

Все думали о том, что бы могли значить слова, произнесённые Солнцем Крова. Она ничего не поведала им о грядущих битвах, только сказала, что иные воины вернутся в Среднюю Марку. Раньше пред сражением она предрекала что-то из грядущего, но теперь не сказала ни слова больше того, что и так лежало у каждого на сердце.

Воины шли за знаменем Волка вниз, к лугу, где всё уже было готово к походу. Плюмажи на шлемах вздымались высоко вверх. На лугу все выстроились и направились в сторону Реки Бранибора. Порядок их был таков: впереди всех ехала телега со знаменем, и её окружали воины в самом лучшем вооружении. За знаменем следовали телеги с оружием, в них ехали невольники – они должны были охранять обоз и не имели права сходить с телег ни днём ни ночью. В конце колонны шли все остальные.

Снаряжение у всех было следующее. Свободные воины покрывали голову шлемом. Железные или стальные шлемы были редкостью, поэтому некоторые носили шлемы из конской или бычьей шкуры, украшенные сверху подобием волчьей морды, – это была неплохая защита от удара мечом. Щиты были у всех, и на каждом щите виднелось изображение волка, отмечавшее свободных воинов (а надо сказать, что невольников в этом походе было довольно много). Тела же прикрывали кто короткой кольчугой, кто кожаной курткой с роговыми пластинками, пришитыми подобно черепице на крыше, а кто лишь простой курткой из шкуры, правда, сказывали, что такие куртки были гораздо лучше, чем любой доспех, изготовленный молотом кузнеца, ведь над ними были пропеты заклинания, отвращающие сталь и железо.

Что же до оружия, то у Вольфингов были копья, которые нельзя назвать длинными – где-то около восьми наших футов. Они были вооружены и тяжёлыми боевыми топорами с длинными древками, были у них и алебарды с большими широкими лезвиями. Несколько человек – немногие – несли с собой луки, и каждый свободный воин был подпоясан мечом: длинным обоюдоострым или коротким и тяжёлым, заточенным только с одного края. Такие короткие мечи Вольфинги, как и их предки, называли саксами. Так были вооружены свободные.

А вот среди невольников было много лучников, пускавших во врагов оперённые стрелы с широкими наконечниками, и особенно много их было среди тех, в ком не текла кровь готов. Они взяли с собой и короткие копья, и булавы, окованные железом, и кинжалы с секирами, а вот мечи среди невольников были редкостью, как и железные шлемы. Кольчуг же и вовсе не было. Большинство носили за спиной маленький круглый щит* без отличительных знаков.

В таком порядке выступил в путь Дом Волка. Воины шли в сторону тинга Верхней Марки, где должно было собраться всё воинство. Когда они двинулись вдоль берега Реки Бранибора, вверх по течению, солнце уже перевалило за полдень.

Те же, кто спустился с ними на луг, ещё долго стояли, провожая их взглядами. Многие тогда предчувствовали грядущие беды. Некоторые из стариков вспоминали былые дни, когда народ Марки стекался с гор, с края мира, где теперь никто не живёт, кроме богов их рода. Много сохранилось сказаний о горестях и войнах, что испытали люди, переходившие от реки к реке да из одного дикого леса к другому. Но вот все роды достигли Марки и жили там лето и зиму, год за годом, плохое ли время было или хорошее. Но теперь старики думали – и мысль эта глубоко проникла в их сердца, – что, возможно, ныне близится конец их ожиданию, и скоро придёт день, когда они понесут Солнце Крова через Бранибор в поисках нового места, где бы они могли жить вдали от бед, что несут эти чужаки.

И у тех из них, кто не мог избавиться от дурных предчувствий, было тяжелее на сердце, чем обычно, когда Вольфинги уходили на войну. Долго они жили в Марке, и жизнь, которую они знали, не была суровой. Реку Бранибора они чтили, как божество, и так же жили их предки. Чтили они и луг, на котором паслись их любимые лошади, росли коровы, и мирно, не опасаясь волков дикого леса, ходили овцы. Почитали Вольфинги и душистое поле, что их отцы сделали плодородным, сочетая священным браком время посева со временем жатвы, чтобы семя пашни могло стать частью рода Волка – радость и сила прошедших вёсен и лет бежала в жилах детей Вольфингов. Почитали за божество и сам бражный зал, где жил весь род. Их предки построили его, оберегали его от пожара, молнии, ветра и снега, от всё поедающего времени, от лет, что покрывают пылью произведения человеческих рук. Вольфинги знали, что их общий дом видел, как сменялись многие поколения. Здесь рождались дети, здесь умирали старики, этот дом ведал многие тайны прошлого, ведал сказания, забытые сейчас, сказания, которые, возможно, откроются позже, ибо время от времени дом говорит с живыми, рассказывая то, что не рассказывали их отцы. Бражный зал хранит память поколений, хранит саму жизнь Вольфингов, хранит их надежды на грядущие дни.

Так эти простые люди представляли себе богов и с такими чувствами они провожали своих любимых друзей. И что, кроме тяжкой печали, могло лежать у них на сердце, когда они представляли, что дикий лес поглотит их всех – боги больше не смогут помочь им, их друзья сгинут, как сгинет и радость жизни, и на её место придут голод, жажда и усталость. Их дети построят новый бражный зал, и назовут новые места старыми именами, и будут почитать новых богов так, как их предки почитали старых.

Такие бедствия являлись Вольфингам, не ушедшим на войну. Но в сказаниях не поётся, что дурные предчаяния были у всех. Грустные мысли чаще опутывали ожидавших конца своих дней стариков, за которыми ухаживали потомки Волка, оставшиеся дома.

Но вот люди, провожавшие воинов, развернулись, чтобы пойти обратно, к своим жилищам, и вдруг они заметили, как через поля что-то движется. Донеслись крики людей, рёв рога и мычание быков. Вольфинги всмотрелись и разглядели множество воинов в ярких одеждах, шедших вверх по течению Реки Бранибора. Никто не испугался, ведь это могли быть только воины Дома Бимингов – они направлялись к тингу, чтобы присоединиться к общему войску. Увидев на лугу толпу провожавших, несколько юношей пришпорили своих коней и, спешно поприветствовав женщин и стариков, проскакали галопом мимо, чтобы нагнать отряд Вольфингов. Между этими двумя Домами давно установились родственные связи, и Вольфинги с нетерпением ждали, когда подвезут ближе знамя Бимингов. Одеяние новопришедших воинов во многом напоминало то, что носили сами Вольфинги, только было ярче. Вольфинги затемняли цвет своих доспехов, чтобы сделать его подобным цвету серого Волка, а Биминги, наоборот, отшлифовывали доспехи, делая их такими яркими, какими только могли. Одежда Бимингов была зелёного цвета, и украшали её вышитыми цветами. На знамени они изображали зелёное древо, а телегу со знаменем тащили белые быки.

Когда новый отряд приблизился, те из Вольфингов, что остались дома, пошли навстречу воинам, чтобы поприветствовать их и поговорить с ними. Но всё то время, пока шли разговоры, телега со знаменем неизменно продвигалась вперёд, и, наконец, все Биминги вновь последовали за ней – путь к месту тинга Верхней Марки был долог.

Воины прошли по берегу Реки Бранибора, и толпа провожавших медленно растаяла, луг опустел. Один за другим люди проходили через пашню к жилищу Вольфингов, а там выбирали себе работу или отдых по нраву.

Глава V. О Солнце Крова

Когда воины и провожавшие их ушли на луг, Солнце Крова осталась на Холме Речей. Она видела, как Вольфинги построились и как огромный тёмный отряд, где мелкими пятнами выделялись самые разные доспехи и оружие, тронулся в путь. Тогда она решила вернуться к бражному залу, но в этот момент ей показалось, будто что-то удерживает её, словно она не желает и не может сделать больше ни шага. Тогда девушка осталась на холме. Затушенный факел выпал из её руки, и она опустилась на траву, будто напряжённо о чём-то размышляя. В голове её вертелось множество мыслей, но она не могла остановиться ни на одной из них. Пред её глазами мелькали образы того, что было когда-то давно, и того, что происходило сейчас, а между ними проскальзывали видения того, что ещё только будет, но они были размытыми, и Солнце Крова чувствовала, что им нельзя доверять. Так она и сидела на Холме Речей и видела сны наяву, такие же туманные, как и настоящие.

Пока она сидела, погружённая в свои мысли, на холм, чтобы посмотреть на неё, пришла древняя старушка. Девушка не встречала её раньше ни среди Вольфингов, ни среди невольников. Гостья позвала её по имени и сказала:

«Приветствую тебя, о, Солнце Крова,

Дитя народа Марки. Как теперь

Тебе живётся? Вольфингов сыны

Ушли своей Судьбе навстречу, вверх

По плещущей реке, что вы зовёте

Рекою Бранибора. С ними вместе

Сыны Лесного Древа, как дубы,

Слепые, стойкие, бесстрашные деревья».

Девушка ответила ей так:

«Душа моя стремится вдаль, чтоб битву

Увидеть и сполна воздать хвалу

Могучим воинам. Но мои мысли

Подобны лабиринту иль побегам

Ползучей ежевики по весне.

Я думаю о том, что раньше было, —

И путаюсь. Я думаю о том,

Что происходит днесь, – и очертаний,

Границ не вижу. Думаю о том,

Что лишь случится, но слова смешались,

Переплелись иль непонятны мне.

И если ты сказать мне что-то хочешь,

Что пользу принесёт, – то говори!»

Старушка посмотрела на девушку своими чёрными глазами, сверкавшими на тёмном морщинистом лице, села перед ней и произнесла:

«Я из земли далёкой к вам пришла,

Чужой я крови Вольфингам, но знаю

Сказания, что ваши менестрели

Поют тоскливыми, глухими вечерами.

Я слышала, как люди восхваляют

Твою красу, но свадьбы не дождётся

Прекрасная невеста. И в постели

Лихого воина нет места для тебя».

Девушка не покраснела и не побледнела, но, спокойно глядя в лицо старушки, ответила:

«Всё это правда, я уже невеста

Тех древних воинов, храбрейших из мужей,

Что в дни былые, до того как пашню

Здесь распахали, жили в наших землях».

Глаза старушки радостно засветились. Она молвила:

«Как будут рады мать и твой отец

Таким словам, достойному ответу,

Если, конечно, сейчас живы те,

Что дочь прекрасную в любви зачали».

Солнце Крова ответила так же спокойно, как и раньше:

«Никто не знает, кто меня зачал, —

Я несмышлёным, радостным ребёнком

Пришла из леса к Вольфингам. Меня

Они усыновили и тогда же

Отца, прекраснейшего из мужей их рода,

Мне дали и старушку-мать».

Гостья кивнула:

«Да, я об этом слышала, но всё же

Не верю, что под дубом родилась

Прекраснейшая из земных детей, не верю

И в то, что ты нагим, босым ребёнком

По мокрой от дождя лесной траве,

Как звери, ползала. Ты не расскажешь,

Как вдруг случилось, что приёмыш стал

Залогом процветанья дома – Солнцем Крова?

Я бы послушала об этом. Твой рассказ

Доставит радость мне».

Солнце Крова ответила:

«Ты верно говоришь. Вот что я помню:

Под дерева ветвями я лежу,

На мне льняное платье – не нага я,

Не беспризорное дитя лесное.

Поляна залита румяным солнцем,

И на неё из чащи тихо-тихо

Выходит робкая косуля и, шагнув

Ко мне, отпрыгивает вдруг и мчится,

Как будто в страхе, прочь. Я удивляюсь,

Хотя со мной сидит волчица. Я её

Таскаю за уши, и за бока тягаю,

И челюсти сжимаю вместе ей.

Она скулит, но терпит, будто любит

Меня – я не боюсь её ни капли.

Она же, словно неизменный сторож,

Ни на минуту не отходит прочь.

Над головой её с ветвей дубовых

Смеётся сойка, подражая пенью

Какой-то птицы. Через два ствола

По дереву несётся белка. Вдруг

Волчица поднимается, рычит,

Шерсть ощетинив и оскалив пасть.

Шаги – я слышу, не лесной, привычный,

Знакомый звук. И мы настороже

Сидим. А он всё ближе, ближе… Ах,

Я хлопаю в ладоши и ползу —

Так радостно! А на краю поляны

Мужчина, славный воин – и сверкают

Железный шлем и золотые кольца,

А на плечах пылает тёмно-красный,

Расшитый по краям военный плащ.

Он к нам подходит с песней, что поётся,

Когда душа ликует. А волчица

Смиренно, кротко отступает в лес.

Меня берёт он на руки, садится

Со мной у дуба, я же прижимаюсь

К его щеке своей щекой, играя

С холодным шлемом, с кольцами его

И слушая внимательно слова,

Что мне он говорит, – как непонятный,

Чужой, но сердцу сладостный напев.

Казалось мне тогда, что он мне дорог,

Что я, дитя, люблю его. Но вот

Меня он ставит на траву, целует

И в лес уходит. А ко мне волчица

Из чащи возвращается, и я,

Счастливая, игру с ней продолжаю.

Я рассказала первое, что помню.

Ты хочешь что-нибудь ещё узнать?»

На лице старушки появилось доброе, мягкое выражение, когда она ответила:

«Прекрасная дочь Вольфингов! Хотела б

Я целый день твой голос слышать. Как же

Тебе пришлось тот дикий лес покинуть?

Какие люди там нашли тебя?»

Солнце Крова ответила:

«Однажды вечером проснулась я, заслышав

Чужие голоса. В глухом лесу у дуба

Стояли воины. Их яркую одежду

Пурпурного и красного цветов

Разглядывала я. Улыбки, лица

Их выражали благородство. Ничего

Подобного я не встречала с той поры,

Как славный воин приходил играть

С ребёнком малым. Он и в этот раз

Был среди них, и добрая улыбка

Светилась на его лице, как прежде,

Когда я ластилась щекой к его щеке.

В руке держал он щит – на золотой обшивке

Прекрасного щита оскалил зубы волк.

Я протянула маленькие руки —

И славный воин взял меня с земли,

На плечи посадив. Он обернулся

К товарищам, счастливо улыбаясь,

Они же громогласно закричали,

Подняли вверх сверкавшие мечи

И о щиты забили ими звонко.

Но я не понимала, почему

Они ликуют, что они кричат.

Прекрасный воин на тяжёлый щит

Меня ссадил, и, весело крича,

Все в путь пустились через дикий лес.

Я больше и не вспомню ничего

Ни о волчице, ни о лесе том.

На память мне приходит древний зал,

Огромный, сумеречный. Для ребёнка мир

В нём заключался. Звуки, голоса

Мне непонятны, странны, незнакомы.

События чужды… Но год за годом

Я говорить учусь и понимать,

И вот уже я там своя, как дети

Могучих Вольфингов, товарищи по играм.

Я помню это время – час за часом

Веселье длилось. Женщина худая,

Высокая, с седыми волосами,

Смешавшими цвет серебра с овсом,

Была средь Вольфингов. Лицо её, как помню,

Светилось грустной, тихой добротой.

Когда от игр шумных уставали

Мы, дети, то она садилась рядом,

И древние певучие сказанья

Слетали с её губ. Она детей

Любила сильно, больше всех – меня.

Однажды, разбудив средь тёмной ночи,

Она меня по залу повела —

И страх слепой окутал моё сердце

В глубокой тишине. Мы к возвышенью

Пришли. Там тот же славный, сильный воин

Сидел. Меня поднял он, как в лесу,

Поцеловав, и я заснула крепко.

Когда же вновь глаза мои открылись,

Со мною только женщина была.

Холодный лунный свет струился сверху,

А женщина работала и пела

(Я слов не знала этой нежной песни).

Она тогда заботилась о лампе,

Что высоко под крышею висит, —

И масло подольёт, и всё поправит.

Но вот и лампа поднялась высоко

И скрылась в темноте».

«Верно, – отозвалась старушка, – эта женщина была Солнцем Крова прежде тебя. А что ты помнишь после этого?»

Девушка ответила:

«Ещё одно моё воспоминанье…

Орешник, что растёт за бражным залом, —

Там дети бегают, сороки там трещат.

Я с Солнцем Крова за руку иду,

Она серьёзно слушает, как я

Делюсь с ней детскими мечтами, и сейчас

Я матерью бы назвала её…

Так я росла. Дни шли, и я ходила

То в лес, то в поле, то одна, то с кем-то,

И жизнь казалась мне прекрасной сказкой.

Я знала, что меня удочерили,

И среди Вольфингов мне не было родни,

Но Солнце Крова стала мне прекрасной

Приёмной матерью, а славный воин тот,

Которого всем сердцем я любила, —

Отцом приёмным…»

Старушка молвила с улыбкой: «Верно, он твой приёмный отец, но он очень сильно любит тебя».

«И это правда, – согласилась Солнце Крова. – Ты мудрая женщина. Скажи, ты пришла, чтобы поведать мне, какого я рода и кто мои отец и мать?»

Старушка ответила ей: «Разве ты не знаешь этого? Разве Солнце Крова рода Вольфингов не умеет видеть то, что ещё не случилось?»

«Верно, – кивнула девушка, – но во сне или наяву я вижу своим отцом только моего приёмного отца. А вот моя настоящая мать являлась мне так, будто мне предназначено встретить её в один из дней моей жизни».

«Это хорошо», – сказала старушка. Её лицо стало ещё добрее, и она попросила: «Поведай мне о твоей жизни у Вольфингов».

Солнце Крова ответила ей:

«Под крышей Вольфингов я радостно росла,

Пока мне не исполнилось шестнадцать.

Меня любили, словно божество,

И в чудные одежды одевали.

Я в одиночестве ходила по лесным

Тропинкам, не боясь зверей. Они

Не убегали в страхе от меня.

Я мудрость начинала обретать,

В мысль облачённую, и по ночному лугу

Гуляла часто, плавала в реке,

Зовущейся Рекою Бранибора,

Играла в пенистых её волнах,

Когда земля во мгле зарю встречала.

Одна из рода понимала я

Желания зверей, как будто звери

Рассказывали сами мне о них.

Я видела, что будет – от великих

До самых незначительных событий.

И вот однажды к Вольфингам могучим

Пришла война, и каждый из мужчин

Готовился к походу – арфы пели,

И ликовал весь бражный зал пред боем.

Тогда мои глаза, словно вживую,

Увидели грядущее сраженье,

И с уст сорвались пылкие слова!

Я чувствовала, что должна сказать им,

Как Красный Волк на лютого врага

Щетинится, и враг бежит, и знамя

Его, где страшный Вересковый Червь

С прекрасной девой в пасти, повергают.

А славный воин, мой отец приёмный,

Клинками с юга окружён, вот битва

И добрая погоня уж далёко,

А он лежит, стрелой врага пронзённый

И с наконечником копья в плече,

Кольчугой не прикрытом. Вот я вижу

Саму себя – я словом, сладкой песней

Густую останавливаю кровь

Приёмному отцу, и вот мы с ним,

С ликующими воинами, с Волком

На стяге Вольфингов изображённом,

Вдоль пенистой божественной реки,

Зовущейся Рекою Бранибора,

Идём в наш мирный дом. Там нас встречают

Заждавшиеся женщины, и крик

Их радостный смешался с нашим криком.

Все Вольфинги, застыв, внимали мне

И видели, что мудрость говорит

Устами слабой девушки. Они

Обрадовались доброму знаменью

И, полюбив меня ещё сильнее,

Чем прежде, облачили в одеянье,

Достойное прекраснейшей богини,

И, как богиню, понесли с собой —

Смотреть на битву. Я стояла молча

У знамени и всё ждала, когда же

Увижу то, что было мне в виденье

Богами послано. И всё свершилось так.

Я пела над отцом приёмным песню,

Пока живая кровь не перестала

Из раны течь, пока родное сердце

Вновь не окрепло для пути домой.

В повозке, в окруженье тех, кто выжил

В кровавой битве, мы домой вернулись,

В жилище древнее отцов, и Солнце Крова

Нас встретило немеркнущим огнём.

И с того часа все словам внимали,

Что, как во сне, ко мне являлись, битву

Суровую пророча иль веселье.

Так год прошёл, и ноша моих знаний

Мне стала тяжела. Но вот однажды

Слегла в постель та женщина, что прежде

Носила имя Солнца Крова, мать

Моя приёмная. И, зная, что угаснет

Её земная жизнь, она учила

Меня искусству Солнца Крова – песням,

Которые поёт служитель лампы,

А, умирая, мне благословенье

Своё дала, и, зная её волю,

Народ облёк меня в одежды древних,

Священные одежды, ожерелье,

Достойное богини, дали мне

И кольца золотые. Нарекли

Меня с того момента Солнцем Крова.

С тех пор живу я, предрекая судьбы,

Сама своей судьбы почти не зная,

Не ведая, откуда я и что же

В дом Вольфингов ребёнка привело».

Старушка произнесла:

«Что скажешь ты о воинах сегодня?

Ты с ними не пошла, осталась дома —

Что ожидает их в жестокой битве?»

Солнце Крова ответила:

«Пока есть кров у рода, я останусь

Здесь – здесь мой дом, и на сраженье,

На злую битву не пойду смотреть,

Пока священное жилище рода

Не окружат враги со всех сторон,

Пока стрела не пропоёт над лугом,

Где Вольфинги пасут коров, пока

Не покачнутся прочные столбы

И крыша дома милого не дрогнет

От криков ярости, пока мой род

Не соберёт обильный урожай

Мечей и копий».

Девушка стояла, повернув голову к бражному залу. Она долго смотрела на него, бормоча какие-то слова и совсем забыв о старушке, которая, вглядываясь в её лицо и внимательно слушая всё, что вылетало из её уст, не могла понять ни слова.

Наконец, Солнце Крова замолчала, веки её закрылись, пальцы сжались и, стоя на покрытой цветами земле, она зарыдала. Грудь её вздымалась от болезненных вздохов, и крупные слёзы текли по щекам, падая на платье, на ступни, на цветущую летнюю траву. Наконец, губы её разомкнулись, и девушка заговорила, но голос её не был похож на тот, каким она говорила до этого. Она молвила:

«Зачем ушли вы, Вольфинги, из дома,

Построенного вашими отцами?

Зачем ушли из дома, что на радость

Вам создан. О, вернитесь, о, вернитесь!

О, только б вы вернуться поспешили,

Когда чужими стрелами в сраженье

Большие ощетинятся щиты.

Смотрите – день меняется на вечер.

Вы ковыляете по выжженной и грубой

Сырой земле, которую устлали

Тела погибших в битве. Поспешите!

Зачем вы ждёте окончанья дня,

Когда огромное седое солнце

Окрасит лес в цвета огня и крови?

Не время отдыхать. Ваш труд напрасен,

И этот бой не принесёт покоя.

Вы будете в чужой земле скитаться,

В земле, которой Волк не видел раньше,

Пока не подойдёте к океану.

О, Вольфинги, смотрите и внимайте!»

Пропев это, девушка ненадолго замолчала. Она широко раскрыла глаза, из которых уже не текли слёзы, и громким голосом прокричала:

«О, горе! Боги видят с высоты,

Как маленькие огонёчки резво пляшут

По крыше! Маленькие, злые огоньки

На фоне неба летнего смеются,

А к вечеру приветствуют луну,

Вверх поднимаясь. В окнах словно алый

Обрывок ткани развевает ветер!

О, гнев огня, о, гнев огня и горе!

Он освещает маленькие щели,

Что лишь тому, кто строил дом, знакомы,

Что Вольфинги не видели досель!»

Пение девушки прервалось, и она вновь заплакала, но вскоре, успокоившись, указала правой рукой на крышу бражного зала со словами:

«Я вижу поджигателей в железных

Нездешних шлемах. Грозные знамёна,

Что принесли они с собой, трепещут.

О, кто же опрокинет их щиты,

Когда атаку Вольфингов без страха

В открытом поле выдержали те,

Кто дружным штурмом силу льва осилил?

О, Вольфинги, вы долго ждали, но

Лишь жертвенная кровь войне конец положит.

Какую жизнь мы отдадим за мир?

Какое горе остановит пламя,

Что бражный зал окутало густым

Косматым дымом? Потушить огонь

Способен лишь богов потомок, тот,

Кто наслаждался жизнью, его кровь,

Его немые слёзы, его сердце!»

Девушка снова замолчала, закрыла глаза, и слёзы медленно потекли по её щекам. Всхлипывая, она опустилась на траву, и мало-помалу боль её утихла, голова откинулась назад, и она спокойно уснула. Тогда старушка, склонившись над девушкой, поцеловала и обняла её, и в тот момент сквозь сон Солнце Крова увидела чудо: та, что целовала её, была молода и прекрасна. Морщины исчезли, волосы стали цвета спелого ячменя, а одежда её сверкала так, как не может сверкать одежда, сотканная руками смертного.

Чтобы услышать мудрые слова о грядущем от умеющей предвидеть Солнца Крова, в облике старушки на Холм Речей приходила Солнце Леса, ведь хоть Та, что избирает Жертву, и была из рода богов и прародителей готов, сама она не могла предсказать исход этой войны. Слова же Солнца Крова были ясны ей, и когда она услышала их, сердце её заныло – то ли от любви, то ли от печали.

Солнце Леса встала, повернувшись к бражному залу. Он, тёмно-серый, крепкий и прочный, казался незыблемым. Конёк его крыши выделялся на фоне бледного летнего неба в дрожащем от жары воздухе. Женщина видела его тёмные окна и представляла себе его массивные, устойчивые колонны, и она сказала сама себе, но произнесла это вслух: «Неужели могучая, радостная жизнь будет отдана за всё это, за то, чтобы избавить людей от печали? Но я не отдам его жизни, не позволю ему погубить моё счастье. О! Как же может так быть, чтобы он, торжествующий, умер, а я осталась жить в горе?»

Сказав это, она медленно сошла с Холма Речей. Встречные видели в ней старуху-бродяжку, поэтому не задерживали её, и она вскоре достигла леса.

Солнце Крова вскоре проснулась. Она была одна. Тяжело вздохнув, девушка села, не помня ничего из своего последнего видения: ни огня, пылающего на крыше бражного зала, ни ветра, раздувающего языки пламени, словно отрезы алой ткани, в её памяти не сохранилось ни одно из слов о грядущем дне. Остальной же разговор со старухой она помнила, помнила и привидевшуюся прекрасную женщину, которая поцеловала и обняла её, и знала, что это была её мать. Кроме того, она чувствовала, что совсем недавно плакала, а поэтому догадалась, что пророчествовала. Так с ней уже иногда случалось – сама она не запоминала своих предсказаний, находясь словно бы во сне.

Девушка, спокойно спустившись с Холма Речей, пошла к Вратам Жён. Она видела, как женщины, старики и юноши возвращаются с луга, но в их глазах не было радости. Многие из тех, на кого она смотрела, бросали в ответ робкие взгляды, словно желая спросить о чём-то, но не решаясь. Теперь, когда Солнце Крова видела этих людей, печаль её прошла, и девушка ласково глядела то на одного из проходивших мимо, то на другого. Она вошла в бражный зал чрез Врата Жён и занялась первой же попавшейся под руку работой.

Глава VI. Разговоры на пути к тингу

Весь день с вершины Холма Речей можно было видеть, как вдоль Реки Бранибора по обеим её берегам шли или ехали вооружённые люди. Последними скакали воины из Нижней Марки. Они торопились изо всех сил, чтобы не опоздать к месту встречи. Это был род Лаксингов, и на знамени они несли лосося. Их самих было немного, а невольников – и того меньше, ведь Лаксинги – один из новых Домов Марки. Телегу со знаменем тянули белые кони, быстрые и сильные. Все, и свободные, и невольники, ехали верхом, и отряд под развевавшимся знаменем двигался скоро, а сзади еле поспевали телеги с военным снаряжением.

Прошёл слух, что Вольфинги и Биминги нагнали отряд Элькингов, продвигавшийся неспешно. Это был очень большой род, самый многочисленный из родов Марки и ближний по родству к Вольфингам. Старики из Дома Вольфингов помнили, как их деды сказывали, что когда-то Дом Элькингов отделился от Вольфингов, что дети Лося ушли из Марки в то время, когда она только заселялась, и много поколений прошло, прежде чем они вернулись обратно. Вернувшись же, Элькинги поселились в Средней Марке, на том месте, где жили последние из рода Тирингов, когда-то очень могущественного, но к тому времени почти полностью истреблённого великим мором. Тогда-то скитальцы и выжившие после посланной богами болезни объединились в один Дом. Он всё увеличивался и процветал, а вскоре породнился с Вольфингами, установив обычай брать жён из их рода, и, наконец, вернул прежнее могущество.

Величественны и прекрасны были Элькинги, шедшие под знаменем с изображением лося, эти же животные, приученные к упряжи, тянули телегу со знаменем. Элькинги уже многие поколения приручали лосей, и те стали более тучными и лоснящимися, чем их дикие братья, хотя и менее могучими.

Вот каковы были воины трёх родов, соединившихся в пути. Вольфинги отличались высоким ростом и могучим телосложением. Среди Бимингов почти не было темноволосых чужаков, зато среди Элькингов таких было больше всего, ведь во время своих странствий Элькинги породнились со многими людьми чужой крови. Воины разговаривали, ободряя друг друга, как это обычно происходит пред битвой у товарищей по оружию, и разговор, как можно было ожидать, шёл о походе и о том, что случится, когда все дойдут до места.

Воин из Элькингов спросил Вольфинга, рядом с которым ехал: «Скажи, Волчья Голова, а Солнце Крова видела исход сражения?»

«Нет, – ответил тот, – когда она зажгла прощальную свечу, то попросила нас вернуться назад, сказав лишь несколько слов о дне нашего возвращения. Но мне кажется, что говорила она это так же, как говорили бы ты или я, представляя, что может случиться. У нас большое доблестное войско, но и эти чужаки* весьма доблестны. По слухам, они крепче, чем народ гуннов, а таким боевым порядком, как у них, не строится никто! Так что если мы разобьём их, то вернёмся домой, если же они разобьют нас, то те, кто останется в живых, будут отступать, пока не достигнут наших земель. Вряд ли стоит ожидать, что они нападут на нас с тыла, отрезав путь к отступлению, ведь на наших флангах будет дикий лес».

«Верно, – согласился Элькинг, – что же до могущества наших врагов и до их обычаев, то ты можешь узнать кое-что о них из песен, которые до сих пор поются у нас, Элькингов, да и по всей Марке. Это же тот народ из лэ* под названием “Предание о чужаках с юга”. В ней говорится о том, как в давние времена мы были дружны с кимрами*, обычаи которых походили на наши. Тогда ведь мы, Элькинги, были слабы, мы бродили по разным землям с этими кимрами и наткнулись на народ городов. Иногда мы разбивали их, иногда они нас. И вот в большом сражении они разбили нас окончательно, и так много тогда погибло людей, что колёса телег утопали в крови, а воины врага, убивая нас, падали от усталости, словно косари на лугу жарким летним полднем, когда сено ещё не просохло и кажется тяжёлым. Они сами стояли тогда посреди поля, покрытого убитыми, не понимая, на земле ли они ещё или уже на том свете. Вот какая жестокая была битва!»

Один из Бимингов, ехавший с другой стороны от Элькинга, перегнулся через холку своего коня и спросил:

«Послушай, друг, а правда, что есть предание о том, как вы с вашими спутниками взяли великий город чужаков с юга и долгое время там жили?»

«Правда, – ответил ему Элькинг. – Послушай, как об этом поётся в лэ “О чужаках с юга”:

Необычное преданье,

Стародавнее сказанье —

Слышал ты, как далеко

Наш народ ушёл, легко

Он дошёл до края леса,

В битве мудр, силён и весел,

Захватил он город славный, город дивный и богатый

Жемчугом, сребром и златом. Потрясателям щитов

Сдался град. Дома пустые, трупы хладные, немые,

Старики, что ждать остались смерти сладостных оков.

Нас вели тогда Рейдфари и Родгейр, и едва ли

Кто поведает подробней о том городе из снов,

Полном света и чудес,

Высотою до небес.

В песне говорится, что никто не ждал готов и их союзников. И те, кто был достаточно силён, чтобы пасть пред нами в битве, и все остальные, как мужчины, так и женщины, бежали от нас и от кимров, оставив свой город, где мы и поселились. В песне есть такие слова:

Видел наш народ могучий

Злата блеск, но только звучно

Слово не гремело, чтобы

Меч остановить. “Попробуй

Победить в честном бою!” —

Мы шумели, мы кричали,

Стены города молчали, и никто, никто не вышел

Испытать наш славный меч, город от врага сберечь,

Город, созданный на славу божествами – не людьми,

Лишь шпалеры в бражном зале нам истории слагали,

Остальное бессловесно спало в утренней тени:

Злато, жемчуг, серебро —

Всё прекрасно и мертво.

Вы слышали – дом оказался отважнее своих защитников, что бежали тогда, бросив его и оставив всё добро нам с союзниками?»

Вольфинг произнёс:

«Как было, так и будет вновь. Может, на этот раз наш поход затянется, и мы увидим одну из оград этих южных земель, ту, что чужаки называют городом. Я слышал, будто у них не один город. Их роды столь могущественны, что каждый живёт за оградой, внутри которой много больших домов. А ограды-то все из камня! И за ними – груды несказанного богатства! Почему бы им не пасть от мечей народа Марки, не покориться пред нашей отвагой?»

Элькинг ответил:

«Ты прав, у них много городов, и за их стенами скрыты большие богатства. Но ты ошибаешься, думая, что в каждом городе живёт отдельный род, – это не так. Я бы скорее сказал, что чужаки забыли, из какого они рода, – у них нет родов, и они не смотрят, откуда берут себе жён, все их Дома перемешались. Сильнейшие из них определяют, где селятся остальные, что они могут есть и сколько должны работать после того, как устали. Так они и ведут свою жизнь, и хотя сами себя они называют свободными, но никто не осмеливается нарушить установленный порядок. По правде говоря, народ этот, конечно, могущественный, но несчастливый».

Волчья Голова спросил:

«Всё это ты узнал из древних сказаний, Хиаранди? Мне известны некоторые из них, хотя и не все, но я не припомню ничего подобного твоему рассказу. Может, в вашем роду появился новый менестрель, и его память лучше, чем у всех, кто был до него? Если это так, то я приглашу его в бражный зал Вольфингов как можно скорее – у нас давно не слыхали новых историй».

«Нет, – покачал головой Хиаранди, – то, что я рассказал тебе, не из старых сказаний, это история наших дней. Недавно пришёл к нам из дикого леса человек. Он попросил мира, и мы с миром приняли его. Он рассказал, что принадлежит к Дому Гэлов и что у них состоялось большое сражение с этими чужаками, которых он называл римлянами. Его самого взяли в плен, увезли за стену одного из городов и продали, как невольника. Хотя это был и не главный город чужаков, пленный узнал их обычаи – как тяжелы они были! Трудно человеку в их стране: тягловые животные у них живут лучше, чем невольники, ибо последних они захватывают в битвах без счёту, ведь это сильный народ. Эти невольники и те, кого они называют свободными, пашут поля, пасут скот и занимаются всеми ремёслами. Над ними есть те, кого они называют хозяевами и господами. Эти ничего не делают, даже не поправят в кузнице своё оружие, когда нужно. Они проводят дни в своих жилищах или вне их, лежа на солнце или у очага, словно псы, что забыли свою породу.

И вот тот человек, наш гость, решился бежать из города. Его держали неподалёку от большой реки, а надо сказать, пленник был отважен, молод и силён – он сумел вынести всё и добрался через Бранибор до нас. Мы видели, что он говорил правду, с ним и в самом деле плохо обращались – на его теле осталось множество отметин от кнута и цепей, в которые его заковали. Во время побега он убил нескольких человек из этого проклятого народа. Так он стал нашим гостем, и мы полюбили его. Он до сих пор живёт с нами – мы приняли его в наш Дом. Но вчера он был болен и не смог поехать со всеми. Возможно, он ещё присоединится к нам позже, через день или два. А если не присоединится, я сам отведу его к Вольфингам после битвы».

Тут Биминг рассмеялся:

«А если мы не вернёмся? Ни Волчья Голова, ни гость-чужак, ни я сам? Сдаётся мне, не увидим мы ни одного из Южных городов, да и о самих-то южанах узнаем только, каковы они в бою».

«Дурные слова, – Волчья Голова нахмурился. – Это, конечно, может быть и так. Но почему тебе в голову приходят такие мысли?»

Биминг ответил: «В доме Бимингов не живёт Солнце Крова, которая каждый день предсказывала бы, что случится с нашим родом. Но и у нас время от времени раздаётся пророческое слово, предвещая добрые или злые времена. А разве можно не прислушаться к нему? Вчера вечером нам было дано скорбное пророчество устами мальчика десяти зим от роду».

Элькинг сказал: «Ну раз уж ты заговорил об этом, поясни, о чём оно? Иначе мы решим, что всё ещё страшнее, чем на самом деле».

И Биминг поведал следующее: «Было так. Этот малец вчера вечером вдруг разразился плачем как раз, когда все пировали в бражном зале. Он причитал и ревел, как обычно плачут дети, и его никак не могли успокоить. А когда его спросили, отчего же он так плачет, он сказал: “Вот отчего: Ворон пообещал сделать мне глиняную лошадку и на следующей неделе обжечь её в горне вместе с горшками, а теперь он идёт на войну и никогда больше не вернётся, и у меня никогда не будет лошадки!” Как вы понимаете, все мы рассмеялись при этих словах. Но мальчик только нахмурился и спросил нас: “Чего вы смеётесь? Посмотрите туда, что вы там видите?” – “Ничего, – ответил кто-то, – стену бражного зала, на которой висят праздничные шпалеры”. Мальчик, всхлипывая, произнёс: “Плохо вы видите, я вижу дальше, за стеной я вижу ровное место на вершине холма, побольше, чем наш холм собраний. Там лежит Ворон, белый, как пергамент, такого цвета могут быть только мёртвые”. Тогда Ворон (а это был молодой человек, он как раз стоял рядом) сказал: “Малый, это же хорошо – погибнуть в бою! Будь мужественным, вернётся Ганберт и сделает тебе лошадку”. – “Нет! Никто мне её не сделает, – возразил мальчик. – Я вижу бледную голову Ганберта, лежащую у ног Ворона, но не вижу тела в зелёной котте*, вышитой золотом”. Тогда смех умолк, и один за другим все начали подходить к ребёнку и спрашивать его: “А меня ты видишь? А меня?” Но мальчик мог ответить лишь некоторым. Потому-то мне и кажется, что немногие из нас увидят города Юга, а те, кто увидит, будут закованы в цепи».

«Это не то, – возразил ему Хиаранди. – Вы когда-нибудь слышали о том, чтобы отряд, выступивший против врага, вернулся домой после сражения, не оставив никого из воинов на поле боя?»

Биминг же ответил: «Но и я не припомню частых рассказов о том, чтобы ребёнок предрекал гибель воинов. Думаю, если бы ты сам был там, то решил бы, что мир перевернулся».

«Что ж, – проговорил Волчья Голова, – пусть случится то, что предрешено! По крайней мере, меня враг не уведёт с поля боя в цепях. Часто воина может смутить победа, но его никогда не смутит смерть, если он желает её».

Он сжал рукоять кинжала, что висел у него на шее, и добавил: «Но я и в самом деле удивлён, что ни прошлым вечером, ни этим утром Солнце Крова не сказала нам ничего, кроме того, что могла бы сказать любая из женщин нашего рода».

После этих слов разговор на некоторое время прервался, и воины ехали молча. Они достигли того места, где лес приближался к реке и где заканчивалась Средняя Марка. Надо сказать, что Элькинги жили дальше всех вверх по течению, только один маленький род жил ещё дальше – это были Озелинги. На своём знамени они изображали чёрного дрозда с жёлтым клювом, а в бой ходили вместе с Элькингами. Вот и на этот раз они присоединились к более крупному Дому.

Так войско вышло из Средней Марки. Деревья стояли, плотно прижавшись друг к другу, и лес напоминал стену, возвышающуюся неподалёку от кромки воды. Даже на берегу, то тут, то там росли редкие деревья, по большей части рябины. Река Бранибора сужалась в этом месте, течение её ускорялось, а берега поднимались отвесными обрывами, и никто даже не помышлял о том, чтобы перейти реку вброд, да и вплавь далеко не всякий дерзнул бы преодолеть опасные тёмно-зелёные воды. День уже клонился к вечеру, и свет низкого солнца на западном краю неба скрылся за высокими деревьями. Войско же всё шло вперёд. Оно растянулось по узкой дороге между лесом и рекой и казалось больше, чем было на самом деле. Кроме того, отряды Домов, живших на противоположном от Вольфингов и их спутников восточном берегу, тоже шли вперёд, будучи отделёнными от соседей лишь узкой рекой.

Наступила ночь, зажглись звёзды, взошла луна, но Вольфинги и их родичи не останавливались. Они знали, что сзади идут другие роды Марки, как Средней, так и Нижней, и никто не замедлит шаг.

Так шли воины Марки между лесом и рекой, по обоим её берегам, до тех пор, пока не наступила глубокая ночь и не зашла луна. Стало совсем темно, и, чтобы осветить свой путь, воины зажгли множество факелов. Наконец, они пришли туда, где деревья немного расступались. Здесь росла трава, годная для коней и скота. Это место называлось Лугом Привала, и те отряды, что шли вдоль западного берега, остановились, желая отдохнуть до утра. Они направили коней в сторону леса, свернув с дороги, чтобы те, кто шёл следом, могли пройти дальше, если не захотят останавливаться. Назначив часовых, воины легли на траву у деревьев и заснули там на всю короткую летнюю ночь.

Сказывают, что никому в ту ночь не приснилось о предстоящем сражении ничего, чем следовало бы на следующий день поделиться с остальными. Многим вообще не снились ни битва, ни военный поход, а только разные мелочи, над которыми они лишь посмеялись, да что-то из минувших дней, что утром смешалось в голове и вскоре стёрлось из памяти.

Воину из Бимингов снилось, будто он наблюдает за работой невольника, который, сидя за гончарным кругом, изготавливает чаши и кувшины. И воину захотелось взять глины, чтобы сделать лошадку тому мальчику, что плакал из-за обещанной игрушки. Он долго старался придать глине форму, но у него ничего не получалось – она разваливалась в руках. Наконец, ему удалось удержать её, и неожиданно из комка получилось животное, но не лошадь, а огромный, похожий на священное животное Фрея* вепрь, которого запекали на праздник солнцеворота*. Воин рассмеялся от счастья и, вскочив, выхватил испачканными в глине руками меч, чтобы взмахнуть им над вепрем и произнести клятву доблести, но тут он проснулся. Было раннее холодное утро. Воин и в самом деле стоял на ногах, держа в правой руке побег ясеня, что рос рядом. Он вновь рассмеялся, лёг, откинувшись назад, и заснул. Разбудили его только солнечный свет и голоса его товарищей.

Глава VII. Воины сходятся на тинг

Следующим утром войско народа Марки по обоим берегам реки было уже на ногах. Позавтракав, все стали быстро снаряжаться в путь и вскоре выступили. Отряды растянулись ещё сильнее, чем вчера, так как лес приблизился к реке, и только десять человек в ряд могли пройти по дороге, а тем, кто смотрел вдаль, казалось, будто лес поглощает и дорогу, и реку.

Воины радостно шли вперёд, они торопились, а сердца их были полны отвагой. Они знали, что скоро встретят своих сородичей, да и картина грядущей битвы уже ясно вырисовывалась пред ними. Они перекликались через реку, то выкрикивая боевые кличи своих Домов, то приветствуя друзей через волны Реки Бранибора. Все пребывали в весёлом расположении духа.

Так они шли, пока лес не расступился пред ними и они не увидели большую равнину. Русло реки здесь, как и в Средней Марке, становилось широким, появились островки с растущими на них осинами и с каменистыми берегами, окаймлёнными ивами или ольхой.

Но сама равнина довольно сильно отличалась от Средней Марки. На юге окружавший её лес поднимался на низкие холмы, за которыми, где-то вдалеке, виднелась ещё одна гряда голубых холмов. Безлесные низинные пастбища, где паслись зубры, населял малочисленный и слабый народ – охотники да пастухи, что возделывали лишь крохотные участки близ своих жилищ. Этот народ был родственным людям Марки и находился с ними в союзе, хотя, как сказывают древние предания, и прибыл в этот край позже. Существует также легенда о том, что в стародавние времена на этих холмах жил ещё один народ, не родственный готам, который постоянно враждовал с людьми Марки. И вот однажды большое войско спустилось с холмов, а затем, соединившись с родственными им по крови племенами, проложило путь через дикий лес и напало на Верхнюю Марку. Тогда произошла кровопролитная битва, длившаяся три дня. В первый день чужаки теснили людей Марки, которых было мало, ведь в сражении участвовали только жители Верхней Марки. И были сожжены дома, убиты старики и захвачены в плен многие женщины и дети. Но мужчины Верхней Марки, выжившие в сражении, взяли с собой то, что уцелело, и нашли убежище на острове посреди Реки Бранибора. Там они, как смогли за ночь, поставили частокол, ожидая помощи со стороны родов Средней и Нижней Марки, которым послали Стрелу Войны, как только сами получили вести о нападении чужаков.

И вот на рассвете в жертву были принесены двенадцать вождей чужаков, взятых в плен, а с ними и девушка одного из родов Верхней Марки, дочь предводителя, которая должна была привести этот могучий отряд к дому богов и добровольно согласилась на это.

После жертвоприношений ждали осады, но тем же утром, когда битва только началась, подошла помощь из Средней Марки. Новые отряды столь свирепо набросились на чужаков, что те подались назад, и в этот момент воины Верхней Марки стремительно атаковали через брод. Они сражались так, что вода покраснела от их крови и крови их врагов. Чужаки под натиском людей Марки начали отступать по всей равнине. Когда же они подошли к холмам, где остались полусожжённые жилища, на их фланге оказался лес, и чужаки опять остановились. Битва разгорелась с новой силой. Врагов было очень много, и среди них множество лучников. Тогда пал предводитель воинов Марки, дочь которого принесли в жертву ради победы. Его имя было Агни, и холмы, у которых он погиб, с тех пор носят название Агниских холмов. В тот день сражались по всей равнине. Многие из чужаков и из жителей Марки погибли, и хотя последние одерживали верх, всё же к тому времени, когда солнце стало клониться к закату, в Верхней Марке ещё оставались воины чужого народа, укрывшиеся в вагенбурге. Их было мало, они устали за время сражения, но всё же это было войско. Да, из числа воинов Марки в тот день пали многие, но ещё больше было раненых, поскольку чужаки оказались хорошими лучниками.

На следующее утро, как говорится в предании, пришли свежие силы из Нижней Марки. И вновь началась битва, теперь на южных границах Верхней Марки, где чужаки построили вагенбург. Но на этот раз она длилась недолго. Воины Марки сражались неистово: они штормом обрушились на вагенбург, убивая всех на своём пути. И столь много чужаков пало в тот день, что выжившие, как гласит предание, никогда больше не осмелились выступить против людей Марки.

Тем временем войско народа Марки всё продвигалось, направляясь вдоль обоих берегов реки в Верхнюю Марку. На западном берегу, где шли Вольфинги, дорога вела к низкому пологому холму, и когда воины оказались на его вершине, пред ними открылась вся равнина Верхней Марки. Поселения родов окружал дикий лес, за которым виднелись голубые холмы, где пастухи пасли свои стада, а ещё дальше, намного дальше, на самом горизонте, словно белое облачко, лежали снежные вершины больших гор. Взглянув на равнину, воины увидели, что вокруг жилищ, открывшихся их взору, земля пестрела от одежды собравшихся там людей и знамён с родовыми знаками. Пред воинами предстали те места, что были названы в честь битвы из древнего предания.

Река, что текла по левую руку от них, здесь расширялась, и среди мелководья с журчавшей водой чаще встречались песчаные островки, один из которых был намного крупнее остальных. Посреди него возвышался низкий холм, покрытый лишь травой – ни кусты, ни деревья на нём не росли. Это был тот самый остров, где люди Верхней Марки укрылись после первого дня Великой Битвы. Теперь он назывался Островом Божеств.

Мимо острова вёл надёжный брод, который из года в год совсем не менялся, и все люди Марки знали его. Назывался он Бродом Битвы. По нему-то теперь – с криками и смехом, с трубным звуком рогов и мычанием скота – и переправились через реку отряды, шедшие по восточному берегу. Переправились все: пехотинцы и всадники, свободные и невольники, телеги и знамёна. Теперь и эту часть равнины наводнили люди Марки.

Когда переправа подошла к концу, войско не остановилось, но, соблюдая походный порядок, каждый Дом под своим знаменем, все направились по петлявшей дороге к первому жилищу, стоявшему на западном берегу реки. Неподалёку от него, на юго-западе, находилось место тинга Верхней Марки. Когда война угрожала с юга, весь народ собирался здесь, так же, как собирался на тинге Нижней Марки, когда война угрожала с севера. Отряды, шедшие ранее по западному берегу, ждали на вершине холма всё то время, пока остальные переправлялись с противоположного берега. И только когда переправа окончилась, они двинулись к тингу.

Вольфинги с их спутниками поднялись к самому северному жилищу Верхней Марки. Там жили Дейлинги, на чьем знамени было изображено восходящее солнце. Надо сказать, что в этих местах чаще, чем в Средней Марке, встречались холмы и овраги, и бражный зал Дейлингов, а был это весьма большой дом, стоял на холме, склоны которого, все, кроме одного (что был словно мост), отвесно уходили вниз. Это было сделано специально, чтобы зал проще было оборонять от врагов.

Сейчас вокруг этого бражного зала собрались все Дейлинги, кто оставался дома. Они приветствовали проходивших мимо воинов радостными криками. А недалеко от обрыва на скамье сидел, пристально разглядывая прибывавшие отряды, один древний старец. Увидев приближавшееся знамя Вольфингов, он встал было, чтобы хорошенько рассмотреть его, но сразу же грустно покачал головой и вновь опустился на скамью, закрыв лицо руками. Когда остальные увидели это, они замерли и затихли от пронзившего их страха – старец считался провидцем.

Те трое спутников, о беседе которых уже сказывалось, как раз проезжали мимо бражного зала Дейлингов и заметили движение старца. А ехали они вместе, как и день назад. Тот воин, что был из рода Бимингов, взял коня Волчьей Головы за узду и произнёс:

«Послушай, сосед, если и правда, что твоя Вала* ничего не видела, то этот старец явно что-то видел, и сдаётся мне, это было похоже на видение мальчугана. Многие матери лишатся своих сыновей из-за того, что те падут от рук чужаков».

Но Волчья Голова только молча убрал руку Биминга с повода, и лицо его покраснело, словно от гнева. Элькинг же воскликнул:

«Пусть будет, как будет, Тоти! Тот, кто останется в живых, расскажет всё, как было, провидцам, и они станут ещё мудрее, чем сегодня».

При этих словах Тоти засмеялся, как смеётся тот, кого не очень-то заботят грядущие дни. А Волчья Голова заговорил, и слова его сложились в песню:

«О воины, род Вольфингов

Могучих будет жить иль будет истреблён,

Живым он будет, словно дуб,

Что после летних гроз ещё свежее,

Мёртвым же, как ствол дубовый,

Что умелою рукой обтёсан,

Чтоб стать столбом несущим в доме,

В прекрасном, крепком доме, где мужи

Пируют, радостно встречая весть о битве».

Так они миновали жилища Дейлингов.

Войско двигалось прямо к лесу, куда вела широкая просека. Через полчаса пути передовые отряды вышли на большую лесную поляну, расчищенную руками человека. Там уже собралось множество воинов. Они сидели или стояли, большим кольцом окружив пустое пространство, посреди которого поднимался высокий рукотворный курган. Ступени, ведущие наверх, служили сиденьями для избранных старейшин и вождей народа. Вершина же кургана была плоской и пустой. Только земляная скамья, где мог поместиться разве что десяток человек, пересекала её.

Все телеги были оставлены позади, у Дейлингов, лишь те, на которых везли знамёна, взяли с собой. Оставили и всех животных, кроме тянувших телеги со знамёнами, а также кроме двадцати белых лошадей, украшенных цветочными венками. Лошади стояли в круге людей и предназначались для жертвенного сожжения в дар богам, чтобы исход битвы был счастливым. Даже своих боевых коней воины оставили в лесу за пределами этой поляны, где собрались только пешие.

Это и было место тинга Верхней Марки, священное место для всех её жителей. Ни одно животное – ни корова, ни овца, ни конь – не могло пастись здесь, а если скот забредал сюда, его сразу же забивали и сжигали. Как и ни один человек не мог вкушать здесь пищу, только разве в одно из священных празднеств, когда божествам приносили жертвы.

Вольфинги заняли место в кольце воинов. Справа от них расположились Элькинги, а слева – Биминги. Посреди Вольфингов стоял Тиодольф в гномьей кольчуге. Шлема на его голове не было, ибо он поклялся над Чашей Славы, что будет сражаться без шлема всё время этой войны и не возьмёт в руку щит, какой бы жестокой ни была битва.

Чёрные вьющиеся волосы Тиодольфа были коротко острижены, и в них уже начинала пробиваться седина, так что они походили на колечки тёмного железа. Лоб воина был высокий, без морщин, губы полные, красные, глаза большие и спокойные, и всё его лицо радостно сияло от славы его дел да от предстоящего сражения с врагом, которое ожидал народ Марки.

Тиодольф был высок и широкоплеч, но так хорошо сложён, что не выглядел слишком крупным. Его любили женщины, и дети охотно прибегали к нему, чтобы поиграть. Он был самым свирепым из воинов Марки, и его подвигов не смог бы повторить никто. Говорил он всегда жизнерадостно, даже когда сам был чем-то опечален. Это был человек, не знавший сердечной тоски. Но он никогда ни пред кем не гордился чрезмерно своей выдающейся силой и доблестью, никогда не ставил себя выше других, так что даже невольники любили его.

На поле боя Тиодольф был немногословен. Он никогда не оскорблял, как вошло в обычай в то время, и не поносил бранью врага, которого хотел поразить мечом.

Некоторые из тех, кто впервые видел Тиодольфа в бою, могли посчитать его недостаточно сильным, ибо он не сразу атаковал со всей мощью, а иногда даже отходил назад. Он не бросался в самую гущу в начале сражения, но приходил на выручку родичам, которым сильно доставалось, или оказывал помощь раненым, и если дело ограничивалось лишь мелкой стычкой, сердца воинов были мужественны и всё предрекало победу, Тиодольф иногда возвращался домой, так и не обагрив клинок кровью. Но никто не винил его, кроме разве что тех, кто его ещё не знал. Ведь Тиодольф хотел, чтобы молодые воины могли завоевать себе славу, чтобы у них прибавилось мужества, а сердца их окрепли.

Когда же сражение было жестоким, и войско Марки начинало проигрывать, когда воинов оставляло мужество, а в сердцах их поселялось сомнение, Тиодольф менялся на глазах. Теперь это был опытный, быстрый и опасный воин, он бросался вперёд, словно стрела, выпущенная из лука. Тиодольф замечал всё, что происходило на поле боя, он мчался сначала в одну сторону, потом в другую, пока битва не стихала и огонь сражения не был укрощён. Меч в его руках в такие минуты рубил быстро и смертоносно, словно Тиодольф владел небесной молнией, – а он всегда сражался только мечом.

Надо ещё сказать, что, когда противник поворачивался спиной и начиналась погоня, Тиодольф больше не сдерживал свою силу, как в начале боя. В погоне он всегда был впереди всех, разя направо и налево и никого не щадя. Он призывал тогда своих сородичей не беречь сил, но сражаться усердно, пока оставалось время до захода солнца.

В таких случаях он говорил примерно так:

«Мы отдохнём лишь завтра, о, друзья,

Сегодня же отдайте без остатка

Все силы битве! Пусть наш враг бежит

И пусть не сможет он вернуться вновь,

Сказав: “Могучий Вольфингов народ,

Вы, словно подмастерья, с нами бились,

Теперь же вновь вступите в смертный бой,

Чтобы свою работу переделать”».

Таков был Тиодольф в то время. Вольфинги всегда избирали его своим предводителем на войне, и часто случалось ему быть военным вождём всего народа Марки.

Рядом с Тиодольфом стоял другой испытанный вождь по имени Хериульф, человек в годах, но весьма сильный и отважный, опытный воин, слава о подвигах которого гремела повсюду. Говорил он обычно мало, зато в битве мог петь песни, смеяться, был весел и шутил с соратниками. Хериульф был гораздо крупнее Тиодольфа. Казалось, его породили горные великаны – настолько огромным он был! Сила ему была дана под стать росту, так что никто из врагов не отваживался сражаться с ним один на один. У Хериульфа были длинные седые волосы, крупное лицо с высокими скулами, нос, похожий на орлиный клюв, широкий рот и большой квадратный подбородок, из-под его кустистых бровей яростно сверкали светло-серые глаза.

Одежда и оружие у Хериульфа были такие: защитная куртка из тёмных железных чешуй, пришитых к основе из конской шкуры, и такой же тёмный железный шлем в форме волчьей головы с разинутой пастью. Шлем этот Хериульф изготовил себе сам, ибо был прекрасным кузнецом. В руках он держал круглый щит и такую огромную алебарду, какую ни один из воинов его рода, кроме него самого, не смог бы и поднять. Как лезвие, так и древко алебарды были покрыты золотым узором с рунами. Хериульф очень любил её и называл Сестрой Волка.

Словом, выглядел Хериульф так, будто был предком своего рода, вернувшимся, чтобы бороться за Вольфингов.

Его любили за чудесную силу, как и за то, что он не отличался угрюмостью, хотя и слыл лютым и свирепым воином. И хотя, как уже сказывалось, он был молчалив, его охотно принимали и старики, и молодёжь. Хериульф участвовал во многих битвах, и чудом казалось, что Один ещё не призвал его к себе. Говорили, что Отец Павших благоволит к дому Вольфингов, раз так долго отказывает этому воину в гибели.

Ещё много часов подряд на тинг прибывали новые отряды людей Марки, но, наконец, собрались все. Тогда кольцо воинов разомкнулось, и десять человек из Дейлингов прошли внутрь. Один из них – старейший – нёс боевой рог Дейлингов, Дома, несущего бремя собрания тинга и всего, что к нему относилось. Девять спутников старца окружили Холм Речей, а сам он взошёл на вершину и протрубил в рог. Все, кто сидел, быстро поднялись на ноги, а те, кто разговаривал, замолчали, и кольцо воинов подтянулось ближе к холму, так что теперь между людьми и лесом образовалось пустое пространство, а между людьми и холмом остались только девять воинов да жертвенные кони и алтарь божеств. Речи, произносимые с холма, теперь могли услышать все собравшиеся на тинг, а было их около четырёх тысяч человек, и каждый был отважным, испытанным воином. Они привели с собой ещё около двух тысяч невольников и чужаков. Но здесь были не все свободные жители Верхней Марки. Некоторые из них охраняли тропы, что вели через лес на юг, а другие – холмы пастухов, ведь если войско противника ведёт опытный предводитель, то он с лёгкостью проникнет в эти места. Поэтому пять сотен человек, как свободные, так и невольники, остались охранять дикий лес, надеясь на помощь со стороны жителей холмов.

Один старый воин с зажжённым факелом в руке встал между людьми и лесом. Сперва он обратил лицо на юг, к солнцу, затем, развернувшись, медленно обошёл всех собравшихся с востока на запад, пока, наконец, не оказался опять там, откуда начал свой путь. Тогда он бросил факел на землю и, потушив его, вернулся в свой отряд.

В этот момент старец из Дейлингов, что стоял на вершине кургана, вытащил меч и четырежды взмахнул им по направлению четырёх сторон света, и меч засверкал на солнце. Затем старец во второй раз протрубил в боевой рог – и место тинга окутала тишина. Даже в лесу всё затихло, разве что было слышно, как боевой конь бьёт копытом о землю да щиплет траву на поляне. Птиц в этой чаще было мало, а ветра тем утром и вовсе не было.

Глава VIII. Народное собрание жителей Марки

И вот старец возвысил голос и произнёс:

«О, роды Марки, слово, что скажу вам,

Услышьте, ибо ныне не случайно

Судьба свела нас здесь – огонь зажжён!

Пылает факел, дважды рог звучит —

Да будет освящён наш тинг! Внемлите,

Желающие слушать! Враг идёт,

Идёт на наш народ, на наши пашни,

Чтоб в пепелище превратился дом

За домом, луг за лугом – всё

Сгорело…»

Затем старец сел на земляную скамью. Среди собравшихся раздались крики тех, кто желал слушать. Без лишней суеты вперёд вышел некий воин из отряда Верхней Марки. Он взобрался на вершину Холма Речей и громко произнёс:

«Я Борк из рода Гейрингов Верхней Марки. Два дня назад с пятью другими воинами я охотился в диком лесу. Мы вышли из чащи где-то в стране жителей холмов. Пройдя немного по их землям, мы оказались в вытянутой долине, по которой пробегал ручей. Там кое-где рос тис да с краю приютилась маленькая ореховая роща, и около неё мы увидели группу людей с женщинами и детьми. У них было несколько коров и ещё меньше коней, зато их овцы паслись по всей долине. Из земли и ветвей они сделали себе шалаши и теперь разжигали костры, чтобы приготовить пищу, так как уже наступил вечер. Увидев нас, они кинулись было к своему оружию, но мы обратились к ним на языке готов с просьбой о мире. Они поднялись к нам по склону и ответили нам, тоже по-готски, хотя речь их слегка отличалась от нашей. Мы рассказали им, кто мы такие и откуда пришли, и пастухи, обрадовавшись, пригласили нас к себе. Нас радушно приняли и угостили, как смогли, а именно: дали баранины. Мы же поделились с ними добытой в лесу дичью. Так мы и провели всю ночь.

Эти люди рассказали нам, что родом они из пастушеского племени, и что в их земле сейчас идёт война, а вторгшийся враг настолько жесток, что все покидают свои дома и убегают оттуда прочь. Враг этот из могучего народа, о коем ещё тут не слыхали. Он живёт в больших городах на юге. Огромное его воинство перешло горы и Большую Реку, что течёт с них, и напало на одно из поселений пастухов, разбило их воинов, сожгло жилища, убило стариков и угнало скот и овец! Враги угнали даже женщин и детей, словно и те были скотом!

Пастухи сказали, что бежали в эти места из своих домов, находившихся много южнее, и теперь собираются построить новые жилища здесь, в Ореховой долине, в надежде, что эти чужаки, которых они называют римлянами, не пройдут так далеко, а если и пройдут, то пастухи смогут укрыться в диком лесу, что растёт поблизости.

Вот что они нам поведали. Потому мы и послали назад одного из нас – Бирсти из Гейрингов, чтобы он передал эти новости. С ним отправился один пастух, а мы сами пошли дальше, надеясь разузнать что-нибудь ещё об этих римлянах, ведь встреченные нами пастухи сказали, что не вступали с ними в бой, а бежали из страха, только заслышав об их приближении. Так мы вышли в путь, и сопровождал нас только один юноша из пастушьего племени, что носит имя Хрутингов из нагорного народа. Остальные, похоже, были сильно напуганы, хоть у всех у них и было оружие!

Пройдя в глубь той страны, мы убедились, что пастухи нас не обманули. Мы встречали и целые Дома, и группы людей, и одиночек, – все они бежали от обрушившейся на них беды. Многие оказались в нужде, оставив не только поселения, что было небольшой потерей (пастухи строят убогие жилища, ведь они не работают в поле), но и свои стада. Среди встреченных нами беглецов многие участвовали в сражении с римлянами. Они рассказали нам, что враги очень сильны и с ними лучше не вступать в бой, а ещё о том, как ужасно они обращаются со взятыми в плен, как мужчинами, так и женщинами. Наконец, мы услышали и о том, что чужаки возвели стену и построили крепость в этой земле, словно собирались остаться здесь и после наступления зимы. Чтобы из-за Большой Реки к ним могла прийти помощь, они устроили неподалёку от неё ещё несколько крепостей, хотя и не таких больших, как первая, и оставили там опытных воинов. С другой стороны Большой реки уже все народы захвачены римлянами – какие хитростью, какие силой, – и их воины сопровождают римлян в битвах. Нам самим попалось несколько таких отрядов, мы сразились с ними и даже взяли некоторых в плен. Они-то и открыли нам всё это, а также и многое другое, о чём было бы здесь слишком долго рассказывать».

Юноша сделал паузу и оглядел многолюдное собрание. Вокруг сразу поднялся шум, который долго не стихал – воины обсуждали услышанное. Когда же волнение, наконец, успокоилось, юноша вновь заговорил, но теперь его слова сложились в песню, и песня эта была такой:

«О, воины, ещё не всё сказал

Борк, родом Гейринг! Эти чужаки,

Что строят города в своей земле,

Уже наслышаны о Марке: о лугах,

О пашнях и о нашей славной жизни,

Пробившейся, как пламя, сквозь густой

Непроходимый лес. И об отваге знают

Мужей народа Марки, о красе

Любимых наших жён. Всё в алчущей утробе

Погубит враг! Он, древо повалив,

Сожжёт плоды, что утащить не сможет.

В нём ненависть, рождённая тупым,

Животным голодом, разбудит жажду крови,

И на полях, распаханных клинком,

Из года в год будут всходить ростки

Страданий, слёз и горя. Враг жесток,

В его пустом, окаменелом сердце

Нет места жалости. Всё, что извечно было

Нам дорого, он вмиг с землёй смешает,

С землёй кровавой – древние святыни…

И красоту, смеясь, как филин,

Смешает с красной кровяной землёй!

Смотрите – вот сбывается проклятье,

Нависшее над миром! Так кричат

Все те, кого недавно мы пленили.

Враг собирает войско, чтобы нас,

Как полноводная река, весной

Бедою наводнить. О, воины, сгорит

Любое слово, кроме слов железных

Мечей и копий! Кроме битвы слов!»

Юноша замолчал, и воины зашумели сильнее прежнего, обсуждая его слова. Шум этот долго не стихал, и под него Борк, бряцая оружием, сошёл с Холма Речей, смешавшись с толпой своих сородичей.

И вот вперёд вышел воин из рода Шильдингов Верхней Марки, известный своим искусством менестреля. Он взошёл на курган, и речь его от начала и до конца полилась песней. Говорил он такие слова:

«Я, Гейрмунд из Шильдингов, друзья,

Полмесяца назад в страну холмов

Ходил с оружием. Род Хундингов знаком

И близок мне – я деву рода их

Любил. Они у края жили

Земель нагорного народа. Этот род

Был смелым в битве, множество врагов

Встречал он, но всегда свои владенья

Удерживал. Верхом тогда я ехал

Через холмы и думал о грядущем

Счастливом дне. Предчувствовал я радость

Горячих поцелуев верной девы,

И мудрые беседы стариков,

И юношей отважных разговоры,

И звон заздравных чаш, что в честь гостей

В жилище Хундингов бесстрашных раздаётся.

Но вот в долину въехал я и вижу,

Что над холмом последним, отделявшим

Меня от дома Хундингов, повис

Тяжёлый, чёрный дым. Вначале я

Остановился, подтянул ремни

И осмотрел оружие, копьё

Надёжное взял в руку. Сердце

Моё заныло, ибо этот столб

Не мог быть дымом от обычного костра,

Зажжённого, чтобы поджарить мясо.

Я подождал немного и подумал,

И повернул к холму, и на вершину

Как можно осторожнее взобрался,

И, там укрывшись, посмотрел я вниз.

Над крышей дома старого огонь

Пылал, а за оградой и вокруг

Лежали павшие, те, что смелее всех

С врагом сражались, а посередине

Висела длинная верёвка, и на ней

Качалось тело женщины прекрасной,

А также милых дев, детей тела,

Как рыбы, что рыбак нанизал к ночи

На крепкую лозу. И гнев меня

В мгновенье ослепил тогда. Трусливых

Невольников увидел я, одетых

В железную броню. Они ходили

Вокруг, как ходит враг, закончив битву,

И понял я – во всём они виновны.

И тотчас, сжав поводья в кулаке,

Что было духу поскакал с холма,

Чтобы погибнуть, но забрать пред этим

Чужую жизнь, чтоб нанести удар

Могучий перед смертью. Вот на склоне

Перед собой увидел я врага.

В железном шлеме и с щитом железным,

Он что-то прокричал на непонятном,

Чужом мне языке, и в тот же миг

Сверкнул его короткий меч на солнце,

И я увидел к склону подбегавших

Людей. Их было пять. Я метко бросил

Своё копьё. Раздался звон щита,

И поражённый воин покатился

К ограде бывшей Хундингов, а я,

Увидев его кровь, вдруг отрезвел,

Во мне тогда проснулась жажда жизни,

И, развернув коня, я прочь от них

Помчался, не заботясь о дороге.

Остановился я на дне лощины,

Когда погоня стихла за спиной.

Прислушавшись, я разобрал свист ржанки

И песнь дрозда в терновнике. Но вдруг

Всё смолкло, и ко мне из-за кустов

Мужчина обнажённый выполз. Тотчас

Я поскакал к нему, припомнив тут же,

Что в зале Хундингов его встречал, когда

Стоял их дом незыблемо и крепко,

А я был счастлив в нём. Я обратился

К мужчине, чтобы тот поведал мне

О страшном горе, род его настигшем,

Но он молил быстрей уехать прочь,

Как можно дальше. Мы вдвоём скакали

На лошади моей до поздней ночи

Так быстро, как могли, под сенью леса

Укрытые, и вот, проехав лес,

Мы вынуждены были ненадолго

Остановиться. В полной темноте

(Луна тогда на небо не всходила)

Он рассказал мне вот что: к ним пришли

Враги, и Хундинги сражались смело,

Но безуспешно. Зал горел. Везде

Валились замертво храбрейшие из рода,

Враги были безжалостны, но тех,

Кого они хотели в плен забрать

Иль усмирить жестокостью и болью,

Они вязали, даже из числа

Могучих воинов, и этот человек,

Каким-то чудом улучив момент,

Сбежал тогда. Он много рассказал,

Но вот что вы сейчас узнать должны.

У нас нет времени – враги хотят напасть

На Марку и её народ. Мне Хундинг

Поведал, что его и всех, кто с ним

Попал в печальный плен, враги о землях

Прекрасной Марки расспросить пытались,

О том, как к ней пройти чрез дикий лес,

И сколько копий и мечей мы сможем

Собрать, чтоб защититься, и о том,

Как переждать морозы. Скоро ждите

Врагов на наших землях! Вот уж дней

Прошло пятнадцать с той поры, как я

Их видел, быстрых и готовых к бою».

Лязгая оружием, Гейрмунд сошёл с холма и вернулся к своему отряду. С противоположной стороны кольца вышел и поднялся на холм другой воин, рыжеволосый, довольно крупный, одетый в козью шкуру. В руке он нёс лук, за спиной у него был колчан со стрелами, а на боку висел маленький топорик. Он сказал так:

«Я живу в роду Хроссингов Средней Марки, теперь я уже член рода, но я не всегда был с ними, ибо я сын прекрасной и могущественной женщины из кимров, пленённой, когда она вынашивала меня. Имя моё Рыжий Лис.

Я видел этих римлян и остался жив – слушайте! Рассказ мой будет кратким. Вот он.

Я, как известно многим, охочусь в Браниборе и знаю все его тропы и проходы чрез чащи лучше, чем мои соплеменники.

Месяц назад я прошёл пешком из Средней Марки через Верхнюю Марку в южную чащу, а из неё – в страну холмов. Перевалив через хребет, я оказался в небольшой долине. Было раннее утро, и долину ещё укрывал туман. В стороне от себя я увидел человека. Он спал на траве под рябиной, на ветвях которой висели его щит и меч. Стреноженный конь кормился чуть поодаль.

Я начал тихо ползти к нему, держа стрелу на тетиве, но, оказавшись рядом, увидел, что он из сыновей готов, и, не раздумывая ни минуты, отложил в сторону лук, встал, подошёл к нему и разбудил. Он сердито вскочил.

Я сказал ему: “Зачем же ты сердишься на своего сородича, которого встретил в этих пустынных местах?”

Но он потянулся за своим оружием. Видя это, я бросился на него, чтобы опередить. Он не успел снять с ветки меч, но, выхватив из-за пояса нож, замахнулся им на меня.

Он был крупным мужчиной, и я отшатнулся. Тогда он ринулся на меня, но я успел ударить его в голову своим маленьким топором, что носит имя Боевой Малыш. Я тогда сильно ранил его, и он упал на траву. Позже оказалось, что рана эта была смертельной.

Мне жаль, что пришлось убить гота, но он был так сердит и, совсем не понимая спросонья, что делает, обязательно убил бы меня.

Но умер он не сразу. Он попросил меня принести ему воды из колодца, что находился за деревом. Я выполнил его просьбу (у меня с собой была раковина), и дал ему пить. Я хотел было спеть заклинание, останавливающее кровотечение, я хорошо его знаю, но он проговорил: “Это не принесёт пользы. Я получил сполна. Кто ты?”

Я ответил ему: “Я приёмный сын рода Хроссингов. Моя мать была взята в плен. Меня зовут Лисом”.

Тогда он произнёс: “Лис, ты воздал мне по заслугам. Я из народа Марки, из рода Элькингов, я гостил у бургундов, что живут за Большой Рекой. Римляне стали их хозяевами, и бургунды теперь делают то, что им скажут. Даже мне пришлось подчиниться римлянам, хотя я был лишь гостем бургундов. Я, житель Марки, вынужден был сражаться против жителей Марки! И всё это из-за страха и жажды золота! Ты, чужеродный, убил предателя и негодяя! Мне причиталось не меньше, чем смерть. Дай мне ещё воды”.

Я дал ему попить, а он спросил: “Сделаешь ли ты то, о чём я попрошу тебя ради спасения своего собственного дома?” – “Сделаю”, – согласился я.

Тогда он произнёс: “Римляне послали меня, чтобы я указал дорогу к Марке и провёл их через чащу. За мной следуют другие, но здесь они будут только через три или четыре дня, так что до этого времени не останется никого из римских прислужников, кто бы мог опознать тебя или даже меня самого. Если ты достаточно смел, то поступи так: когда я умру, раздень меня, а мою одежду надень на себя. Сними с моей шеи это кольцо*, это мой знак. Когда же у тебя спросят секретное слово, скажи: «Нет предела». Это оно и есть. Иди на юго-восток по долинам, так, чтобы Холм Широкого Щита был всё время по правую руку от тебя. Пусть твоя сноровка, о, Лис, приведёт тебя к крепости римлян, а после поможет вернуться к твоему роду с тем, что ты сможешь узнать, а узнаешь ты, на самом деле, многое. Дай мне ещё глоток воды”.

Он выпил и сказал: “Того, кто носит это кольцо, зовут Хросстюр из рода Речных готов. Те негодяи зовут его так. Похорони меня, и пусть моя смерть искупит мою жизнь”.

После этих слов он откинулся назад и умер. Я поступил так, как он просил: снял с него одежду (она стоила шесть коров) и надел её на себя. Потом похоронил его, спрятал свой лук и все свои вещи в зарослях тёрна, взял его коня и поскакал прочь.

Я скакал день и ночь, пока не разыскал римскую крепость. Я смело подошёл к охране, и меня провели к их князю, угрюмому и суровому воину. Он спросил громовым голосом: “Имя?” Я ответил ему: “Хросстюр из рода Речных готов”. Он спросил: “Каков предел?” Я сказал: “Нет предела”. – “Знак!” – потребовал он и протянул руку. Я отдал ему кольцо. “Я верю тебе”, – сказал князь. А я подумал про себя: “Тебя обманули, господин”. И сердце моё танцевало от радости.

Князь задавал мне множество вопросов, и я довольно бойко отвечал на них, причём говорил что угодно, но не сказал ни слова правды, разве только что-то, что могло навредить ему. Моё сердце ликовало. Я думал тогда: придут предатели и расскажут ему правду, а он не поверит им или, по крайней мере, засомневается в их словах. В моей же честности он нисколько не сомневался, иначе потребовал бы пытать меня. Позже я видел, как он допрашивал под пытками пленённых мужчину и женщину из нагорного народа.

Выйдя от него, я прошёл по всей крепости, стараясь высмотреть как можно больше и ничего не страшась. Я видел несчастных пленённых готов, которые проклинали во мне предателя, узнав по одежде, что я их крови.

Там я провёл три дня, выяснив за это время всё, что мог, и о крепости, и о войске, укрывшемся в ней. На четвёртый день я вышел с утра, будто бы на охоту. За мной никто не следил – мне верили.

И я вернулся домой в Верхнюю Марку, где остановился у Гейрингов. Желаете ли вы, чтобы я рассказал вам что-нибудь об образе жизни римлян в крепости? Я говорил дольше, чем хотел. Мне продолжить рассказ?»

Поднялся шум, среди которого слышалось: «Говори всё, говори всё!» – «Нет, – возразил Лис. – Всё я не смогу поведать. Мне многое удалось увидеть за эти три дня. Но вот что вам следует знать. Эти люди хотят завоевать и разграбить Марку, перебить воинов и стариков и пленить тех, кто им приглянется – прекрасных и молодых. Но больше всего они жаждут наших женщин, чтобы владеть ими или продать.

Что же до их крепости, то она хорошо укреплена. Римляне выкопали ров, а за ним строят стену из глины. Глину обжигают, как горшки, и придают ей форму тёсаного камня. Получаются довольно крепкие бруски красного цвета, которые они скрепляют известью.

Копают глину, лепят и обжигают невольники, пленные готы, мужчины и женщины. За это они получают скудную пищу и отнюдь не скудные побои. Римляне – жестокий народ. Они смеются, глядя на слёзы других.

Их воины хорошо вооружены. По большей части, это вооружение у всех одинаково. На голове они носят шлем, на груди и спине – железные доспехи. Длинные щиты в битве закрывают их до колен. Они подпоясаны саксами и вооружены тяжёлыми метательными копьями. Они смуглы и некрасивы, мрачны и немногословны. Пьют и едят мало.

Над десятками и сотнями у них стоят военачальники, которыми командует тот самый князь. Он ходит взад и вперёд с золотом на груди и на голове и обычно надевает плащ того цвета, какой бывает у герани.

В самом сердце крепости стоит алтарь, на котором римляне приносят жертвы своему божеству, а божество их – всего лишь тот знак, с которым они идут в бой: орёл, набрасывающийся на добычу с распростёртыми крыльями. Но есть у них и другой бог, и, представьте себе, это волк, как будто они одного с нами рода. Вернее, волчица с двумя мальчиками у сосцов. Это удивительно.

Я говорил, что они жестоки, и вот почему я понял это. Десятиначальники и стоначальники без жалости, у всех на виду бьют воинов, если те идут не так, как требуется. И хотя воины свободные и могучие мужи, они терпят, не отвечая ударом на удар. Это самый беспощадный народ из тех, какие мне известны.

Что же до их числа, то тех, кто в крепости, едва ли наберётся три тысячи пехотинцев, а всадников пять сотен, да и те не лучшие. Лучников и пращников шесть сотен или больше. Луки у них слабые, а вот пращники чрезвычайно искусны. Ходят слухи, что когда они пойдут на нас, у них будет ещё около пяти сотен воинов из числа Заречных готов да сколько-то из их собственного народа».

После этих слов Рыжий Лис сказал следующее:

«О, роды Марки, встретите ли вы

Врага жестокого на поле иль бежите,

Укрывшись тёмным лесом, как щитом?

А, может быть, отправитесь в их крепость,

Отбросив щит и меч и взяв с собой

Детей и женщин, чтобы умолять

Сильнейшего о мире? О, тогда

Не все погибнут, но, в живых оставшись,

Начнут мечтать о смерти, проведя

Не больше пары месяцев на Юге».

Поднялся громкий шум. Сердитые голоса смешались с лязгом мечей и звоном копий, ударяемых о щиты. А Рыжий Лис произнёс:

«Вы должны избрать один из этих путей. Впрочем, о чём я говорю? Есть только два пути, а не три: ведь если вы выберете бегство, то они последуют за вами хоть до пределов земли. Либо эти чужаки возьмут всё, что хотят, даже наши жизни станут их добычей, либо мы сохраним то, что принадлежит нам, и продолжим свою весёлую жизнь. Меч решит это. Через три дня покажется войско – они недалеко от нас».

С этими словами рыжий воин сошёл с Холма Речей, смешавшись со своими родичами. Остальные, решив, что его слова верны и мудры, шумно обсуждали услышанное. Но вот один старый воин из Нижней Марки поднялся и взошёл на вершину холма. Он был сухопар и суров, его знали и уважали, и, когда он заговорил, всё стихло. Молвил же он вот что:

«Я Оттер из рода Лаксингов. Немногое осталось сказать, прежде чем придёт время избрать князя, который поведёт нас на войну, и мы, вооружившись, отправимся в путь. От трёх достойных воинов мы узнали правду о наших врагах. Последний из говоривших, Рыжий Лис, видел их. В пути он расскажет нам ещё что-нибудь, да и самих врагов найти нетрудно. Было бы неразумно напасть на этих людей, когда они прячутся за частоколом своей крепости, ведь сложно одержать победу над стеной. Гораздо лучше будет встретить их в диком лесу – он, будучи нашим другом и защитником, станет для них сетью. Послушай, Агни из рода Дейлингов, у тебя жезл тинга, объяви, что пора избрать князя, если никто не против».

Без лишних слов старый воин, позвякивая доспехами, спустился с холма и встал среди Лаксингов. Тут поднялся старец из Дейлингов, он протрубил в рог, и сразу наступила тишина. Старец вопросил: «Дети Отца убитых! Идёт ли народ на войну?»

Воины в один голос закричали «Да!», и мечи их взлетели вверх, сверкая в лучах клонящегося к западу солнца или отливая смертельной бледностью на фоне тёмного леса.

Тогда Агни снова вопросил: «Изберёте ли вы себе князя сейчас же или после того, как все выскажутся?»

Воины закричали: «Изберём! Изберём!»

Агни опять спросил: «Выступит ли кто-нибудь против этого?»

Все молчали, и Агни спросил: «Дети Тюра*! Какого князя хотите вы себе, кто поведёт вас на войну?»

Перекрывая лязг мечей, раздался крик: «Мы хотим Тиодольфа! Тиодольфа из рода Вольфингов!»

Агни произнёс:

«Я не слышу других имён – все ли согласны? Не выступит ли кто-нибудь против? Если так, то пусть он говорит прямо сейчас, нельзя запрещать ему поработать на пшеничном поле копий! Пусть говорит тот, кто не пойдёт следом за Тиодольфом!»

Все молчали. Тогда Дейлинг воскликнул: «Выйди вперёд, князь народа Марки! Сними золотое кольцо с рогов жертвенника, надень на свою руку и поднимайся сюда!»

И вот Тиодольф вышел из круга на освещённое солнцем место, взял золотое кольцо с жертвенника и надел на руку. Это легкое, искусное украшение было столь древним, что поговаривали, будто его изготовили гномы. И было оно знаком избранного вождя народа.

Тиодольф поднялся на холм, и воины, знавшие о его военной мудрости, радостно закричали. Многие тогда удивились, увидев его без шлема, но решили, что он, должно быть, принёс клятву богам не носить его, и сердца их возликовали. А затем воины заметили гномью кольчугу. Даже издалека было видно, что это чудо создано искусным кузнецом. И многие решили, что над ней пропеты могучие заклинания, дабы защитить её владельца от копья и меча, ведь всем было известно, что Тиодольф любимец богов.

Когда Тиодольф взошёл на холм речей, он произнёс:

«Воины всех родов Марки, сегодня я ваш князь, но по обычаю, собираясь на войну, выбирают двух князей. Я бы хотел, чтобы и сейчас мы поступили так же. Наше грядущее дело – это не детская игра, и если один из князей падёт, другой должен сразу занять его место, чтобы битва продолжалась. Агни из рода Дейлингов, пусть воины изберут себе ещё одного князя, если им это по душе».

Агни ответил: «Наш князь произнёс мудрые слова. Скажите, жители Марки, кто займёт место рядом с Тиодольфом, когда вы пойдёте на чужаков?»

Раздался гам, среди которого слышались имена, и, казалось, их было больше двух, но громче остальных выкрикивали имена Оттера из рода Лаксингов и Хериульфа из рода Вольфингов. Оттер был опытным воином, и его хорошо знали все жители Марки, но Хериульфа так любили и почитали, что Оттера не называли бы, если бы Хериульф не принадлежал к тому же роду, что и Тиодольф, а выбирать князей из одного рода не входило в обычай готов.

Агни вновь заговорил: «Дети Тюра, я слышу больше, чем одно имя. Пусть теперь каждый из вас выкрикнет отчётливо имя того, кого избрал».

Воины опять закричали, но теперь было хорошо слышно, что кроме Оттера и Хериульфа не называют никого. Когда же Дейлинг вновь собрался говорить, но ещё прежде, чем он успел вымолвить хоть слово, могучий Хериульф, умудрённый годами, выступил вперёд. Когда люди увидели, что он хочет им что-то сказать, наступила гробовая тишина. Он произнёс:

«Слушайте, дети! Я стар и опытен в войне, но опыт мой – опыт владения мечом, это опыт могучего воина, который знает, куда идти, и не думает о том, чтобы повернуться к врагу спиной, пока не упадёт на поле. Такой опыт хорош против тех народов, которых мы встречали ранее, – он пригодился, когда мы сражались с гуннами, желавшими смести нас с лица земли, с франками или бургундами, которые не хотели, чтобы мы превзошли их могуществом. Но сейчас пред нами новый враг, а потому мы должны быть мудры, но по-новому, и не только мудры, но и хитры. Одного мудрого князя вы уже избрали себе – Тиодольфа. Он моложе меня и моложе Оттера из рода Лаксингов. Теперь же, если вам нужен князь постарше, который займёт место рядом с ним (а это верное решение), то выберите Оттера! Хотя его тело и старо, мысль в нём остра и в то же время легка, словно лучшие из тех клинков, что мы приобретаем у чужаков, и мысль эта принадлежит нынешнему дню, тогда как моя мысль живёт в днях прошедших. Я не смогу повести вас в бой, как повёл бы смельчака острый меч или стрела, выпущенная искусным лучником. Выбирайте Оттера, я и так уже многое сказал».

Тогда Агни из рода Дейлингов со смехом произнёс: «Один воин высказался за Оттера и против Хериульфа, пусть теперь говорят другие, если у них есть желание!»

Раздался крик: «Оттера! Мы хотим Оттера!»

«Выскажется ли кто против Оттера?» – задал вопрос Агни. Но ни одного голоса не было против.

Тогда Агни произнёс: «Выходи, Оттер из рода Лаксингов, ты будешь держать кольцо вместе с Тиодольфом».

Оттер поднялся на холм и встал рядом с Тиодольфом. Оба они взялись за кольцо, а затем каждый просунул в него свою руку. Соединив ладони, князья стояли так некоторое время, а воины приветствовали их криками.

Наконец, Агни сказал: «Теперь пора зарубить коней, принеся их в жертву богам».

После этих слов и Агни, и два князя сошли с холма и встали перед жертвенником. Девять воинов из рода Дейлингов вышли вперёд, держа в руках топоры, чтобы зарубить коней, и медные чаши, чтобы собрать в них кровь. Каждый из Дейлингов зарубил по коню для богов, а десятого, самого красивого, закололи два князя. Кровь собрали в чаши, а Агни взял кропило и обошёл кольцо воинов, разбрызгивая над ними по обычаю тех дней кровь жертвенных животных.

Затем туши коней разрубили и изжарили на жертвеннике в дар богам. Агни и оба князя попробовали мясо, а остальное отнесли в жилище Дейлингов для пира, готовящегося этой ночью.

Затем Оттер и Тиодольф, посовещавшись друг с другом в стороне, вновь взошли на Холм Речей, и Тиодольф произнёс:

«О, роды Марки! Завтра на заре

Мы выйдем в путь

И вверх пройдём по речке,

Что издавна Рекою Бранибора

Зовётся. На окраине чащобы,

На месте том, где в давние года

Враги наши держали оборону

И пали под ударами мечей

Народа Марки, там, на тех Холмах

Кровавых мы построим вагенбург.

И если древнее проклятье мира

Проснулось, если змей ползёт по чаще

Густого Бранибора, мы узнаем.

О, дети Волка, о, народ Щита,

Народ Копья, народ Коня, мы вступим

В сражение с врагом в глухом лесу,

Оставив в вагенбурге часть людей, —

Ведь нет нужды во многих там, где враг,

Запутавшись в лесных ловушках, дрогнет

И будет проклинать судьбу и бой

Проигранный, не ведая, кто с ним

Сражается, и солнца не увидев

Пред смертью».

Так говорил Тиодольф, а после его слов Агни поднял боевой рог и, протрубив в него, провозгласил:

«Окончен тинг, подходит время пира,

А завтра в путь мы выступим. Когда же

Сразимся мы с врагом – никто не знает,

Но, воины, запомните, пройдёт

Немного времени до часа нашей славы,

Бессмертной славы! Мира семена

Посеем мы в борьбе суровой, тяжкой —

Всё ради процветания родов

Прекрасной Марки и народа готов».

Толпа разразилась криками, а затем, успокоившись, все в должном порядке, род за родом, развернулись и покинули тинг, направившись сквозь лес к жилищу Дейлингов.

Глава IX. Старец из рода Дейлингов

Вокруг бражного зала Дейлингов всё ещё толпились люди: те, кому надлежало остаться дома. На равнине под холмом прямыми рядами стояли обозные телеги. Каждая теперь была покрыта навесом: белым, чёрным, красным или коричневым, – а некоторые, что принадлежали Бимингам, – зелёным, цвета древесной листвы.

Воины спускались к этому городу из телег, совершенно пока неукреплённому, ведь нападения никто не ожидал. Там уже собрались невольники, что готовили пир, да и многие из рода Дейлингов, как мужчины, так и женщины, желавшие присоединиться к пирующим. Некоторых воинов Дейлинги повели по земляному мосту и дальше, за ограду, в свой бражный зал – там, кроме хозяев, могло поместиться ещё много людей. В числе гостей были и оба князя.

Они поднялись на возвышение, празднично украшенное, как и всё вокруг. Там уже расположились старейшины и воины в летах, радостно приветствовавшие гостей. Среди них был и старец, что сидел на краю холма, наблюдая за движением войска, тот, который отшатнулся при виде знамени Вольфингов.

Когда он увидел среди гостей Тиодольфа, взгляд его замер. Старец подошёл к воину и остановился. Тиодольф, заметив его, улыбнулся, произнеся слова приветствия, но старец только продолжал молча разглядывать князя. Наконец он задрожал, протянул руки к обнажённой голове Тиодольфа и начал перебирать его кудри и гладить так, как мать гладит по голове сына, оставшись с ним наедине, даже если сын уже седой старик. И вот старец вымолвил:

«Бесценна жизнь сильнейшего, как древо,

Цветы которого – людские судьбы тех

Времён, что есть и что лишь будут! Так,

Увенчанной древнейшей мудростью, остаться

Ей суждено, когда железный меч

В прах превратится вместе с бурой ржою.

О, если бы я снова стал младым

И сильным воином, я б устремился в битву

И в самой гуще встал – средь свиста копий,

Чтоб твёрдость показать руки и зоркость взгляда!»

Старец провёл руками по плечам и груди воина и почувствовал холод кольчуги. Тогда его руки вновь опустились, а из старых глаз хлынули слёзы. Он произнёс:

«О, сердца воина могучего жилище,

О, пламенная грудь того, кто в битве

Привык господствовать над сильными, к чему

Ты холодом укрылась от калёных,

Мерцающих клинков? Тебя не знаю,

Тебя не вижу, как далёкие холмы,

Где наши праотцы живут, где боги

Пируют в залах. Ветер дует грозно,

И вереницей облака летят

Там, в вышине, окутывая властных

Палаты, что из года в год всё те же.

Но очаги их пламенеют жарко

Не для меня, и старые глаза

Их разглядеть не в силах, не узнает

Старик радушия божественного пира».

Тиодольф всё ещё улыбался старцу, но тень пробежала по его лбу. Вождь Дейлингов и его могущественные гости, стоявшие рядом, тоже нахмурились и внимательно, в тревожном молчании слушали. Старик же продолжил:

«Я прибыл в дом врага, и он, безумный,

Сказал мне: “Сядь, ты ведь устал в пути”.

Я сел, и ноги вытянул – оковы

Сковали ноги. Он с улыбкой подлых

Продолжил: “Руки тяжелы твои,

Пусть отдохнут немного”. Свои руки

Я протянул, и холод ощутил

Колец железных. Лес с волками лучше,

Чем этот пиршественный зал! О, если б

Я знал про древнюю ловушку, знал бы,

Что счастье мира продал я за ласки,

За глупые сердечные желанья».

Закончив говорить, старец отвернулся от Тиодольфа и с грустью прошёл на своё место. Если Тиодольф и изменился в лице, то лишь слегка. Окружавшие князя воины смотрели на него с удивлением, словно спрашивая о значении слов старца, будто Тиодольф с помощью каких-то тайных знаний мог их объяснить. Для многих эти слова прозвучали предупреждением пред битвой, а для некоторых – зловещим предзнаменованием о грядущих днях. Вряд ли кто-то понял эту речь, но в сердце каждого зародилось дурное предчувствие, ибо старик был известен как предсказатель, а его слова, обращённые к князю, показались всем нелепыми и очень странными.

Агни захотел прояснить всё это. Он сказал так: «Асмунд Старый добр и мудр. Когда он слышит вести о грядущем сражении, то хочет участвовать в нём, ибо в прошлом был великим воином, и его руки обагрены кровью многих врагов. Он предан своему роду и считает недостойным оставаться дома, когда все собираются на битву. Для него ненавистна сама мысль о смерти на соломенной подстилке».

«Верно, – подтвердил кто-то ещё, – и более того, он видел, как в битве пали его любимые сыновья, поэтому любой воин в расцвете сил дорог ему, и он боится за судьбу каждого».

«Точно, – добавил третий. – Асмунд умеет предвидеть, и, возможно, Тиодольф, разгадав значение его слов, ты расскажешь нам, что он имел в виду».

Тиодольф же молча размышлял обо всём сказанном.

Но вот гостей провели к столу, и в зале, и снаружи, и по всей равнине начался пир. Нарядные девушки из рода Дейлингов по двое или по трое ходили среди воинов. Они подавали им еду и питьё, пели песни, играли на арфе и на флейте, которая то смеялась, то плакала. Они были приветливы и ласковы со всеми, и радость воинов накануне битвы росла с каждым часом. У одного Тиодольфа на сердце было тяжело, но он не показывал виду. Он ходил из зала в тележный городок, а из городка обратно в зал, и всё это время со всеми был весел и приветлив. Он воспламенял сердца воинов, и они радовались, что у них такой славный князь, умеющий поднять дух и на пиру, и в битве.

Глава X. В бражный зал Вольфингов приходит старушка

Три дня спустя в женской половине бражного зала Вольфингов собрались оставшиеся дома женщины. День близился к вечеру. У большинства из них на сердце лежал груз сомнения, зародившегося, когда они провожали воинов. Вестей об отряде не было (да пока и не должно было быть), поэтому общая печаль тяготела над всеми лишь из-за того, что произошло на проводах. Вечер, как уже говорилось, ещё не наступил, но день подходил к концу, и всё вокруг выглядело утомлённым. Небо на юго-востоке заволокло тучами, и, казалось, вот-вот начнется гроза. Её признаки были видны не только в небе, но и в воздухе, и даже в том, как качались ветви и листья деревьев. Коров уже подоили, и дел в поле и в загоне почти не осталось. Женщины возвращались с пашни и с лугов на открытое пространство перед бражным залом, где росла истоптанная, покрытая пылью трава. Их усталые загорелые ноги, ступавшие по траве, тоже были в пыли. Женщины выглядели утомлёнными: кожа их иссохла, и даже пот на ней высох. Высоко подпоясанные платья посерели и потяжелели, растрепавшиеся волосы колыхались на сухом ветру, уже не таком свежем, как утром, но ещё не таком прохладном, каким он бывает вечером.

Стояло то время, когда все работы почти завершились, и усталость уже даёт о себе знать, – время, когда пора лечь спать, чтобы ненадолго забыться, до той минуты, когда низкое солнце, осветив своими лучами преобразившуюся землю, не означит наступление вечера. Волноваться не стоило, поскольку волнение ничего не могло изменить, но оставшиеся дома всё равно волновались в тот час, когда с работой уже почти покончено, а отдых и веселье ещё не начались.

Медленно, одна за другой, женщины проходили через Врата Жён, а рядом с Вратами на камне сидела Солнце Крова. Она наблюдала за возвращавшимися, остро подмечая всех и всё. Сама она тоже недавно вернулась с поля и ещё держала в руке мотыгу, которой работала, но лицо её и тело казались уже совсем отдохнувшими после изнурительного труда. Её синее платье не было подпоясано, тёмные распущенные волосы развевались по ветру, цветы, когда-то вплетённые в них, теперь, увядшие, лежали на траве перед девушкой. Солнце Крова разулась, чтобы дать отдохнуть своим утомлённым ногам. Левая рука её, разжатая, свободно лежала на колене.

Девушка не шевелилась, но лицо её не выглядело безмятежным. Ясные глаза, сиявшие, как две звезды на сумеречном небе, смотрели внимательно, губы были сжаты, брови сдвинуты, словно она старалась придать форму каким-то непростым мыслям, хотела выразить их словами, понятными всем.

Так она и сидела, примечая всё, что творилось вокруг, и женщина за женщиной проходили мимо неё в дом. Наконец, она медленно поднялась – к дому шли две девушки, ведя между собой ту самую старушку, с которой Солнце Крова разговаривала на Холме Речей. Солнце Крова пристально посмотрела на старушку, но, если и узнала, то не подала виду. Старушка же, подойдя ближе, заговорила. Обращаясь к Солнцу Крова, равно как и ко всем остальным, она говорила так нежно, будто все её года со временем превратились в ласковые речи. А сказала она вот что: «Можно мне сегодня остаться здесь, о, Солнце Крова, милая провидица могучих Вольфингов? Может ли бродяжка сидеть рядом с Вольфингами и есть их пищу?»

Мягким ровным голосом Солнце Крова ответила ей: «Конечно, матушка. Тот, кто несёт с собой мир, желанный гость Вольфингов, и никто не спросит у тебя, зачем ты пришла, но все мы будем слушать твои слова. Это не моя воля – таков обычай нашего рода. Я отвечаю тебе только потому, что ты заговорила именно со мной, но у меня нет власти, я и сама здесь чужая, правда, служу дому Вольфингов и люблю его так, как пёс любит хозяина, который его кормит, и детей хозяина, которые с ним играют. Входи, матушка, пусть возрадуется твоё сердце, а заботы покинут тебя».

Солнце Крова вновь села, а старушка, подойдя к ней ещё ближе, опустилась на пыльную траву, погладила прекрасную руку девушки и поцеловала её. Казалось, ей не хотелось её отпускать. Девушка же, ласково посмотрев на старушку, улыбнулась. Наклонившись, она поцеловала её в старческие губы и сказала: «Подруги, позаботьтесь об этой бедной мудрой страннице. Пусть ей будет уютно у нас. Она друг Вольфингам. Я видела её раньше и разговаривала с ней. Она любит нас. А я пока останусь здесь. Возможно, когда я вернусь в дом, мне будет, что сказать вам».

И верно, Солнце Крова не имела власти в роду Вольфингов. Вместе с тем, люди так любили её за мудрость, красоту и добрые слова, что спешили исполнить любые её желания, будь то мелкие или большие просьбы. Теперь же, после того, как старушка приласкала её, всем показалось, что Солнце Крова стала ещё прекраснее. Такой красоты они никогда и не видели. Даже вечерняя усталость была забыта, и все почувствовали себя словно бы проснувшимися на рассвете после счастливого отдыха, когда день только предстаёт пред людьми, полный новых дел и забот.

Вольфинги с готовностью провели старушку в бражный зал. Её посадили на женской половине, омыли ей ноги, принесли еду и питьё, изо всех своих сил стараясь угодить ей, чтобы она отдыхала, ни о чём не заботясь. Старушка и сама радовалась, восхищаясь красотой женщин Вольфингов, она хвалила их за проворство и задавала много вопросов о ткачестве, прядении и чесании шерсти. (Впрочем, ткацкие станки стояли в ту пору без дела, ведь тогда была середина лета, и к тому же мужчины ушли на войну.) Эти вопросы казались Вольфингам странными, ведь они думали, что ткачество должно быть известно всем женщинам, но они решили, что старушка пришла издалека, а потому и спрашивает их об этом.

Потом старушка стала сказывать Вольфингам о давно прошедших временах и далёких странах, и эти сказания были такими удивительными, а сама она с такой радостью делилась ими, что вечернее время прошло очень быстро, и наступила полночь.

Глава XI. О том, что поведала Солнце Крова

Но вернёмся к Солнцу Крова. Вначале она долго сидела на камне около Врат Жён, но как только наступил вечер, поднялась и пошла через зерновые поля к лугу. Там она бесцельно бродила то туда, то сюда и с наступлением ночи дошла до знакомой ей с детства Реки Бранибора. Девушка вошла в реку. Она плавала там, где было глубоко, и играла с волнами на мелководье, и когда вышла на берег с букетиком голубеньких цветов ясколки в руках, освещённые луной предметы уже отбрасывали тени. Солнце Крова наскоро оделась и пошла прямиком к бражному залу, словно у неё появилась какая-то цель. Вошла она в него через Врата Мужей. Мужчин внутри было мало, а те, кто был, уже согнулись под грузом лет и наступавшей ночи, и когда девушка проходила мимо них, они удивлялись, переглядывались и кивали головами, словно говоря друг другу, что сейчас произойдёт что-то важное.

Солнце Крова прошла к своему спальному месту и надела свежее платье, а на ноги – золотые туфли, на голову же она положила венок из чудесных голубых цветов ясколки. В таком одеянии прошла она через зал, поражая красотой даже стариков, и, оказавшись на женской половине, остановилась. Там, окружённая женщинами Вольфингов, сидела старушка, сказывая о древних временах, о коих Вольфинги ещё не слыхали. Глаза её сверкали, и с уст струилась сладкозвучная речь. Сидела она прямо, как сидят девушки, и иногда тем, кто слушал её, казалось, что она не дряхлая старуха, а прекрасная сильная женщина в расцвете лет. Услышав, как вошла Солнце Крова, старушка обернулась, а увидев девушку на пороге, оборвала сказ, и в тот же миг сила и проворство будто покинули её. Тоскливым и тревожным был взгляд, что она устремила на девушку.

Стоя в дверном проёме Солнце Крова произнесла:

«Услышьте, девы, жёны Вольфингов и гостья,

Что к нам из дальних стран пришла! Услышьте!

Но прежде в зал пройдите – старикам

Захочется узнать о грозной битве,

Об урожае, что мечи сбирают

Могучих Вольфингов. Я расскажу о ней».

С этими словами все радостно встали. Они поняли, что вести будут хорошими. Женщины вглядывались в лицо Солнца Крова и видели – блеск её красоты не запятнан сомнением или болью.

Девушка провела всех на возвышение, где уже собрались больные и старые и с ними несколько стариков из числа невольников. Солнце Крова легко взошла на своё место и встала под удивительной древней лампой, чьё имя носила. Сказала же она вот что:

«Не тяжело мне говорить о том,

Что вижу, – беспорядок битвы

Не предстаёт пред взором ни в лесу,

Ни на поляне, там, где вагенбург.

Там только воины спокойно ожидают

Приход врага, грядущее сраженье.

Они подходят к лесу, чтоб услышать

Звук рога, но всё тихо, ветер здесь

Ни звука не разносит, лишь полощет

Знамёна всех родов, но где же сами

У знамени мужи? Нет Гейрингов нигде,

Могучих Вольфингов и Шильдингов не видно,

И Хроссингов – ни в поле, ни внутри».

Солнце Крова помолчала немного, но никто не осмелился вымолвить ни слова, и она, подняв голову, продолжила:

«Я вижу леса край, я слышу песни звук.

Вот люди на тропе, и многие подходят

Всё ближе. Песни Шильдингов слова

Я различаю. Воины смеются.

Они сильны, они готовы к битве

О, воины прекрасной Марки, пусть

К жилищу боевому близко-близко,

Что вы в траве устроили, подходят

Чужие люди. Дикий лес ожил.

Сверкает сталь, и голос леса весел,

Так весел, что страшусь за ваши жизни.

За каждым деревом стоит могучий муж,

Свернувший прочь с тропы копья. Из леса

Выходит небольшой отряд. Вперёд, вперёд!»

Солнце Крова снова замолчала, но на этот раз она не опустила в задумчивости голову, как до этого, а с улыбкой смотрела перед собой ясными глазами. И вот она продолжила:

«Смотрите, чужаки несут, что прежде

Земля не видела. Но боевых щитов

В руках их нет, нет копий, нет меча,

Что саксом мы зовём. Так вот он враг,

Ужасный враг, которого разбить

Никто не в силах. Быстрый на грабёж,

Жестокости которого боятся

И от которого бегут в леса

Свободные досель народы готов.

Он не придумал ничего – лишь только

В ловушку заманил людей, работать

Заставил их. Он поражает город

За городом, он жаждет разрушать —

Разбить щиты народа Марки, копья,

Клинки сломать и унести с собой

Богатую добычу из людей

Родов могучих, никогда в нужде

Не живших. Воины, врага, что к лесу

И к жертвеннику Тюра сам пришёл,

Рубите, словно жертвенных коней!»

И снова песня Солнца Крова смолкла, но была она такой громкой и весёлой, что те, кто слышал её, знали – их родичи сегодня одержали победу, и пока Солнце Крова молчала, Вольфинги заговорили о том, каким прекрасным выдался этот день сражения, да о том, сколько возьмут пленных. Но вот девушка снова раскинула руки, и всё стихло. Она произнесла:

«О, женщины и старцы рода, вы

Не мой услышите рассказ о битве – днесь

Здесь будет тот, кого послали, чтобы

Благие вести передать. Я вижу

Густую чащу, Тюра сыновей,

Дубы высокие, я слышу боевой

Звенящий клич. Вот князь. Без шлема он,

Вокруг него сильнейшие из сильных.

Как мечется его могучий меч!

Свистят удары, копья, как зигзаги

Небесных молний, валят с ног мужей.

Вернутся только Шильдинги из леса,

А Дейлинги и Вольфинги домой

Погонят народ копий, отведут

Войну от Марки. Вести хороши

Им показались, и они на север

Послали бегуна. То Шильдинг Гисли.

Бежит он той дорогой, что прошли

Когда-то Вольфинги. Он спать не ляжет, пищу

Не остановится вкусить, пока

До первого из родственных домов

Не доберётся. Вот, смотрите, он

Пьёт мёд, ест хлеб – всё на ходу, порога

Достойных Гейрингов достиг, и прочь,

Чтоб встретить Дейлингов холмы, им весть

Отрадную передаёт. У брода,

Что Бродом Битвы мы зовём, присел,

Испил воды и вдоль реки помчался,

Вот по лесной дороге он идёт,

Вот по орешнику Оселингов, и дальше

Он мчится, чтобы Элькингов сердца

Обрадовать. О, Вольфинги, теперь,

Прислушайтесь, он у порога дома!»

Глава XII. Новости о сражении в Браниборе

Едва Солнце Крова закончила говорить, как все услышали топот ног человека, бегущего по твёрдой земле перед бражным залом. Дверь отворилась, и бегун, перескочив через порог, пронёсся к столу, где остановился, опершись одной рукой и стараясь отдышаться после быстрого бега. Немного переведя дух, он сказал:

«Я Гисли из рода Шильдингов. Оттер послал меня к Солнцу Крова, но по пути я поведал эту новость тем из домов, что обитают к западу от Реки, – так я поступил. Теперь мой путь окончен. Оттер велел: “Пусть Солнце Крова запомнит эти слова и пошлёт четырёх из самых быстроногих женщин или мальчишек на конях на запад и на восток от Реки, чтобы те передали их. Пусть она передаст всё так, как посчитает нужным, неважно, было ли у неё видение об этом или нет”. Я бы выпил глоток, раз уж мой бег окончен».

Одна из девушек принесла гонцу полный рог мёда, и тот, взяв его в руки, с удовольствием выпил. Девушке понравился и гонец, и его вести, и она положила руку ему на плечо. Он же, выпив мёд, убрал в сторону рог и произнёс:

«Наш род Шильдингов вместе с Гейрингами, Хроссингами и Вольфингами – больше трёх сотен воинов – пошли с князем Тиодольфом, с нами же отправился Лис, который видел римлян. Мы шли пешком, ведь в лесу нет широких дорог, да они нам и не нужны, иначе враг сам с лёгкостью прошёл бы через чащу. Многие из нас хорошо знали лес и его тропы, поэтому дело нам предстояло не столь уж сложное. Я шёл рядом с князем, ведь я опытный проводник, а ещё я лучник, а потому быстроног. Я заметил, что у Тиодольфа не было ни шлема, ни щита, ни защитной куртки – только плащ из оленьей кожи».

Старушка подошла очень близко к юноше и слушала, внимательно глядя ему в лицо. Услышав последние слова, она обернулась к Солнцу Крова и так пристально посмотрела на неё, что та покраснела под этим проницательным взглядом. В сердце своём девушка уже начала понимать, кем была её мать и какова была её воля.

Гисли же продолжал свой сказ: «Но на боку у князя висел могучий меч, который нам всем хорошо знаком, тот, что зовётся Плугом Толпы. Мы были рады и мечу, и князю, и тому, как отважно он не защитил свою грудь. Через шесть часов мы широко разбрелись по лесу, так, что не всегда видели друг друга, но знали, что рядом обязательно есть кто-то из своих. Хорошо ведавшие чащу вели, остальные следовали за ними, и когда в открытом поле засиял полдень, а в лесу солнечный свет слегка разогнал сумрак, мы всё ещё шли. Нам попадались только косули, да иногда стадо кабанов, а там, где было посветлее да росло побольше травы, – ещё и кролики. Так мы и шли, пока чаща внезапно не закончилась – мы вышли на широкую поляну. Там под дубами росла трава. Я хорошо знаю это место. Сказывают, будто на той поляне было святилище народа, жившего здесь до прихода сыновей готов. Я, пожалуй, ещё выпью».

Гисли отпил из рога и продолжил: «Кажется, Лис знал, откуда придут римляне, и мы просто ждали в чаще, не выходя на поляну. Воины лежали тихо, спрятавшись так, чтобы как можно дальше разойтись вдоль кромки леса. Сам Лис и трое других поползли в глубь на разведку. Прошло немного времени, и мы услышали звук боевого рога, но не из наших рогов. Звук этот был ещё далеко, но мы стали осматривать оружие, ведь воины охотнее желают столкнуться с врагом и смертью, когда ждут, спрятавшись в чаще. Вскоре рог протрубил ещё раз, но теперь звук был ближе и красивее, и за ним послышался шум идущих в нашу сторону людей. Голосов слышно не было, только шаги воинов, крадущихся через кусты. Под дубы медленно, осторожно вышли двенадцать человек. Среди них был Лис, одетый в одежду предателя-гота, которого он убил. Признаюсь вам, моё сердце забилось сильнее, когда я увидел, что остальные были римлянами и один с виду напоминал командира. Он держал Лиса за плечо, указывая в чащу, где залегли мы и что-то говорил, но мы видели только жест и движение губ, а голоса не слышали – говорил он тихо.

Затем из десятерых воинов он отослал назад двоих, и Лис шёл между ними. Должно быть, они хотели убить его, если он приведёт их в западню. Командир и восемь римлян остались на месте. Будучи настороже, они бесшумно, почти неподвижно стояли на расстоянии шести футов друг от друга, словно статуи из бронзы и железа. В руках каждый из них держал по метательному копью, довольно тяжёлому, и был подпоясан саксом.

Римляне стояли от нас на таком расстоянии, на котором слышен звук человеческого голоса, если слова сказаны не громко и не тихо, а так, как говорят обычно. Князь сделал знак находящимся рядом с ним, и мы бесшумно разошлись по обе стороны, стараясь держаться как можно ближе к поляне. Лучники подошли ближе всех. Мы подождали ещё немного, и снова раздался звук горна. Казалось, что из гордости римляне не собирались подходить тайно.

Вскоре после этого к нам приполз Лис. Я заметил, что он шепнул что-то на ухо князю, но не разобрал ни слова, зато увидел, что на нём висят два римских сакса, и понял, что он убил тех двоих и сбежал от римлян… Девушки, я был бы рад, если бы вы дали мне ещё мёду. Я очень устал, ведь мой путь уже окончен».

Ему снова принесли мёда, стараясь во всём угодить. Юноша выпил и продолжил свой рассказ: «Итак, мы снова услышали рог, и звук этот был уже довольно близким, он оказался высоким и пронзительным, не таким, как рёв наших боевых рогов. В лесу всё смолкло. Стих ветер, и даже под дубами на поляне не было ни дуновения. Мы услышали шаги множества человек, что пробирались сквозь подлесок и кусты к поляне. Тогда те восемь воинов вместе со своим командиром вышли вперёд, все, как один, показывая на место, около которого лежал я, – там в чащу, где засели сыновья готов, вела тропа. Воины стояли к нам так близко, что я мог различить вмятины на их доспехах и проволочную обмотку на рукояти их саксов. Высокие кусты в дальнем конце поляны пригнулись, и чаща затрещала от римлян, маршем вышедших на открытое место. Это были опытные, подтянутые воины, молчаливые и настороженные.

Выйдя на поляну, они немного растянулись на запад, по левую руку от командира, потому что там было попросторнее. С восточной же стороны, где засели готы, чаща к ним подходила очень близко.

Некоторое время римляне стояли, не расходясь далеко, и готовясь скорее к маршу, чем к сражению. Мы их не трогали. Их командир был хорошо виден нам: невысокого роста, но в прекрасных доспехах и с отличным оружием. К нему подошли несколько вооружённых готов-предателей и подвели одного безоружного старика, связанного и истекавшего кровью. Командир переговорил с этими готами, а потом громко выкрикнул два-три слова на языке чужаков, и девять человек, что стояли впереди, бросились в сторону от нас, чтобы отвести воинов в западную часть поляны.

Добыча попалась в ловушку, но оказалась у самого выхода из неё.

Тогда Тиодольф быстро повернулся к лежавшему рядом человеку с боевым рогом, и все схватились за оружие. Тот человек понял и приставил маленький конец рога к губам. Гулко заревел рог воинов Марки! Ни друг, ни враг не могли сомневаться в том, что это значит. Воины с громкими криками вскочили на ноги и бросили метательные копья, лучники спустили тетиву, и все мгновенно выбежали из чащи, ринувшись в бой с мечами, топорами и копьями, ведь у наших лучников было лишь по одной стреле.

Видели бы вы, как Тиодольф выпрыгнул вперёд, будто дикий кот на зайца! Он не замечал никого, кроме римского командира. Сделав несколько прыжков из чащи, наш князь оказался в гуще врагов. Римляне старались рассредоточиться, чтобы использовать те тяжёлые метательные копья, о которых я рассказывал, но им это не удалось сделать. Они остались в том же положении, в каком вышли из чащи, и даже, скорее, сжались из-за того, что наши родичи напали на них с двух сторон, а некоторые зашли и сзади. Плуг Толпы сверкал то тут, то там. Казалось, что Тиодольф даже не направляет его. Перед ним все сразу падали, а за ним по пятам род Вольфингов вливался в образовавшийся проход. Через мгновение он уже стоял посреди вражеского войска лицом к лицу с командиром в золотых доспехах.

Плугом Толпы да с помощью Вольфингов Тиодольф расчистил место вокруг себя. Сделав большой выпад вправо, он сразил высокого бургундца. И сразу же сверкающий клинок взмыл вверх, но прежде чем обрушить его, Тиодольф повернул запястье и направил кончик лезвия в горло командира, как раз туда, где его не прикрывала кольчуга, и командир упал замертво посреди своих воинов.

Теперь с римлянами, которым пришлось отступить, сражались, смешавшись с ними, все четыре рода. Бились римляне храбро, вряд ли кто другой хоть малое время выдержал бы натиск воинов Марки. Если бы римляне смогли растянуться, чтобы бросить свои копья, то многие готские женщины оплакивали бы своих сыновей. Ведь никто в пылу битвы не прикрывался щитом, полагаясь только на стремительность натиска, правда, быстрый меч часто оказывается лучше щита.

И вот те из римлян, кто не был убит или ранен, отступили в западную часть поляны, но не как трусы. Если бы Тиодольф по своему обыкновению не продолжал сражаться с ними, они смогли бы восстановить боевой порядок и растянулись бы по всей поляне от дуба к дубу. Но теперь они не смогли оторваться от преследования и выйти на открытое пространство. Воины Марки были быстры и хорошо знали лес, и многих чужаков убили в погоне или взяли в плен неопасно раненными или не раненными вовсе. Те из римлян, кто не был убит или взят в плен, ушли в чащу. С ними и несколько бургундцев. Там они бродят и сейчас, как изгнанники и нечестивцы, и будут убиты один за другим, как только попадутся нам.

Таковой была битва в Браниборе. Дайте мне рог с мёдом, чтобы я мог выпить за живых и мёртвых. За память погибших и за те подвиги, что ещё предстоит совершить живым!»

Юноше подали рог, он поднял его над головой, выпил и произнёс: «Шестьдесят и ещё три убитых римлянина по всей дубовой поляне были сочтены нами. Мы набросали на них землю, а тела трёх предателей-готов оставили на съедение волкам. Двадцать пять римлян мы взяли живыми заложниками на тот случай, если это понадобится. Их повёл обратно в вагенбург наш малый род Шильдингов. Дейлинги, довольно большой род, остались в лесу вместе с Тиодольфом, а меня Оттер отправил передать вам всё то, о чём я и поведал. Я шёл не задерживаясь».

Великая радость охватила людей в бражном зале. Все ухаживали за Гисли: его повели в ванну, одели в тонкую одежду (которую достали из сундука, открывавшегося очень редко, ведь хранившееся в нём было дорого Вольфингам), голову его украсили венком из свежесрезанных пшеничных колосьев. И тогда начался пир – все ели, пили и веселились.

Чтобы передать новости дальше, Солнце Крова послала двух женщин и двух мальчиков, всех верхом. Женщины должны были выучить то, что она им передала, а мальчики умели управлять лошадьми: провести их через брод, переплыть глубокое место или пробраться сквозь чащу. Гонцы отправились вдоль реки вниз по течению. Двое посланцев ехали по западному берегу, а другие двое пересекли Реку Бранибора по мелководью (была середина лета, и вода стояла низко) и поехали по восточному берегу. Так было сделано для того, чтобы все роды могли услышать добрую весть и возрадоваться.

Велико было веселье в бражном зале, хотя и не было воинов среди пирующих. Пели песни и лэ. На первой же песне вспомнили о старушке и захотели услышать от неё какую-нибудь историю древних времён, которые она так искусно сказывала. Её искали по всему дому, но не нашли, хотя никто не помнил, чтобы она выходила. Впрочем, этому не придали значения, и пир окончился тем же ликованием, что и начался.

Солнце Крова беспокоилась о старушке – ей показался странным как её приход, так и исчезновение. Девушка решила, что при следующей встрече она постарается разузнать, кто эта старушка на самом деле и к чему она стремится.

Глава XIII. Солнце Крова снова пророчит

Следующей ночью множество невольников из числа тех, что не ушли с отрядом, уже пировали в бражном зале вместе со стариками, детьми и больными. Их всех привели туда последние вести. Гисли отправился назад, в вагенбург, где оставались его родичи, а большинство женщин сидели на женской половине: кто-то выполнял летнюю работу у ткацкого станка, но многие просто отдыхали, хорошо потрудившись на поле.

Из своей комнаты вышла Солнце Крова в блестящих одеждах, на этот раз она никого не созывала, а просто прошла на своё место на возвышении – под лампой, чьё имя носила. Какое-то время она, с бледным лицом, молча стояла там, приоткрыв рот и широко распахнув глаза. Девушка, не мигая, смотрела в одном направлении, словно не видела ничего вокруг себя.

Но вот по бражному залу, где сидели мужчины, и по женской половине разнеслась весть о том, что Солнце Крова вновь будет говорить с Вольфингами и расскажет она что-то важное. Все, кто был в доме, как невольники, так и свободные, поспешили на возвышение, и только они успели собраться, как Солнце Крова заговорила:

«Идут вперёд года, стареет мир,

И множество людей рождает время.

Они свершают подвиги, о них

Средь родичей слагаются легенды,

И так из года в год – гирлянда вдаль

Бежит, где и печаль, и радость

Переплелись. Приходит воин в мир.

Уходит он из мира. Где плохой,

А где его хороший день – не знаем.

Мучения его – богов дела,

А пораженье – вражеские козни.

Он видел смерть жены и друга смерть,

Он видел радость и был счастлив, но

Он не унёс с собой ни боль, ни радость.

Он жил во славу собственного рода,

Ради людей. И так устроен мир.

Наутро солнце новое восходит,

И там, где прежде пусто,

Безлюдно было, видит, как дитя

Рождается. О, вскоре расцветёт

Младая жизнь, и вот уже в роду

Его мужи и девы – новый, сильный

Народ из готов. Мудрость говорит,

Что лето начинается со смерти

Седой зимы, прекрасная весна

Растёт из персей снежных. Каждый род

Пройдёт дневной свой путь. Вчера ещё

Блуждавшие в небытии, уж строят дом.

И каждый род увидит тусклый вечер,

Который не дано предугадать

В послеполуденное время. Так и род

Могучих Вольфингов стоит пред тёмной ночью

В холодных сумерках, и узок путь его:

По обе стороны зияющая бездна.

Забыто прошлое, в грядущем новый род

Встречает возрождение светила…

А, может быть, всё это лишь мираж?

Гроза дневная? И не видно солнца

Лишь из-за туч? Пока же невредимы

Стоят мужи под натиском ветров.

Я вижу бурю битвы. Сильный враг

Напал на Вольфингов, и гибнут дети Волка,

На холм отходят. Леса нет вокруг.

Седые, умудрённые годами

И молодые воины на землю

Сырую падают, ударов не снеся.

Я вижу князя. Плуг Толпы над ним

Сверкает. Он без шлема, без кольчуги

Перед врагом, и раненые Волки

Встают вокруг, чтобы победу в битве

Проигранной заполучить. Из леса

Выходят родичи, и ряд за рядом – в бой

Вперёд несётся войско на подмогу.

Я слышу крики: окружая пленных,

Ликуют воины. У воронья сегодня

Добычу отобрав, курган возводят.

Я вижу наших братьев, тех из них,

Кого ещё срединный мир не проклял.

Осветит завтра солнце нашу крышу,

Покрытую росой. Те, кто убийства

Свирепо жаждал, те в земле лежат».

Солнце Крова ненадолго замолчала. Пока она пела, выражение её лица не менялось, как не изменилось и теперь. Вольфинги радовались вестям о победе, но никто не произносил ни слова – им казалось, что девушка ещё не всё сказала, и были правы – вскоре Солнце Крова продолжила:

«Я больше ничего не вижу. Где

Моя душа смущённая блуждает —

Не знаю. Мир в тумане, будто я

Гляжу не в будущее, а в те дни,

Что миновали. Рядом укрепленье,

И воин готов с командиром римлян,

Как давние друзья ведут беседу,

Но я не слышу слов, нет-нет, не слышу.

Туман, везде туман, ослепла, нет —

Вот бражный зал, очаг, нужды не знавший.

Вернулась я…»

Голос девушки ослабел, и с последними словами она опустилась на скамью. Её пальцы разжались, веки опустились, грудь не вздымалась больше от волнения – Солнце Крова спала.

Слушавшие её Вольфинги стояли в нерешительности. На сердце у них после последних слов Солнца Крова остался какой-то тяжёлый осадок, но они не хотели её будить и не хотели ни о чём спрашивать, чтобы не опечалить, а потому разошлись по постелям и заснули на то краткое время, которое ещё осталось от ночи.

Глава XIV. Солнце Крова выставляет дозор на лесные тропы

Следующим утром Вольфинги поднялись рано. Дети и женщины, которые не работали ночью, собирались на луг и пашню. Последние несколько дней были солнечными, пшеница уже колосилась, и все готовились к сбору урожая. Позавтракав, люди взяли в руки свои орудия. У каждого на душе ещё оставался тяжёлый осадок от слов, сказанных вчера Солнцем Крова. Опасения прошлой ночи висели над ними, и едва ли они были так радостны, как бывают радостны люди по утрам.

Солнце Крова поднялась одной из первых, и радовалась она в то утро не меньше, а даже, скорее, больше обычного, приветливо разговаривая и со старыми, и с молодыми.

Когда люди собрались, чтобы уйти, она подозвала их и сказала: «Подождите немного. Поднимитесь на возвышение и послушайте, что я скажу».

Все выполнили её просьбу, а девушка стала на своё обычное место и заговорила: «Женщины и старики Вольфингов, правда ли, что вчера я возвестила вам о чём-то?»

Люди ответили: «Правда».

Девушка спросила: «Это были вести о победе?»

Все снова сказали: «Да».

«Это хорошо, – продолжила Солнце Крова. – Не сомневайтесь, в моих словах нечего изменить. Послушайте, я не так опытна в делах войны, как Тиодольф, или как Оттер из рода Лаксингов, или как Хериульф Древний в прошлом, впрочем, он был не так опытен, как они, и всё же вы сделаете верный выбор, если изберёте меня своим предводителем, пусть у нас и не осталось воинов».

«Да, да, – согласились все, – мы так и сделаем».

А один старый воин по имени Сорли, который уже почти не мог двигаться и только сидел на своей скамье, сказал: «Солнце Крова, этого мы и ждём от тебя. Ведь твоя мудрость – не женская мудрость, скорее, это мудрость детей войны. Мы знаем, что сердце твоё благородно и что смерть кажется тебе ничтожной по сравнению с благополучием рода Вольфингов».

Девушка улыбнулась и произнесла: «Вы все будете поступать так, как я попрошу?»

Вольфинги искренне закричали: «Да, Солнце Крова, будем!»

Девушка же сказала так: «Тогда слушайте. Все вы знаете, что к востоку от Реки Бранибора, если пройти Холмы Берингов и их бражный зал, начинается густой лес. Через него прорублена широкая тропа. Я часто бывала в тех местах. Если пойти по тропе, то вскоре минуешь чащу и окажешься на открытом пространстве, где скалы прорываются наружу сквозь гравий и лесную землю. Там без числа водятся кролики и дикие коты, и туда часто наведываются лисы, чтобы на них поохотиться. Летом в тех местах бродят лесные волки и волчицы с большим выводком щенят. Над ними парят лысоголовый орлан, коршун и пустельга, высматривая мышей и землероек, которых там несчётное множество. Но никто из них не беспокоит меня. На много шагов дальше от этого места лес редеет. Там, вокруг скал, местами попадаются ясени и рябины и заросли орешника, но их легко миновать, и если сделать это, то окажешься на прелестной лужайке, по которой разбросаны дубы, а за ней, наконец, увидишь буковый лес, где деревья, хоть и смыкаются кронами, но стоят редко. Это место хорошо знакомо мне – я бывала там и даже дальше. Той удобной тропой, о которой я говорю, я уходила далеко на юг, в Холмистую страну, и видела снежные вершины гор, что по ту сторону Большой Реки.

Мужайтесь, соберитесь с духом! Неважно, видела я это, или мне это только приснилось, или я придумала то, о чём поведала вам, но по той дороге римляне легко попадут в Марку. Разве не смогут рассказать им об этом те подлые предатели, что носят одежду готов, прикрывая душу негодяев? Разве они уже не наслышаны о Тиодольфе и об этой священной лампе, чьё имя я ношу? Ведь они говорят себе: “Пойдёмте, зачем нам ломиться в запертую дверь и тратить на это столько сил, когда другая дверь в ту же комнату открыта для нас. Дом Вольфингов – это дверь в сокровищницу народа Марки. Давайте сразу нападём на них вместо того, чтобы сражаться ради меньшей награды, а затем биться и за эту сокровищницу. Если мы сразу отправимся к Вольфингам, они станут нашими невольниками. Мы сможем убить стольких, скольких захотим, мы сможем пытать кого захотим и обесчестить кого захотим. Мы порадуем наши сердца их горем и болью. Мы возьмём в свои города множество невольников, чтобы их боль и наша радость длились дольше”. Так они скажут, поэтому следует самым сильным и выносливым из вас, женщины, сесть на коней. Потребуются десять и ещё одна, чтобы быть провожатой. Вы переправитесь по мелководью к дому Берингов и расскажете им о нашем решении неустанно наблюдать за лесной дорогой, по которой можно попасть в Марку, и за редколесьем, где можно легко пройти. Вы попросите их дать вам столько людей, сколько им покажется достаточным, и когда они присоединятся к вам, у вас будет целый отряд наблюдателей. Вы рассредоточитесь по лесу, а две из вас залягут вне леса. Они должны быть готовы к тому, чтобы сразу же, как только случится что-то важное, вскочить на коней и помчаться во весь опор к вагенбургу Верхней Марки.

Из числа этих одиннадцати я назначаю Хросшильду главной. Пусть она выберет себе спутницами самых быстроногих и сильных девушек. Ты согласна, Хросшильда?»

Хросшильда выступила вперёд, молча кивнув в знак согласия, и с шутками, под общий смех она вскоре выбрала себе спутниц. Поручение Солнца Крова не казалось им сложным.

Возле Хросшильды собрались десять девушек, почти таких же сильных, как мужчины, высоких и стройных. Под солнцем и ветром кожа их загорела. Они совсем не боялись работы в поле и часто ночевали под открытым небом, предпочитая песню жаворонка писку мыши. Но там, где котта их открывала шею и запястья, было видно, что их кожа бела, как яблоневый цвет.

Солнце Крова произнесла: «Ты слышала, что я сказала, Хросшильда? Выполни это и выполни ещё вот что. Попроси тех из Берингов, кто не ушёл, не оставлять дома ни меча, ни факела, если придут римляне, а взять всё оружие и поспешить к нам, чтобы сражаться за бражный зал или уйти в леса, если понадобится, ибо сила там, где много.

А вы, девушки, прислушайтесь к такому совету. Обязательно возьмите с собой маленький острый нож, и если вам покажется, что вы не выдержите хитроумных римских пыток (а они очень изобретательны в пытках) и расскажете всё, предав нас, то вонзите этот маленький клинок в своё тело, туда, где ближе всего смерть. Вы отправитесь к богам со славным рассказом. Да помогут вам всемогущий бог земли и отцы нашего рода!»

Так она сказала, и девушки не стали медлить. Каждая из них взяла топор, копьё или меч, что им больше нравилось, а две захватили с собой луки и колчаны со стрелами. И так весь народ вышел из бражного зала.

Вскоре девушки оседлали лошадей и весело выступили в путь, который лежал вдоль пшеничных полей. Они быстро поскакали к броду, а люди кричали им вслед, желая доброго пути. Некоторые из оставшихся решили заняться ежедневными работами и собрались было разойтись по разным делам, но в тот самый момент они увидели, что мимо всадниц, там, где пашня смыкалась с лугом, пробежал быстроногий гонец. Он махнул над головой рукой и что-то прокричал, но не остановился, стремительно несясь вдоль пшеничного поля. Все понимали, что это был новый гонец, посланный от войска, и стояли кучно, ожидая его прибытия, и когда он приблизился, в нём узнали Эгиля, самого быстроногого из Вольфингов. Добежав, гонец громко закричал. Пыльный и утомлённый дорогой, он все же ещё был полон сил. Его приняли очень радушно и хотели было провести в бражный зал, чтобы отмыть, накормить, напоить или как-то иначе услужить ему.

Но он вскричал: «На Холм Речей! На Холм Речей! Но сначала я скажу кое-что тебе, Солнце Крова: Тиодольф просит послать наблюдателей, чтобы они следили за входом в Среднюю Марку, что возле жилища Берингов, и если там появятся чужаки, пусть кто-нибудь скачет во весь опор в вагенбург. Этим путём может прийти погибель!»

Один из стоявших рядом Вольфингов улыбнулся, а Солнце Крова ответила: «Хорошо, когда друзья думают об одном. Всё уже сделано, Эгиль. Ты же видел десятерых женщин вместе с Хросшильдой, одиннадцатой, когда поднимался на пашню?»

Эгиль сказал: «Мудры твои решения, Солнце Крова! Ты спасение Вольфингов! А теперь идёмте на Холм Речей».

Бывшие рядом невольники и свободные мужчины и женщины последовали за гонцом и остановились у Холма Речей. Бродившие вокруг собаки то входили в круг, образованный людьми, то выходили из него, пристально наблюдая за тем, как знакомые им люди громко и непонятно кричат.

Люди же, не желая пропустить ни слова, пытались встать так близко к говорящему, как только могли.

Эгиль между тем взошёл на Холм Речей и произнёс следующее.

Глава XV. Вести о Сражении на Холме

«Вы знаете, что Дейлингам поручили помочь Тиодольфу прогнать этих копейщиков с наших земель. И они отправились в путь, но спустя примерно шесть часов к Оттеру пришёл гонец и попросил отослать с ним большую часть воинов, так как были получены известия о том, что к окраине леса приблизилось войско римлян. Оно не собиралось входить в лес, и князь хотел встретить его в открытом поле.

Кинули жребий. Первый жребий выпал Элькингам, а как вы знаете, они собрали большой отряд, следующие выпали по очереди Хартингам, Бимингам, Альфтингам, Валлингам (их тоже было много), Гальтингам (и их не меньше), а последний – Лаксингам. Озелинги просили позволить им идти с Элькингами, и Оттер посчитал это верным решением, ведь в их роду много лучников.

Все эти отряды, числом до тысячи или даже больше, вошли в лес. Я был с ними – собственно, я был гонцом.

В лесу мы не задерживались и осторожности не соблюдали, полагаясь на то, что его сторожит Тиодольф. Среди нас многие хорошо знали тропы (и я в их числе), а потому мы довольно быстро прошли через чащу и вскоре увидели наших родичей во главе с князем. Они залегли у подножия длинного холма, под его выступом. Там же поставили дозорных. Через долину тёк небольшой ручей – из него мы брали воду.

Вскоре наступила ночь, и мы немного отдохнули, но ещё прежде, чем луна стала яркой, не дожидаясь наступления утра, были уже на ногах (коней мы с собой не взяли). Мы выступили в путь в стройном порядке, хотя и оставили знамёна родов в укреплении. Теперь вместо них мы поднимали щиты с родовыми знаками. Так мы и шли, и на случай появления неприятеля выслали вперёд Лиса, что побывал в укреплении римлян, и нескольких быстроногих пехотинцев.

Через два часа после восхода к нам прибежал один из этих дозорных и сказал, что они заметили римлян – те завтракали неподалёку от нас, не ожидая нападения. “Впрочем, – добавил дозорный, – они сейчас на высоком холме, и им далеко с него видно. Атаковать их внезапно не получится – земля там вся голая. Укрытием могут служить только несколько ореховых и терновых кустов или тростниковые берега ручьёв, текущих по болотистым низинам, да и то там может спрятаться лишь вальдшнеп или заяц, но никак не воин. И ещё: на холм можно взобраться только по голому, что моя рука, склону, и тех, кто попробует это сделать, будет хорошо видно”.

Это то, что я сам слышал. Но Тиодольф приказал ему вести нас к этому склону, а старый Хериульф, стоявший рядом, весело засмеявшись, добавил: “Веди, веди, да поживее, а то день пройдёт, и нам нечего будет делать, разве что охотиться на вальдшнепов”.

Итак, мы отправились в путь. Подойдя к подножию того склона, мы увидели остальных дозорных и Лиса, державшего в руке вражескую стрелу. Лицо его было искажено едва сдерживаемым смехом. Он глубоко вздохнул, указывая на холм, где в небольшой ложбине, недалеко от нас, мы заметили блеск стального шлема и трёх наконечников копий. Их обладатели прятались. Мы поняли, что за Лисом гнались и что римляне уже настороже.

Князь без промедления повёл нас вверх по склону, оказавшемуся довольно высоким. Поднявшись, мы разглядели воинский отряд, стоявший на подступах к вершине. Врагов было немного, в основном лучники и пращники, и они ждали, когда мы подойдём на расстояние, с которого они смогут нас достать. Когда же мы подошли, они сделали пару залпов и побежали. Двое из нас были ранены свинцовыми пулями, а один, лишь слегка, стрелой, но никто не был убит.

Мы поднялись на самую вершину холма и, взглянув на юго-восток, увидели римлян, осторожно расположившихся неподалёку от крутого северного спуска. С южной стороны, то есть слева от нас, и дальше холм плавно понижался к юго-западу, а потом круто обрывался к другой узкой долине. С северной стороны, неподалеку, виднелась окраина Бранибора, и мы обрадовались этому, так как ещё прежде, чем отряд покинул место ночной стоянки, Тиодольф отправил Оттеру гонца с просьбой прислать ему больше людей на случай, если нам будет тяжело в битве – до нас тогда дошёл слух, что римлян было много. Теперь, когда Тиодольф смотрел на римский строй и видел, каков он, он приказал трём быстроногим воинам взойти на высокий бугор, что мы миновали. Воины эти должны были заметить наше войско, когда оно выйдет из леса, и подать ему сигнал рогом, указав место битвы.

Мы стояли, стараясь отдышаться, и сжимали в руках оружие. Римляне были от нас на расстоянии в полфарлонга*. Они не стали отгораживаться земляным валом, ведь для строительства нужна была вода, которой на холме не было, да они и не собирались долго ждать. Вместо вала они поставили прямо перед собой частокол из острых кольев. Их воины стояли стройными рядами, словно ожидая атаку, и при нашем приближении никто не тронулся с места. Отряд стрелков уже присоединился к ним. Казалось, римлян было больше, чем нас, если считать стрелков, но на самом деле пехотинцев в кольчугах с тяжёлыми копьями у них было намного меньше.

Итак, мы собирались напасть на них прежде, чем они нападут на нас. Все наши стрелки немного продвинулись вперёд. За ними стоял Хериульф вместе с предводителями Бимингов и Элькингов. Тиодольф же находился позади – он, как обычно, вёл среднюю часть отряда, и с ним были почти все Вольфинги.

Так мы построились и стали ждать, наблюдая за чужаками. В их стане затрубил рог, и с каждого фланга вышло вперёд много лучников и пращников и с ними отряд всадников. Они приблизились к нам на расстояние выстрела, притом стрелки, видимо, опытные, шли рассредоточившись и дали по нам залп (всадники пока держались немного позади).

Их стрелы не нанесли нам большого вреда, а их лучники сами пали под нашими ответными залпами. Но выстрелы из пращи стали для нас губительными. Пращники, стрелявшие круглыми свинцовыми шариками вместо камней, ранили и убили многих, даже нескольких в середине войска. Глаз у них был метким, выстрелы – частыми. Сами они отличались быстротой и проворством – никогда не стояли на месте, а всё время бегали, пригнувшись к земле, ползали и прыгали повсюду, и попасть в них было не проще, чем в кроликов в папоротниковых зарослях, это получалось, только если они подходили к нам близко.

Впрочем, этот обстрел, продолжавшийся уже довольно долго, не заставил нас двинуться с места. Мы не отступили ни на дюйм, отвечая врагу выстрелом на выстрел, и тогда у чужаков во второй раз протрубил рог. Лучники опустили луки, пращники замотали пращи вокруг голов и напали на нас, вооружившись мечами, короткими копьями и оперёнными дротиками. Перепрыгивая через убитых, они побежали к нашим флангам. Всадники, пришпорив коней, тоже поскакали прямо на нас, как и полагается отважным мужам.

Хериульф и его воины, увидев это, издали боевой клич и помчались навстречу врагу, подняв над головой топоры и мечи. Это выглядело устрашающе, хотя и было несколько неосторожно. Лучники и пращники так и не подошли к ним на расстояние удара меча, расступившись в стороны. Впрочем, пращники не убежали далеко, а напали снова, начав обстрел, и многих убили. Снова протрубил рог, словно отзывая всадников, но они, если и услышали этот зов, то не обратили на него внимания – они скакали на наше войско, как отважные воины, которые не страшатся смерти. По правде говоря, кони у них были низенькие и хилые, да и сами всадники не отличались статностью, разве что только отвагой. Копья их были короткими, а щиты неудобными.

Готы расступились пред всадниками, заведя их в ловушку, а затем сомкнулись, и топоры с мечами замелькали, словно при рубке леса. Хериульф возвышался над этой толпой воинов, и Сестра Волка сверкала в утреннем свете летнего солнца над его головой.

Вскоре битва утихла. Повсюду были видны готы, подбрасывавшие копья над телами убитых римлян. Лошади, лишившись хозяев, бегали по западному склону. Некоторые всадники, запутавшись в стременах, всё ещё висели на них мёртвым грузом. Впрочем, несколько тяжело раненных галопом мчались к своему строю.

И тогда дети Тюра, бывшие с Хериульфом, неосторожно подошли на расстояние броска копий тяжеловооружённых римских воинов. На флангах римлян уже стояли пращники и лучники, вновь взявшие своё оружие. Наших же лучников, хотя они и стреляли метко и верно, было слишком мало, чтобы подавить их. К тому же, некоторые из наших лучников отбросили луки, чтобы присоединиться к атаке Хериульфа. Да и местность была для нас не самой удобной. Сначала склон, где стоял римский строй, поднимался плавно, но потом становился всё круче и круче, и воины, взбиравшиеся на него, запыхались. Прочие роды, которым Тиодольф приказал построиться клином, готовы были двинуться вперёд, так что если бы Хериульф с воинами немного подождали, было бы лучше для всех.

Но они не стали ждать, а, издав победный клич, ринулись на римлян, построившихся так, как было сказано ранее. Перед римлянами были воткнуты в землю и направлены на нас острые колья. Позже мы поняли, что это нанесло большой урон нашему войску. За кольями, на небольшом расстоянии друг от друга, чтобы было удобнее метать копья, находились вражеские воины. Они стояли в три шеренги – это позволяло им сразу выпускать много копий, а если римлянина в первом ряду убивали, то кто-нибудь, стоявший за ним, занимал его место.

Копья обрушились на нас, как ветер в бурю, атака римлян была быстрой и свирепой. Многих убило или ранило ещё прежде, чем они успели добраться до кольев, тоже несущих смерть, но дети готов не обратили на это внимания. Выдернув колья, они промчались вперёд и напали на отважных римских пехотинцев. Дальше незачем долго сказывать. Где бы ни поднимал меч или копьё гот, пред ним было три меча. Тоти из рода Бимингов был ранен и выполз с поля сражения живым. Он рассказывает, что вначале на Хериульфа напало шестеро, а затем ещё больше, но тот даже не думал прикрываться щитом, а лишь поднял Сестру Волка и стал прорубать себе дорогу, словно лесник сквозь чащу, когда уже близится ночь, а он голоден. Так пал Хериульф Древний, а с ним многие из родов Бимингов и Элькингов и множество римлян.

Но между убитыми и ранеными наш клин медленно продвигался вперёд. Мы осторожно прикрывались щитами от свинцовых пуль и стрел, летевших со всех сторон, и когда римляне увидели наш сомкнутый строй и Тиодольфа, идущего впереди с обнажённым Плугом Толпы в руке, они перестали преследовать тех, кто был легко ранен или не ранен вовсе, и отступавшие сумели присоединиться к нам. Когда мы забрали всех, кого смогли, и показали, что не боимся врага, мы стали помаленьку, шаг за шагом отступать, всё ещё держась к римлянам лицом. Отступали мы до тех пор, пока не вышли из-под обстрела копий, хотя стрелы и свинцовые пули ещё долетали до нас. Так окончилась атака Хериульфа».

Гонец замолчал, переводя дух. Все смотрели на него, не проронив ни слова, будто он воочию показал им битву. Многие женщины тихо оплакивали Хериульфа, а многие девушки были ранены в самое сердце, услышав печальные вести о юношах Элькингов и Бимингов, ведь Вольфинги дружили с этими родами. Они оплакивали любовь, которую потеряли, и если бы осмелились, то спросили бы о судьбах своих любимых, но они молчали, ожидая окончания рассказа.

Эгиль между тем продолжил: «С атаки Хериульфа прошло немного времени, и хотя люди совсем не устрашились тем, что произошло, а скорее разозлись, всё же Тиодольф ждал, надеясь на подмогу со стороны леса, из вагенбурга, и не желая, чтобы кто-нибудь из римлян ускользнул от нас. Он с радостью послал бы их всех к Тюру следом за великим старым Хериульфом.

Так, не трогаясь с места, мы ждали некоторое время. Тиодольф, положив Плуг Толпы на плечо, стоял без шлема и кольчуги, словно доверяя свою защиту родичам. Римляне тоже не дерзали покинуть выгодный для обороны участок и наблюдали за нами с такими же мрачными лицами, с какими мы смотрели на них.

Мы трижды делали вид, что нападаем, но они так и не двинулись с места, хотя это очень серьёзное испытание для воина – стоять пред врагом так долго и, ничего не делая, просто ждать. Многих наших лучников убило или ранило, а остальных было слишком мало, чтобы противостоять вражеским стрелкам. Наконец, мы начали пододвигаться ближе и ближе, не ломая клин, пока не оказались на расстоянии броска копий их пехотинцев. Как громко взревел наш боевой рог! Мы перестроились, разбежавшись вправо и влево от князя и встав длинной шеренгой лицом к врагу, а затем, подождав минуту, бросились вперёд под градом копий, и в тот момент услышали будто бы эхо нашего рога. Ни у кого из воинов, бежавших в бой, не было времени, чтобы понять – это пришли на подмогу свежие силы.

Мы неслись так быстро, что римляне не успели метнуть много копий. Да и бежали мы не одной толпой, как отряд Хериульфа, а растянувшись, и каждый из нас твёрдо знал, что никто не подумает отступить.

Хотя местность была против нас, мы бросились на их колья, словно были свежи и полны сил, и вскоре уже дрались врукопашную. Битва была суровой. У римлян не получалось оттеснить нас, а мы не смогли с первой атаки расстроить их ряды. Воин дрался с воином так, словно в мире кроме них двоих никого не существовало. Меч встречал меч, сакс встречал сакс. Слышались лязг и звон. Древковое оружие было бесполезно. Мы сражались плотной толпой, и никто не видел, как шла битва, дальше, чем на два ярда от него самого. Каждый вкладывал всю душу в удар, что наносил в тот момент, и ни о чём больше не думал.

Наконец, мы почувствовали, что римляне колеблются, и наша работа стала легче. Тогда у нас появилась надежда, мы закричали и усилили натиск. В тот самый миг прямо за нашей спиной взревел рог воинов Марки, и на наши крики ответили криками родичи. Тогда те из римлян, кто в тот момент не рубил мечом, не наносил удара саксом или не защищался щитом от наших ударов, развернулись и побежали, а мы издали победный клич. Земля затряслась, и мимо сражавшихся промчались всадники готов, которых послали нам на помощь. Они быстро нашли нас по протоптанным нами тропам. Тут я увидел Тиодольфа. Он как раз убил очередного врага, и вокруг него было пусто. Он метнулся в сторону, поймал за стремя Ангантюра из рода Берингов, пробежал с ним десять шагов, а затем, разжав руки, понёсся вперёд быстрее, чем рыжие кони Берингов, продолжая погоню, как он обычно и делал.

Но мы, уставшие больше, выполнив свою работу, остались на месте среди живых и мёртвых, в окружении свободных воинов Марки и их невольников. Вскоре к нам вернулись Тиодольф и те, кто отправился в погоню, и мы сделали круг по полю сражения, пропев Песню Победы. Это была песня Вольфингов.

Так закончилась атака Тиодольфа».

Когда гонец замолчал, наступила тишина – слушатели не нарушали её, думая о своих мёртвых сородичах и погибших возлюбленных. И Эгиль заговорил вновь: «Но внутри этого круга лежала печаль наших сердец, ибо Один призвал домой многих воинов, оставив на поле лишь тела. Самым могущественным из них был Хериульф. Римляне подобрали его там, где он пал, и оттащили в сторону, но не стали раздевать. Рука его всё ещё сжимала Сестру Волка. Щит был весь истыкан наконечниками стрел, кольчуга во многих местах была разорвана, а шлем от ударов потерял форму. Метательные копья нанесли ему серьёзные раны в бок и бедро ещё до того, как он вступил в рукопашную с римлянами, его ещё трижды проткнули саксом – в горло, в бок и в живот. Каждой из этих ран было достаточно, чтобы лишить воина жизни. Но лицо его было по-прежнему прекрасно, и нам казалось, что Хериульф умер улыбаясь.

У ног его распростёрся юноша из рода Бимингов в ярко-зелёной куртке, а рядом лежала голова другого воина из его рода, тело которого мы нашли в нескольких ярдах от того места. Много пало и Элькингов. Девушки, оплакивайте тех, кто вас любил. Теперь они отправились к богам вместе с достойными воинами, прихватив с собой и славный отряд врагов.

Семь десятков и семь сынов готов погибли от рук римлян в бою и пятьдесят четыре на склоне, перед тем как успели вступить в рукопашную, а кроме того ещё двадцать четыре погибло от стрел и свинцовых пуль и многие были ранены.

Но на месте последней схватки и рядом с ним, мы не нашли раненых. Только убитых, так как раненые либо отходили к нашему отряду, либо продолжали атаку на римские ряды, чтобы умереть от новых ударов.

Мёртвые тела чужаков грудами лежали там же, ибо кровавым было побоище после того, как всадники Берингов и Вормингов напали на врагов. Большинство римлян презрели бегство и умерли, где стояли, не выпрашивая пощады, которая была дарована лишь немногим из них. Всего пало пять сотен, восемь десятков да ещё пятеро римских пехотинцев. Тех, кому удалось бежать, было совсем немного. Пращников же и лучников было убито лишь восемьдесят шесть человек, ибо они стреляли, а не стояли насмерть, как пехотинцы. Они были проворны и быстры, с покатыми плечами и очень смуглой кожей, но не сказать, чтобы неприятные».

Продолжил юноша песней:

«Сумерки. Шествие воинов.

Наши друзья и родные

Помощи не попросят,

Сами помочь не смогут

Больше. Свершён их подвиг,

Подвиг во славу рода.

Головы держат прямо

Воины. Раны прятать

Им не к чему. Смотрите,

Недруги, как прекрасны

К пиру готовые залы,

Залы богов! О, воины,

Прибыли вы не первыми

В город богов, но любимы

Опытными в войне.

Павшие мост проходят

Радужный, и сбираются

Толпы теней – послушать

Славный рассказ о битве,

Битве на длинном холме».

После этих слов гонец спустился с Холма Речей, и женщины, обступив его, отвели в бражный зал, омыли и накормили. Он очень устал и уже хотел спать, но некоторые из женщин не смогли сдержаться – они обязательно должны были спросить о судьбе своих друзей, участвовавших в битве. Юноша как мог отвечал им: одних он обрадовал, других опечалил, а третьим так и не смог сказать, живы ли их друзья или погибли, а после разговора он прошёл к своему месту и заснул. Спал он долго. Женщины разошлись: одни пошли на пашню, другие на луг, кто-то смотрел за тем, как пекутся хлеба, кто-то отправился шить одежды, а кто-то ушёл на дальние луга с коровами да овцами.

Солнца Крова с ними не было: она разговаривала со старым воином, Сорли, который, будучи хромым, не годился для походов, но обладал большим опытом в военных делах. Вскоре девушка и воин вместе с несколькими старушками и мальчиками приступили к работе: они осмотрели бражный зал и изгородь вокруг него, собрали оружие – как стрелковое, так и рукопашное – и сложили его там, откуда удобнее всего было бы его взять, затем убедились, что пищи заготовлено на много дней вперёд, собрали под крышей над женской половиной множество сосудов с водой, чтобы обезопасить дом от огня, осмотрели входы и окна, проверили, крепко ли держатся и легко ли входят в пазы задвижки. Убедившись, что всё в порядке, они стали ждать исхода дела.

Глава XVI. О том, как гномью кольчугу унесли из бражного зала Дейлингов

Теперь следует поведать о всаднике, прискакавшем с юга в жилище Дейлингов тем ранним утром, что наступило после того, как Гисли принёс Вольфингам вести о битве в лесу. Прибыл он как раз пред восходом солнца, когда ещё немногие успели выйти из дома. Подъехав к бражному залу, он слез с вороного коня и, привязав его к кольцу в стене у Врат Мужей, вошёл внутрь, бряцая оружием – он был в боевых доспехах с большим широкополым шлемом*.

В бражном зале люди только начинали просыпаться, и к гостю вышла лишь одна старушка. Осмотрев незнакомца, она поняла по одежде, что это гот, притом из рода Вольфингов. Старушка вежливо поприветствовала его, а он сказал ей следующее: «Мать, я пришёл сюда по делу. Время не ждёт».

Она спросила: «Сын мой, какие же вести принёс ты с юга? Судя по виду, ты из войска готов».

Воин ответил: «Вести те же, что и вчера. Разве только Тиодольф собирается провести войско через дикий лес, чтобы встретить римлян вне его пределов, так что скоро ожидается новая битва. Послушай, мать, есть ли среди вас кто-нибудь, кто узнает это кольцо Тиодольфа? На случай, если кто засомневается, что меня послал он».

«Есть, – ответила старушка, – Агни узнает его. Он знает всех вождей Марки. Но что у тебя за поручение? И как тебя зовут?»

«На эти вопросы легко ответить, – сказал воин. – Я Вольфинг по имени Голова Тора. Я прибыл, чтобы привезти Тиодольфу сокровище мира, кольчугу, сработанную гномами, которую он забыл, когда отправился на юг три дня назад. Пусть побыстрее придёт Агни, чтобы я мог её получить. Время совсем не ждёт».

Теперь вокруг них собралось три-четыре человека, и одна девушка спросила: «Мне привести сюда Агни, матушка?»

«Зачем? – возразила старушка. – Агни спит, и его тяжело будет разбудить. Он стар, пусть спит. Я сама схожу и принесу кольчугу. Я знаю, где она лежит, и рука моя найдёт её так же легко, как мой собственный пояс».

И она пошла в сокровищницу, туда, где хранились драгоценности рода. Там в прекрасных сундуках были сложены ткани – их оберегали от пыли и от дыма. На полках, перед которыми висело вышитое покрывало, стояли золотые и серебряные сосуды. На крюках вдоль стены были развешаны искусно сработанное оружие и доспехи, украшенные золотом и драгоценными камнями. Среди них легко можно было заметить прекрасную гномью кольчугу. Тёмно-серая и тонкая, она была мастерски сделана и занимала совсем мало места. Старушка сняла её с крюка, провела по ней рукой, подивилась и произнесла: «Дивные руки выковали тебя, преграда мечу! И в дивных землях ты была сделана! Ведь ни один кузнец из наших родов не смог бы создать подобное тебе, разве что с помощью богов или их недругов! Ты изведаешь и удар меча, и удар копья, прежде чем вернёшься к нам, ибо с Тиодольфом ты окажешься там, где для тебя найдётся работа».

Она вернулась к гостю с кольчугой в руках и, отдав её, сказала: «Когда Агни проснётся, я передам ему, что здесь был Голова Тора из рода Вольфингов и что он забрал чудо мира, сработанную гномами кольчугу Тиодольфа».

Голова Тора взял кольчугу и развернулся, чтобы уйти, но в этот момент старый Асмунд встал со своего спального места и, оглядев зал, заметил Вольфинга, выходившего из дверей. Он спросил старушку: «Что он тут делает? Какие-то вести от войска? Моя душа ничего не предчувствовала прошлой ночью».

«Пустяки, – ответила старушка, – князь послал за своей чудесной кольчугой, которую забыл в нашей сокровищнице, отправляясь на бой с римлянами. Возможно, грядёт кровавая битва, а Тиодольфу больше, чем кому бы то ни было, понадобится защита от меча».

Пока она говорила, Голова Тора вышел из дверей и сел в седло. На своём вороном коне могучий воин поехал вниз по земляной насыпи, ведущей с холма на равнину. Асмунд же подошёл к двери и так стоял, глядя ему вслед, до тех пор, пока тот не пришпорил коня, направившись галопом на юг. Тогда Асмунд произнёс:

«Каких чудес желают нынче готы

Страданиями родичей купить?

Зачем прекрасная из рода праотцов

Смешалась с ними? Может быть, боятся

Могучие, что роды возмужают

И по ступеням каменным взойдут

В богов чертоги, их судьбу верша

И изменяя мир, чтобы цветущим

Он пребывал, не увядая впредь?

Неужто дар напрасен и молитвы,

Проклятие гасящие, как пламя, —

Бессмысленны? Неужто не боятся,

Что Волк, словно огонь из яркой искры,

В мгновенье разрастётся и направит

Народ могучих готов на поля

И в горы, как их боги направляют

Между землёй и теми, что куют

Неволю злую и искусный меч,

Его погибель. Разве не боятся

Сынов глухого леса, что осилят

Жестокий, омерзительный народ

И станут после этого богами,

В домах богов по праву поселившись?»

Сказав это, старик вернулся в зал. На сердце у него лежала тяжесть, и вид его был ужасен. Он видел ещё не происшедшее, и от него не укрылось, что Голова Тора не был воином Вольфингов, что это была Солнце Леса, обладавшая умением изменять свой облик.

Глава XVII. Солнце Леса разговаривает с Тиодольфом

Воины Марки положили Хериульфа в ложбину на вершине холма, где он и был убит, и навалили сверху такой огромный курган, что он был виден издалека. Вокруг захоронили других воинов, решив, что лучше оставить их там, где они создали о себе легенду. А павших римлян похоронили ниже, на западных склонах.

Едва только с захоронениями было покончено, как село солнце, и опустилась ночь. Тиодольф устал и охотно отдохнул бы и выспался, но его одолевало множество мыслей: князь раздумывал, куда теперь он должен вести людей, чтобы снова разбить римлян. Наконец, он решил отойти в сторону от войска, чтобы отдохнуть и вздремнуть. Тиодольф доверил все важные дела воину по имени Сольви и спустился с юго-западного склона холма в небольшую долину, отойдя примерно на фарлонг от места битвы. Долину пересекал ручей, а дальний её конец был укрыт небольшой тисовой рощицей: деревья были низкими, зато росли густо. На короткой траве то тут, то там лежали большие серые камни. Тиодольф спустился к берегу ручья, туда, где поток вливался в озерцо, из которого вытекал потом тонкой полоской и, свернув перед тисовой рощей и пройдя под низкими выступами скалы, оказывался в другой, более широкой долине. Тиодольф смотрел на озеро и улыбался про себя, словно размышляя о чём-то особенно приятном. Он достал висевший у него на боку широкий нож и начал кромсать землю, пока у него не получилось то, что он хотел. Тогда Тиодольф принёс камни и соорудил запруду поперёк того места, где ручей вытекал из озера, потом сел на большой камень и стал наблюдать за тем, как прибывает вода.

Он пытался думать о римском войске и о том, как его одолеть, но все старания были тщетны: мысли Тиодольфа возвращались к обыденной жизни, такой, какой она представлялась ему по окончании войны. Сейчас он не думал об обрушившихся на готов бедствиях, нет, он видел себя среди повседневных забот. Вот он идёт за плугом на пашне, и западный ветер обещает раннюю весну, а вот он с серпом в руках посреди зрелой пшеницы жарким летним днём, и отовсюду доносится смех веселящихся юношей и девушек. Он представлял себя далеко, на другом берегу Реки Бранибора: звёзды ещё только появляются в небе, как и сейчас, а он высматривает, нет ли на опушке случайно забредших в эти края волка или рыси. Вот он идёт по безветренному лесу после первых морозов, когда ещё не выпал снег, с охотничьим луком или дротиком в руке. А вот возвращается из лесу, пробираясь через снег и таща за собой сани с добычей. Стоит глубокая зима, ледяной ветер кусает лицо и несёт клубы снега, а Тиодольф шагает к свету и музыке бражного зала, откуда доносятся весёлые голоса. Там его встретят улыбкой, обрадовавшись возвращению охотников. Тиодольф представлял залитые половодьем луга и сладкий отдых ночью, когда северный ветер завывает вокруг старого дома.

Всё казалось ему прекрасным. Иногда Тиодольф оглядывался и по левую руку от себя видел длинную долину с узким входом, где тёк ручей и тёмные тисы прижимались к скалам. По правую руку тот же ручей, журча, петлями спускался с уступа большого холма. Над головой воина поднималась луна, а откуда-то снизу доносились свист ржанки и трели кроншнепа, чётко слышные спокойным тихим вечером. Где-то далеко раздавались приглушённые голоса его товарищей, оставшихся на вершине, звуки песен и перекличка охраны. Это тоже была часть милой его сердцу жизни, повторявшаяся снова и снова. Тиодольф улыбнулся, почувствовав счастье. Он любил грядущие дни, он страстно ждал их, как юноша на месте свидания ждёт звука девичьих шагов.

Так сидел Тиодольф, и мечты отгоняли от него беспокойство. Наконец, сон одолел князя, и великий воин Вольфингов начал клевать носом, словно старик в углу у печи. Он заснул, и волнения его улеглись, но вместе с этим всё стало казаться ему пустым и глупым.

Вскоре он вздрогнул и проснулся. Стояла глубокая ночь. Ветер совсем стих, и все звуки, кроме журчания ручейка и то и дело раздававшихся криков дозорных, казались глуховатыми. На небо поднималась луна. Лунные лучи отражались в каждой волне небольшого озера перед Тиодольфом, и казалось, что оно светится. Запруда наполнилась до краёв, и вода теперь перетекала через плотину. Тиодольф поднялся с камня, снял боевые доспехи, бросил Плуг Толпы на траву рядом с собой и решил искупаться, но, будучи ещё сонным, задумавшись, остановился. В это время плотина не выдержала, и течение выбило один из камней, а затем другой, потом ещё два или три, а после мягким ударом столкнуло все, и ручей с плеском побежал по долине, за минуту или две заполнив все маленькие впадины. Тиодольф, тихо посмеявшись этому, перестал расстёгивать котту, прилёг на траву рядом с камнем и, оглядев долину, сразу же заснул. Снов он не видел.

Когда он снова проснулся, ещё была ночь. Но луна стояла низко, и в небе над холмом уже появились первые проблески зари. Тиодольф какое-то время лежал, собираясь с мыслями и стараясь вспомнить, где он, как обычно бывает с людьми, проснувшимися после глубокого сна. Затем он вскочил на ноги и оказался лицом к лицу с женщиной. Кто же она, как не Солнце Леса? Тиодольф не удивился. Он протянул руку и дотронулся до неё, хотя ещё не вполне сбросил с себя тяжесть сна и не вспомнил всего, что случилось с ним вчера.

Женщина немного отстранилась от воина, и взгляд Тиодольфа прояснился. Он увидел, что она была босая, в лёгком чёрном платье. На руках её не было золотых колец, на шее не было ожерелья, а на голове – короны. Но она выглядела столь прекрасной на исходе этой ночи, что он вспомнил её красоту, открывавшуюся в солнечном свете дня. Воин громко рассмеялся, радуясь встрече, и спросил: «Что случилось, Солнце Леса? Или это такой новый обычай твоего рода и всех божеств – одевать невесту как только что пленённую невольницу или как женщину, потерявшую всю родню и ставшую бродяжкой? Кто же тогда будет стремиться в Жилище Асов и взбираться к Дому Богов?»

Солнце Леса отвечала ему, не подходя ближе, но таким нежным голосом, какой способен проникнуть в самое сердце:

«С последней нашей встречи поселилась

Глухая грусть в моей груди. Со смертью

Тебе приятны игры, ты считаешь

Весёлыми подобные забавы.

Я знаю твоё сердце – в нём отвага

Живёт, и ты, в защите не нуждаясь,

Моё разрушишь счастье. Верно, воин,

Невольница перед тобой предстала —

Невольница печали. Злое горе

Меня одежд лишило и терзало

Насмешками. И верно – божество

Перед тобой, но божество не в силах

Любовь к тебе преодолеть, о, смертный».

Она посмотрела на него с тоской, некоторое время оставаясь на месте, но, наконец, не сумев сдержать себя, подошла к нему, взяла его руки в свои, поцеловала его в губы и, лаская, произнесла:

«О, где же твои раны, милый мой?

Как отвернулись копья от груди,

Когда война шумела, словно буря,

Когда сильнейшие вступили в смертный бой

С сильнейшими? Сегодня миновало…

Но что расскажут завтра о тебе?

Быть может, разнесётся слух, что умер

Могучий Тиодольф, едва лишь битва

Успела разгореться. Скажут люди:

Неверными его удары были,

И вот уж тело мёртвое лежит

В пыли дорожной. Жизнь, что вечно людям

Светить должна, разбилась, прервалась».

Тиодольф ничего не ответил, а только улыбнулся, но не её словам, а приятному голосу и прикосновениям рук. Эта женщина испытывала такую сильную любовь, что сама печаль преображалась силой этой любви. Солнце Леса продолжила:

«Ты говоришь, бродяжка я. Послушай —

Нет места божеству среди богов

И не найдётся на земле приюта,

Коль радость умерла в груди. Грустит

И человек, но грусть его прервётся

Со смертью. А печаль богов бессмертна.

Бродяжка я. Когда в твоих объятиях

Впервые безмятежно я лежала,

Во мне угасло божество, и славы

Я только для тебя желала в жизни.

Передо мной до дня последней битвы

К богам закрыты двери. Мою душу

Пленил могучий воин, и он бросит

Её во тьму, сам погрузившись в бездну.

Ты по пустой земле пройдёшь, где зёрна

Никто не сеет. За тобою следом

Пойду твоей невольницей к кургану,

Где ты, такой любимый и желанный,

Останешься навеки! Есть ли польза

Просить у горсти тлеющих костей

Любви и помощи? У них нет чувств и мыслей —

Вот, Тиодольф Могучий, чем ты станешь!

Такой родной и близкий – кучкой праха!»

Он, нежно лаская её руки и плечи, с любовью ответил:

«Я Тиодольф Могучий, мудрый воин,

Но я не вижу этой мрачной, тёмной

Безрадостной могилы, нет, мой взгляд,

Пронзив века, любуется весельем

Прекрасных юношей и дев из рода,

Что Домом Вольфингов зовётся. Каждый день

Я вновь рождаюсь в песнях и преданьях,

В самой их жизни – каждый новый день.

Я с ними связан, я звено цепи,

Скрепляющей прошедшее с грядущим,

Но ветхости могильного кургана,

Где нет ни сумерек, ни светлых дней,

Мне видеть не дано, как ни стараюсь.

Сей образ растворяется в другом:

Я вижу пир, Рог Памяти над залом

Подняли, чтобы выпить за героя,

За Тиодольфа Старого – и с теми,

Кто празднует в кругу своих родных,

Могучих Вольфингов, я буду вечно жить.

И с тем юнцом, что жаждет ярой битвы

И видит по ту сторону стола

Мечей калёных пламенную жатву —

В его виденье будет Тиодольф,

Что прежде появления на свет

Того юнца, за Вольфингов отдал

Свою могучую, стремительную жизнь».

Когда он закончил, Солнце Леса рассмеялась. Голос её был нежным, но смех – горьким. Она сказала:

«Нет, воин, ты умрёшь и не увидишь

Ни зала бражного, ни Вольфингов детей,

Что бегают в стенах родного дома,

А я останусь жить, и мои мысли

Все будут о тебе, я тщетно ждать

Осуждена ответа от того,

Кто никогда на чувства не ответит».

Воин вновь улыбнулся и проговорил:

«Я не узна́ю этого ни здесь,

Ни в ветхости могильного кургана,

Но ты… О, ты сомнения отбрось —

Я буду жить в тебе, любовь бессмертна,

Пока есть память».

Казалось, Солнце Леса не слушала его. Она, слегка отстранившись, стояла, глубоко погружённая в свои мысли, затем развернулась и отошла на несколько шагов, а там наклонилась, подняла что-то (а это была чудесная кольчуга) и вернулась к Тиодольфу. Она произнесла:

«Скажи мне, Тиодольф, но почему

Не носишь ты средь бури копий эту

Прекрасную кольчугу, что ковал

Железный молот в кузнице? Ты мне

Не веришь иль в решении богов

Ты сомневаешься, раз в бой идёшь упрямо

С незащищённой грудью? Иль тебя

Так гордость обуяла, что лишь смерть

Тебе достойной кажется наградой

И лучшей, чем моя любовь, скажи?»

Тиодольф ей ответил: «Солнце Леса, ты властна спрашивать меня, почему я не надел в битву твой дар, чудо мира, кольчугу, сработанную гномами! Но что же ты говоришь? Я не сомневаюсь ни в твоей вере в меня, ни в твоей сильной любви. Что же до воли богов, то её я не знаю и не могу знать и не ведаю, как изменить. Ты говоришь, что мне желанней смерть, чем твоя любовь, но я не понимаю этих слов. Не скажу, что люблю тебя больше самой жизни, ибо моя жизнь и моя любовь есть одно, их нельзя разделить.

А теперь послушай и о кольчуге. Я разгадал, что ты не просто так хочешь, чтобы я надел в битву твой дар, эту чудесную кольчугу. С ней связан какой-то рок. Если я не надену её, то, возможно, паду в сражении, но если надену, со мной может случиться что-то недостойное воина Вольфингов. Я расскажу тебе, почему провёл уже два боя с римлянами, не надевая кольчуги, и почему оставил её (я вижу, ты вновь принесла её мне) под крышей бражного зала Дейлингов. Когда я вошёл к ним в кольчуге, меня встретил один древний старец, в прошлом отважный воин. В глазах его читалась такая любовь, словно он был отцом нашего народа, а я тем, кто идёт следом за ним, продолжая жизнь. Когда же он увидел кольчугу и дотронулся до неё, любовь его охладела, сменившись грустью. Он молвил тогда пророческие слова, и они предвещали горе. Я помню, что ты сама говорила об этом даре, помню и о твоих просьбах надеть кольчугу, и не могу не думать, что одному человеку она принесёт спасение, а всему народу – гибель.

Скажешь ли ты, что это не так? Тогда я надену её и буду жить счастливо и умру счастливо. Если же ты скажешь, что я прав, что в кольчуге заключено проклятье, то тогда ради спасения народа я не буду носить кольчугу с её проклятием и погибну славной смертью, но благодаря мне наш Дом будет процветать. Или наоборот, ради тебя, я надену кольчугу и останусь в живых, но род наш окажется на грани жизни и смерти, а я не смогу помочь ему и не смогу больше принадлежать к роду Вольфингов, не смогу оставаться в его бражном зале. Так что же ты скажешь?»

Солнце Леса ответила ему песней:

«Да здравствуют твои уста, любимый,

Спасибо за последние слова,

И за твою надежду, и за то,

Что в сердце любящей тебя надежду сеешь.

Кольчугу создавали для спасенья,

Чтобы могучий воин мог помочь

Народу своему. Где же здесь место

Найдётся для проклятья? Спасена

Да будет жизнь твоя! Среди друзей,

Что беззаветно преданы тебе, живи,

Живи под крышей дома рода

Могучих Вольфингов, где боги поселили

Тебя, чтоб ты в любви прошёл свой путь.

И я ещё скажу тебе, любимый,

Что ты не рода Вольфингов, твоя

Кровь с Элькингами смешана, что в мире

Постранствовали вволю. Скрою лишь,

Какое божество меняло облик,

Чтобы зачать тебя под сенью леса.

Как Норны ткань твоей судьбы вплели

В судьбу прекрасных Вольфингов? Иль древо,

Что держится могучими корнями,

В один момент срубить дано врагу?

Да, друг мой, ты силён, ты очень мудр,

Но не один живёшь ты в доме рода,

Что Домом Вольфингов зовётся, и заботу

О них не взваливай лишь на себя, герой».

Тиодольф покраснел, но глаза его с жадностью смотрели на Солнце Леса. Она положила на землю кольчугу и шагнула к воину. Брови её нахмурились, лицо исказилось, и сама она, казалось, стала выше ростом. Подняв сияющую правую руку, она громко произнесла:

«Ты, Тиодольф Могучий! Если ты

Собрался бросить сеть и род опутать

В своей беде, то я сама тебя

Убью, бесстрашный в битвах воин!

Ведь дорог мне род Вольфингов, и я

Уж лучше с горем со своим останусь,

Но сберегу сынов лесного Волка!»

С этими словами женщина бросилась вперёд, обвив Тиодольфа руками. Она прижала его к своей груди и стала покрывать поцелуями его лицо, и он ответил ей тем же. Никто не видел их, и только открытое небо служило крышей над их головами.

Теперь её прикосновения и тихий звук голоса изменились. Она шептала ему на ухо только слова любви, заставляя его забыть жизнь, полную свершений и сомнений, и создавая для него новый мир, в котором пред ним представали прекрасные картины счастливых дней, уже виденные им когда-то, когда он встал с поля мёртвых.

Тиодольф и Солнце Леса сидели рядом на сером валуне, держась за руки. Её голова лежала у него на плече, и они казались молодыми, никому не известными влюблёнными, живущими в мирные дни.

Так они и сидели. Нога Солнца Леса коснулась холодной рукояти меча, который Тиодольф оставил рядом с собой на траве. Женщина нагнулась, подняла его и положила на колени себе и воину. Она смотрела на Плуг Толпы, спокойно лежавший в ножнах, и улыбалась. Солнце Леса видела, что шнурок мира не обмотан вокруг его рукояти. Она достала меч и подняла его, бледный, устрашающе сияющий в предрассветных сумерках, когда все вещи вновь обретают свои цвета, ведь пока Тиодольф и Солнце Леса разговаривали, прошла ночь, и побледневшая луна уже опустилась совсем низко.

Солнце Леса наклонилась, прижавшись щекой к щеке Тиодольфа. Он же взял меч из её рук, вновь положил его на колени, накрыв правой ладонью, и произнёс:

«На этом голубом клинке клянусь

В лучах рассветных, что, во-первых, в битве

Грядущей я надену этот дар,

Спасенье воина, чудесную кольчугу.

И, во-вторых, что я тебя любить,

Тебя, что мне дала вторую жизнь,

Не перестану. Я клянусь Священной

Землёю, на мече своём клянусь

Жить ради Вольфингов и умереть за них.

Хотя и верю, что не их я крови

И не был приведён к отцу, как сын,

Но в доме их я вырос. Каждый Вольфинг

Мне другом стал, и с их могучим родом

И радость связана, и боль прошедшей жизни,

И смерть грядущая. Какая бы судьба

Меня не ожидала, ты, мой друг,

Моё спасенье, для тебя играет

В лучах рассветных верный мой клинок!»

Солнце Леса молчала. Они встали и, держась за руки, пошли вниз по долине. Тиодольф нёс на плече обнажённый меч. Так они и вошли в тисовую рощу в конце долины. Они оставались там ещё долго после того, как появилось солнце. Многое им нужно было сказать друг другу прежде расставания. Но вот, наконец, Солнце Леса ушла своей дорогой.

Тиодольф же, вложив Плуг Толпы в ножны и обмотав вокруг него шнурок мира, вновь поднялся по долине. Там он поднял кольчугу с травы, где её оставила Солнце Леса, и надел с таким видом, словно собирался носить её круглые сутки. Затем он опоясался Плугом Толпы и, нахмурившись, взошёл наверх, на холм, где ночевали остальные, только ещё начинавшие просыпаться этим ранним утром.

Глава XVIII. В вагенбург приносят вести

Теперь следует поведать об Оттере и о тех, кто остался в вагенбурге, о том, как они услышали о поражении римлян на холме. Эти новости поведал им Эгиль по пути к дому Вольфингов. Воины воодушевились, как и следовало ожидать, и теперь сами жаждали разбить врага. В таком настроении они ожидали следующих вестей.

Уже говорилось, что Оттер послал Берингов и Вормингов на помощь Тиодольфу и его отряду. Когда же эти два больших рода ушли, тех, кто остался с Оттером – свободных и невольников, – едва набиралась тысяча человек. Многие из них были лучниками, что незаменимо, когда сражение ведётся из-под прикрытия стены или частокола, но совершенно бесполезно, если предстоит выдержать атаку в открытом поле. Впрочем, тогда в вагенбурге считали, что Тиодольф со своим отрядом позже вернётся к ним. В любом случае – так говорили они друг другу, – отряд Тиодольфа находится между римлянами и Маркой, так что в его помощи можно не сомневаться. Готы скорее боялись, что римлян отгонят от Марки раньше, чем произойдёт решающее сражение, – так сильно желали они вступить в битву.

Два дня спустя после Битвы на Холме выдался приятный прохладный вечер. И свободные, и невольники развлекались на равнине вне укрепления: метали копья, толкали камни*, бегали наперегонки и скакали на лошадях. Ближе к заходу солнца трое юношей, двое Лаксингов и один из Дома Шильдингов, а также старый седой невольник из того же Дома стреляли из лука. Мишенью для их стрел служил круглый камышовый щит. Его сплёл и повесил на шест старый невольник. Настроение у всех было мирное и счастливое. Вечер стоял ясный и тихий. Как уже говорилось, воины готов боялись римлян не больше, чем если бы были богами и находились в своей обители. Стрелки попались проворные, и те, кто оставался в укреплении, с интересом наблюдали за ними. Для многих здесь игры были что воздух. Воины любили их, играли сами или наблюдали за ними со стороны. Так было и тогда: любопытные сидели или стояли на траве с трёх сторон от стрелков и передавали по кругу рог с мёдом. В укреплении не испытывали недостатка в пище и питье, так как родичи, жившие поблизости, приносили провиант в изобилии. Кроме того, в вагенбург приходили женщины: немало их и сейчас было видно то тут, то там среди мужчин.

Юноша из рода Шильдингов по имени Гейрбальд только что спустил тетиву и попал прямо в середину щита. Зрители громко закричали, но, едва раздавшись, этот крик смешался с другим, оповещавшим, что к укреплению скачет гонец. Все сразу обернулись к лесу, потому что в вагенбурге ждали новостей от Тиодольфа, но те, кто находился ближе всего к деревьям, увидели, что гонец скачет с севера, со стороны Средней Марки. Слух об этом быстро разнёсся по толпе. Люди передавали друг другу, что этот юноша на сером коне скоро достигнет того места, где стояли соревнующиеся, и все гадали, что же за вести он несёт. Но никто не бросился ему навстречу, чтобы принять его с почестями. Когда же всадник приблизился, те, кто стоял к нему ближе всех, разглядели, что это была женщина.

Воины расступились перед серым конём, выглядевшим уставшим и измотанным, и его всадницей. Женщина сразу проехала внутрь кольца воинов и только там натянула поводья. Она медленно, будто бы с болью, слезла с коня и, оказавшись на земле, чуть не упала от изнеможения. Двое или трое парней подбежало, чтобы помочь. Они сразу же узнали в ней Хросшильду из рода Вольфингов, ведь эта отважная женщина была известна многим.

Она попросила: «Отведите меня к князю Оттеру или приведите его ко мне, что даже будет лучше, ведь здесь уже собралось много воинов. А тем временем дайте мне мёду. Я устала и сильно хочу пить».

Один из воинов побежал за Оттером, а другой протянул ей рог с мёдом. Хросшильда едва успела сделать глоток, как Оттер уже был рядом – его нашли прямо у ворот укрепления. Он частенько бывал у Вольфингов, а потому сразу узнал гонца. Оттер произнёс: «Приветствую тебя, Хросшильда. Какие вести ты нам принесла?»

Женщина ответила: «Сегодня я принесла вам дурные вести. Скажи своим людям, чтобы они сей же час надели доспехи и оседлали лошадей, ибо римское войско уже подходит к Средней Марке».

Оттер вскричал: «Трубите в рог! Все к оружию! Будьте готовы вскочить на коней и собраться на тинг стройным порядком – род за родом. Позже вы услышите рассказ Хросшильды, то, что она поведает мне!»

Оттер отвёл гонца на покрытый травою небольшой холм, усадил её там и сам сел рядом, проговорив: «Теперь сказывай, девушка, не бойся! У нас одна судьба: либо вместе жить, либо вместе умереть, как полагается свободным детям Тюра, земным друзьям всемогущего бога. Как же случилось, что ты встретила римлян, узнала их замыслы и при этом выжила?»

Хросшильда ответила: «Было это так: Солнце Крова решила, что по восточным тропам даже целому войску совсем не сложно пройти чрез чащу Бранибора в Среднюю Марку, поэтому она послала десять женщин да меня одиннадцатой к бражному залу Берингов и к тому пути через чащу. Мы должны были взять подходящих людей из числа тех, кто оставался у Берингов, и затем охранять лесные пути от римлян. Мне кажется, ей было видение об их уловках, хотя, возможно, и неясное.

И вот мы прибыли к поселению Берингов, и там выбрали восемь крепких женщин и двух быстроногих мальчишек, так что всего нас получилось числом двадцать один человек.

Мы всё сделали по просьбе Солнце Крова: протянули цепь дозорных по лесу и дальше. Они должны были передавать друг другу сигнал войны – трубить в рог, – пока он не дойдёт до нас, а мы ждали с лошадьми наготове на прекрасной равнине близ леса.

Рога разбудили нас посреди прошлой ночи. К нам прибежал ближайший из дозорных, который услышал рог из чащи. Он сказал, что это точно звук готского рога и именно тот сигнал, которого мы ждали. Я сразу же послала гонца в бражный зал Вольфингов, чтобы он передал им вести. Но к вам я решила скакать только тогда, когда проверила всё сама. Помедлив немного, я направилась в дикий лес. Если бы было время, я бы рассказала, как скакала и ждала, но сейчас поведаю только о том, чем всё закончилось. Осторожно сделав несколько шагов в ту сторону, где чаща редела, а дорога заканчивалась, я нашла три дозора той цепи, что мы образовали, и ещё одну побегушку. Там были шесть женщин, которые, услышав сигнал рога, сбежали со своих мест, где они стояли в дозоре (хотя было бы лучше, если бы они остались в укрытии и что-нибудь выследили), и ещё одна женщина. Она стояла со своей подругой дальше остальных и успела поговорить с самой дальней дозорной, той, что видела римское войско. Оно было очень большим и никак не могло оказаться просто отрядом, высланным на разведку или грабёж. Эта побегушка рассказала (а она так боялась, что дрожала как осиновый лист), что в то время, пока женщины разговаривали, появились римляне, заметили их и начали пробираться сквозь заросли в их сторону. Женщины побежали. Побегушка видела, как римские разведчики схватили и утащили двух её подруг. Её саму чуть было не поймали, но она сбежала и выбралась к остальным на окраину леса, по пути оцарапавшись о скалы и терновник.

Когда я услышала этот рассказ, я попросила побегушку отправиться к себе, к роду Берингов так быстро, как она только сможет, и рассказать им всё. Она побежала, дрожа и не разбирая дороги. Похоже, она всё-таки добралась до места, по крайней мере, римлян на её пути ещё не было.

Что же до остальных, то одну я отправила прямо к бражному залу Вольфингов вслед за первым гонцом. Она должна была поведать о случившемся Солнцу Крова. Остальным же пятерым приказала спрятаться в чаще, да так, чтобы никто не мог их найти и поймать. Получив новые вести, они должны поспешить в бражный зал Вольфингов, как только представится такой случай. Сама я немедля припустила во весь опор к вам, чтобы рассказать об этом.

И последнее, что я скажу тебе, Оттер. Солнце Крова попросила Берингов не дожидаться огня и меча в своём доме, а как только они услышат, что римляне близко, взять с собой всё, что не слишком тяжело и не слишком горячо, и направиться в бражный зал Вольфингов. Тогда вести о римлянах разойдутся по Марке, и все, кто ещё может защищаться, соберутся у Вольфингов. И даже если вы опоздаете, славен будет курган, насыпанный над нами.

Теперь я рассказала тебе всё, что должна была рассказать. Нет необходимости спрашивать меня о чём-то ещё, поскольку ты знаешь всё. Делай же теперь то, что должен!»

С этими словами Хросшильда опустилась на траву на склоне кургана и заснула, ведь она сильно устала.

Пока она говорила, снова и снова слышались звуки рога. К концу разговора уже собралось множество воинов, и с каждым мгновением их приходило всё больше. Оттер попросил своего сородича привести ему коня и принести доспехи, затем взошёл на курган, подождал немного, пока не собралось всё войско, и, призвав к тишине, произнёс следующие слова: «Сыны Тюра, войско римлян вторглось в Марку. Это могучее войско, но не настолько могучее, чтобы отказаться от встречи с ним. Не будем говорить долго. Стиринги, небольшой род, но опытный и мудрый в делах войны, останьтесь здесь вместе с невольниками. Разберите вагенбург и направьтесь к Средней Марке, только идите осторожно и без спешки. Каждую ночь выстраивайте укрепление и выставляйте часовых.

Знайте, что римляне обрушат всю свою мощь на бражный зал Вольфингов, считая, что, сделав это, они одержат победу над нами, ибо там, под крышей этого жилища, находится Солнце Крова и там проживает Тиодольф, наш князь. Поэтому все мы, кроме тех, кто останется с телегами, сядем на коней и поскачем, не мешкая, к Броду Битвы, чтобы напасть на врага ещё прежде, чем он перейдёт на западный берег реки. Ибо, как вы знаете, есть только один брод, по которому человек, идущий от Берингов, может пересечь Реку Бранибора. И, скорее всего, враг задержится у бражного зала Берингов, чтобы разграбить его и сжечь.

Постройтесь согласно вашим родам, и пусть Шильдинги идут впереди. Не мешкайте! А я отошлю гонца к Тиодольфу, чтобы передать ему вести, и выйду с вами. Гейрбальд, я вижу тебя, иди сюда!»

Гейрбальд стоял среди Шильдингов, и когда Оттер позвал его, он вышел вперёд, держа на поводу белого коня. За спиной юноши висел лук. Оттер сказал: «Гейрбальд, ты сей же час поскачешь сквозь лес, найдёшь Тиодольфа и расскажешь ему все новости. Пусть он прекратит преследование и не ищет новых римских отрядов, но пойдёт тем же путём, что и римское войско, через юго-восточные окраины Бранибора, даже если при этом за ним последуют другие римские отряды. Что бы ни случилось, пусть он ведёт готов наикратчайшей дорогой на защиту жилища Вольфингов. Вот моё кольцо, оно будет твоим знаком. Возьми его и иди скорее! Но сначала найди своего товарища Виглунда Лесника и возьми его с собой. Если один из вас погибнет, пусть второй донесёт послание. Не медли и не отдыхай, пока не передашь мои слова!»

Гейрбальд развернулся, ища глазами Виглунда, но тот уже был рядом, поэтому Гейрбальд взял кольцо, и они, не медля больше, поскакали в лес.

Вокруг вагенбурга всё пришло в движение – все готовились к походу, и вскоре войско двинулось в путь, ведь воинам оставалось только надеть доспехи да сесть на коней.

Они скакали вперёд, ко входу в Верхнюю Марку, род за родом, и гнали коней так быстро, как было возможно их гнать, не разбивая строй.

Глава XIX. К Тиодольфу приходит гонец

Сказывают, что Гейрбальд и Виглунд скакали по лесным тропам во весь опор. Они углубились в чащу, где росли грабы и падубы, а между ними очень высокий папоротник. Там Виглунду, который отличался острым слухом, показалось, что из леса доносится звук скакавшей навстречу лошади. Всадники спрятались, отведя коней за высокий куст падуба на случай, если это были римляне, спасшиеся после первой битвы. Звук приближался, и воины разобрали, что скачет лошадь крупной породы. Они решили, что это кто-нибудь из гонцов Тиодольфа – так и оказалось. Когда незнакомец подъехал ближе, воины разглядели сквозь деревья яркий шлем из тех, что носят готы, а чуть погодя по одежде всадника поняли, что он из рода Берингов, и наконец узнали в нём Асбиорна, отважного воина. Гонцы вышли вперёд, навстречу родичу. Увидев вооружённых людей, Асбиорн натянул поводья, но вглядевшись в лица, сразу же узнал их и, смеясь, произнёс: «Приветствую вас, друзья! Какие вести вы везёте?»

«А вот какие, – ответил Виглунд. – Очень хорошо, что ты нам встретился. Теперь ты развернёшься и приведёшь нас к Тиодольфу так скоро, как возможно».

Но Асбиорн, смеясь, ответил: «Нет, скорее вы развернётесь и пойдёте со мной. Что это у вас такие угрюмые лица?»

«Наши вести не из радостных, – сказал Гейрбальд. – А сам ты почему веселишься?»

«Я видел, как пали римляне, – ответил гонец. – И, возможно, вскоре увижу ещё раз. Я еду к Оттеру с поручением от Тиодольфа. Князь опросил нескольких пленных, взятых после Битвы на Холме, и узнал, что римляне отвлекали нас от своего основного войска, и теперь они нападут на Марку с юго-востока. Тиодольф сейчас спешит выйти на эту дорогу, чтобы либо догнать их, либо обогнать. Он просит Оттера немедля скакать вдоль реки, и, если получится, присоединиться к его отряду. Может быть, римляне уже грабят жилище моего рода. Пожалуй, передав своё послание Оттеру, я поеду с ним, чтобы ещё раз взглянуть на этих поджигателей и убийц. Этому-то я и радуюсь. А какие вести у вас?»

Гейрбальд сказал: «Такие же, какие и у тебя. Наши поручения теперь бессмысленны, ибо Оттер не медлит, но уже едет со своим войском к поселению вашего рода, так что если ты поспешишь, то и в самом деле увидишь этих поджигателей и убийц – мы знаем, что римляне скоро будут в Средней Марке. Что же до нашего поручения, то оно заключалось в том, чтобы просить Тиодольфа сделать то, что он и так уже сделал. Вот ведь каких князей мы избрали! Каждый из них как будто читает мысли другого. А теперь давайте посоветуемся, что же остаётся делать нам. Поедем ли мы обратно к Оттеру с тобой или ты поедешь обратно к Тиодольфу с нами? Или каждый поедет своей дорогой?»

Асбиорн ответил: «Я поеду к Оттеру, как мне приказали, чтобы увидеть горящий бражный зал нашего рода и после отомстить за него римлянам. Прошу вас, друзья, поезжайте со мной. Ведь у Оттера мало людей, а ему придётся первым вступить в битву».

«Нет, – возразил Гейрбальд, – на меня не рассчитывай. Я послан к Тиодольфу. К нему я и поеду. Подумай, это ведь самое верное решение: Тиодольф только догадывается, какой дорогой пойдут римляне, а мы знаем наверняка. Наши вести подгонят его и не дадут повернуть назад, если с тыла зайдёт вражеский отряд. Что ты думаешь, Виглунд?»

Виглунд ответил: «То же, что и ты, Гейрбальд. Впрочем, что касается меня самого, я-то вполне могу вернуться с Асбиорном. Я бы хотел как можно скорее послужить своему роду в битве. Пожалуй, мы перебьём этих городских коршунов, и Тиодольфу нечем будет заняться, когда он присоединится к нам».

Асбиорн спросил: «Гейрбальд, ты хорошо знаешь путь через лес и пустошь на той его стороне, где находится Тиодольф? Скоро наступит ночь».

«Нет, не очень», – ответил Гейрбальд.

Асбиорн сказал: «Тогда я советую тебе взять Виглунда с собой. Он-то знает каждый ярд этих мест, где легко проехать, а где нет. К тому же, лучше найти Тиодольфа до того, как он покинет эти места. Не думаю, что он будет медлить, хотя он и осторожен, потому что не надеется на то, что Оттер отправится в путь раньше завтрашнего утра. Послушай, Виглунд, Тиодольф остановится на ночь на другом берегу реки, близ того места, где холмы обрываются отвесными утёсами, что носят название Ястребиного Гнезда. Под ними с востока течёт река. Впереди лежит восточная пустошь, по которой он и отправится в путь завтрашним утром. Идти по ней легко, и если ты поспешишь, то окажешься там ещё до того, как он выступит. Уверен, твои вести заставят его поторопиться».

«Ты прав, – согласился Гейрбальд, – не стоит медлить. Здесь наши дороги расходятся, прощай!»

«Прощай, – ответил гонец. – А тебе, Виглунд, я скажу на прощание вот что. Ты ещё успеешь увидеть римлян, сразиться с ними, а возможно, и погибнуть, ибо они и в самом деле могучие воины».

Гонцы, не медля больше, разъехались каждый своей дорогой. Гейрбальд и Виглунд мчались всю ночь, не разбирая пути, и на рассвете выехали из чащи. Виглунд хорошо знал лес, да и ехали они быстро, а потому ещё засветло добрались до Реки Бранибора. Войско уже начинало собираться, но ещё не выступило, и когда гонцы подъехали к берегу, их встретили Волчья Голова из рода Вольфингов, Хиаранди из рода Элькингов и ещё трое других, только что пришедших из долины рядом с большим холмом, где лежали раненые. Там Волчья Голова и Хиаранди ухаживали за Тоти из рода Бимингов, своим товарищем по оружию. Его сильно ранили в сражении, но он быстро поправлялся, и за его жизнь уже не опасались. Увидев гонцов, воины подъехали к ним, поприветствовали и спросили, хорошие или дурные вести они привезли.

«Ожидаемые, – ответил Гейрбальд, – и передать их можно в нескольких словах. Римляне в Средней Марке, Оттер скачет туда во весь опор. Он послал нас к Тиодольфу с просьбой зайти с юго-востока и напасть на римлян. Поэтому мы не можем задерживаться ни на минуту, а должны немедля переговорить с Тиодольфом».

Волчья Голова сказал: «Мы отведём вас к нему. Он на восточном берегу реки со своим войском, которое вот-вот тронется в путь».

Все прошли вниз, к мелкому броду. Волчья Голова ехал за Гейрбальдом, а один из его спутников за Виглундом. Хиаранди шёл пешком – он был очень высок.

Когда они вошли в прозрачную воду, Волчья Голова возвысил голос и запел:

«Что за груз везёшь ты, конь, на своей спине?

Белый конь, что ожидает путников во тьме,

В непроглядной тьме времён? Битва или мир?

Погребальный ли курган или славный пир?

Солнце меркнет, ветер стих, на дороге пыль,

Сохнут и дрожат листы древа Иггдрасиль,

И белеет вдалеке великана кость,

Превращённая богами в дремлющий утёс».

Утро и в самом деле выдалось мрачным, серым и грозным. Где-то вдалеке гремел гром, и Ястребиное Гнездо выглядело бледным и страшным на фоне тёмного стального неба.

Редкие дождевые капли из рваного облака над головой зашлёпали по гладкой воде. Воины дошли до середины реки, до того места, где она расширялась. На восточном берегу, заметив движение маленького отряда, переходившего реку вброд, собрались люди. Голос Волчьей Головы доносился через поток, и поэтому все с нетерпением ждали больших новостей.

Брод стал глубже, вода доходила Хиаранди до пояса и перекатывалась через седло Гейрбальда. Волчья Голова засмеялся, повернулся в седле, достав меч, взмахнул им с востока на запад и запел:

«Солнце, скрой своё лицо, спрячься, отвернись —

Ропот, крики, вопли, стоны сечи рвутся ввысь!

Там, где колосилась рожь, – там звенит клинок.

Стоптан, сломан колос, день сжался и поблёк.

О, хотя бы отблеск дай света твоего,

Чтобы видеть битвы путь там, где всё мертво.

Нам не нужен дождь с небес – ржавый дождь прольём

Мы на землю и мечом-молнией блеснём.

Мы пройдём через печаль, чрез ночную тень

И отвагой возвратим благодатный день».

Когда Волчья Голова допел, отряд уже прошёл мелководье и выбрался на берег. С людей и коней стекала вода. Все пришедшие, а также те, кто ждал на берегу, хором закричали, обрадовавшись встрече с друзьями, и подбросили вверх оружие. Тот, кто ехал за Виглундом, соскочил на землю. Волчья Голова остался сидеть на коне за спиной Гейрбальда.

Гонцы, окружённые встречавшими их воинами, двинулись вперёд. Они шли туда, где на камне под одиноким ясенем сидел Тиодольф. Позади него, на другом берегу петлявшей реки, отвесно поднималось Ястребиное Гнездо. Тиодольф сидел без шлема, но в гномьей кольчуге. Плуг Толпы лежал в ножнах на его коленях, и князь говорил о походном порядке то с одним, то с другим воином.

И вот, когда все пришли к нему, толпа расступилась, пропуская гонцов. К этому времени уже многие собрались, чтобы услышать, что их ожидает. Гонцы сидели верхом, один на белом, другой на сером коне. Волчья Голова соскочил на землю и стоял у повода коня Гейрбальда. Чуть позади него, выше остальных на голову, остановился сухопарый Хиаранди. Рваное облако ушло на юго-восток, и дождь прекратился, но бледное солнце всё так же закрывали облака.

Тиодольф серьёзно посмотрел на прибывших и произнёс:

«Что нужно вам, сыны щита? Что вы

Хотите рассказать? Быть может, роды

В замысловатых городских силках

Запутались или петух поёт

На крыше дома, словно на насесте,

В своём кроваво-красном оперенье?

Не слишком ли мы поздно повстречались

С врагом угрюмым? Да, сдаётся мне,

Что вы сгибаетесь под грузом страшной вести».

Гейрбальд ответил:

«Зал Шильдингов стоит, омыт росою,

И руки воинов свободны от сетей,

Но точатся мечи, о, князь! Их много,

А мы несём послание – вступите

На путь, что приведёт вас к славной битве,

И не задерживайтесь в дождь или в грозу,

Чтобы потом не пожалеть. Вот слово,

Которое великомудрый Оттер

Вложил в мои уста: “Скорей спешите

Пройти той же тропой, что и чужие

Прошли, – по пустоши к прекрасным букам,

А там по незасеянной земле,

Где лисы хитрые себе находят пищу,

А там сквозь чащу по тропе, ведущей в Марку,

В жилище Берингов. Скорее, князь, скорей!”»

Тиодольф спокойно спросил: «А что же предпринял Оттер?»

Гейрбальд ответил:

«Когда в последний раз его я видел,

Он ехал по равнине вместе с войском,

И их доспехи лихо так стучали,

Как летний дождь стучит по твёрдой крыше.

Они по сторонам смотрели, но

И в сумерках, и в темноте скакали,

Одной мечтой окрылены – увидеть

Врагов прекрасной Марки. Так он ехал,

Тебе послав гонца, который молвит:

“О, князь, спеши к Медведю и не медли

Ни одного мгновенья, что б ни встретил

В пути, иначе ты придёшь к земле,

Засеянной мечами и покрытой

Багряным пламенем, союзником врагов”.

Не медли, Тиодольф, и не разворачивайся, если появится новый враг у тебя за спиной. Не задавай вопросы – мне больше нечего рассказать. Скажу только, что вести эти принесла нам женщина, которую Солнце Крова отправила вместе с другими наблюдать за дорогами. Некоторые из этих дозорных видели римлян. На нас идёт большое войско, а не мелкий отряд, пробирающийся украдкой, чтобы угнать скот».

Все собравшиеся вокруг слышали эти слова, произнесённые громким голосом, и все уже знали, какой приказ отдаст им князь, а потому, немедля разошлись осматривать оружие, чтобы вскоре собраться на месте, назначенном для их рода. Пока Гейрбальд говорил с князем, Хиаранди привёл человека с большим рогом в руках, чтобы он, когда Тиодольф вскочит на ноги и начнёт его искать, был уже рядом. Тиодольф приказал ему протрубить сбор, и все, понимая, о чём поёт рог, в спешке вооружались. Те, у кого были кони (а они были только у Берингов и Варнингов), оседлали их и вскочили в сёдла. Во время сбора из уст в уста передавались вести о том, что римляне добрались до Средней Марки и сжигают жилище Берингов. И войско быстро собралось, чтобы выступить в путь. Во главе его стояли Вольфинги. Тиодольф вышел вперёд, его подняли на большом боевом щите, который держало много мужчин, и он заговорил:

«О, сыны Тюра, раны ваши ноют,

Но в битве следует махать мечом

Не раз, не два, не три, а столько раз,

Сколько достаточно для доблестной победы.

И вас ждёт славный день, когда южан

Вы будете держать в своих руках,

Как рыбу в крепкой сети рыболова.

Вы многих победили на холме,

Но ещё больше их приходит с юга,

Из крепости приречной. Их ведут

Лишь трусы по тому пути, что мы

Должны пройти за ними, – по пустынным

Восточным землям, мимо буков в дом,

В котором пировали наши братья,

Сыны Медведя. И хотя вчера

Я знал об этом, всё же торопиться

Я не дерзал, пока спокоен Оттер.

Теперь же следует нам днём и ночью

Идти, чтоб закрутилось грозной битвы

Веретено и чтобы паутину

Могли мы доплести. И если вы

Поверите, что воина глаза

Предвидят будущее, я скажу, что вижу:

Освобождённый радостный народ,

И чужаков, бегущих из земель

Прекрасной Марки, и великий зал,

Приют отцов, в который я привычно

Вхожу. Конечно, это лишь виденье,

Картинка, что перед глазами многих

Встаёт, когда враги стеной обступят,

Но верю я, что нет такой работы,

Которую мы выполнить не в силах,

И роды Марки завтра не угаснут,

И воины ещё десятки лет

Будут носить щиты, а девы в поле

Вести коров, и много раз жнецы

Успеют заточить серпы для жатвы

В те дни, когда высокая пшеница,

Как море, омывает бражный зал.

Легка наша работа на сегодня —

Мы выживем, врага преодолев,

Или умрём, разбив врага у дома».

После этих слов Тиодольф под громкий крик воинов, смешавшийся с угасающим вдали трубным гласом рога, спустился и пешком прошёл в начало отряда Вольфингов.

Всё войско выстроилось должным образом, и всего их было немногим более трёх тысяч человек. Все верные, испытанные в бою воины, которые не дрогнут, встретив в открытом поле самого опасного врага. Люди двинулись вперёд таким быстрым шагом, на который только способен пеший, но шли стройным порядком. Небо над их головами очистилось, хотя над миром всё ещё гремел далёкий гром. Гейрбальд и Виглунд присоединились к отряду Вольфингов и шли пешком рядом с Волчьей Головой, а Хиаральди пошёл со своим родом, вторым в этом построении.

Глава XX. Оттер с отрядом приходит в Среднюю Марку

Оттер и его отряд шли вдоль Реки Бранибора, останавливаясь только для того, чтобы дать отдышаться лошадям. Наконец, ранним утром отряд прибыл к Броду Битвы. Там они пустили лошадей пастись – вода была близко, а на лугу росла сочная трава.

После недолгого отдыха, когда все перекусили тем, что было легко достать, войско пересекло по броду Реку Бранибора и направилось дальше вдоль её течения. Шли между лесом и рекой, но теперь продвигались медленнее, чтобы не утомить коней. Солнце уже стояло в зените, а готы ещё не миновали лес, разделявший Верхнюю и Среднюю Марки. День стоял жаркий и безветренный, и когда равнина Средней Марки, наконец, предстала пред ними, воины сразу заметили то, что и ожидали увидеть (ведь никто не сомневался в правдивости Хросшильды), – высоко в воздух поднимался прямой столб дыма. В сердцах воинов разгорелся сильнейший гнев, многие из них задрожали от ярости, но от страха не дрожал никто. Оттер вытянул правую руку, указывая на свидетельство опустошения и разорения. Войско не остановилось, но и не ускорило шаг. Все знали, что придут к месту* прежде, чем опустится ночь, и не хотели встречать римлян уставшими и измождёнными, а потому шли ровным шагом. Это были яростные, внушающие ужас воины.

Войску встречались и другие поселения, но все роды, жившие на восточном берегу между Берингами и лесной дорогой, кроме Гальтингов, были малыми. Чаща в этих местах подходила довольно близко к воде, почти не оставляя пространства для широких лугов. Гальтинги считались хорошими лесными охотниками, меньшие же Дома Геддингов, Эрингов и Витингов жили за счёт рыбной ловли в Реке Бранибора (как и Лаксинги Нижней Марки). Места для этого были подходящие: у речных островков часто встречались согреваемые солнцем песчаные мелководья, где метала икру форель, водившаяся здесь во множестве.

Оказавшись возле хижин Витингов, всадники готов увидели у ограды людей, по большей части женщин, возвращавшихся с лугов с животными. На холмах возле жилищ тоже собрался народ. Головы всех стоявших там были повёрнуты к знаку опустошения, висевшему в небе над равниной. Заметив войско, люди радостно вскинули руки, подбросив в воздух то, что держали, и до ушей всадников донёсся их пронзительный крик (по большей части там стояли всё женщины да мальчишки). Ниже по течению, на небольшом холме, собрался отряд юношей и невольников. Несколько человек из них сидели верхом на лошадях и были вооружены. Увидев приближавшееся войско, они повернулись и поскакали в его сторону, а подъезжая, закричали, радуясь встрече с сородичами. В войске и в самом деле оказались воины из их рода. В новом отряде были три старика (один совсем дряхлый с длинными седыми волосами), четыре долговязых парня лет пятнадцати да ещё четыре крепких невольника с луками и щитами, что держались позади парней. Найдя своих сородичей, они поехали вместе с ними.

Всадники скакали вперёд. Доспехи их бряцали, оружие лязгало, с высушенной солнцем, трясущейся от топота копыт земли поднималась пыль, и сердце длинноволосого старца взыграло от радости. Он вспомнил дни своей молодости, его старые ноздри почуяли аромат коней и сладковатый запах пота воинов, скачущих колено к колену по лугу, и старик громко запел:

«Сильный скачет рядом с сильным на коне,

Солнце блещет и трепещет в синеве,

И поёт лихую песню в ножнах меч,

Шлем и щит ведут беседу – скоро сечь,

Скоро битва, скоро гибель – торжество,

И слова уже не значат ничего,

Ничего уже не значит, сколько им,

Павшим будет: восемнадцать – сотня зим.

Там, у берега стремительной реки,

Нет, не девушки пололи сорняки,

Нет, не девушки сжигали лишний сор —

Полыхает там чудовищный костёр —

Бражный зал пылает Берингов, где мы,

Утомившись от охоты и войны, Пили мёд в заздравных чашах. Ныне там

Разгуляться есть где яростным врагам.

Им особый приготовлен, страшный пир —

Дети наши, наши жёны – и весь мир,

Дорогой, любимый нами. Кони – вскачь,

Пусть не радуется пламенный палач.

На работу, словно в поле, мы идём —

Жать и сеять топором, стрелой, мечом

И тела врагов увязывать в снопы —

Будут помнить в Риме готские серпы!»

Так он пел. Когда же песня смолкла, его сородичи и те, кто ехал рядом, громко закричали. Крик этот был подхвачен всем войском, хотя большинство и не знало, почему остальные кричат. Всадники, пришпорив лошадей, теперь ехали по лугу быстрым шагом.

Время шло, и войско продвигалось вперёд, пока не достигло поселения Эрингов. Там они не встретили ни животных, ни женщин – весь скот женщины уже угнали за ограду. Все, кто не годился к войне, стояли у дверей и смотрели на Марку, туда, где поднимался дым от бражного зала Берингов. Увидев готское войско, они тоже издали приветственный крик. А вдоль реки навстречу подъезжавшим направился отряд из двух стариков, двух молодых воинов, их сыновей, и двенадцати невольников с длинными копьями. Все они был верхом. Они смешались со своими родичами, и войско, даже не остановившись, продолжило свой путь по лугу. И всё так же поднимался в небо столб дыма, широкий и чёрный сверху и слегка красноватый посередине.

Затем войско прибыло к жилищу Геддингов. Коровы и овцы там тоже были уже отведены за ограду, а вооружённые воины лежали или стояли на берегу реки. Они разговаривали и весело пели точно так же, как в мирное время. Заметив приближавшееся войско, они с криком вскочили на ноги и сразу же сели на коней. Этот отряд был больше других, да и Дом Геддингов был крупнее тех Домов, что готы проезжали ранее. Общим счётом к воинам Марки примкнули семь стариков, десять юношей и десять невольников с длинными копьями, как у Эрингов. Не успели они влиться в ряды своих сородичей, как воины увидели, что к ним приближается больший отряд – отряд Гальтингов. В их числе было даже десять воинов в расцвете сил. Оказалось, что они задержались на охоте и опоздали на сбор войска. С ними было восемь стариков, пятнадцать юношей и восемнадцать невольников. Юноши и невольники кроме мечей, которыми были подпоясаны все, имели ещё и луки. Зато свой конь был не у каждого, так что некоторые ехали за спиной у других. Этот отряд тоже с громкими криками присоединился к воинству. С собой у них был большой рог, в который они трубили всё время, пока не заняли своё место в строю. Их сородичи остались в войске Тиодольфа, и Гальтинги встали следом за Шильдингами.

Теперь все отряды ехали вместе, и после того, как они миновали жилище Гальтингов, между ними и горевшим бражным залом Берингов не осталось поселений, да войску и не нужна уже была ничья помощь. Ни скота, ни пастухов не было видно – оставшиеся дома Гальтинги готовились покинуть бражный зал и, если придёт в этом нужда, укрыться в диком лесу. Но вскоре после того, как воины миновали эти места, к ним вышли двое парней лет двадцати и крепкая девушка, их сестра. Из оружия у этих троих были только короткие копья и кинжалы. Сами они были мокрыми, с них стекала вода – они только что выбрались на берег из Реки Бранибора. Юноши эти и девушка были из Дома Вольфингов. Они пасли небольшое стадо овец на западном берегу, когда увидели приближавшееся готское войско, и, не сумев сдержаться, полезли на конях в воду, чтобы перебраться к своим сородичам и либо умереть с ними в бою, либо выжить с ними. Сказывают, что эти трое, хотя и были почти безоружными, сражались в последующих битвах, и уцелели, и ещё долго жили после, но больше о них поведать нечего.

Вскоре после того, как войско прошло бражный зал Гейрингов, воинам стали видны в клубах дыма языки пламени. Сам же дым истончился, будто огонь уже поглотил всё и теперь, свирепствуя, пожирал самого себя. Немного погодя воины поднялись на небольшую возвышенность, с которой увидели луг Берингов и расположившихся на нём врагов. Спустя ещё какое-то время они взобрались на следующий холм и разглядели сожжённые хижины и римлян, выстроившихся боевым порядком. Здесь готы остановились, чтобы дать лошадям передохнуть. Теперь они видели, что множество римлян тесным строем стоят между бродом и сгоревшим поселением, немного ближе к броду, и что до них остаётся меньше мили. Другие римляне выходили из горевших строений, видимо, закончив свою работу, но пленных готы не видели. Были и ещё римляне, которые вместе с людьми в одежде готов ходили вдоль речного берега, словно бы в поисках брода.

Оттер ждал недолго. Он махнул рукой и поскакал вперёд, и войско последовало за ним. Подъехав ближе, Оттер, очень опытный в делах войны, осмотрел римлян и решил, что перед ним большое войско, основная часть сил противника, гораздо больше его отряда. Да и римляне уже выстроились, приготовившись к бою, и теперь только ожидали врага. Оттер понял, что ему надо быть очень осторожным, чтобы понапрасну не лишить жизни всех своих людей и не умереть самому.

Оттер остановил отряд, когда до римлян оставалось около двух фарлонгов. Враги не тронулись с места, но их всадники и пращники вышли с флангов и устремились в сторону готов. Через три-четыре минуты они уже были на расстоянии выстрела. Тогда лучики готов, соскочив с коней, натянули тетиву, приставили стрелы и выстрелили, убив и ранив многих из числа всадников. Римляне сначала продолжали ехать, не обращая внимания на обстрел, но через минуту-две натянули поводья и медленно двинулись назад, к войску. Пращники слегка замешкались, когда всадники покинули их. Кроме того, их сдерживали лучники готов.

Оттер обернулся к войску и подал хорошо известный всем знак. Воины сошли с коней. Спешившихся десятиначальники и стоначальники расставили клиновидным порядком с лучниками по флангам. Оттер, глядя на это, улыбался. Римляне не стали им мешать, ведь в их глазах готы были лёгкой добычей – всего лишь кучкой дикарей.

Когда клин был выстроен, Оттер, всё ещё оставаясь в седле, вновь обратился к воинам. Речь его была отрывистой и резкой. Вначале он спросил: «Готы! Хотите ли вы вновь сесть на коней и ускакать в лес, чтобы он укрыл вас, или вы вступите в бой с этими римлянами?»

Ответом ему был дружный крик и звон оружия о щиты.

«Это хорошо, – произнёс Оттер, – ведь мы уже близко к ним. Думаю, враг пойдёт на нас, так что мы должны будем либо выдержать их удар, либо развернуться к ним спиной. Но сражайтесь осторожно: если нас разобьют, то могут разбить и Тиодольфа. Вот что мы попробуем сделать: мы вклинимся между ними и бродом, и если это у нас получится, мы будем сражаться, пока один за другим не погибнем. Если же не получится, то мы должны сохранить свои жизни, но нанести врагу такой урон, какой сможем, не кидаясь в рукопашную, и так ждать прихода Тиодольфа. Если мы не встанем между ними и бродом, то никак не сможем помешать им перейти реку. Всё это я говорю вам, чтобы вы следовали за мной, сдерживая свой гнев и сохраняя свои жизни до того, пока не придёт время».

Сказав это, Оттер спешился, вытащил меч и, встав во главе клина, медленно повёл воинов вперёд. Невольники и юноши взяли коней под уздцы, чтобы оставить их в лесу, который был совсем близко.

Оттер вёл воинов вниз, к броду. Когда римляне увидели это, их основное войско начало боком, как краб, двигаться им наперерез. Оттер пошёл быстрее. Его люди, обученные военному делу, не разбивали строя. К этому времени римляне-поджигатели подошли к своему основному войску, и римский военачальник сразу же послал их на готов. Поджигатели, а это была большая группа людей, вооружённых луками и пращами, смело приблизились. Рассыпавшись, они начали стрелять в клин, убив и ранив многих. Но Оттер не остановил войско, хотя оно и оказалось в невыгодном положении, обнажив перед римлянами не прикрытый щитами бок. Не дерзнул Оттер и вывести своих лучников из клина, чтобы римляне, которых было больше, не атаковали их врукопашную. Он пристально смотрел на основное вражеское войско, на то, что они делали, и наконец ему стало ясно, что они раньше, чем готы, подойдут к броду. Он понял, что они нападут на готов, и тогда легковооружённые римские воины, которые сейчас обстреливали его людей, окажутся с фланга и с тыла. Это не сулило ничего хорошего – они разобьют его строй, и всё будет потеряно. Оттер замедлил шаг, а римляне двигались всё так же быстро, и их легковооружённые воины атаковали смелее, приближаясь к готам и всё плотнее смыкая строй, словно собираясь напасть. Как раз в это время Оттер передал по рядам команду и, взмахнув мечом, резко повернул направо, напав всем своим клином на сгрудившуюся толпу легковооружённых. Готские лучники вышли вперёд из-за правого фланга клина и начали быстро и метко стрелять, а лучники с левого фланга побежали, пока не оторвались от клина и не оказались с фланга римских легковооружённых воинов. Римляне, очутившись между мечами и копьями готов с одной стороны и острыми стрелами с другой, не знали, куда повернуть. Началась бойня, и только счастливчикам удалось спастись бегством.

После этой атаки, когда римский отряд был разбит, Оттер не остановился, а помчался через поле к коням. На самом деле, он думал, что основное войско римлян последует за ним, но этого не произошло. Римляне стояли на месте, ожидая, пока выжившие в первой схватке не присоединятся к ним. Это было большой удачей для готов, потому что они немного разбили строй во время битвы со стрелками врага. Воины не впали в дикую ярость, но и не щадили себя. В их сердцах засела горькая злость. Они видели, как рушится крыша горящего бражного зала Берингов, разбрасывая в стороны снопы искр. Остались стоять только обгоревшие стены, которые лизали маленькие язычки пламени. Стены не загорались лишь из-за того, что пространство между брёвнами каркаса было заполнено глиной, которую огонь огибал. Они видели, что все другие постройки, вплоть до самой маленькой хижины невольников, либо горели, либо уже тлели, горели даже амбары и сараи, от малых до больших.

Так как жителей Марки было намного меньше, чем основного войска римлян, и так как это самое войско сохранило правильный порядок, можно было не сомневаться, что готы с трудом выдержали бы натиск противника, если бы тот напал. Но римский военачальник не собирался атаковать. Хотя он и отличался смелостью, это была смелость волка, что нападает, когда голоден, и старается избежать сражения, когда сыт. Он обладал властью в своём городе, был молод и очень богат и хорошо знал, что огонь жжётся. Он пошёл на войну, чтобы стяжать славу, но в его планы не входило погибать в Марке ни ради города Рима, ни ради чего-то ещё. Он охотнее бы жил ради себя самого. Он пришёл сюда, надеясь на лёгкую победу и славу. Это принесло бы ему ещё больше богатств и владений в Риме. Он охотно принял бы в награду что-нибудь из награбленного у дикарей (какими считал готов), то, что выбрал бы сам, и одну или двух красивых женщин. Этот человек думал так: «Я пересеку брод, достигну жилища Вольфингов, заберу оттуда племенные ценности и укреплюсь там, а потом перебью этих дикарей с малыми потерями и уйду оттуда без опаски с полными руками, даже если Мений со своим отрядом не придёт ко мне на выручку, а он наверняка придёт. А что касается этих сердитых людей, у них не занимать сил и воинского умения, но вспомним старую пословицу, которая гласит: “Облегчи отступление побитому врагу”*, так мы сохраним больше римских жизней. Пусть они возвращаются, если захотят, но лишь после того, как мы обнесём свой лагерь частоколом, превратив его в крепость. Тогда можно будет начать переговоры с их командиром».

Надо сказать, что он не знал о поражении римлян на холме, не знал он наверняка и сколько воинов могут собрать жители Марки. Он судил об этом только по рассказам предателей, и хотя он взял в плен двух женщин близ леса, но не добился от них ни слова, ведь они поступили так, как советовала им Солнце Крова. Когда они поняли, что их будут допрашивать под пытками, они пронзили себя маленькими острыми ножами, отправившись к богам.

Так римский военачальник отпустил войско Марки и повернул к броду. Готы же теперь медленно шли к своим коням. Многие, конечно, были недовольны Оттером. Они говорили, что нехорошо пройти так много, скакать во весь опор и в конце концов так мало сделать. Знай они это заранее, они бы ослушались приказа Оттера, считая, что он поступает неверно. Ведь теперь римляне переправятся через реку и пойдут к бражному залу Вольфингов, и никто их не остановит. Они сожгут все постройки, убьют стариков и невольников, уведут всех женщин и детей, а с ними и Солнце Крова, сокровище Марки. Они не знали, что небольшой отряд легковооружённых римлян уже пересёк брод и напал на поселение Вольфингов, но старики, юноши и невольники этого рода атаковали римлян, когда те запутались между холмами и оградами, одержали над ними победу и многих убили.

Оттер и его люди добрались до того места, где паслись кони, когда солнце уже начало клониться к закату, и отвели их на возвышенность неподалёку от леса. Там они, как смогли, возвели ограду, пустив в ход брёвна и копья. Коней тоже разместили по кругу. Затем они выставили дозор и, усталые, укрылись внутри. Когда наступила ночь, огней зажигать не стали. Съев все те немногие запасы, что у них остались, воины заснули и проспали до самого утра, доверясь дозорным. Римляне не стали переходить реку в ту ночь. Они боялись идти вперёд по незнакомому броду, ведь это было опасно, и ждали на берегу реки, собираясь переправиться через неё только после рассвета.

Оттер потерял около ста двадцати убитыми и ранеными, но ему удалось унести с собой и тех, и других. Неизвестно, сколько было убитых римлян, но в том сражении пали многие легковооружённые воины, ведь атака готов была быстрой, да и стреляли они метко.

Глава XXI. Сражение у брода

Сумрачным утром Оттер, проснувшись, отправился к дозорным, а затем сел на коня и осмотрел долину. Её всё ещё скрывал туман, поэтому вначале ничего не было видно, но потом князю показалось, что он замечает какое-то движение со стороны реки чуть выше брода. Он поскакал туда и наткнулся на парня пятнадцати лет, почти голого, в одних штанах, и мокрого – он только что вылез из воды. Оттер натянул поводья, и парень спросил его: «Ты князь?» – «Да», – ответил Оттер.

Парень сказал: «Я Али, сын Серого. Меня послала Солнце Крова, чтобы я передал тебе следующие слова: “Идёшь ли ты? Идёт ли Тиодольф? Ибо я видела крышу красной в солнечном свете, словно окрашенной киноварью”».

Оттер ответил: «Ты вернёшься под кров Вольфингов, сын?»

«Сразу же, отец», – кивнул Али.

«Тогда передай ей: “Тиодольф на подходе. Когда он придёт, мы оба нападём на римлян у брода или на лугу у дома Вольфингов”. Но скажи ей также, что я недостаточно силён, чтобы преградить римлянам путь через реку».

«Отец, – проговорил Али, – Солнце Крова спрашивает: “Ты опытен в войне, скажи нам, оборонять ли бражный зал, пока вы не придёте к нам на помощь? Мы уже разбили передовой отряд римлян. У нас есть те, кто может держать оружие, но, похоже, основное римское войско разобьёт нас, прежде чем вы придёте на помощь. Не лучше ли покинуть зал и укрыться в лесу?”»

«Это верный вопрос, – ответил Оттер. – Возвращайся, сын, и передай Солнцу Крова, чтобы она не очень-то надеялась на защиту стен, потому что у римлян большое войско, и сегодня даже с приходом Тиодольфа готам будет нелегко. Пусть она поторопится, чтобы эти грабители не настигли её в скором времени. Пусть заберёт лампу, чьё имя носит, стариков, детей и женщин, и пусть те, кто может сражаться, охраняют их в лесу. Более того, слушай, быть может, пройдёт ещё около шести часов, пока придёт Тиодольф. Скажи ей, что я брошу жребий на жизнь или смерть и взбудоражу этих римлян, чтобы у них было чем заняться, кроме как сжигать стариков, женщин и детей в их домах. Тем временем она сможет беспрепятственно добраться до леса. Ты всё запомнил? Тогда ступай своей дорогой».

Но парень, покраснев, задержался и, глядя в землю, произнёс: «Отец, я переплыл реку и, достигнув этого берега, скрытый туманом, прополз сквозь камыши к тому месту, где стоят римляне. Я близко подобрался к ним и подглядел за ними. И увидел, что они уже готовы перейти реку. Теперь твоё время делать то, что ты считаешь нужным».

Сказав так, он развернулся и удалился походкой жеребёнка, никогда не знавшего узды и побоев.

Оттер быстро поехал назад, поднял нескольких человек, которым доверял, и попросил их разбудить командиров и всё войско, приказав как можно быстрее и тише седлать коней. Так они и поступили. Никто не задерживался – все спали чутко, а некоторые уже просыпались. Скоро воины сидели верхом. Туман низко стелился по лугам, утро было холодным и безветренным. Оттер приказал ехать как можно тише, чтобы застать римлян врасплох. Но в пылу сражения готам ни в коем случае нельзя было пробиваться в глубь римских рядов. Воины должны были внимательно слушать и, услышав сигнал, разворачиваться и скакать назад. Все поехали вниз, к реке. Их вели опытные проводники.

Римляне и в самом деле собирались пересечь брод, после того как рассеется туман. На берегу он уже таял, становясь всё тоньше и тоньше. С северо-востока подул лёгкий ветерок, и вскоре должно было взойти солнце. Более того, каменистое место, где стояли римляне, было чуть выше, чем луг, где туман всё ещё висел, словно белая стена.

Римляне и готы-предатели уже полностью приготовились к переправе. Они воткнули в воду колья от берега к берегу, обозначив безопасный путь, и некоторые из легковооружённых воинов, как и большинство готов были уже в воде или на лугу Вольфингов вместе с большей частью припасов и телег. Остальное войско выстроилось в правильном порядке, отряд за отрядом, и ожидало приказа войти в воду, а их военачальник стоял на берегу возле главного знамени с изображением их бога.

Внезапно один из предателей-готов, стоявший неподалёку от командира, закричал, что слышит конский топот, но кричал он на готском языке, и на него не обратили внимания. В тот же миг старый сотник закричал о том же самом на языке римлян, и все схватились за оружие, но прежде чем они успели развернуться лицом к лугу, из тумана посыпался шквал стрел, поразивший многих прямо на месте. Сразу же раздался гул рога жителей Марки, словно рёв сотен быков. Он смешался с грохотом скакавших во весь опор лошадей, и в темноте, над стеной тумана, показались плюмажи шлемов всадников Марки, хотя их коней почти не было видно до тех пор, пока весь отряд не ворвался, тёмный и сверкающий, на возвышенность, где туман уже превратился в лёгкую дымку, наискось пересечённую лучами только что взошедшего солнца.

Вновь посыпались стрелы, но теперь в сторону римлян вместе с ними летели ещё дротики и копья. На этот раз римские ряды развернулись лицом к лугу, и шквал стрел разбился об их крепкие щиты. В ответ римляне метнули копья, но из-за спешки никто не разбирал цели, и поэтому мало кто из готов погиб. Римский военачальник не хотел всерьёз сражаться с готами из-за того, что считал это бессмысленным. Он всё больше и больше верил в то, что перед ним единственный представлявший угрозу неприятельский отряд. Он приказал тем, кто стоял ближе всех к броду, не обращать внимания на атаку нескольких всадников-дикарей, а войти в воду, чтобы быстро, если это удастся, заманить врага в свои ряды и уничтожить его. Но готы не стали нападать на римлян в лоб, а пронеслись мимо, как буря, атаковав в том месте, где рядов неприятеля было меньше всего, убили нескольких римлян, других загнали в воду и нарушили римский строй.

Теперь римскому командиру пришлось выстраивать всех заново для суровой рукопашной битвы. Туман полностью рассеялся, солнце палило вовсю. Римляне сомкнули ряды, и первый ряд бросил копья, убив готов и коней под ними, когда те скакали вдоль неприятельского фронта, метая свои дротики. Второй ряд римских воинов занял место первого и в свою очередь бросил копья. Те римляне, что зашли в воду, вернулись обратно, встав позади остальных. С ними пришло и много легковооружённых воинов. Теперь всё войско потекло вперёд с таким видом, будто их строй невозможно разбить. Но Оттер не стал ждать их атаки, поскольку уже потерял нескольких своих людей и не желал биться с римлянами врукопашную. Он сделал знак, и его отряд разъехался вправо и влево, продолжая держаться от неприятеля на расстоянии пущенной из лука стрелы, чтобы лучники обстреливали римлян.

Пешие римляне не могли преследовать всадников. Их собственные кони оставались вместе с припасами на западном берегу, но если бы они и были здесь, то мало помогли бы, как прекрасно понимал римский командир. Поэтому римляне постояли немного, свирепо глядя в сторону готов, а затем медленно пошли обратно к броду под прикрытием легковооружённых воинов, стрелявших в готов, когда те проносились мимо, но не вступавших с ними в схватку.

Оттер и его армия снова последовали за римлянами, причиняя им незначительный вред. Наконец, они подошли так близко, что римляне снова бросились в атаку, но удар, как и в первый раз, пришёлся по воздуху. Готы не стали с ними сражаться, поскольку Оттер, не желавший отступать, в то же время не хотел, чтобы его люди смешались с римскими воинами. Наконец, римляне, видя, что Оттер не попадается в расставленную ловушку, и устав от боя, начали мало-помалу входить в воду, оставив для прикрытия сильный отряд. Оттер понял, что больше не может им помешать. Он потерял уже многих людей и опасался попасть в ловушку и потерять всех. Уже наступил полдень, а значит, он дал достаточно времени оставшимся дома Вольфингам, чтобы они успели укрыться в лесу. И теперь он отъехал от врага на расстояние выстрела из лука и велел своим людям дать передышку лошадям, отдохнуть самим и перекусить, чем все с радостью и занялись, понимая, что не смогут сражаться с римлянами на жизнь или на смерть, пока не подойдёт Тиодольф или пока они не узнают, что он уже близко. В это время основное римское войско пересекало брод, и вскоре римляне уже собрались вместе на западном берегу и начали подготовку к нападению на Вольфингов. А следует сказать, что римский командир после разгрома его легковооружённых воинов окончательно утвердился в своём намерении захватить их бражный зал. Он считал, что его удерживают крепкие воины рода, а не кучка стариков, женщин и мальчишек, поэтому не боялся, что они сбегут. Более того, ему представлялось, что он встретит там сильный отряд, а потому он считал, что не стоит ожидать нападения других воинов Марки, кроме отряда Оттера и защитников бражного зала Вольфингов.

Глава XXII. Оттер атакует против своей воли

Возможно, то же самое размышление заставило римского командира не выставлять охрану у брода на западном берегу Реки Бранибора. Римляне задержались там меньше, чем на час, а затем ушли. Оттер послал человека на быстром коне, чтобы тот наблюдал за ними, и когда прошло полчаса после их отъезда, а вокруг всё было спокойно, Оттер приказал воинам сесть на коней, и войско готов выступило в путь. Реку перешли все, кроме горстки юношей и стариков, оставшихся, чтобы встретить Тиодольфа и передать ему новости.

Войско Оттера пересекло реку и ровным строем поднялось на западный её берег (было примерно три часа после полудня), но там оно пробыло недолго. Вскоре Оттер заметил движение со стороны Берингов. Это были первые воины Тиодольфа, всадники Берингов и Вормингов (они оторвались от тех, кто шёл пешком). Выйдя из лесу, всадники наткнулись на осталвшихся на левом берегу. Легко можно представить, как ужасна была их ярость, когда они увидели вместо своего дома лишь тлеющие угли. Даже когда воины Оттера рассказали им всё, что могли, немногие всадники захотели остаться на месте. Большинство поскакало к пожарищу, чтобы найти тела своих родственников. Но прибыв на место и не найдя посреди пепла костей, они смягчились, впрочем, ненамного. Они совершенно потеряли голову от ярости, так что едва держались в седле. У некоторых из глаз катились крупные слёзы, со стуком, словно камни, падавшие на землю, – так сильно желали они пустить римскую кровь. Всадники вернулись туда, где оставили своих сородичей разговаривать с воинами Оттера. Хмуро смотрели они на товарищей. Тот, что вернулся от пепелища первым, махнул рукой в сторону брода, но не смог вымолвить ни слова. Вождь Берингов, седовласый великан по имени Аринбиорн, окликнул его: «Что там, Свинбиорн Чёрный? Что ты там видел?»

Воин ответил:

«Наш древний бражный зал! Сгорело всё!

Очаг холодным стал, а возвышенье

Окрасилось в цвет крови. Не могу

Узнать отцовский дом и даже вспомнить,

Каким он был. Высокой стала крыша —

До неба, стены шириною с луг,

И солнечных лучей сверкают блики

На всём. Такой приметной не бывало,

Такой слепящей краски, как сейчас.

Везде играет пламя, кольца дыма

Взмывают ввысь. О, славно разукрашен

Для пира бражный зал! Для пира битвы!»

Аринбиорн спросил его: «Что ты видел, Свинбиорн, там, где во время пира сидел твой дед? Что там, где лежали кости твоей матери?»

Свинбиорн ответал ему:

«Мы обыскали пиршественный зал,

Но не нашли костей ни стариков,

Ни юных родичей. О, жадности врагов

Предела нет, и выпустить добычу

Они не захотели. Может быть,

Седые наши старцы ещё живы

И живы юноши, и все они бредут

В жестокую страну, на юг, и вскоре

Их в городе на рынке продадут».

Лицо Аринбиорна слегка просветлело, но прежде чем он успел что-нибудь сказать, вперёд вышел дряхлый невольник из рода Гальтингов и молвил:

«Правда, о, воины Берингов, в том, что мы вряд ли увидим готов, пленённых римлянами, что пришли сжигать дома. Скорее всего, они пересекли реку ещё до того, как сюда явились римляне, и теперь вместе с Вольфингами прячутся в диком лесу, который начинается от бражного зала ваших соседних родичей. Мы слышали, что князь не позволил Солнцу Крова вести свой отряд на врага, чтобы случайно не оказаться лицом к лицу со всем римским войском».

Свинбиорн подбросил в воздух свой меч, поймал его за рукоять и закричал: «Вперёд, вперёд, на луга, где нас ждут эти грабители!» Аринбиорн, не сказав ни слова, повернул своего коня и поскакал к броду, а все всадники последовали за ним. У Берингов была сотня воинов без одного, а у Вормингов – восемьдесят да ещё семь.

Так они проскакали через луг, добрались до брода и перешли по нему реку. Отряд Оттера стоял на противоположном берегу, ожидая их и приветственно крича, но всадники пересекали реку молча.

Когда отряды встретились, Аринбиорн прошёл в круг воинов Оттера и закричал: «Где же Оттер? Где князь? Жив он или погиб?»

Толпа расступилась пред ним, и он оказался лицом к лицу с Оттером. Аринбиорн сказал: «Ты жив и не ранен, князь, тогда как многие были ранены и убиты. Сдаётся мне, твой отряд несильно поредел, тогда как род Берингов лишился крыши над головой. Его старики, женщины и дети уведены в плен. Что же это? Может быть, совсем неважно, что эти воры-бродяги могут сжечь и опустошить Среднюю Марку, а потом безнаказанно уйти, раз вы тут так спокойно стоите. На ваших мечах нет ни капли крови, и вы даже не вспотели?»

Оттер ответил ему: «Ты горюешь по потере своего рода, Аринбиорн. Но хорошо хотя бы то, что ты потерял лишь деревянные стены, а не плоть и кровь – лишился скорлупы, но сохранил ядро. Твой народ сейчас в лесу вместе с Вольфингами, и многие из них смогут при случае вступить в бой. До времени они в безопасности. Римляне не доберутся до них и не причинят им вреда».

Аринбиорн спросил: «У тебя что, было время узнать всё это, Оттер, когда вы так быстро бежали от римлян, что отец забывал о сыне, а сын об отце?»

Он говорил так громко, что многие слышали его, и некоторые считали дурным знаком то, что друзья гневались друг на друга, что между ними возникала распря. Другие же настолько рвались в бой, что слова Аринбиорна показались им верными, и они засмеялись от гордости и гнева.

Оттер был опытен и храбр, и он ответил Берингу мягко: «Мы не бежали, Аринбиорн. Разве бежит меч, когда он, отскочив от железного шлема, поражает шерстяную куртку? Разве мы сейчас не полезнее вам, люди Берингов, чем были бы наши мёртвые тела?»

Аринбиорн не отвечал, но лицо его покраснело, словно он старался поднять что-то очень тяжёлое. Оттер спросил: «Когда же к нам придёт Тиодольф с основным войском?»

Аринбиорн холодно ответил: «Возможно, менее чем через час, а возможно, и более».

Оттер сказал тогда: «Мой совет: дождёмся его здесь. А когда мы все соберёмся и построимся, то сразу нападём на римлян, ибо тогда нас будет уже больше, чем их. Ведь сейчас нас гораздо меньше, и, к тому же, они находятся в более выгодном положении».

Аринбиорн промолчал, но один старик из Берингов, некто Торбиорн, вышел вперёд и произнёс: «Воины! Мы тут всё говорим да говорим, хотя и не освящали тинг, чтобы можно было решать, что нам следует делать, а чего не следует. Такие разговоры не подобает вести воинам, они под стать старухам, препирающимся из-за разбитого горшка. Пусть командует князь, и тогда всё будет верно и правильно. Впрочем, если бы мне дали слово, и я не боялся бы нарушить мир в стане готов, то сказал бы, что нам лучше сразу же напасть на римлян, прежде чем они успеют окружить свой лагерь рвом. Ведь Рыжий Лис говорил, что таков их обычай. Если это верно, то за час они многое успеют сделать».

Во время речи старого Беринга раздавались одобрительные выкрики. Оттер был огорчён и ответил резко: «Торбиорн, ты стар и, должно быть, лишился благоразумия. Тебе бы лучше сидеть сейчас в лесу вместе с женщинами и детьми, как и подобает твоей древней мудрости, а не подбивать тут юных воинов на неосторожный шаг. Я буду ждать Тиодольфа здесь».

Торбиорн покраснел и обиделся, а Аринбиорн не выдержал: «К чему всё это? Пусть князь правит по своему праву. Но я воин из отряда Тиодольфа, а он приказал мне поторопиться, чтобы суметь сделать то, что будет в моих силах. Делай, что хочешь, Оттер, ибо Тиодольф будет здесь через час. Даже если за этот час вы и успеете хорошо подготовиться, вы не убьёте ни одного врага, а ведь римляне прекрасно вооружены и убивают женщин и детей. А если все женщины Берингов были убиты, разве сможет Тюр сделать нам новых из лесных камней, чтобы связать нас узами брака с Гальтингами да родами рыболовов? А ведь это так просто! Гораздо проще, чем сразиться с римлянами и поразить их!»

Он впал в большой гнев и, закончив свою речь, отвернулся под шум и выкрики, слышавшиеся вокруг. Никто не сдерживался. Свинбиорн, до того тихо говоривший что-то одному из воинов помладше, теперь потряс обнажённым мечом в воздухе и громко запел:

«Медведи битвы, ждите чуда здесь,

Червя потомки, можете сидеть

Без дела! О, ползите, роды, прочь

От бури! Вы глаголите, что вскоре

Закончится она, и, выйдя к тучной пашне,

Мы будем жать мечом пшеницу. Где же, где

Тот угол, что укроет вас от молний?

Где спрячутся от бури медвежата?

От снежных гор до побережья враг

И в дикие леса проник, и в поле,

А в городах его, на юге, как быки,

Рабы ярмо неволи тянут! Знайте!

Я отправляюсь в поле сеять зёрна

Тех дней, что не настали! К делу, к делу!»

Свинбиорн размахивал над головой мечом, и казалось, что он через мгновение пришпорит коня и полетит вперёд. Но Аринбиорн пробился сквозь толпу, встал пред ним и сказал: «Никто не пойдёт прежде Аринбиорна Старого, если битва вершится на лугах его рода. За мной, сыновья Медведя, и вы, сыновья Червя! Идите и вы, все те, кто хочет увидеть, как умирают отважные воины!»

Он, не оглядываясь, поскакал вперёд, и всадники Берингов и Вормингов вышли из толпы и с топотом помчались через луг следом за ним в сторону жилища Вольфингов. С ними поехало и ещё несколько человек, впрочем, совсем немного. Воины помнили священное народное собрание, клятву князя и тот миг, когда они избирали Оттера своим предводителем. И всё же каждый смотрел на своего соседа искоса, словно стыдясь того, что остался позади.

В мгновение ока Оттер решил про себя: «Если они поедут в одиночку, то погибнут ни за что. Если же и мы отправимся с ними, то может случиться так, что мы разобьём римлян, а если будем повержены, то, как бы трудно нам ни пришлось, убьём многих из них и облегчим Тиодольфу его задачу».

Он быстро отдал приказы воинам, которые должны были остаться у брода и охранять его, а затем, обнажив свой меч, поскакал к фронту войска. Он кричал: «Наконец-то пришло время умереть и позволить тем, кто будет жить в Марке после нас, насыпать над нами курган. Вперёд, дети Тюра, постарайтесь не растратить свои жизни впустую, враг должен дорого за них заплатить!»

Все громко и радостно закричали, и радость эта была искренней. Теперь воины уже забыли всё счастье жизни, кроме счастья, которое можно испытать в бою за свой род и за грядущие дни.

Оттер повёл своих людей вперёд и, услышав, как они топочут и громыхают по земле, следуя за ним, почувствовал, что мощь их, мощь всего войска, передаётся ему. Его старческое лицо просветлело, а тревожные морщины сами собой разгладились. Он скакал вперёд и чувствовал, как душа его молодеет, и тогда он запел:

«Моё сердце пело и плясало

Каждый день и каждый летний час

Юности, и было ему мало

Песен, хороводов и проказ.

Шли лета. Унылым и угрюмым

Не был я, и всё же никогда

Радость, что доступна только юным,

Не ласкала в зрелые года

Сердце воина. Но вот под старость

Вновь она пришла – и в жизни мне

Подвиг лишь один свершить осталось —

Умереть в своей родной земле!»

Многие слышали, как он пел, и видели его воодушевление, и, хотя лишь немногие слышали слова песни, все радовались за князя.

Скакали воины быстро, чтобы нагнать Берингов и Вормингов, и вскоре приблизились к ним, а те, услышав грохот копыт, оглянулись и, увидев отряд Оттера, попридержали коней, так что вскоре все с весёлыми криками и смехом объединились, а потом, вновь выстроившись, радостные, отправились вперёд, к бражному залу Вольфингов, к римлянам. Теперь горечь их буйства и печаль ожидающего их поражения превратились в обычную радость битвы. Точно так же неприятная закваска и грубое сусло превращаются в красного цвета чистое сладкое вино.

Глава XXIII. Тиодольф сражается с римлянами на лугу Вольфингов

Не прошло и часа после этих событий, как на дороге, ведущей из леса на луг Берингов, показались пехотинцы Тиодольфа. На возвышенности они заметили собравшихся воинов и, подойдя ближе, увидели, что некоторые из них обеспокоенно смотрят на брод и на тот берег реки, а другие в сторону леса и прибывшего подкрепления. Это были те, кого Оттер попросил дождаться Тиодольфа. Оттер дважды посылал к ним гонцов, чтобы Тиодольф мог узнать, что происходит, как только выйдет из чащи. Первый рассказал, как Оттера вынудили напасть на римлян всадники Берингов и Вормингов. Второй, который прискакал только что, рассказал, что римляне одолели готов Марки, оттеснив их от жилища Вольфингов, и те обороняются от врага на лугу между бродом и бражным залом.

Услышав эти новости, Тиодольф не стал задерживаться и задавать вопросы, а сразу же повёл войско к броду, чтобы враг не загнал остатки отряда Оттера в воду и не укрепился на всём западном берегу.

У брода не было никого, кто оказал бы сопротивление. Там совсем никого не было, так как все те, кого оставлял Оттер, услышав, что их родичи сражаются, сразу же поскакали к ним на помощь. Тиодольф перешёл реку вброд, за ним в стройном порядке следовали его пехотинцы. Князь переходил реку пешком, как и его воины. Хотя он и был в гномьей кольчуге, но не взял ни шлема, ни щита. На берег, к лугу Вольфингов он вышел с обнажённым Плугом Толпы в руке. С одежды Тиодольфа капала вода, а лицо его было суровым. Он смотрел вперёд, на место битвы, но обычной своей радости перед сражением не испытывал.

Воины не успели отойти далеко от брода, как услышали шум битвы. Ветер донёс до них гул рогов. Пройдя ещё немного, они увидели сражение своими глазами. Дело в том, что берег реки, вначале плоский, потом уходил холмом вверх, а там, прежде чем снова подняться к жилищу Вольфингов, опускался.

И, взобравшись на этот холм, воины увидели, с чем им предстоит встретиться. Внизу простирались поля, чёрные от римского войска, и в самом центре их летали копья и сверкали мечи – люди, смешавшись, сражались друг с другом.

Увидев, как бьются их сородичи, воины Тиодольфа издали громкий крик и поспешили им на помощь. Князь выстроил их клином, ведя вперёд по всем правилам боевого искусства, и стоявшие с краёв жадно впивались глазами туда, где кипела битва, наблюдая за тем, как она развивается. В тот момент ветер донёс до воинов ответный крик их сородичей – клич готов, окружённых врагами. Они увидели, как кольцо римлян распалось, а их войско отступило, и как собравшийся вместе, хотя и сильно поредевший отряд воинов Марки мужественно нападает на врага. И воины Тиодольфа поняли, что их родичи не бежали и не были рассеяны – они готовы были пасть один за другим, все вместе, и никто не пробивался в сторону брода, хотя там по лугу бегало множество коней без седоков. Теперь уже готы не сомневались в том, что освободят своих друзей от римлян и победят врага.

Но в тот самый момент случилось нечто необъяснимое. Римляне вскоре заметили, что происходит, и половина из них развернулась, чтобы встретиться с вновь пришедшими врагами, а другая половина осталась перед отрядом Оттера. Клин Тиодольфа подходил всё ближе и ближе, пока не приблизился вплотную к месту, где должен был раскрыться и броситься на врага. Готы, осаждённые римлянами, были готовы атаковать со своей стороны. Тиодольф сам вёл войско, и все ждали только его знака, но как раз в тот момент, когда он поднял Плуг Толпы, чтобы дать этот знак, туман застлал его взор, и князь больше не видел то, что было пред ним. Он отшатнулся назад, словно получив смертельный удар, и без сознания повалился на землю, хотя никто не обрушивал на него меча. Тогда клин задержался в самый момент атаки, и сердца воинов упали – они решили, что их князь убит. Те, кто был к нему ближе всего, подняли его и быстро вынесли с поля боя. Римляне тоже увидели, как он упал и тоже подумали, что он мёртв или тяжело ранен. Они закричали от радости и, не медля ни секунды, отважно атаковали клин. Надо сказать, что римляне, которые раньше превосходили числом отряд Оттера, теперь были в меньшинстве, но в тот момент они подумали, что смогут разбить врагов, раз тех остановило падение их вождя. Отряд Оттера очень устал от тяжёлого сражения против большого войска. Но всё же его воины не видели, как пал Тиодольф, ведь римляне густой стеной стояли между ними и вторым отрядом. И они напали с такой яростью, что отогнали римлян, сражавшихся с ними, назад, прямо на тех, что повернулись лицом к клину. Клин же не отступил, ибо тот, кто стоял за Тиодольфом, громадный и отважный муж по имени Торольф, поднял гигантский топор и громко закричал: «Здесь следующий за Тиодольфом! Здесь тот, кто не падёт, пока враги не проткнут его насквозь! Здесь Торольф из рода Вольфингов! Стойте насмерть, прикройтесь щитами и бейте, пусть Тиодольф и не вовремя ушёл к богам!»

Никто не отступил ни на шаг, и завязалась яростная схватка, а люди Оттера – хотя самого князя не было среди них, как и многих других, павших в бою, и теперь Аринбиорн вёл их, – атаковали так неистово, что пробили себе путь через вражеский строй и воссоединились с родичами. Битва на лугу Вольфингов возобновилась с новой силой. У римлян было одно преимущество: войско Тиодольфа упустило возможность напасть развёрнутым строем, чтобы каждый мог использовать своё оружие. И всё же готы превосходили врагов и храбростью, и числом, и римляне не могли разбить их строй. К тому же, готов преследовало не всё римское войско, а лишь менее половины. Впрочем, когда яростная атака людей Марки была отбита, казалось, что римлянам и не требуется больше, чем половина воинов. Так много пало готов вместе с князем Оттером и Свинбиорном из рода Берингов, что оставшихся римляне посчитали слабым отрядом, который легко будет разбить.

Так шло сражение на лугу Вольфингов в пятом часу пополудни, и никто из врагов не мог одолеть другого. Тем временем воины положили Тиодольфа в стороне от поля брани, под дубом с рассечённой молнией верхушкой на расстоянии в полфарлонга от того места, где происходило сражение. С дубового ствола свисали клочья овечьей шерсти, поскольку жарким летом животные имели обыкновение, проходя мимо дерева, тереться о его кору. Земля рядом с дубом была вытоптана так, что трава там уже не росла, а совсем близко даже образовалась небольшая впадина. Туда и положили Тиодольфа, удивляясь, что с него не каплет кровь и на теле нет ни одной раны от стрелы.

Что же до него самого, то, упав, он забыл и о сражении, и обо всём прочем. Князь был окутан ласковой, приятной дрёмой. Он снова стал юношей, как давным-давно, ещё до того времени, когда сражался против трёх королей гуннов на ореховом поле. В этих снах он и жил, словно юноша: развлекался на лугу, ездил верхом на необъезженных жеребятах, плавал в реке, охотился с теми, кто постарше. А ещё ему снилось, что рядом был один старик, учивший его жизни в лесу и тому, как держать оружие. Сначала сон казался прекрасным. Тиодольф со стариком были в кузнице, они ковали меч, украшая сталь тонкой золотой проволокой. Потом рыбачили удочками у течения Реки Бронибора, а после сидели в углу зала, и старик сказывал ему о древнем воине рода Вольфингов, которого тоже звали Тиодольфом. Тут они внезапно оказались на лесной опушке, где отдыхали после охоты. У их ног лежала косуля, пронзённая стрелой. Старик рассказывал Тиодольфу о том, как лучше подкрасться к косуле, чтобы она не почуяла его запаха. Всё это время в лесных ветвях слышался гул сильного ветра, словно бас волынки, встревающий в прекрасную мелодию. Но вот Тиодольф встал, желая снова поохотиться. Он наклонился, чтобы поднять копьё, и как раз в этот момент речь старика прервалась. Тиодольф посмотрел на него снизу вверх и увидел, что лицо старика бело, как камень. Юноша дотронулся до него, но старик был твёрд, как кремень. Лицо его и руки казались похожими на лицо и руки древней статуи бога, хотя ветер шевелил его волосы и одежду, как и раньше. И тогда сердце Тиодольфа во сне пронзила острая боль. Ему показалось, что он тоже отвердевает, становясь камнем. Он боролся, боролся, и вот лес куда-то исчез, а пред ним остался только белый свет и больше ничего. Он завертел головой, и постепенно свет превратился в луг Вольфингов, каким он его уже давно знал. Тихая радость проникла в сердце князя. Он снова взглянул вокруг и не увидел ни коров, ни овец, ни пастушек. Теперь на лугу царило смятение той свирепой битвы, что своим грохотом достигала небес, ведь теперь он видел всё наяву, окончательно проснувшись.

Тиодольф встал и, осмотревшись, увидел печальных воинов, кольцом обступивших его. Они считали, что он смертельно ранен, хотя так и не смогли найти на его теле ран. Гномья кольчуга лежала рядом с ним на земле – её сняли, когда осматривали его тело.

Он взглянул в их лица и спросил: «Что с вами, воины? Я жив и не ранен. Что случилось?»

Один из воинов ответил: «Ты и в самом деле жив или вернулся из мёртвых? Мы видели, как ты упал, когда вёл нас на врага, словно в тебя ударила молния. Мы уже решили, что ты мёртв или серьёзно ранен. Родичи отважно сражаются, и раз ты жив, то всё хорошо».

Тиодольф же ответил: «Дайте мне мой верный меч, и я убью себя сам, не дожидаясь, пока это сделают враги, ибо я уклонился от битвы!»

Тогда один старый воин произнёс: «Если ты сделаешь это, Тиодольф, то не получится ли, что ты дважды уклонишься? Одного раза недостаточно? Давай вернёмся в эту суровую битву, раз у нас теперь опять есть ты».

С этими словами он протянул князю Плуг Толпы, держась за лезвие. Тиодольф взял меч за рукоять, погладил его и проговорил: «Давайте поторопимся, пока на то воля богов, пока они ещё терпят, чтобы я бился за своих родичей».

С этими словами он помахал Плугом Толпы и пошёл туда, где кипело сражение. Сердце его воспламенилось, и радость пробуждавшейся жизни охватила его, та радость, что прежде была только сном.

Старик, что урезонил его, наклонился, поднял с земли кольчугу и крикнул: «Тиодольф, ты пойдёшь без брони в такую суровую битву? Ты бросишь свою прекрасную кольчугу?»

Тиодольф остановился на какое-то мгновение, но тут увидел, что римляне подались назад под натиском готов, а готы начали преследовать их, хотя без особого усердия. И в тот миг Тиодольф, забыв обо всём, кроме битвы, бросился на луг, а все кинулись за ним, и старик бежал последним, держа в руке кольчугу и бормоча:

«Там кровь горячая уйдёт в подземный мир,

И плод из дома Вольфингов исчезнет.

Пророчат, что в саду народа древо

Весною зацветёт. На месте старой,

Иссохшей ветви вырастет другая,

И всё, как прежде будет. Но старик

С годами только старше, и в идущих

За ним не верит – может быть, они,

Забудут о пророчествах отцов».

И он всё спешил вперёд, так быстро, как позволяла его старость, ещё надеясь вернуть Тиодольфу его кольчугу.

Глава XXIV. Готы разбиты римлянами

Когда Тиодольф вернулся к своим родичам, бившимся с врагами, поднялся громкий рёв голосов, ведь многие считали, что он мёртв. Воины собрались вокруг него и кричали, от всего сердца радуясь возвращению товарища. Старик, возражавший Тиодольфу (а звали его Йорундом из рода Вольфингов), подошёл к нему с кольчугой, и князь надел её, даже не заметив этого. Всем своим сердцем он был уже в битве с римлянами, внимательно наблюдая за тем, что они делают. Князь подметил, что они отходят в правильном порядке, как если бы их превзошли числом, но не опрокинули. Он собрал своих людей вместе и заново построил их, так как во время сражения и погони ряды готов смешались. Теперь готы встали уже не клином, а в ряд, где по трое, где по пятеро человек в глубину или даже больше, ведь противник был совсем близко, и готы превосходили его числом, к тому же римляне уже устали. Князь, да и все войны считали лёгким делом окончательно разбить врага, а затем ринуться к бражному залу Вольфингов и напасть на тех, кто остался там, очистив его от чужаков. Однако Тиодольф опасался, что к римлянам может подоспеть помощь от второй половины их войска, ведь с тыла им ничего не угрожало, и они могли выслать большое число людей на подмогу товарищам. Впрочем, мысль ускользала от Тиодольфа с тех пор, как он вновь надел кольчугу. Земля словно колебалась у него под ногами, и он ходил будто бы во сне. Тиодольф смотрел по сторонам, но всё было не так, как раньше, когда во время битвы он не видел ничего, кроме врага, и не надеялся ни на что, кроме победы. Теперь ему казалось, что рядом с ним Солнце Леса. Она не мешала ему, наоборот, словно бы его собственное желание привело её сюда, и он сам не позволял ей уйти. Временами ему казалось, что её красоту он видит яснее, чем воинов вокруг, и действительно, его глаза будто бы затуманил сон. Он чувствовал себя как человек, который засыпает, ещё пытаясь сделать что-то, что пора оставить. Сон сгущался вокруг него, и враг менялся на глазах. Тиодольфу уже казалось, что это не суровые смуглые гладколицые воины со стальными щитами и в железных шлемах с гребнями, а крупноголовые человечки маленького роста с длинной бородой, тёмным лицом и жутким скрюченным телом. Он смотрел вперёд и какое-то время ничего не видел, а голова его кружилась, словно ему нанесли сильный удар.

Готы немного замедлились и смутились: Тиодольф не летел на врага, словно сокол на добычу, как раньше. Римляне же остановились и снова развернулись лицом к противнику. Теперь они стояли выше, там, где склон поднимался к жилищу Вольфингов. Сердца их приободрились, ведь враги видели, что готы медлят с атакой, а солнце уже опускалось, и близился вечер.

Наконец, Тиодольф повёл войско вперёд, держа высоко в правой руке Плуг Толпы; правда, левую руку он протянул в сторону, словно вёл кого-то. Шагая, он бормотал: «Когда эти ненавистные сыны нижнего мира освободят нам путь, чтобы мы могли остаться наедине и насладиться друг другом посреди цветов и солнца?»

Но только два войска сблизились, как снова раздался гул далёких труб, и готы поняли, что это второй отряд римлян пришёл на помощь товарищам. Враги закричали от радости, а готы, не в состоянии больше сдерживать свой пыл, яростно ринулись в атаку. Тиодольф к этому времени уже настолько был опутан сном, что скорее сам шёл вместе со своими людьми, чем вёл их. Он всё ещё держал Плуг Толпы в правой руке и на ходу бормотал себе в бороду: «Бейте спереди, бейте сзади, бейте справа, но никогда не бейте слева!»

Войска столкнулись. Как и раньше, ни готы не могли отбросить римлян, ни римляне не могли заставить готов бежать. Многие из воинов Марки волновались и беспокоились. Они знали, что вражеская подмога уже недалеко, они слышали, как ближе и радостнее трубили трубы. Наконец, когда готы уже устали от сражения, звуки труб прозвучали так громко, как если бы они пели в ушах сражавшихся. Раздался топот бегущих пехотинцев, и готы поняли, что на них сейчас обрушится свежее войско. Тогда те римляне, перед которыми не было в тот момент врага, подались направо и налево, и свежие воины пробежали между ними, напав на воинов Марки, влившись в сражение, как речная вода выливается через открытый шлюз плотины. Они шли правильным строем, не ломая ряды, но быстро, и теснили готов, прорвавшись сквозь их строй и погнав их по склонам холмов.

Всё же воины готов сражались отважно. Они вновь и вновь останавливались, обращаясь лицом к врагу отрядами по двадцать, сорок или двести человек. Хотя многие были убиты, но перед этим они сами убили или ранили римлянина, а были и такие, самые старые из готов, что сражались, словно они и несколько человек вокруг – это всё, что осталось от войска. Они не замечали, как другие отступали, как римляне обходили их, отрезая от родичей, и продолжали сражаться до тех пор, пока не падали под многочисленными ударами врага.

И всё же строй готов был разбит. Многие погибли, а оставшиеся в живых были вынуждены податься назад. Казалось, их вот-вот загонят в реку, и тогда всё будет потеряно.

С Тиодольфом же произошло вот что. Вначале, когда напали свежие силы римлян, он будто бы вновь пришёл в себя. Издав клич Волка, князь бросился в гущу сражения, многих убил и не был ранен, так что через мгновение вокруг него образовалась пустота – такой страх он вселил в отважные сердца врага, но те воины, которые стояли рядом с ним и видели его, заметили, что он был бледен, как смерть, а взгляд его был отрешен. Внезапно, пока Тиодольф стоял, устрашая сомневавшихся врагов, что окружили его, на него обрушилась слабость, Плуг Толпы выпал из его рук, и он сам упал на землю, как подкошенный.

Тогда некоторые из тех, кто видел его, решили, что он боролся с какой-то тайной болью, пока, наконец, не мог уже больше терпеть. Другие решили, что на него и на все роды Марки свалилось какое-то проклятие, третьи подумали, что он мёртв, а четвёртые, что он потерял сознание. Но жив он был или мёртв, готы не могли оставить своего князя в гуще врагов. Они подняли его и собрали вокруг смелых воинов, крепко державшихся пред лицом врага, защищая поверженного князя и не сгибаясь под бурным натиском римлян. Так получилось небольшое войско, и противник не мог рассеять его.

Готы прорывались сквозь римский строй, и теперь их вёл Аринбиорн из рода Берингов. Он собирался достичь какой-нибудь возвышенности и сражаться там не на жизнь, а на смерть. Часто отражая атаки врага и собирая по пути новых воинов, готы достигли холма, который одним склоном уходил к броду, а другим к месту, где происходило сражение. Там они остановились лицом к врагу, как люди, которых можно убить, но не победить. Собранные ими по дороге лучники выбежали из-за флангов и стали обстреливать римлян, у которых не было пращников или лучников (они остались у поселения Вольфингов). Римляне некоторое время стояли, не атакуя, и тем самым дали войску Марки отдышаться, и это стало спасением для сынов Тюра. Напади на них римляне со всем жаром и упорством, готы пали бы все до единого, ведь они потеряли своего предводителя либо мёртвым, как думали одни, либо, как думали другие, проклятым богами. На сердце готских воинов было тяжело. Они крепко стояли бы на холме, пока не свалились бы замертво, почти не надеясь ни на что и понимая: умри они там, никто и ничто не встанет между готским народом и римскими захватчиками, и вся Марка будет разорена.

Но снова малодушие римского командира спасло его врагов, поскольку если раньше он думал, что вся сила Марки в отряде Оттера, и считал, что их слишком мало, чтобы уделять им внимание, то теперь он резко поменял своё мнение и решил, что отряд Тиодольфа только часть того войска, которую послали готы для поддержки своих родичей, и ему казалось, что их на самом деле слишком много, чтобы продолжать сражение.

А теперь ещё наступала ночь, и места были незнакомы римлянам, ведь они не могли до конца доверять готским предателям, водившим их. Кроме того, поблизости был лес, а что в нём – неизвестно. К тому же скажем, что на них напал ужас какого-то неизвестного рока. Лесные поселения были так же ненавистны и страшны им, как дороги́ готам, боги которых, казалось, ждали падения римлян, и оно было неминуемо, даже если бы южане перебили всех жителей Марки.

И вот римляне отогнали готов на ту возвышенность над бродом, которую, конечно, нельзя назвать ни укреплением, ни горой, ни даже холмом, но всё же римляне остановили атаку и, издав победный клич, отступили, подбирая своих убитых и раненых и убивая раненых жителей Марки. Взяли они и нескольких пленных, но совсем немного, ведь в тот день на лугу Вольфингов воин сражался с воином не на жизнь, а на смерть.

Глава XXV. Войско Марки укрывается в диком лесу

Хотя римляне ушли, готам было нелегко. Их разбили, и если бы они пришли в чужую землю и могли в любой момент покинуть её, то это было бы не так страшно, но они находились на своей земле, и враг засел в их доме, и они должны были либо прогнать его оттуда, либо погибнуть. Многим казалось, что настали злые времена и боги сражаются против них. В эти минуты и Вольфинги, и другие роды вспоминали мудрую Солнце Крова и с нетерпением ждали от неё вестей.

Но по войску разнеслась только весть о том, что Тиодольф не был убит. Он медленно пришёл в себя, правда, всё ещё не был самим собой. Князь, мрачный и тихий, сидел в окружении своих воинов – совсем не похожий на того, каким он был обычно, ведь обычно он был весёлым человеком и радушным другом.

И вот посередине холма, где закрепились воины Марки, собрались в круг опытные воины и командиры, которые не были убиты или серьёзно ранены в битве. Среди них на земле сидел и Тиодольф. Половину его лица закрывала борода, и он больше походил на пленного, чем на вождя в рядах своего воинства. К тому же, ножны его были пусты, потому что когда Плуг Толпы упал на землю, он был затоптан ногами и затерялся в суматохе сражения. Тиодольф сидел, а остальные грустно смотрели на него. Там были Аринбиорн из рода Берингов, Волчья Голова и Торольф из рода Вольфингов, Хиаранди из рода Элькингов, Гейрбальд из рода Шильдингов, который служил гонцом в лесу, Рыжий Лис, видевший римское укрепление, и многие другие. Наступила ночь, и в стане разожгли костры, приговаривая, что римляне и без того знают, где их искать. Вокруг этих костров люди ели и пили то, что смогли раздобыть. Там, где собрались командиры, горел самый большой костёр, и взгляды, выражавшие просьбу о помощи или совете, были обращены к нему, ведь никто больше не мог ответить на вопрос, кто они теперь. На сердце у всех было тяжело, и ни один воин не знал, что им теперь делать. Боги вырвали победу из их рук, когда она уже казалась такой близкой.

Но вот кто-то приблизился к костру. Воины расступились, и к вождям подошёл юноша. Он спросил: «Кто может указать мне нашего князя?»

Тиодольф сидел близко к нему, но ничего не сказал. Вместо него ответил Аринбиорн: «Этот человек, сидящий здесь, наш князь. Ты можешь сказать ему, что нужно, ибо он, возможно, слышит тебя. Но сначала скажи, кто ты сам?»

Юноша ответил: «Моё имя Али, сын Серого. Я гонец от Солнца Крова и всех тех, кто сейчас укрывается в лесу».

Когда юноша произнёс имя Солнца Крова, Тиодольф вздрогнул, взглянул на него, а потом повернулся влево и спросил: «Что говорит твоя дочь?»

Никто не обратил внимания на то, что он сказал «твоя дочь». Все подумали, что он говорил «моя дочь», ведь считали, что он её приёмный отец, да и он всегда называл её так.

Али ответил: «Князь и вожди, Солнце Крова говорит так: “Я знаю, что Оттер уже убит, а с ним и многие другие. Знаю и то, что вы сами были разбиты, и римляне преследовали вас. Знаю, что нет у вас теперь других мыслей, кроме как ждать врага там, где вы сейчас, и там же храбро погибнуть. Поэтому я прошу вас исполнить мою просьбу и сделать именно так, как я скажу. Неважно, кто умрёт, а кто останется в живых, роды Марки преодолеют опасность, и жизнь продолжится и расцветёт. Сделайте следующее. Римляне не догадываются, что могут не найти вас завтра здесь или на другом берегу реки. Вы разбиты, и они нападут, обрушив на вас всю свою мощь. После этого они укрепятся по своему обычаю в землях Вольфингов, и из этого укрепления огонь, меч и цепи неволи проникнут в каждый дом Марки. Вы же теперь должны обмануть их и уйти в лес, на северо-запад от построек. Идите к тингу Средней Марки. Кто знает, может быть, завтра мы вновь нападём на этих разбойников. Это прояснится, когда мы посоветуемся с вами, находясь лицом к лицу, ибо мы, что остались дома, знаем о судьбах этих римлян больше вас. Поторопитесь, и пусть ваши ноги не порастут травой!

Что касается тебя, Тиодольф, у меня есть что сказать тебе при встрече, ибо я знаю, что сейчас ты не услышишь меня”. Так сказала Солнце Крова».

«Ты скажешь что-нибудь в ответ, князь?» – спросил Аринбиорн. Тиодольф покачал головой. Аринбиорн спросил ещё раз: «Мне ответить за тебя?» Тиодольф кивнул. Тогда Аринбиорн произнёс: «Али, сын Серого, ты сейчас вернёшься к той, что послала тебя?»

«Да, – кивнул юноша, – но только вместе с вами, потому что вы должны отправиться немедленно, а я знаю все тропинки поблизости. Ночью, сами знаете, вам потребуется хороший провожатый».

Тогда Аринбиорн встал и сказал: «Вожди и командиры, ступайте как можно быстрее и постройте своих людей в походный порядок. Скажите, чтобы они оставили все костры и уходили так тихо, как могут, поскольку сей же час, ещё до восхода луны мы отправимся к тингу Средней Марки. Именем князя!»

Когда все ушли, и Аринбиорн с Тиодольфом остались одни, князь поднял голову и медленно, с болью в голосе проговорил: «Благодарю тебя, Аринбиорн. Ты хорошо поступил, когда повёл этот народ. Меня что-то гнетёт, и я не знаю, выживу ли я или умру, но я не могу больше быть вашим командиром, ибо я уже дважды сбежал с поля боя. Теперь ты командуй мной, а я буду подчиняться. Вложи в мою руку меч, и я буду бить, пока божество не похитит его из моей руки, как сегодня похитило Плуг Толпы».

«Хорошо, – отозвался Аринбиорн. – Возможно, завтра ты встретишь это божество. Ты поднимешь на него меч и либо одолеешь его, либо отправишься к отцам гордым и отважным воином».

Так они разговаривали, и Тиодольф, казалось, поднялся в лучшем расположении духа. К этому времени всё войско было уже на ногах. Осторожно и почти бесшумно, готы мало-помалу продвигались по лугу Вольфингов, а затем через пашню к лесу и дальним постройкам. Они никого не встретили на пути, кроме внешней охраны римлян, человек двенадцать, которых сумели перебить почти бесшумно. Их тела оттащили подальше, чтобы римляне, когда пошлют сменить охрану, не нашли убитых и не догадались о том, куда пропали готы, а решили, что охрана сбежала или что их утащили боги лесного народа.

Так готы ушли в лес. Аринбиорн и вожди хотели выйти на Дорогу Всех Родов и пойти по ней, но Али, услышав об этом, засмеялся: «Если вы хотите выспаться этой ночью, то идите другим путём. Солнце Крова заставила нас завалить её от врагов большими деревьями, сучьями, ветками и прочим. Вы увидите, что место тинга теперь огорожено, как крепость, в которую трудно войти, но я приведу вас туда».

И все пустились в путь. Вскоре отряд приблизился к месту проведения тинга. Оно и в самом деле было искусно огорожено, так что тем, кто хотел войти внутрь, надо было двигаться по узкому проходу, с обеих сторон которого возвышался частокол из древесных стволов, причём проход петлял, словно в садовом лабиринте. Войско теперь продвигалось пешком, поскольку это было священное место и ни один зверь не должен был ступать по этой земле. Медленно и тихо прошли воины за ограду тинга. Там оказалось множество людей Вольфингов, Берингов и других родов, и хотя никто из них не был воином в расцвете сил, каждый держал в руке какое-нибудь оружие, кроме разве что маленьких детей и самых слабых женщин. Они все сидели или стояли ровными рядами, словно войско в ожидании битвы. Там же вдоль ограды высились шалаши из ветвей и тростника, служившие укрытием женщинам, старикам и детям. Солнце Крова попросила всех оставить свободным место вокруг Кольца Судьбы и Холма Речей, так, чтобы туда поместилось много людей и чтобы воины могли там не только собраться, но и выстроиться. Возле шалашей горело несколько костров – на них готовили пищу. Их было немного, и все они были небольшими. С той стороны, где находились римляне, костры загородили плетнём. Солнце Крова сказала, что не стоит светить своим врагам, указывая им путь. Да и за стенами старались не шуметь, так как все, кто умел отличить правую руку от левой*, думали только о битве и поражении врага, пришедшего уничтожить роды готов.

Возле Холма Речей, с восточной его стороны, установили ствол тонкого бука*, а на его вершине прибили крестообразную перекладину, куда повесили чудесный светильник, Солнце Крова. Он сиял с вышины, и хотя был почти неприметным в огромном лесу, но и его с трёх сторон отгородили тонкими планками от глаз случайного странника. Под светильником, чьё имя она носила, как и раньше в бражном зале, сидела на куче хвороста Солнце Крова. Дева была завёрнута в синий плащ, из-под которого сверкал подол прекрасного, вышитого золотом платья. Его она обычно надевала на народные собрания. Правая рука её покоилась на обнажённом мече, лежащем поперёк колен. Рядом с ней сидел старик Сорли, Мудрый Воин, а вокруг стояли стройные юноши и крепкие девушки, а также старики из числа невольников и свободных. Каждый из них был готов выполнить приказание, исходящее из её уст. Солнце Крова и Сорли командовали теми, кто остался дома.

Тиодольф, Аринбиорн и другие вожди вошли в круг и встали перед Солнцем Крова. Она по-доброму обратилась к ним: «Приветствую вас, сыны Тюра! Сейчас, когда я снова вижу вас, мне кажется, будто мы уже победили. Мы устали от ожидания, и каждый день с раннего утра до позднего вечера мы носили на сердце тяжкий груз страха, а на рассвете вновь вспоминали о нём, но вот вы пришли, и пусть теперь этот тинг будет освещён отблесками пламени бражного зала Вольфингов вместо этих лунных лучей. Пусть даже нам придётся начать всё с самого начала и искать новые места, чтобы поселиться там, новые реки и новые луга, всё равно вырастут роды людей, что жили в Марке, и ничто не бросит на них тени. Пусть даже там, где жили они раньше, поселятся дикие звери и римляне, всё равно эти рода вырубят новые поляны в диком лесу и своими делами прославят другие реки, которые ещё не видели человеческих подвигов. Они сделают землю вокруг своих жилищ плодородной ради процветания родов. О, дети Тюра, на ваших родных лицах отражается стойкость ваших сердец! Ужас народов испугал вас не больше, чем стремительный бег стада зубров, что кормятся на травяных холмах. Радостен этот вечер, о, дети готов! Значит, завтрашнее утро будет ещё радостнее».

Многие слышали, что она говорила, и торжествующий гул прошёлся по рядам, ибо они приняли её слова за предсказание победы.

В это время луна, поднявшаяся над Средней Маркой, когда войско только вступило в лес, вышла из-за высоких деревьев, зелёной стеной окружавших тинг, и осветила собрание, холодным светом отражаясь на доспехах воинов. Солнце Крова сбросила свой синий плащ и теперь стояла в платье со сверкавшей в тусклом свете золотой вышивкой, похожая на сосульку, свисающую с крыши какого-нибудь бражного зала в полночь на солнцеворот, когда внутри в полном разгаре пир, а снаружи – тихая ночь, и уже десять недель как стоит мороз.

Девушка вновь заговорила: «Князь, ты молчишь, прикажи этому воину Берингов командовать войском. Вы оба мудры, а каждая минута этой ночи дорога, и не стоит терять их понапрасну, ведь они приносят спасение Вольфингам, отмщение Берингам и обновлённую надежду всем родам Марки!».

Тиодольф какое-то время сидел молча, голова его была опущена, грудь вздымалась, левая рука лежала у пустых ножен, а правая у горла, словно его беспокоило что-то, о чём он не мог поведать. Наконец, он поднял голову и сказал Аринбиорну, медленно и с болью, как говорил раньше: «Вождь Берингов, поднимись на Холм Речей и скажи народу то, что подскажет твой опыт. Пусть они знают, что завтра, очень рано, ещё до восхода солнца, те, кто может и кому не противостоят боги, свершат подвиги согласно своей силе и завоюют для себя отдых, а для своего рода новые дни, полные новых дел».

Он смолк и снова опустил голову, а Солнце Крова искоса посмотрела на него. Аринбиорн же взошёл на Холм Речей и произнёс: «Родичи, прошло лишь несколько дней с тех пор, как мы впервые встретили римлян и сразились с ними. Иногда мы бились лучше, иногда хуже, как это часто бывает на войне, ибо враги наши люди, да и мы не звери лесные и не боги небесные. Но что нам следует свершить нынче? Мы не можем больше терпеть этих чужеземцев в наших домах. Либо мы умрём, либо отвоюем своё, а это не просто товары, что лежат, ожидая, пока они понадобятся хозяину, это не несколько голов скота, не древесные стволы, из которых построены жилища, а жизнь, что мы ведём в земле, которую создали сами. Я не даю вам выбора, потому что выбора нет. Здесь, в диком лесу, у нас нет ничего, ибо почти все наши дети плачут по нам дома. Наши жёны томятся по нам в наших домах, и если мы не придём к ним с любовью, то римляне придут к ним со всей своей свирепостью. Да и там, в низинной равнине, к нам медленно едет наш вагенбург и с ним наше вооружение, но это не так важно, ведь здесь у нас есть ещё больше оружия. Но зато с ним сюда едут знамёна родов, а вот это уже важно. И нас с ними разделяет малая часть отважных воителей, несколько мечей и копий, немного ран и надежда на смерть, достойную похвалы народа. И вы отправитесь навстречу этому всего через два-три часа. Я не прошу вас участвовать в этой битве, вас и не нужно просить об этом, поэтому, когда я закончу говорить, не надо кричать и бить щитом о щит, ибо отсюда не так далеко до нашего дома, где укрепился враг, желающий нас разбить. Пусть каждый отдохнёт и поспит, если сможет, не снимая доспехов и не убирая далеко оружие, и когда он будет разбужен командирами, стоначальниками и двадцатиначальниками, пусть он не вспоминает, что ещё ночь, но встанет на своё место среди сородичей и будет готов идти через лес так бесшумно, как сможет. Теперь я сказал всё, что хотел от меня наш князь. Завтра вы увидите его в первых рядах атакующих, ибо он жаждет занять своё место, что он занимал в прошедшие дни в бражном зале Вольфингов».

Так говорил Аринбиорн, и воины, вняв его просьбе, не издали ни звука, только одобрительно бормотали что-то, пока он говорил, а когда он закончил, они, опытные в делах войны, сразу же уснули, словно это было самым важным делом. Так всё войско, кроме тех, кого отправили в ночной дозор, опустилось на землю. Но Аринбиорн, Тиодольф и Солнце Крова не спали. Они стояли рядом, и Аринбиорн произнёс: «Теперь мне больше не кажется, что мы разбили врага и отдыхаем в безопасности. Больше похоже на то, что у нас нет врагов, да никогда и не было. В моей душе царит глубокое спокойствие, хотя до сих пор я считался гневливым человеком. Мне кажется, будто родичи, которых я люблю, заполнили всю землю, не оставив места врагам. Так оно и будет однажды. Сегодня прекрасная ночь, но завтра настанет ещё лучший день. Каково твоё предназначение, Тиодольф, я не знаю, ведь теперь в тебе что-то изменилось, и ты отдалился от нас. Что же до моего предназначения, то вот что я скажу: я ищу Оттера из рода Лаксингов, моего друга и боевого товарища, того, чью мудрость моя глупость толкнула на римский клинок, и теперь его нет с нами. Я ищу его, и завтра думаю найти, ведь он не успел уйти далеко, и мы ещё порадуемся вместе. А сейчас я посплю. Я попросил дозорных разбудить меня, если понадобится. Поспи и ты, Тиодольф! И, когда луна спустится к земле, пусть проснётся прежний Тиодольф из рода Вольфингов». С этими словами Аринбиорн лёг, прислонившись к куче хвороста, и заснул.

Глава XXVI. Тиодольф разговаривает с Солнцем Леса

Теперь Тиодольф и Солнце Крова остались у Холма Речей вдвоём. Луна стояла уже высоко над деревьями дикого леса. Тиодольф почти не пошевелился. Он сидел, склонив голову, словно глубоко погрузившись в свои мысли.

В лагере было тихо, и Солнце Крова негромко произнесла: «Я говорила, что ночь эта быстротечна, и дорога каждая её минута. Возможно, ты многое хотел бы сказать и сделать прежде, чем войско проснётся на заре. Идём со мной, тут недалеко, ты узнаешь кое-что, и тогда твой выбор свершится».

Не говоря больше ни слова, она взяла его за руку и повела. Тиодольф, по-прежнему молча, последовал за ней. Они миновали лагерь, вышли в лес – их никто не задерживал. Они долго шли меж буков при свете одной только луны, и ноги сами несли Тиодольфа, ведь эту тропу князь хорошо, даже очень хорошо знал.

Двое путников вышли на ту маленькую поляну, где в начале сказания Тиодольф встречался с Солнцем Леса. На каменном престоле, стоявшем там, как и тогда, в своих сверкающих одеждах сидела Солнце Леса. Голова её была понурена, лицо она закрыла руками. Услышав шаги по траве, она не подняла взгляда, так как знала, кто это был.

Тиодольф не медлил. На какое-то мгновение ему показалось, что битв и страхов, надежды и спешки не было, что они только привиделись ему. Воин устремился к Солнцу Леса и, обняв её за плечи, сел рядом. Он хотел было взять её за руку и приласкать, но она не пошевелилась, словно и не заметила его. Солнце Крова несколько минут молча смотрела на них, а затем начала говорить. При первых словах девушке показалось, что Солнце Леса задрожала, хотя та и прятала лицо в ладонях. Солнце Крова сказала так:

«Два горя предо мной. В сердцах могучих

Взросла печаль. Сменить же их на радость

Судьбой не суждено. Но обладаю

Я силой уничтожить хоть одно.

Я слабая, беспомощная дева,

Но предо мною горе растворится,

Как утренний туман пред летним солнцем.

О, Солнце Леса, родила меня

Ведь ты, и я бы с радостью вернула

Улыбку на твоё лицо, но боги

В роду прекрасной, и бессилен смертный

Здесь. Я могу лишь долю правды

Раскрыть перед тобою, ту, что сердце

Должно узнать, но всё, что я скажу,

Сама ты ведаешь. Твои рука и воля

Создали из любимого тобой

Невольника, что будет жить назло

Богам и людям, не меняясь ввек.

Смотри, вчера он был героем битвы,

А завтра может стать спасеньем рода

И радостью для всех, пусть не увидим

Его мы больше, но свершится чудо —

Вернётся память о делах бессмертных,

Вернутся смех и проблески надежды,

И смерть вернётся, что желанье жить

Рождает в сердце. Прежде чем погибнуть

И быть засыпанным землёй курганной,

Он много совершит бессмертных дел.

Иль страх вселяющим божественным созданьем

Не сделаешь его? Ведь ты получишь

Всё то, чего хотела, поцелуем

Уста скрепляя мужа, для народа

Прожившего свой век, защитой готов

Прошедшего сквозь гнёт годов. Получишь

Ты то, чего хотела, порождая

Слепую новую беспомощную жизнь,

Меня, душою Вольфинга. О, мама!

Ты сделаешь его несущим страх,

Безрадостным? Тогда я между вами

Воздвигну бездну, слово правды бросив

И попросив отца свой выбор сделать:

Меж смертью в жизни и победной смертью,

Венчающей конец борьбы. Решай».

Прежде чем Солнце Крова закончила говорить, Солнце Леса опустила руки, открыв своё лицо, которое, при всей её божественной красоте, выглядело усталым и обеспокоенным. Она взяла руку Тиодольфа в свои ладони, при этом глядя полными любви глазами на Солнце Крова. Тиодольф прикоснулся щекой к её щеке, и хотя он не улыбался, всё же казалось, что он был счастлив. Наконец, Солнце Леса заговорила:

«Всё правда, дочь, и я не бог всесильный,

Но всё же я божественного рода,

Я думаю их мыслями и вижу

Их взглядом. Знаю я, как грозен Рок,

Но всё ж не буду лгать. Да, мне казалось,

Что он пройдёт, нас лишь слегка коснувшись,

Как меч, что шлем не расколол, но всё же

Кусочек от него отбил. И вот

Кузнец уж чинит шлем, и в новой битве

Он служит верно. Если бы рука

Моя могла хотя бы на мгновенье

Жизнь удержать его, пусть против воли,

Жизнь мужа, что любим. Но Рок всевластен,

И Тиодольф любил меня, но так же

Любил свой род. Моя надежда гаснет,

Как солнце пустоши, где пыль и слабый ветер —

Ни плода, ни воды. Теперь прощай,

Прощай, о, дочь моя, тебе негоже

Свидетельницей быть любовной ласки

Приговорённого. И всё же ещё раз

Его увидишь ты – я не увижу».

Солнце Крова приблизилась к ней и, опустившись на землю, положила свою голову на её колени, зарыдав от любви, а мать целовала и ласкала её. Рука Тиодольфа гладила, как бывало раньше, голову дочери. Он смотрел на неё по-доброму, хотя вряд ли узнавал. Но вот она поднялась, ещё раз поцеловала мать и ушла с той лесной поляны, вернувшись к месту тинга.

Когда же двое влюблённых остались одни, Солнце Леса спросила: «Тиодольф, ты слышишь и понимаешь меня?»

«Да, – ответил он, – когда ты говоришь о нашей любви или о нашей дочери, появившейся от этой любви».

«Тиодольф, – спросила Солнце Леса, – сколько же продлится наша любовь?»

«Столько, сколько продлится наша жизнь», – ответил он.

«А если ты сегодня умрёшь? Где же тогда будет наша любовь?» – спросила Солнце Леса.

Князь ответил: «Я не могу сказать, я не знаю. Хотя было время, когда я бы сказал, что она будет ждать вместе с душой рода Вольфингов».

Она спросила: «А когда умрёт та душа и больше не будет рода?»

«Раньше, – ответил он, – я бы сказал, что она будет ждать с другими родами земли, но сейчас я снова отвечу: я не знаю».

«Укроет ли её земля, – спросила она, – когда ты умрёшь и над тобой насыпят курган?»

«Именно это ты говорила той ночью, – ответил он. – Теперь я не могу сказать ничего против твоего слова».

«Ты счастлив, Волк народа?» – спросила она.

«Почему ты спрашиваешь об этом? – ответил он. – Не знаю. В разлуке я томился по тебе. Теперь ты здесь, и этого достаточно».

«А люди твоего рода? – спросила она. – Томишься ли ты по ним?»

Он сказал: «Разве ты не говорила, что я не их крови? Но они были моими друзьями, и я нуждался в них, я любил их, но этим вечером они мне больше не нужны, разве что совсем немного, ибо они одержат победу над своими врагами, как предсказала Солнце Крова. Ну и что из того? Разве мне нужно забрать у тебя всё, отдав им малое?»

«Ты мудр, – сказала она. – Ты пойдёшь в битву сегодня?»

«Видимо, да», – ответил он.

Она спросила: «А наденешь ли ты гномью кольчугу? Надев её, ты останешься в живых, в противном случае – умрёшь».

«Я надену её, – ответил он, – чтобы я мог жить, чтобы мог любить тебя».

«Ты не думаешь, что на ней проклятие?» – спросила она.

В его лице промелькнула вспышка былой отваги, и он ответил: «Вчера мне так казалось, когда я впервые надел её в битву и упал тогда на луг, не пронзённый мечом. Мне было стыдно, и я бы убил себя, если бы не ты. И всё же не обязательно от неё должно исходить зло. Ведь ты сама сказала мне прошлой ночью, что в ней нет никакого зла».

Она спросила: «А что, если я лгала прошлой ночью?»

Он ответил: «Это в обыкновении богов – лгать и не стыдиться, а смертные и лгут, и стыдятся».

«О, как ты мудр», – сказала она и замолчала на несколько минут, немного отодвинувшись от него и сердито и горестно скрутив руки.

Затем она снова пришла в себя и спросила: «А ты умрёшь, если я попрошу?»

«Да, – сказал он, – и не потому, что ты из рода богов, а потому, что ты стала для меня женщиной, и я люблю тебя».

Она, помолчав некоторое время, спросила: «Тиодольф, ты снимешь кольчугу, если я попрошу тебя?»

«Да, да, – ответил он, – и давай уйдём от Вольфингов и их сражения, ведь мы им не нужны».

Теперь Солнце Леса молчала дольше, но, наконец, спокойно произнесла: «Тиодольф, я прошу тебя: встань и сними с себя кольчугу».

Он посмотрел на неё, удивляясь, но не её словам, а голосу, которым она говорила с ним. Однако он встал с камня и, застыв в лунном свете, протянул руку к воротнику куртки, отстегнул её заклёпки из золота и драгоценных камней и, наконец, снял её с себя. Кольчуга соскользнула на землю и осталась лежать там маленькой серой кучкой, не больше кулачка. Затем он снова сел на камень, взял руку Солнца Леса, поцеловал и с обожанием приласкал, а она приласкала его, и несколько минут они не могли вымолвить ни слова. Но вот он заговорил, и слова его полились песней. Тихий, но нежный и ясный его голос был слышен далеко в тиши этого последнего ночного часа:

«Мне дорог этот предрассветный сумрак,

Как свет последний перед наступленьем

Затишья ночи, что победу гонит

И вражеские толпы разметает.

Из всех прошедших встреч мне эти встречи

С тобою дороги сильнее. Я не знаю,

Что будет мне наградой в битве завтра,

Но всё, что дорого, быстрей проходит.

Настало время. Я тебя увижу

Ещё раз только в Одина палатах.

Как много было времени, всё прежде,

Сейчас же прожиты минуты, и прощенья

Охотно б у тебя просил я, если б

Был виноват, чтобы твоя любовь

Нежнее стала, но перед тобою

Ни в чём я не повинен, ни о чём

Я не прошу. Как странно! Время бренно,

И бренные слова туманом таят,

Но в сердце воина искрится радость

В час, что короной увенчает жизнь».

Тиодольф крепко обнял её и приласкал. Она молчала. Тогда он спросил: «Лицо твоё прекрасно и безмятежно, радуешься ли ты этим мгновениям?»

Солнце Леса ответила: «Слова твои нежны, но пронзают моё сердце, словно острый нож, ибо они напоминают мне о твоей смерти и о конце нашей любви».

Он ответил: «Я не говорю тебе, любимая, ничего, чего бы ты не знала сама. Разве не для этого мы встретились здесь ещё раз?»

Она, помедлив, ответила: «Да, да, всё это так… но если б ты остался среди живых!»

Воин рассмеялся, но это был не презрительный и не горький смех. Он сказал: «Так и я думал когда-то. Но послушай, любимая, если сегодня я умру, разве после того удара, что свалит меня, не будет мгновения, в которое я узнаю, что победа за нами, и увижу, как враг бежит? И тогда мне опять будет казаться, что я никогда не умру, что бы ни случилось после, хотя меч и пронзит мою грудь. Разве не увижу я тогда, разве не пойму, что наша любовь не имеет конца?»

Горькая грусть отразилась на лице женщины, когда она услышала эти слова. Но она лишь произнесла: «Смотри, вот кольчуга, которую ты снял, чтобы твоя грудь стала ближе к моей. Ты наденешь её в бою ради меня?»

Тиодольф слегка нахмурился. Он ответил: «Нет, я не сделаю этого. Ты говорила правду: на ней нет злого проклятия, но послушай! Вчера я надел её, когда шёл в бой, и, прежде чем напал на врага, как раз перед тем, как я должен был дать знак войску, мой взгляд затуманился, и густая тьма окутала меня. Не поражённый мечом, я упал на землю, и меня обступили страшные сны о гномах, что ненавидят людской род. Когда я пришёл в себя, кольчугу уже сняли. Поднявшись к битве, я увидел, что готов теснит враг. Я больше не думал о прошлом, а только о том, что свершалось в те мгновения. Но мне принесли кольчугу, и я, не помышляя ни о чём, кроме как о битве, надел её. Кипело свирепое сражение, а я был нетвёрд. На нас обрушились свежие римские воины и разбили наш строй. Сердце моё оборвалось в груди, и я, откинув нерешительность, как встарь, ринулся вперёд, нанося вокруг сокрушительные удары. Я не получил ни одной раны, но опять пал, не будучи повержен. Меня вынесли из боя. Наши воины отступили и потерпели поражение. Когда же я очнулся от своего злого сна, битва окончилась, и мы, отойдя от поселения Вольфингов, стояли на холмах над бродом, потеряв уверенность, как все побеждённые люди. Там я сидел, стыдясь тех, кто как наилучшего избрал меня вождём на священном тинге. А ведь я оказался наихудшим из них! И на меня нашло незнакомое прежде чувство: жизнь показалась мне пустой и бесцельной, я желал умереть, и если бы не мысль о твоей любви, я убил бы себя тогда.

После этого я пошёл вместе с войском, чтобы присоединиться к тем, кого мы оставили дома, к тем, кто бежал от захватчиков. Я сидел перед Солнцем Крова, нашей дочерью, и говорил слова, которые вкладывали мне в уста другие. И теперь я должен сказать тебе нечто ужасное: я не любил их, не принадлежал к ним, и вовне меня была пустота – вся моя жизнь сосредоточилась внутри, а вовне не было ничего. Ты, только ты не покидала меня, будучи частью моего существа. Что же до других, то все они, даже наша дочь – твоя и моя дочь, – были лишь образами, картинками людей, и я желал избавиться от них, желал видеть твоё тело и слышать твоё бьющееся сердце. Столько зла выросло тогда во мне, что даже стыд покинул меня, моя воля умерла. Нет, теперь я желал жить – и чтобы были только ты и я. И смерть казалась мне ненавистной, а все дела – пустыми и глупыми.

Куда делись тогда моя слава, моя счастливая жизнь, мои надежды на ежедневно нарождающиеся и никогда не умирающие новые дни? Где же тогда была жизнь? Где был Тиодольф, который жил когда-то?

Но теперь всё опять переменилось. Я никогда не любил тебя так крепко, как сейчас. Горе моё из-за того, что мы должны расстаться, велико. Боль расставания терзает мою душу. Но теперь я вновь Тиодольф Могучий, и в сердце моём есть место для радости. Посмотри же на меня, Солнце Леса, посмотри на меня! Любимая, скажи мне, не прекрасен ли я красотой воина, защитника своего народа? Разве не приятен мой голос, разве на устах моих не играет улыбка, разве не сияют мои глаза? Посмотри же, как тверда моя рука, служащая народу! Ведь мои глаза теперь прояснились, и я вижу своих родичей такими, какие они есть, вижу их желание жить, вижу их презрение к смерти. Я тот, кем они сделали меня. А потому теперь мы вместе с ними сразимся за грядущие славные дни: зимнюю охоту, летний посев, летний сенокос, осенний сбор урожая, счастливый отдых зимой, солнцеворот с воспоминаниями об отцах и надеждой на грядущее. Пусть же теперь те, кто помог мне, попросят меня помочь им! Пусть же теперь те, кто оживил меня, попросят меня умереть!

Ведь хотя ты и говоришь, что я не их крови даже по усыновлению, мне это безразлично. Я жил с ними, ел с ними, пил с ними, трудился с ними, вёл их в битвы, где на каждом шагу – ранения и смерть. Они – мои, и я – их. А через них я един со всей землёй, со всеми её родами, даже с родами наших врагов, которых я убью сегодня своей рукой, своим клинком!

А потому я больше не возьму с собой в битву кольчугу, хотя, возможно, это будет последняя битва. Я буду жить, и смерть не одолеет меня.

Посмотри, разве это не Тиодольф, которого ты любила? Не ребёнок, оставленный богами взамен похищенного, не муж, которому доверяют, друг Земли, податель жизни, покоритель смерти?»

Тиодольф бросился в объятия Солнца Леса, прижал её к своей груди и приласкал. Эти ласки пробудили в ней горько-сладкую радость, и она зарыдала: «Помни, прошу тебя, помни это, когда я оставлю тебя!»

Когда же они выпустили друг друга из объятий, лицо её вновь стало безмятежным, правда, на нём ещё блестели слёзы. Солнце Леса сказала: «Тиодольф, ты говорил, что желал бы просить у меня прощения, если бы причинил мне зло. Простишь ли ты то зло, что я причинила тебе?»

«Прощу, – ответил воин. – Я простил бы, и если бы мы оба должны были жить, тем более прощу, когда занимается заря того дня, в который мы должны расстаться. Что же ты совершила?»

«Я солгала тебе, когда сказала, что на кольчуге нет злого проклятья. Я сделала это ради спасения твоей жизни».

Тиодольф ласково коснулся щеки Солнца Леса и, улыбаясь, ответил: «Такова воля богов, ибо они не знают людских сердец. Расскажи мне теперь всю правду о ней».

И Солнце Леса поведала следующее:

«Сказанье о кольчуге ты услышь,

Вот правда: дева-божество когда-то

Жила на свете и любила мужа,

А он собрался как-то на войну.

Она же знала, что с жестокой брани

Немногие вернутся, и боялась

За друга своего. И вот однажды,

Идя в слезах по лесу, повстречала

В пещере повелителя подземных

Ужасных гномов. Он держал кольчугу

В руках, последние удары правя

И собираясь меч ковать. Глаза он

На деву поднял, и шумящий лес

Перед его глазами завертелся

От крохотной надежды, что зажглась

В жестоком сердце. Он, её желая,

К ней обратился с речью: “Дева, ты

Из дис* прекрасных, но я вижу, что

Ты далеко зашла в своей печали!

Не бойся, твой возлюбленный вернётся

К тебе, но только если он наденет

Вот это чудо, молота дитя,

Волшебную кольчугу, и в грядущем

Он будет в сотни раз счастливей, чем

Был прежде”. Дева страстно умоляла

Отдать чудесную кольчугу ей. И гном

Сказал: “Приди, приди в мои объятья!

Иди сюда, иди в мою пещеру,

И мы с тобой вдвоём разбудим ночь!

А утром заберёшь свою кольчугу,

Бесценный дар подземного народа”.

Она унизилась пред ним, вошла в пещеру —

В могилу сумрачную, в мрачный саркофаг,

Украшенный камнями и златыми

Узорами, но гном не насладился

Её прекрасным телом – уколола

Красавица его иглой волшебной.

Он видел всё, но двинуться не мог,

Роняя слёзы. Утром забрала

Кольчугу дева, ценную награду,

Но вслед ей вдруг раздался голос хриплый,

Глухой подземный голос. Молвил он:

“Ты связанным оставила меня

И забрала себе, что сердцу любо,

Хотел бы я, чтобы тебе трава

Росистая огнём казалась, чтобы

Твои одежды опалил огонь!

Но ты божественного рода, дева,

И не убить тебя, и не ударить.

Ты дорогой ценой спасаешь мужа,

Ты смерть его меняешь на мою,

Так получи с собой ещё награду:

Вот это слово. Страшное заклятье

Накладываю я на дар бесценный.

Да, муж спасётся, не погибнет, но,

Познав падение и крах, что до сих пор

Не знал ни разу, – рода он лишится

И всеми проклят будет!” Такова

История кольчуги. Готы мало

Меня волнуют, я их не жалею.

Их рок – уйти, и скоро их не будет,

Уже ничто не в силах им помочь.

Ты любишь их, ты стал одним из них,

Но деве ты принадлежишь не меньше!

Твоё рождение явилось для меня

Созданием земли, небес созданьем!

Ты жил, любимый! Я теперь страдаю…

Ты должен умереть, о, почему

Живут другие, кроме нас с тобою?»

Тиодольф повернулся к ней, снова сжал в крепких объятиях, расцеловал её и произнёс:

«Ты прощена. Теперь скажу: прощай!

Любовь чудесна, наши жизни, слившись,

Вдруг разойдутся, но в последний миг

Я, Тиодольф Могучий, о тебе

Подумаю и о твоём прощенье,

О всём, что было, – о твоей любви!

Проходит ночь, и небо украшает

Себя для солнца поцелуев. Подними

Свои глаза, взгляни в последний раз

На Тиодольфа в это утро, готам

Принесшее надежду и спасенье!»

Сказав так, Тиодольф поднялся на ноги и, не задерживаясь ни на мгновение, пошёл прочь, направляясь прямо к тингу и общему собранию своих соплеменников, словно ласточка, возвращающаяся в гнездо над крыльцом бражного зала. Воин не оглядывался, хотя горький плач эхом звенел в лесу, наполняя сердце Тиодольфа скорбью и мукой, что появляются в час расставания.

Глава XXVII. Готы выходят на утреннюю битву

Когда Тиодольф вернулся в лагерь, в небе были видны признаки приближавшегося рассвета. Луна висела низко, скрываясь за деревьями. Тиодольф сразу заметил, что воины уже проснулись и готовились к выступлению. Он радостно смотрел на них, а они – на его сияющее лицо, с трудом удерживаясь от громкого ликования. Он подошёл прямо к Солнцу Крова, которая всё так же сидела под светильником. Перед ней стоял Аринбиорн, окружённый командирами сотен и двадцаток. Старый Сорли в своих доспехах сидел рядом.

Когда Тиодольф только вошёл в круг, на него посмотрели с сомнением, словно чего-то опасаясь, но, присмотревшись и увидев его прояснившееся лицо, успокоились.

Тиодольф подошёл прямо к Аринбиорну, поцеловал старика и произнёс: «Желаю тебе доброго утра, вождь Берингов! Князь вернулся к вам! Мне кажется, мы должны начать дело как можно быстрее, ибо близится рассвет!»

«Приветствую тебя, князь! – весело ответил Аринбиорн. – Нам нечего больше делать, кроме как выслушать, что ты скажешь о порядке, в каком мы должны выступить. Все уже вооружены и готовы».

Тиодольф сказал: «Послушай, у меня нет ни доспехов, ни оружия. Здесь есть хороший меч, шлем, кольчуга и щит? Битва будет грозной, и мы должны хорошо защитить себя».

«Рядом с нами, – ответил Аринбиорн, – лежат доспехи Ивара из нашего рода. Он умер этой ночью от ран, полученных в последней битве. У вас с ним схожие фигуры. Он с радостью отдал бы тебе свои доспехи. Они весьма хороши, ибо Ивар сам ковал их, а ведь он потомственный кузнец. Конечно, жаль Плуг Толпы, оставленный на поле убитых».

Тиодольф сказал с улыбкой: «Нет, клинок Ивара сослужит мне сегодня хорошую службу, а там уже посмотрим, ибо потом у нас будет много времени».

Оба воина отправились за оружием, и Тиодольф спросил Аринбиорна: «Ты сосчитал войско? Что известно о римлянах?»

Аринбиорн ответил: «У нас есть три тысячи да ещё триста воинов, годных к битве. Кроме того, мы собрали восемнадцать сотен Вольфингов, Берингов и других Домов, по большей части с той стороны реки, и около семи сотен из них могут держать меч и метать копьё, и тебе не нужно прятать их в битве, если мы будем сражаться вместе».

Тиодольф сказал ему: «Мы построимся в три отряда. Вольфинги и Беринги возглавят первый, ибо это сражение – наше дело. Но с нами будут и малые дома с этой стороны реки. Элькинги, Гальтинги и другие дома Средней Марки с другого берега пойдут во втором отряде, и с ними будет большая часть людей Нижней Марки. Воины Верхней Марки составят третий отряд, и с ними пойдут те, кто покинул свои дома, укрываясь от вторгшегося врага. Этот третий отряд спрячется в лесу до тех пор, пока не понадобится в бою, – ни один римлянин не должен уйти живым, разве что пленником. Иначе мы все отправимся к богам. Послушай, Аринбиорн, меня не называют провидцем, но мне кажется, я могу предсказать, как пройдёт этот день. Не стоит скрывать, что я не увижу больше битв до тех пор, пока не наступит время последней битвы*. Но не беспокойся, ибо я не умру до самого конца сражения. Ещё один раз я буду воином и помогу вам. Сначала римляне не смогут выстоять перед нашим натиском, ибо сами они не будут готовы, но когда они приготовятся и начнут сражаться уже серьёзно, второй отряд услышит призыв к бою и нападёт. Тогда римляне придут в смятение, увидев столько новых воинов, спешащих в битву, но будут упорно сражаться, ибо они отважны, и их не взять безрассудностью. Затем, если они будут сопротивляться нам слишком долго, третий отряд выйдет из лесу и нападёт на любой из их флангов, и тогда победа будет за нами. Впрочем, не думаю, что они выстоят так долго. Скорее, воины Верхней Марки и остальные из третьего отряда будут их преследовать. Дай мне теперь моё военное снаряжение, и пусть первый отряд подойдёт к выходу из ограды».

Тиодольфу принесли его оружие, а тем временем Солнце Крова что-то сказала одному из командиров. Он развернулся, отошёл в сторону, а затем возвратился к ней с тремя сильными воинами из рода Вольфингов. Когда воины встали пред ней, Солнце Крова произнесла: «Вы трое – Стинульф, Аталульф и Грани Серый, – я послала за вами, так как вы и в битве могучи, и мастера работать с деревом, и кузнецы хорошие. Вы пойдёте следом за Тиодольфом, когда он ворвётся в римское укрепление, но сражайтесь осторожно, чтобы вас не убили или хотя бы кто-то из вас остался в живых. Вы войдёте в бражный зал с Тиодольфом, а когда окажетесь внутри, бегите со всех ног в глубь зала и заберитесь на чердак между центральным очагом и женской половиной. Там, наверху, вы найдёте множество кадок и бочек с водой. Погасите ею огонь, если враг подожжёт дом, а, скорее всего, так и будет».

Грани ответил за всех, что они постараются исполнить её приказ, и воины ушли, чтобы присоединиться к своему отряду.

Тиодольф тем временем вооружился. Аринбиорн, оглядываясь, прежде чем встать на своё место, увидел его, нахмурился и спросил: «Что я вижу, Тиодольф? Разве ты не клялся богам не носить в этой войне ни щита, ни шлема? Но сейчас на твоей голове шлем Ивара, и рядом с тобой лежит его щит, готовый к бою. Неужто ты хочешь нарушить клятву? Тогда ты навлечёшь на свой род беду!»

«Аринбиорн, – ответил Тиодольф, – разве ты слышал, чтобы я сделался невольником богов? Моя клятва была принесена, когда сердце моё не радело о благе народа. И теперь я нарушу её, чтобы сохранить лишь добрые намерения, отбросив всё остальное. История эта длинная, но ведь мы сегодня вместе идём на врага, и я расскажу её тебе. Заодно расскажу её и богам на случай, если они с недовольством посмотрят на меня, когда мы встретимся».

Он улыбнулся при этих словах, и Аринбиорн улыбнулся ему в ответ, а после пошёл расставлять войска. Когда же он ушёл, Тиодольф остался наедине с Солнцем Крова. Он обернулся к ней, поцеловал, нежно приласкал и произнёс:

«Вот и настало время разойтись

Путям нашим земным, о, дочь моя.

И близко до черты той, где прервётся

Моя дорога. Ты же будешь жить,

Ты долго будешь жить. Как я хотел бы,

Чтобы счастливыми и мирными года

Твои текли, чтоб воина невестой

Ты начала свой путь, чтоб твои дети

Тебя любили, чтоб под старость ты

В великой мудрости приют нашла.

Пусть люди, что с тобой пойдут вперёд,

Поведают историю земли

Грядущим поколеньям, но я знаю —

Не для такой спокойной, кроткой жизни

Ты родилась. Душою Дома станет

Приёмное дитя, душою рода

Могучих Вольфингов, пока не сменит век

Свои одежды. Может быть, печаль,

Что ты сегодня испытаешь, песню

Посмертную пропев над князем Марки,

Последней из твоих печалей станет,

И с родом ты счастливый путь пройдёшь».

Девушка подняла на него взгляд и улыбнулась, хотя в её глазах стояли слёзы. Она сказала:

«Печаль наступит и пройдёт. Бесплодным

Пусть тело родилось, но память долго

Меня в сказаньях о борьбе и славе

Живою сохранит, и никогда

С народом не расстанусь, чтобы после

Меня назвали Матерью счастливых,

Спокойных дней и Искупленьем мира».

Она заплакала, не сдерживая слёз, но вскоре продолжила:

«Отец, я в сердце сохраню все дни,

Что провела с тобой, – с того момента,

Когда детёныша волчицы серой

Ты поднял у дубов. Я помню всё,

Как шли рука мы об руку, и вниз,

К ребёнку ты склонялся, Волк народа,

Когда канун сраженья подходил,

Увенчивавший славою тебя.

Я помню солнце, луг и нашу радость,

Свободную от страхов и борьбы.

Тогда ещё я мудрости и силы

Твоей не знала, ты мне был как брат,

Ровесник девушки, живой и тонкой,

Спокойной в бражном зале, а в лесу

И в поле радостной. Ты и сейчас мне брат*

Не возрастом, а сердцем».

Горькие слёзы прервали её речь, и она замолчала. Тиодольф, не произнося ни слова, обнял девушку и какое-то время утешал, лаская. Затем они расстались, и он широкими шагами пошёл к выходу из тинга.

Там уже стояли воины его рода, а также рода Берингов и малых домов Средней Марки. Все они построились для марша через лес, который ещё темнел, хотя заря уже разгоралась. Впереди отряда шли Вольфинги, а каждый из них знал эти места, как свои пять пальцев. Войско не рассеивалось, воины не нарушали строя, и менее чем через полчаса Тиодольф с первым отрядом был уже в лесу за орешником, что рос у бражного зала, уже различимого в свете зари. На востоке небо светлело, и лес просматривался далеко.

Глава XXVIII. Битва на заре

Тиодольф попросил Рыжего Лиса и двух других воинов прокрасться вперёд, чтобы посмотреть, сколько врагов находится перед ними. Воины пробрались к открытому месту, но только они поползли, как все услышали близкие шаги людей. Тогда Тиодольф взял человек двадцать из своего Дома и тихо пошёл к опушке, пока не оказался в тени бука. Посмотрев вперёд, он заметил, что как раз туда, где они притаились, идёт отряд. В основном это были предатели-готы, но с ними находились и римский командир сотни, и ещё немного римлян. Тиодольф решил, что этим готам приказали собрать нескольких ночных дозорных, войти в лес и напасть на укрывшихся там беглецов. Он дал знак своим людям отойти назад, а сам притаился у края опушки, прислушиваясь и держа в руке обнажённый меч. Он увидел, что враги остановились на освещённом пространстве вне леса, всего лишь в нескольких ярдах от него. Похоже, им приказали идти тихо, не произнося ни слова. Утро выдалось спокойным, и когда шаги вражеского отряда по траве стихли, Тиодольф различил за спиной предателей топот ещё большего числа людей. Тогда ему в голову пришла другая мысль: римляне послали разведчиков посмотреть, остались ли готы на возвышенности около брода, и, когда увидели, что те ушли, решили застать их врасплох в убежище на месте тинга, а предатели, немного знавшие лес, были советчиками и провожатыми, и это был один из отрядов того войска, что они вели. Тиодольф быстро отошёл назад, схватил за плечо Лиса (он взял его с собой) и сказал ему, чтобы тот полз через лес к тингу и разузнал, есть ли в лесу ещё враги. Сам же Тиодольф вернулся к своим людям и построил их для атаки узким полумесяцем с лучниками на флангах. Он приказал им атаковать римлян, как только прозвучит боевой рог. Всё это было сделано быстро и почти бесшумно, ведь воины уже стояли в боевом порядке.

И вот потянулись минуты ожидания. На востоке небо уже пожелтело, и даже под листьями бука было довольно светло. Воины, как охотничьи псы, жаждали, чтобы их спустили с привязи. Лишь Тиодольф стоял спокойно. Он не страшился, но прокручивал в памяти прошедшие дни своей жизни, и время это казалось ему очень давним и счастливым.

Прошло почти десять минут, а римляне, собиравшиеся теперь плотным строем позади предателей-готов, так и не двинулись. Вернулся Лис и рассказал, как он наткнулся на большой отряд римлян, которых вели невольники-готы. Этот отряд только что вошёл в лес и теперь направлялся к тингу.

«Но, князь, – добавил он, – кроме того я наткнулся на наш второй отряд. Он был должным образом выстроен в лесу, готовый встретить их. Римлянам там устроят радушный приём. Солнце взойдёт для нас, но не для них».

Тогда Тиодольф развернулся к тем, кто стоял к нему ближе всего, и тихо произнёс:

«О мудрости врага скажу вам, готы!

Пред нами плотными рядами он встаёт

И бьётся насмерть, но, как отрок глупый,

Что нору лисью заложил и рад

До той поры, пока листва не вздрогнет

И он вдруг не увидит впереди

Отца Лесного Волка! За детьми

И жёнами пришли враги, но встретят

Они клинок, и кто из них познает

Земное счастье? Только тот, что бегством

Спастись успеет, проклиная всё!»

Эти слова быстро разошлись по рядам воинов, радовавшихся предстоящей битве. Не прошло и двух минут, как внезапно тишина раннего утра была нарушена восклицаниями, криками и лязгом оружия по левую руку от засады, и над всем лесом разнёсся рёв рога жителей Марки. Второй отряд готов атаковал врага, а кричали римляне, что бились с людьми Тиодольфа. Раздавались громкие и резкие восклицания командиров, приказывавших и запрещавших, как если бы воины сомневались, что им делать.

Посреди всего этого Тиодольф кричал, размахивая мечом:

«Вперёд, вперёд, сыны войны!

Смелей, смелее в бой!

Проснулся Волк! Храбры, сильны,

Свободны мы с тобой,

О, Волк-Отец, о, Волчий род, —

Вперёд, вперёд, вперёд, вперёд!»

Тиодольф весело повёл отряд в бой, и ужасающе долго звучал боевой клич, повторённый каждым воином. Все они, как один, бросились вперёд, сокращая пространство между собой и поросшей орешником поляной.

В мгновение ока полумесяц охватил римлян, предателей-готов и тех, кто ещё был с ними. Предатели не могли сопротивляться и сразу же повернули, крича, что боги родов пришли на помощь и никто не может противостоять им, но эти беглецы наткнулись на отряд римлян, стоявших следом за ними, и те повели их обратно в бой. Везде царил хаос. Атака Тиодольфа удалась: римляне были согнаны вместе так плотно, что вряд ли каждый мог поднять руку, чтобы нанести удар. Сзади них стоял большой отряд отважных копейщиков, которые никогда не отступали, если хоть как-то могли удержаться. Их ряды были тесно сомкнуты – щит почти касался щита. Их лица, как одно лицо, были повёрнуты к нападавшим готам. В таком строе они могли умереть, но вряд ли знали, как бежать. Беглецов же готы кололи и рубили, выкрикивая краткие свирепые слова, и беглецы забывали своё боевое искусство. Они, не способные защититься от гнева готов, бросали на землю щиты, а если кто-то старался сбежать вправо или влево, то натыкался на фланги полумесяца и попадал под сильный обстрел лучников, стоявших так близко, что ни одна стрела не пролетала мимо цели.

Так были перебиты невольники, и их тела стали защитой от натиска жителей Марки бившимся насмерть римлянам. Каждую минуту к врагу прибывали новые силы, и римские воины, не дрогнув, обращали к готам свои тёмные, загорелые лица. Глаза их сверкали над щитами, обитыми железом. Они не метали копий, стоя тесно друг к другу, спокойные и решительные. К этому времени совсем рассвело, и небо на востоке окрасилось в золотисто-красный цвет с прожилками розовых облаков. Битва затихала, но к северу слышны были крики и рёв рогов да резкие звуки медных труб.

Теперь Тиодольф, как всегда, когда видел, что всё идёт хорошо, не стремился к рукопашной. Он ходил по полю боя, придавая воинам отваги и скрепляя их тесные ряды, чтобы римляне не проникли внутрь строя готов. Тиодольф наблюдал и за рядами противника, он заметил, как римский строй начал удлиняться, так что, если бы он не следил за ними, они могли бы атаковать готов с фланга. Тиодольф уже собирался заново выстроить своих людей для контратаки, но тут увидел, как из лесу в беспорядке выбежали римляне, преследуемые тесными рядами второго отряда готов. На этом участке римлян было меньше, чем воинов Марки, они не были готовы отразить их быстрый натиск и сразу же сломали строй. Увидев этих беглецов, римляне сомкнули ряды, отказавшись от атаки, и было ясно, что удержать свои позиции для них теперь стало главным делом.

Воины второго отряда Марки (состоящего из жителей Нижней Марки вместе с некоторыми жителями Средней Марки) сражались осторожно. Они сначала гнали перед собой отступавших римлян, многих убивая, а остальных рассеивая, но затем прекратили преследование и двинулись на врага, с которым сражался отряд Тиодольфа. Когда Тиодольф увидел это, он издал победный клич, подхваченный его воинами, и яростно ринулся в атаку, метая в римлян всё, что только могло летать, прежде чем сойтись в рукопашной, так что многие римляне были убиты римскими же копьями, что лежали на земле рядом с павшими воинами.

Римский командир понял, что не стоит ждать, пока воины Средней и Нижней Марки окажутся у него во фланге. Он отдал команду, и его ряды мало-помалу стали продвигаться назад, всё ещё держась лицом к врагу. Теперь римляне старались укрыться за рвом и оградой, которые они по своему обыкновению уже соорудили вокруг бражного зала Вольфингов, сделав его своей твердыней.

Но натиск жителей Марки был теперь таким свирепым, что главному отряду римлян не удалось далеко продвинуться, прежде чем воины из второго отряда готов напали на них. Тиодольф, Аринбиорн и ещё несколько самых сильных воинов уже прорвали римский строй в двух местах. Гнев за смерть Оттера и чувство своей вины захватили душу Аринбиорна, и он, отбросив щит и не обращая внимания на удары, сражался, пока не сломал в давке меч. Но и тогда, схватив большой топор, он рубился так, словно его не могло достать оружие врага. Казалось, будто он валит деревья, соревнуясь с другим силачом. И всё это время в суматохе сражения на Аринбиорна обрушивался град ударов мечей и копий. Одни плашмя, другие боком, но были и те, что попадали верно и точно. Один из таких ударов снёс с головы воина шлем. Кольчуга была разорвана, и клинок иной раз попадал в живую плоть. Аринбиорн так глубоко зашёл в ряды противника, что никто не мог прикрыть его щитом. Наконец, зашатавшись, он упал у новой глиняной стены, возведённой римлянами, как раз тогда, когда Тиодольф с отрядом прорвался через толпу, а римляне заперлись в укреплении, не пуская уже ни чужих, ни своих. Они швыряли вниз большие брёвна и глыбы железа, свинца или меди, взятые из кузниц Вольфингов, чтобы хотя бы ненадолго остановить готов.

Когда Тиодольф наткнулся на павшего Аринбиорна, с ним были воины его Дома. Он сражался осторожно, клином разрезая толпу и помогая друзьям, чтобы они могли помочь ему. Увидев, что старый Беринг упал, князь вскричал: «Увы мне, Аринбиорн! Увы, что ты не подождал меня. День ещё молод, даже ещё очень молод!»

Готы, расчистив пространство за воротами, подняли воина Берингов и унесли его от римского укрепления. Таким яростным было сражение, с таким напряжением бились те, кто следовал за Тиодольфом, что их пришлось выстраивать заново, так как их клин, врезавшийся в ряды противника, состоял из немногих воинов, а римлян было множество, да и укрепление, со стен которого вёлся обстрел, тоже было недалеко. Поэтому готы мудро приняли решение дождаться второго отряда и тогда вместе перелезть через новую скользкую стену, невзирая на обстрел.

В этой первой атаке утреннего сражения пало несколько воинов Марки, но совсем немногие, ведь мало кто тогда врывался в римские ряды. В первом натиске, когда готы только выскочили из леса, погибло всего трое воинов, зато среди предателей и римлян пало множество людей. И после погибло немало врагов – кто пал от руки Аринбиорна, кто от ударов других готских воинов. Римляне сражались, отступая, и всегда помнили о входе за ограду. Готы теснили их со всех сторон, и римляне, натыкаясь друг на друга, уже не держали строй, а лишь спешили укрыться, смешавшись от ужаса перед воинами двух Марок.

Так как Тиодольф не получил ни одной серьёзной раны, то, когда он услышал, что душа Аринбиорна покинула тело, он печально улыбнулся и молвил: «Да, да, Аринбиорн, мог бы и подождать, пока сражение не станет более жарким».

Теперь Вольфинги и Беринги радостно приветствовали своих сородичей из Нижней Марки и других поселений, кто был во втором отряде. Выстроившись стройным порядком близ римского укрепления, они запели победную песню. Звенела тетива луков, свистели стрелы, и то и дело жужжали брошенные пращой камни.

Песня же, которую они пели о своей победе, была, как передают, такой:

«Солнце над миром встало,

Встало над битвой – алым

Нас осветило светом —

Ужасом враг объят —

Гибнет за рядом ряд.

Наши мечи устали

В ножнах лежать – и стали

Звон раздаётся гневный,

Враг нас искал – теперь

Он, словно загнанный зверь.

Ясен борьбы исход —

Тюр нам победу шлёт.

Сумерки подступали

И, наконец, объяли

Мир – убывала ночь,

Так же и враг – точь-в-точь

Жизни крадёт. Мы бурей

Бросились в бой из леса,

Стелы запели песню

Ужаса: “Острый меч

Голову срубит с плеч”.

Дрогнули, побежали

Наши враги. Держались

Самые смелые. Вместе

Надо теперь собраться,

Храбрые, верные братья,

Дело закончим здесь,

Чтоб не пришлось нам днесь

Сыпать курган за курганом!

Дети юдоли бранной,

Землю очистим! Враг

Спрятался в нашем доме.

Мы соберёмся, сломим,

Мы сокрушим его

Каменный строй боевой.

Мёда рога полны!

Пусть же Отец войны

В зале пирует бражном —

С нашим народом отважным!»

Пока они пели, над землёй взошло солнце, и его лучи заблистали на оружии, осветив повёрнутые к востоку лица поющих воинов.

В этом первом натиске всего было убито двадцать три жителя Марки, не считая Аринбиорна. Как уже было сказано, готы застали врага врасплох. Эту атаку в сказаниях называют Битвой на Заре.

Глава XXIX. Натиск Тиодольфа

Готы не медлили, радуясь победе. Все лучники, что были в войске, обстреливали римлян, стоявших на стене. Остальные выстраивались, чтобы атаковать вновь. Так как враг был укрыт стеной, хотя и довольно низкой, Тиодольф послал гонца к третьему отряду, состоявшему из воинов Верхней Марки, и передал, чтобы те, построившись, вышли из лесу и помогли им окружить бражный зал Вольфингов. Он хотел поймать римлян, словно зверя в ловушку. В то время, пока третий отряд шёл, Тиодольф послал в лес других людей. Они должны были нарубить древесных стволов для таранов и сделать подмостки, чтобы перебраться через стену, которая с римской стороны была высотой лишь по грудь, хотя римляне строили её беспрерывно со вчерашнего утра.

Спустя более получаса прозвучали рога Верхней Марки, и воины вышли из лесу. Это был большой отряд, так как к ним присоединились те, кто, укрывшись в лесу или дома от римского нашествия, мог носить оружие. Среди них шла и Солнце Крова в окружении отряда воинов Верхней Марки. Перед ней несли светильник, как знак грядущей победы. Впрочем, по приказу Тиодольфа, Солнце Крова и другие присоединившиеся к основному войску не стали спускаться к поселению. Они собрались вокруг Холма Речей. Солнце Крова со светильником взошла на его вершину, а рядом с ней встали двое мужчин, охранявших её.

Когда римляне увидели, что из лесу вышел новый отряд, они, должно быть, подумали, что в тот день у них будет много работы. Когда же они увидели, как Солнце Крова со светильником в руках и в окружении воинов встала на Холме Речей, то боги наслали на них ужас, и они поняли, что судьба не на их стороне. Но они были не из тех, кто падает и умирает только потому, что боги стали их врагами, нет, они, как будет видно из следующих событий, настроились сражаться до конца, что бы ни случилось.

В ограде укрепления римляне, по своему обычаю, сделали четыре входа. У каждого стоял отряд сильнейших защитников, и каждый вход был осаждён лучшими воинами готов. Тиодольф со своими людьми стоял против западных ворот, у которых произошло первое сражение. Против северных ворот стояли Элькинги и некоторые роды Нижней Марки. Остальные роды Нижней Марки стояли против восточных ворот. Против южных же – роды Верхней Марки.

Римляне, заметив отряды, поняли, что врагов у них теперь очень много. Они уже знали, что готы не менее отважные воины, чем они сами, и догадались, что Тиодольф был опытным военачальником. Менее чем через два часа после Битвы на Заре римляне увидели, как воины выходят из лесу с большим запасом древесных стволов, с помощью которых они собирались перебраться через ров и стену. День только начинался, и римляне не могли надеяться на то, что битва утихнет с наступлением ночи. Не было надежды и на помощь соратников из крепости. Они не посылали туда гонца и даже не знали о поражении на холме.

Поэтому им оставалось либо защищать укрепление, что они возвели, либо отважно прорываться сквозь окружение, чтобы умереть в бою или пробиться сквозь строй врага и вернуться к своему народу и укреплению на юго-востоке от Марки.

Они избрали второй путь, или если говорить точнее, их командир избрал его за них, хотя остальные не возражали. Это был насмешливый человек с горячей головой, непостоянный и неопытный в войне, а потому его мужество куда-то резко пропало, когда он был загнан в угол. Вернее, мужество-то осталось, а вот терпения недоставало. Для римлян было бы лучше переждать один-два натиска со стороны готов (те, кто атакует, теряет больше людей, чем те, кто обороняется) и только тогда пробиваться, но гордость римлян лишила их же самих счастливого случая. Но потом римский командир, считая, что битва проиграна и настал последний час его жизни, когда ему следует оставить сокровища и удовольствия, впал в отчаяние, а потому стал более яростным и жестоким. Всех пленных, которых они взяли (а было их двадцать два человека, поскольку раненых они убивали), он приказал привязать к стульям на возвышении в сидячем положении. К правой их руке привязали оружие, а к левой щиты. Он говорил, что готы будут теперь держать тинг, на котором наконец-то примут мудрое решение и воздержатся от глупости. Затем он приказал разбросать по залу связки хвороста и маленькие деревяшки и полить их жиром и маслом, чтобы можно было сжечь дом и пленников. «Вот у нас и будет хороший факел для погребального костра», – говорил он. В римской традиции было сжигать мёртвых.

Затем он приказал убрать заграждения, открыть все ворота нового укрепления, прежде поставив пращников и лучников на стену, и убить коней, чтобы ими не могли воспользоваться лесные жители. Он также расставил в верном порядке людей вокруг ворот, приказав храбрым пехотинцам напасть на готов и сделать всё, что было возможно. Сам же он в полном вооружении встал у Врат Мужей, поклявшись, что ни на фут не сдвинется с места, ни от огня, ни от стали.

Так свирепо тем ясным утром горела ненависть людей вокруг жилища детей лесного Волка, в котором дети римского Волка были заперты, словно скот в загоне для убоя.

Тем временем Солнце Крова видела всё это с Холма Речей, откуда она смотрела на военное укрепление римлян. Новая стена не мешала обзору, Холм Речей был высоким и находился недалеко от бражного зала, так что до неё, на самом деле, могли долететь стрелы римских лучников, впрочем, они не были искусны в стрельбе.

Девушка возвысила голос и запела так, что многие могли её услышать, поскольку в это время всё смолкло как внутри изгороди, так и снаружи. Настала та тишина, что обычно бывает перед грозой, когда затихает ветер и листья перестают шелестеть, пока первая грозная вспышка молнии не сверкнёт над полями.

Девушка пела:

«Вот час последний – и конец войне,

А завтра снова жизнь, и луг, и нива…

Я вижу раны, сталь и дом в огне,

Но это всё, как прежде, осветило

Златое солнце, и – смотри же – там

Наш бражный зал вновь чист, красив и светел,

И родичи сказителя словам

Внимают все – и старики, и дети,

Внимают зимней ночью у огня

И летним вечером на золотистом поле, —

И воины, оружием звеня,

Завидуя погибших славной доле,

О подвигах мечтают, и тогда

Рождаемся мы в череде историй,

И люди чрез столетья и года

Едят тот хлеб, что мы взрастили в горе».

Когда Солнце Крова закончила петь, те, кто был вокруг неё, поняли, что она предсказывает победу и мир в Марке, и тогда они пронзительно и радостно закричали. Воины, что были рядом с ней, подхватили крик, и он пронёсся по всему войску вокруг римского укрепления, поднялся к летнему небу, и дуновение ветра отнесло его к лугам Вольфингов. Те, кто тащил вагенбург, были уже довольно близко, они услышали его и возрадовались.

Римляне же поняли, что настаёт решительная битва, и, издав ответный крик, гневный и яростный, пошли на врага.

Могучие воины напали друг на друга в узком проходе ворот, ибо страх их уже умер и был похоронен в Битве на Заре.

У Северных ворот во главе атакующего клина шёл Хиаранди из рода Элькингов. Он первым ворвался в римский строй. У Восточных ворот во главе шёл Валтюр, сын брата Оттера, молодой и очень сильный воин. У Южных ворот атаку возглавлял Гейрбальд из рода Шильдингов, Гонец.

У Западных ворот во главе стоял князь Тиодольф. Он издал мощный крик, похожий на рык рассвирепевшего льва, и взмахами меча Ивара принялся расчищать себе путь. Взглянув вверх, на бражный зал, он увидел лёгкую струйку голубого дыма, клубившуюся из окон. Он понял, что произошло, и понял, что времени теперь было мало. Но его гневный крик уже был подхвачен кем-то, кто увидел то же самое, что и он, а затем и другими, кто ничего не видел, кроме римской давки, и громом прокатился над колыхающейся толпой воинов.

Тогда первый ряд римлян напал на отважных могучих воинов Марки, но не продвинулся ни на шаг, поскольку никто не мог отступить – такая сильная была давка и так много людей горели желанием биться. Никто не просил пощады, если был ранен или обезоружен, потому что готы не страшились пасть в пылу битвы за родичей и во имя грядущих счастливых дней. Римляне же не знали жалости и сами не искали её. Они помнили, как поступали с готами, и перед собой, как на картинах, видели убийства, бичевания и холодные насмешки, что они беспощадно обрушивали на своих врагов. Теперь они желали тишины той тьмы, которой окончится их суровая жизнь и в которой будут забыты эти дела, а они и их враги упокоятся навеки.

Римляне сражались отчаянно, но ярость их отчаяния не могла противостоять бесстрашной надежде готов. Ряд за рядом заступал на место тех, кто был опрокинут Тиодольфом и его родичами, в свою очередь сметаемыми врагом, но всё же готы медленно расчищали пространство за воротами. Они начали собираться вдоль стен укрепления, и их ряды ставились всё гуще. Они сражались не только в воротах, но сделали подмостки из древесных стволов и лезли по ним на стены укрепления. Очистив их от лучников и пращников, они соскакивали вниз и нападали на римские фланги. Воинство мёртвых росло, а воинство живых сокращалось.

Те, кто стоял вокруг Холма Речей, вместе с воинами Верхней Марки заметили дым, вырывавшийся из окон бражного зала, и красные языки пламени, видневшиеся сквозь дым и трепетавшие вокруг оконных косяков, словно алые знамёна. Тогда они, уже не сдерживая себя, побежали вниз по склону Холма Речей и дальше с громкими яростными криками, забрались на стену в том месте, где она не была защищена, подставляя друг другу спины и подавая руки. Среди атакующих были как крепкие воины, так и старики, юноши и женщины. Они прорвались за ограду и напали на сократившийся отряд римлян, которые теперь уже начали отступать под натиском то в одном, то в другом месте, впрочем, им не оставалось ничего другого.

Так было у западных ворот, да и в других местах, поскольку все Дома Марки бились одинаково доблестно. Самый большой отряд сильнейших римских воинов сдерживал натиск Тиодольфа, который казался им главным врагом, в других местах римляне держались хуже, поэтому Восточные ворота были захвачены первыми, и Валюр со своим отрядом первым укрепился за ними. Кратко говоря (возможно ли различить один удар от другого в такой мешанине?), его отряд образовал смертоносное кольцо вокруг римлян и убил их всех до последнего, а потом напал на тех, кто сдерживал натиск Хиаранди на Северные ворота. Здесь не нужны подробности, ведь Хиаранди в тот момент как раз начал прорываться через ворота и даже очистил стену от римских лучников. На ней теперь стояли воины Марки, метавшие на римлян копья, брёвна и всё, что было под рукой. Римляне были перебиты или выведены из сражения, и два готских отряда соединились. Они закричали так громко, как ещё хватало сил, и продолжили сражение, чтобы связать снопы, пожатые серпом Тиодольфа. Но теперь это было простое убийство: хотя римляне ещё держались, сбившись группками менее двадцати человек, сражались они, рубили и кололи, ни о чём не думая, уже не имея собственной воли, словно камень, который продолжает катиться по склону холма после того, как его толкнули.

Готы почти полностью заняли римское укрепление. Тиодольф видел, что у римлян не осталось надежды собраться воедино, поэтому пока родичи занимались преследованием отчаянно сражавшегося противника, сам он собрал самых опытных воинов, среди которых были Стинульф и Грани Серый, ловкие столяры. (Аталульф был серьёзно ранен копьём в битве.) Они пробились сквозь смешанную толпу сражавшихся и ринулись напрямую к Вратам Мужей. Вскоре они, раскидывая бегущих римлян, преграждавших им путь, уже были перед входом в бражный зал. Но в дверном проёме, из которого вырывался огонь, спокойно и гордо, с насмешливой улыбкой на губах, стоял римский командир в золотых доспехах и сюрко* цвета морского пурпура. На клинке, что он держал, не было крови.

Тиодольф на мгновение остановился, и взгляды врагов встретились. Князь был страшен – глаза его сверкали на бледном лице, зубы были стиснуты. Хотя он сражался осторожно, оберегая жизнь, как и подобает отважному воину, пока он не загнан в угол, словно одинокая волчица гончими псами, его потрепали в бою. Шлема и щита не было, кольчуга, которую выковал не гном, а Ивар, была порвана, кровь струилась по его левой руке – он был ранен во многих местах. Тиодольф сломал меч Ивара в схватке и теперь, стоя на окровавленной и истоптанной земле перед Вратами Мужей, он держал в руке крепкий римский меч.

Князь презрительно посмотрел на римского командира, а затем, громко рассмеявшись, стремительно прыгнул на него и, повернувшись боком, ударил воина в ухо кулаком левой руки в тот момент, когда римский командир замахнулся на него мечом, поэтому римлянин повалился на бегущего следом за Тиодольфом ловкого воина по имени Волчья Голова. Тот проткнул врага своим мечом и отбросил в сторону. Но меч римского командира успел поразить Тиодольфа в бок.

Готы вместе вступили в дом и в гневе спешно пошли по наполненному дымом бражному залу. Языки пламени лизали столбы и стены и ползли уже по верхним окнам, но огонь ещё не охватил дом целиком, так как римские поджигатели делали свою работу впопыхах. Стинульф и Грани во главе с остальными побежали напрямик к чердаку с водой. Тиодольф же, от боли шедший медленно, огляделся и заметил на возвышении пленных, которых римляне связали и оставили гореть. Он взошёл на возвышение медленно, как больной и слабый человек, и там сказал: «Ободритесь, братья, ибо Дома готов разбили врагов, и настал конец войны».

Голос его показался пленникам неожиданно спокойным среди доносящегося снаружи шума сражения. Тиодольф положил меч на стол, вынул из-за пояса маленький острый кинжал и одну за другой окровавленными руками перерезал верёвки, связывавшие пленных. Каждого из них он целовал и говорил: «Брат, помоги тем, кто тушит огонь. Это приказ князя».

Но каждого следующего из пленных он освобождал всё дольше и дольше, и слова его звучали всё тише. Наконец, он подошёл к тому, кто был привязан к его собственному престолу, стоявшему рядом с тем местом, где висел светильник и обычно сидела Солнце Крова. Это был последний пленник. Звали его Эльфрик, и был он из рода Вормингов. Тиодольф долго возился с верёвками, которыми тот был связан, а освободив, улыбнулся, поцеловал воина и молвил: «Поднимись, брат, помоги потушить огонь и уступи мне мой престол, ибо я устал. Если можешь, принеси мне воды, я хочу пить. Этим утром никто не заботился о мёде для жнецов».

Эльфрик поднялся, и Тиодольф сел на престол, откинув назад голову. Эльфрик испуганно посмотрел на него, а затем помчался по залу, где стало шумно от суеты, созданной теми, кто старался потушить огонь. К ним присоединялись всё новые люди.

Эльфрик наполнил водой из ведра деревянную чашу, подобранную им у подножия одной из колонн, и поспешил обратно через зал. Возле возвышения больше никого не было, но Тиодольф всё так же сидел на престоле. Зал был тёмен от клубящегося дыма, и Эльфрик плохо различал, что делал князь. Когда же он подошёл к Тиодольфу, то наступил на что-то мокрое. Сердце его сжалось – он понял, что это была кровь. Он поскользнулся на ней и выставил в стороны руки, чтобы удержать равновесие. Большая часть воды выплеснулась из чаши и смешалась с кровью, но он подошёл к Тиодольфу и сказал ему: «Пей, князь, в этой чаше ещё остался большой глоток воды».

Тиодольф не пошевелился при этих словах. Эльфрик прикоснулся к нему, но Тиодольф остался неподвижен.

Сердце Эльфрика дрогнуло, он положил ладонь на руку князя и посмотрел ему прямо в лицо. Рука была холодной, а лицо – серым. Эльфрик дотронулся до его бока и почувствовал, что в него глубоко воткнут короткий меч римского командира (и это кроме всех остальных ран). Эльфрик понял, что князь умер. Он бросил чашу на землю, поднял руки и громко завыл, как женщина, внезапно увидевшая, что её ребёнок мёртв. Он громко кричал:

«Сюда, сюда, о, все в зале, князь людей Марки мёртв! Слушайте, люди! Тиодольф Могучий из рода Вольфингов мёртв!»

Эльфрик был ещё молод и не мог мужественно переносить мысли о смерти. Он склонился, скорчился на полу и громко зарыдал.

Пока он так кричал, солнце снаружи померкло, и порог бражного зала переступила Солнце Крова в своём старинном платье. В руке она держала чудесный светильник, чьё имя носила. Из-за её спины сверкали доспехи и оружие воинов, но мужчины боялись переступить порог, пока она не повернулась и не сделала им знак. Тогда они в беспорядке ввалились внутрь через Врата Мужей. Доспехи их были разорваны и испачканы, но лица пылали гордостью и счастьем. Когда они вошли, Солнце Крова махнула им рукой, чтобы они присоединились к тушившим пожар, и все разбежались. Сама она спокойно поднялась на возвышение, туда, где из дымного облака, слегка покачиваясь, свисала цепь для светильника, который она первым делом повесила на место. Как обычно ловко, девушка заработала воротом. Она подняла светильник под скрытую дымом крышу, и он, как и должно, вновь засверкал оттуда – знак спасения Вольфингов и процветания всех родов.

Тогда Солнце Крова повернулась к Тиодольфу со спокойным и торжественным, хотя и неестественно бледным лицом. Казалось, что она никогда больше не сможет улыбнуться. Эльфрик поднялся и молча встал у стола. Из его груди всё ещё вырывались тяжкие рыдания. Девушка мягко отстранила его, подошла к Тиодольфу и встала пред ним, смотря вниз, на его лицо. Затем она, протянув руку, закрыла его глаза и, наклонившись, поцеловала князя в лоб. Выпрямившись, она обернулась лицом к залу и увидела, что зал полон народа, и хотя под потолком ещё клубился дым, огонь внутри уже потушили. Звуки битвы снаружи стихли. Жители Марки закончили свою дневную работу ещё до полудня. Большая часть римлян была убита, а оставшихся готы помиловали до тех пор, пока народное собрание не решит их участь, ибо в сердцах отважных жителей Марки зародилась жалость к храбрецам, которых они разбили и которые больше не угрожали им.

Эта часть утренней битвы в сказаниях получила название Натиск Тиодольфа.

Теперь Солнце Крова поняла, что битва закончилась, а огонь потушен. Она видела, как каждый, кто входил в бражный зал, смотрел вверх, на чудесный светильник, и лицо его прояснялось от радости, и как все глядели на престол, на котором, откинувшись назад, лежал Тиодольф, и сердце её разрывалось между мыслью о собственном горе и о горе народа, потерявшего могучего друга, и мыслью о радости грядущих дней и славе, что Тиодольф завоевал в дни прошедшие. Но она скрепила своё сердце и, откинув назад чёрные пряди волос, крикнула так, что ясный и пронзительный её голос разнёсся по всему залу: «Родичи, собравшиеся в бражном зале, князь мёртв! Слушайте, Тиодольф Могучий покинул этот мир! Подойдите сюда, подойдите ближе, ибо жизнь Тиодольфа прервалась!»

Глава XXX. Тиодольфа выносят из бражного зала. Оттера кладут рядом с ним

Когда раздался голос Солнца Крова, все воины сбежались в бражный зал. Это была огромная толпа, состоявшая из людей разных родов, но все они единодушно расступились пред возвышением, чтобы дать дорогу детям Волка. Воины и женщины, юноши и старики, свободные и невольники – все стояли здесь вперемежку, ибо те, кто когда-то бежал от римлян в лес, теперь тоже пришли за ограду, и большая их часть зашла в пиршественный зал, где теперь, как они знали, огонь уже почти угас.

Одни слышали звонкий голос Солнца Крова, другим рассказали, что случилось. Волна горя, смешавшись с радостью возвращения своего дома, захлестнула их, и всё же они не плакали и не рыдали в голос даже для того, чтобы смирить свою печаль, пока не выслушали всё, что сказала им Солнце Крова, стоявшая лицом к ним рядом с мёртвым князем.

А сказала она вот что: «Сорли Старый, поднимись сюда! Ты долго был моим соратником по оружию».

Старик вышел из толпы и медленно поднялся на возвышение, позвякивая доспехами, которые сверкали и сияли, потому что он был слишком стар, чтобы биться в гуще сражения в этот день, хотя и имел опыт в делах войны. Он встал рядом с девушкой, высоко, с достоинством держа голову, несмотря на жидкие седые пряди волос и впавшие глаза.

Солнце Крова вновь заговорила: «Ты слышишь меня, Волчья Голова, я прошу тебя встать рядом со мной. Или ты тоже уже на пути в Вальгаллу*?»

Вперёд вышел могучий воин и поднялся на возвышение. Его доспехи не отличались красотой, ибо клинок порвал их и окрасил красным, а пламя пожара в бражном зале закоптило. Его лицо было испачкано сажей, а руки походили на руки кузнеца, который работал с невольниками, в спешке перед грядущей войной забывая о чистоте. Но он поднялся на возвышение, гордо держа голову и глядя перед собой. Глаза его яростно сверкали на испачканном и почерневшем лице.

Солнце Крова снова заговорила: «Эгиль, гонец, жив ли ты? Быстры твои ноги, и они никогда не бегут от врага. Поднимись, встань рядом с нами».

Эгиль тотчас же протиснулся вперёд через толпу. Он был не так грубо сколочен, как Волчья Голова, поскольку всё это время с другими лучниками издалека обстреливал римлян. Да и сейчас он ещё держал в руке свой согнутый лук. Он тоже поднялся на возвышение и встал рядом с Волчьей Головой, поглядывая вниз, на родичей, и охотно вертя головой по сторонам.

Солнце Крова вновь заговорила: «Нет больше чужаков в Марке! Идите сюда, люди родов! Иди сюда, наш брат Хиаранди из рода Элькингов, ибо ты нравишься своим сёстрам, нашим женщинам. Иди сюда, Валтюр из рода Лаксингов, сын брата Оттера. Сделай для князя то, что сделал бы брат твоего отца, если бы не был так далеко. Подойди сюда, гонец* Гейрбальд из рода Шильдингов! Теперь мы знаем дела других и твои дела. Иди сюда, постой с нами».

Все воины вышли вперёд в порванных и искорёженных доспехах. Высокий Хиаранди держал в руке лишь обломок меча, а у Вальтюра был топор дровосека, зазубренный и затупленный от работы. Гейрбальд пришёл с римским метательным копьём, его собственное оружие сломалось в схватке. Из этих троих он шёл последним, словно отставший жнец. Так они стояли друг с другом, смотря вниз, на толпу в зале.

Солнце Крова снова заговорила: «Агни из рода Дейлингов, я вижу тебя. Как же ты попал в эту рукопашную, старик? Иди сюда, встань с нами. Мы любим тебя. Ангантюр из рода Берингов, ты прекрасно скакал в день Битвы на Холме. Иди сюда, присоединись к нам. Будет ли сегодня дому Вольфингов не хватать Бимингов, на чьих дочерях они женятся? Гейрольд, у тебя нет оружия, но сражение окончилось. В этот час оно тебе больше не понадобится. Иди к нам, брат. Гунбальд из рода Валлингов, сокол на твоём щите теперь потускнел от вмятин римских клинков, но он уже выполнил свою работу, сохранив отважное сердце. Идём сюда, друг! Идите сюда все, встаньте рядом с нами!»

Когда она называла воинов, они выходили, поднимались на возвышение и вставали рядом. Они внушили бы ужас врагу, если бы битва началась вновь и им снова пришлось бы встать пред лицом смерти. Солнце Крова опять заговорила: «Стинульф и Грани, ловки ваши руки! Возьмите стебли цветов войны – копья родов и свяжите их, чтобы получились носилки для нашего князя, ибо он устал и не может идти пешком. Ты, Али, сын Серого, ты уже выполнял мои поручения. Иди теперь за ограду, иди к воде и расскажи мне, когда вернёшься, о вагенбурге. К этому времени он уже должен быть рядом».

Али пошёл выполнять поручение, и на некоторое время в зале воцарилась бессловесная тишина, но зато послышался звук бурава и молота – это плотники работали над носилками. Вскоре, тяжело дыша от быстрого бега, вернулся Али. Он закричал: «Солнце Крова, они идут! Последняя телега пересекла реку, а первая уже на подходе, и знамёна ярко горят на солнце!»

Солнце Крова произнесла: «Воины, хорошо бы встретить наши знамёна, возвращающиеся с поля боя, чтобы дать богам знать, что мы сделали. И хорошо бы наш князь Тиодольф пошёл с нами. Постройтесь теперь по отрядам. Выйдем из бражного зала, опалённого огнём, на солнечный свет, чтобы сама земля и небо могли взглянуть в лицо нашего князя и быть свидетелями тому, что он умер как воин».

Без лишних слов народ вышел из бражного зала и построился по отрядам за стенами укрепления, возведённого римлянами. Когда зал покинули все, кроме тех, что стояли на возвышении, Солнце Крова взяла восковой факел, который она зажгла и потушила, когда войско отправлялось на войну, и теперь вновь зажгла его от пламени чудесного светильника – Солнца Крова. Тут плотники принесли носилки, сделанные из древков копий, взятых у воинов разных родов. Носилки покрыли пурпурным плащом с золотой вышивкой, сокровищем Вольфингов, и положили на него Тиодольфа.

Тогда все, кто был на возвышении, подняли его: Сорли Старый, Волчья Голова и Эгель, трое из рода Вольфингов, Хиаранди из рода Элькингов, Валтюр из рода Лаксингов, Гейрбальд из рода Шильдингов, Агни из рода Дейлингов, Андантюр из рода Берингов, Гейрольд из рода Бимингов, Гунбальд из рода Валингов. Все вместе с двумя отважными плотниками, Стинульфом и Грани, они подняли носилки, снесли их с возвышения и чрез Врата Мужей вынесли наружу, к солнечному свету. Солнце Крова шла сразу за ними, держа в руке Свечу Возвращения. Стояла середина лета, шёл час после полудня. Дым обгорелого бражного зала ещё висел над деревьями лесной опушки. Солнце Крова не смотрела ни себе под ноги, ни направо, ни налево, а только прямо перед собой. Выстроенные отряды готов закрывали от неё много неприглядного. Впрочем, невольники и женщины уже подобрали почти всех мёртвых и раненых и теперь залечивали раны и готских, и римских воинов. Те, кто сопровождал погребальные носилки, через просветы между рядами могли увидеть небольшую группу римских пленных. Кто-то из них стоял, тупо смотря в сторону, кто-то сидел или лежал на траве, тихо переговариваясь с соседом. В их лицах, казалось, уже не было горечи смерти.

Войско прошло через Западные ворота, где сегодня так отважно сражался Тиодольф, и вышло на зелёную поляну, на которой стояли хижины невольников. Тяжело было на сердце у Солнца Крова, и когда она смотрела ещё дальше этих хижин: на пашню, луг и синюю полосу леса за рекой, – то вспоминала о тех многих днях, когда любящий отец был рядом, и о тех прекрасных словах, которыми он утешал её. Но горе, сжавшее сердце девушки, не отразилось на её лице. Она не стала бледнее обычного. Мужество её было велико, и Солнце Крова ни за что не запятнала бы этот прекрасный день и победу готов печалью по тому, что прошло, тогда как столько всего того, что когда-то было, ещё ожидает в будущем и пребудет вечно.

Войско миновало пашню, где ещё оставалось немного пшеницы, желтевшей в ожидании времени сбора урожая. Колосья ржи уже свисали – серые и тяжёлые. Ведь всё это время погода стояла солнечная и жаркая. Но много зерна было вытоптано римскими отрядами.

Процессия вышла на открытый луг, и люди увидели движущиеся им навстречу телеги с обслугой, состоящей из крепких невольников, которых вели Стиринги, воины в зрелых годах, опытные в битве. Ярко сияли телеги, несущие знамёна, хотя без ветра последние висели на шестах, не развеваясь. Быки мычали, кони ржали, овцы блеяли – и войско услышало этот шум ещё на лугу.

Наконец, все остановились на истоптанном и местами запятнанном кровью возвышении, где вчера Тиодольф вступил в бой между людьми Оттера и римлянами. Здесь ряды войска разомкнулись, образовав кольцо, посреди которого были поставлены носилки с телом Тиодольфа. Телеги с охраной подошли к ним и выстроились, огородив кольцо воинов знамёнами родов, причём каждое знамя стояло напротив своего рода.

Здесь были Волк и Лось, Ястреб и Лебедь, Кабан и Медведь, Зелёное Древо, Куст Ивы, Щука, Лесной Дрозд, Телёнок, Утка и Косуля – это всё были рода Средней Марки. Из знамён Верхней Марки были Конь, Копьё, и Щит, и Рассвет, и Долина, и Гора, и Ручей, и Ласка, и Облако, и Олень. Из Нижней Марки здесь были Лосось, Рысь и Вересковый Червь, Тюлень, Камень, Чайка, Козёл, Яблоня, Бык, Гадюка и Цапля.

Стояло жаркое время, часа три после полудня, лёгкий ветер подул с запада и раскрыл знамёна, так что теперь все могли видеть знаки Домов, знаки их предков.

Все молчали. Но вот воины расступились, и внутрь прошли те, кто нёс ещё одни носилки – с Оттером. Мёртвого, в доспехах, со многими страшными ранами на теле, его нашли в углу бражного зала, куда его вчера положили римляне, после того как он вместе с другими Берингами и Вормингами пал в атаке. Римляне отметили его необычайную отвагу, и когда отогнали готов, кто-то принёс его тело в укрепление, ведь враги знали имя и высокое положение этого доблестного воина.

И вот его внесли на холм, где лежал Тиодольф. Носилки поставили рядом, и два князя Марки теперь были вместе. Увидев это, воины перестали сдерживаться и громко застонали, а некоторые даже заплакали. Они застучали мечами о щиты, печалясь о павших и прославляя их, и звук этот вознёсся до небес.

Солнце Крова высоко подняла зажжённый восковой факел и громко запела:

«Всё в дом возвращено, пылает факел,

И Солнце Крова вновь горит под крышей,

А пламя, что враги зажгли, угасло.

О, воины, сиянье славной битвы,

Возрадуйтесь! Спасли вы отчий дом

Могучих Вольфингов. Сегодня будет пир,

Ибо сегодня многие свершили

Знакомый путь в святилище богов,

К надежде дней последних. Как же можем

Мы проливным дождём размыть их путь?

Они трудились славно ради дней

Грядущих, и вы радостно примите

Их дар, чтоб он в печаль не обернулся!

Сокровищами, летними цветами

Мы бражный зал украсим ныне, гости,

Омоем пиром стены от тоски,

Очистим ото зла наше жилище!»

Она посмотрела на мёртвого Тиодольфа, затем перевела взгляд на Оттера и продолжила:

«О, родичи, пред вами два героя!

Мертвы они, и больше не увидит

Никто, как через пашню или к дому

Они проходят. Мы привыкли к ветру,

И к небесам, и к солнцу, и к их лицам.

Где же теперь приют себе найдут

Две пламенных души? Травой, цветами

Поросший холм им ныне домом станет!

А посему, о, родичи, кто ведал

Сердца князей сих славных – не молчите.

Над душами, уставшими в бою,

Над душами храбрейших пусть поёт

Кукушкой слово памяти живое!»

Она замолчала, а люди зашевелились, поскольку стоявшие под знаменем Дейлингов увидели старого воина в полном военном облачении, сидевшего верхом на огромном вороном коне. Воин медленно сошёл с коня и приблизился к кольцу расступившихся готов. Все узнали Асмунда Старого, опытного в войне, того самого, который причитал над кольчугой Тиодольфа. Он сел на коня за день до битвы и поскакал к Средней Марке, но опоздал к самому сражению и только у брода нагнал обоз с вагенбургом.

Глава XXXI. Старый Асмунд говорит над телами князей. Над мёртвыми насыпают курган

Воин под пристальными взглядами всех собравшихся подошёл к тому месту, где положили тела князей, взглянул в лицо Оттера и произнёс:

«Я знал тебя давно, великий муж!

Ты был храбрейшим в сонме самых храбрых,

Как младший брат мне. Сыновей моих

Водил ты в битву и учил всему,

Что следует знать воину. О, Оттер,

Ты помнишь готов чёрные годины,

Когда с тобою на руках я вброд

Переходил поток калёных стрел,

Окрашенный обильно готской кровью?

Потом мы ждали родичей, как ждут

Рассвета после долгой-долгой ночи.

О, мой товарищ в битве, мой товарищ

По пиру! Помнишь – радовались мы,

Среди веселья горе вспоминая.

Зачем ушёл ты и меня оставил

Стареть у дряхлого щита? Ведь я бездетен,

А у тебя под кровом Лаксингов сыны

Родного брата и их дети,

Готовые прийти на зов твой. Готы!

Душа, живущая в обмякшем этом теле

В величье ваше верила, и слава

Его – подарок вам бесценный. Роды

Великой Марки, сохраним в веках

О подвигах его сказанья. Будут

Они в венок бессмертный вплетены

Легенд о всех героях славной Марки!»

Он замолчал, с грустью глядя в лицо Оттеру, ибо все слова, сказанные им, были правдой. Ведь и в самом деле Оттер, родившийся позже Асмунда, был его товарищем в годы войны и в мирное время. Они нога к ноге стояли в битве, в которой на глазах старого Асмунда пали его сыновья.

Но вот Асмунд медленно перевёл взгляд на Тиодольфа. Тело старика задрожало, он открыл было рот, чтобы вымолвить что-то, но не проронил ни единого слова. Он сел на край погребальных носилок, слёзы хлынули из его старых глаз, и он громко зарыдал. Те, кто видел его, удивлялись, потому что всем была известна стойкость его сердца. Он носил бо́льшую тяжесть, чем остальные старики, и не сгибался под ней. Наконец, он поднялся, выпрямился и, повернувшись лицом к народному собранию, голосом, более похожим на голос мужа в расцвете лет, чем на голос старика, запел:

«Буря клинков разразилась!

Гнева тропа широка!

Песней в ряды вонзилась

Смертного страха тоска,

Песнею небо пронзает

И над жилищем богов

Кружится, стонет, стенает,

Смех заглушая, и кров

Их сотрясая, как громом

Грозная туча порой

Горы пугает. Со стоном

Песня смолкает. Покой

Залов небесных нарушен.

Двери распахнуты. Ждёт

Один того, кто послушно,

Долго, упорно идёт.

Боги стоят неподвижно,

Слушают звуки шагов,

Слабых, глухих, еле слышных.

Переступает порог

Странник – и щит, и кольчуга,

И драгоценный меч

В битве потеряны. Чудом

Голову мудрую с плеч

Враг не срубил, но раны

И без того глубоки.

Странник спокойно, прямо

Смотрит. И вверх клинки

Взмыли – ликуй, Вальгалла!

Странник, смелей, смелей!

Слава герою, слава!

Место среди королей,

Воинов, рядом с богами,

Странник, займи. И вот

С пламенными словами

Павших Отец встаёт:

“Он не принёс сокровищ

Славных: шелков, тиар,

Он захватил всего лишь

Воина жизнь – и дар

Этот дороже злата,

Славьте подарок судьбы!

Волка народа в Палатах

Одина встретили мы!

Солнце, луна – померкнут,

Дрогнет земная твердь.

Имя же это бессмертно

В памяти родичей впредь!”»

Все воодушевились от его песни, и, когда она стихла, раздался звон мечей о щиты. Он прокатился по лугу, и тогда могучий радостный клич готов разорвал небеса. В этот момент жители Марки, словно воочию, увидели своего славного воина Тиодольфа сидящим на золотом престоле среди богов. Вокруг него витали сладкие ароматы и трели нежных голосов, а сам он, ясноликий, был таким весёлым, каким никто не видел его на земле, хотя он всегда радовался жизни.

Когда же ликование готов стихло, Солнце Крова заговорила вновь:

«Уж солнце к западу склонилось, и усталость

Земли растёт от радости и боли,

И факел мой давно грозит угаснуть,

Поэтому отправимся домой —

В зал Вольфингов, в святилище войны

И мира. Все, кто нас любил,

Последуют за нами неприметно

И сядут пировать, соединившись

С живыми, с теми, кто в трудах проводит

Свой век короткий, как соединялись

Мы с божествами, в песнях и сказаньях

О них рассказывая малым детям.

Придите, готы, сыновья родов,

Что в свет произвели мужей могучих,

Сейчас лежащих здесь на покрывале.

Мы будем пировать, как те, кого

Освободили нынче от неволи.

Мы будем ночью ждать рассвет, а там

И полдень, и закат, и ночь, и снова

Рассвет не зародившегося дня».

Вновь раздались крики отважных воинов. Но теперь все они уже были одеты в свежие и красивые одежды, сверкавшие на солнце, ведь пока произносились речи, по просьбе Солнца Крова воины сходили к телегам своих родов и оделись в праздничные наряды.

Теперь они подняли погребальные носилки, и Солнце Крова повела их через луга, а следом в стройном порядке шли воины родов, каждый Дом под своим знаменем. Когда же они приблизились к ограде, которую римляне возвели пред Вратами Мужей бражного зала, их встретили нарядно одетые женщины рода Вольфингов. Они бросали цветы на оставшихся в живых воинов и на мёртвых князей, оплакивая последних. Свободные готы прошли в бражный зал, предводительствуемые Солнцем Крова и теми, кто нёс павших князей. Знамёна же были оставлены в пределах ограды, возведённой римлянами. Невольники устроили себе пир рядом с телегами (они поставили их на открытом месте около своих хижин, кузниц и коровников).

Проходя в бражный зал, Солнце Крова опустила свою свечу к порогу Врат Мужей и потушила её.

Много времени понадобилось, чтобы прошли все, а когда они оказались внутри, то увидели Тиодольфа. Князь вновь восседал на своём престоле, и рядом с ним был Оттер. Вожди родов заняли свои места на возвышении, каждый то, которое ему полагалось, а Солнце Крова села под светильником, чьё имя носила.

Сумерки опускались на землю, но бражный зал был светел, как и обещала Солнце Крова. Вольфинги выставили свои сокровища: прекрасные ткани висели на стенах, а искусно вышитые одежды – на столбах, бронзовые котлы и резные деревянные сундуки стояли в углах, где их было хорошо видно, золотую и серебряную посуду расставили на пиршественных столах. Столбы украсили цветами, и гирлянды их свисали с драгоценных драпировок стен. В красивых медных курильницах горели сладкие смолы, и так много свечей было зажжено в бражном зале, что казалось, будто он горит как тогда, когда его подожгли римляне во время утренней битвы.

И вот все начали пировать, освещая праздник своего победного возвращения. Мёртвые тела Тиодольфа и Оттера в драгоценных искрящихся одеждах восседали на престолах, и родичи, прославляя своих князей, ликовали. В тот вечер за их здоровье пили в первую очередь, прежде чем за здоровье кого-либо ещё – неважно, божества или человека.

Но ещё до освящения пира, Али, сын Серого, поднялся на возвышение, держа что-то в руке. И – о чудо! – это был Плуг Толпы! Он искал его по всему полю, где римляне разбили воинство Марки, и наконец нашёл. Все видели меч в его руке, когда он поднимался к Солнцу Крова и говорил с ней. Она поцеловала юношу в лоб и, взяв Плуг Толпы, повязала вокруг него шнурок мира и положила его на стол пред Тиодольфом. Затем она тихо сказала, словно сама себе, но так, что все её слышали: «Отец, тебе больше нет нужды вынимать из ножен Плуг Толпы, пока не разгорится Последняя Битва, где сыны плодородной земли и сыны Дня встретят, наконец, сынов Ночи, когда приблизится перерождение мира. Возможно, тогда я буду там с тобой, но сейчас на время я скажу тебе прощай, о, мой могучий отец!»

И роды Марки начали праздновать возвращение под крышу бражного зала Вольфингов. Никто их не осуждал, и некого им было бояться. Луна взошла, летняя ночь приблизилась к рассвету. Под крышей бражного зала и среди телег, где пировали невольники, чужестранцы и римские пленные, вовсю шло веселье, и долго не умолкали пение, звуки арфы и радостные голоса.

На следующее утро готы похоронили своих мёртвых в кургане между бражным залом и диким лесом, в одном кургане и воинов, и князей. Аринбиорн лежал справа от Оттера. Тиодольфу оставили Плуг Толпы.

Недалеко от кургана, где хоронили мёртвых готских воинов, к югу, похоронили римлян, большое воинство вместе с командиром. Над ними насыпали длинный и довольно высокий курган. Когда пройдут года, и ноги людей и зверей истопчут его, он будет точь-в-точь как простое возвышение на земле, и, может статься, люди никогда не узнают, сколько костей храбрых воинов лежит под ним, но имя своё он сохранит надолго – Холм Битвы.

Холм, под которым похоронили воинов Марки, много поколений после этого называли Холмом Тиодольфа, о нём слагались предания, ведь люди не хотели забывать славного князя. Позже считалось, что Тиодольф сидит в этом холме не мёртвый, а спящий, и Плуг Толпы лежит пред ним на столе, и когда готы окажутся в крайней нужде, и сокол перестанет гнездиться на коньке крыши бражного зала Вольфингов, Тиодольф проснётся и покинет свой холм, чтобы помочь им, но никто не дерзал раскопать курган и посмотреть, что внутри.

Что же до возвышения на лугу, где готов разбили римляне, а Тиодольф упал на землю без раны, то и оно получило имя Обморочного холма, и имя это сохранялось ещё долго после того, как люди уже забыли, почему оно появилось.

Когда же похороны закончились, и воины всех родов разошлись по своим домам, Вольфинги собрались на пшеничном поле и начали восстанавливать то, что было разрушено римлянами. Они чистили и чинили бражный зал, чтобы сделать его прекраснее, чем он был до этого, и все признаки пожара исчезли из него, все, кроме одной обугленной балки, второй от возвышения, которую оставили в память о прошедших событиях. Когда закончилась осень, Вольфинги, Биминги, Гальтинги и Элькинги начали отстраивать с Берингами их бражный зал и другие постройки, в том числе и хозяйственные, которые сожгли римляне. И новый бражный зал Берингов был прекрасен.

У Вольфингов всё процветало: и в поле, и в загоне, и в доме. Они зачинали детей, которые вырастали могучими и ловкими воинами, и род их стал ещё более славным, чем был до этого.

Сказание не повествует о том, нападали ли римляне на Марку вновь, но около этого времени они приостановили расширение своих владений и даже стали сокращать свои границы.


ТАК ЗАКАНЧИВАЕТСЯ СКАЗАНИЕ О ДОМЕ ВОЛЬФИНГОВ И ВСЕХ РОДАХ МАРКИ.


1889

Корни гор, или Повесть о жизни народа Долины Крепости, об их друзьях, соседях, врагах и боевых товарищах

Я из окна бегущего вагона

Не раз смотрел на жёлтые поля

И проезжал мимо чужого дома,

Там, где цветами поросла земля,

Там, где телега с сеном на дороге

Стоит, и локонами пламенной копны

Играет ветер, там, где ни тревоги,

Ни грусти нет – свободны и вольны

Там люди, севшие обедать в поле, —

Так близко крыша старая, щипец…

Так далеко… О, если б в моей воле

Было остаться там и, наконец,

Почувствовать спокойствие, неспешность,

Сидя в ползущей на восток тени,

Быть частью того мира – долго, вечность,

Хотя бы день… Пусть замыслы мои

В письме преобразятся, в тех листках,

Что держишь ты, читатель мой, в руках.

Глава I. О городе, его жителях и соседях

Давным-давно среди гор и холмов, с которых водопадами стекают водяные потоки, в одной прекрасной долине стоял небольшой городок. Почти отовсюду долина эта, или Дол, была окружена отвесными скалами. На востоке она постепенно сужалась, пока не оставался лишь узкий проход, через который по камням в неё вбегала река. Там береговые холмы были немного ниже, чем в остальных местах, хотя так же, как и везде, их склоны уходили обрывами вниз. Ближе к истоку, и особенно на северном берегу реки, холмы становились всё выше, чуть дальше от берега опять понижались, а затем превращались в настоящие горы, покрытые сосновыми лесами и изрезанные глубокими ущельями. Горы высились, становясь всё круче, пока, наконец, и лес не исчезал на той высоте, где среди голых скал простираются лишь снежные поля да замёрзшие реки. Но это было уже далеко от Дола, и река брала начало не в заснеженных полях и ледниках горных вершин – её чистые воды рождались в источниках, затерявшихся в горных пустошах.

Край долины у самого прохода в скалах был завален множеством камней, принесённых рекой, но ниже ложе было ровнее, на нём поднимались лишь невысокие, поросшие травой холмы. Вскоре исчезали и они, и взору открывалась прекрасная плодородная равнина, со всех сторон окружённая горами, кроме того места с востока, где в неё вбегала река, да ещё того устья на западе, где та же река вытекала в лежавшую ниже равнину, впадая в другую широкую реку.

Примерно десять миль (если мерить в милях) насчитывалось от края долины, где река прорывалась сквозь скалы, до её устья на западе, где те же скалы, вначале приближаясь к берегам реки, вскоре расступались. Там глазам представала широкая равнина, как предстаёт море взору морехода, выводящего корабль из устья реки.

В этой горной долине, кроме пересекавшей её реки, названной местными жителями Бурной, были и другие источники. Ближе к восточному проходу, среди беспорядочно разбросанных скал, лежало глубокое горное озеро, площадью около двух акров. Под его водами било множество холодных ключей. Из него вытекал ручей, где-то среди зелёных холмов впадавший в Бурную. Чёрные воды озера, внушая всем ужас – ведь никто не знал, что скрывается под ними, – зыбились прямо под скалами, ограждавшими долину. Водилась в озере только отвратительная черная рыба, напоминавшая форель. Ловить её, удочкой или сетью, не решался ни один человек. Озеро это прозвали Озером Смерти.

Долина была богата водой: с холмов, особенно на юге, стекали ручейки, которые, соединяясь в более крупные потоки, впадали в реку Бурную. Одни из них, пенясь, выбивались из-под скал, другие, с трудом проложив себе прямой путь через холмы, обрушивались в долину. Где-то посередине долины протекал и поток побольше других. Бравший начало в северных холмах, где почва была более мягкой, он проложил себе довольно широкое русло. Жители тех мест ещё расширили его и проторили неплохую дорогу вдоль его западного берега. Надо сказать, что в Дол не было иных путей, кроме узкого прохода вдоль русла Бурной на востоке и более широкого на западе, да ещё одного, о котором речь впереди. Через горы же отваживались переходить лишь горные козы да некоторые смельчаки, хорошо лазающие по скалам.

Этот поток посередине долины назывался Потоком Дикого Озера, а дорога, что шла вдоль него, – Дорогой Дикого Озера. Северным своим краем она упиралась в лес, что простирался от скал, окаймлявших долину, до поросших соснами высоких холмов на северо-востоке и до равнины на юго-западе.

После того как Река Бурная проходила каменистый участок, она сворачивала с прямого пути и текла почти до самых южных скал, где устремлялась на север, чуть ли не в обратном направлении. Новый крутой поворот русла, при котором река описывала почти две трети окружности, уводил течение на запад, где, близ северных утёсов, Бурная вытекала из долины. Вторым своим поворотом река огибала небольшой холмистый участок. Там и стоял маленький город, о котором пойдёт речь.

Жители города расширили и углубили русло реки в месте изгиба, навели мосты, а на оставшемся небольшом участке суши построили крепкую, хотя и небольшую стену с воротами посередине. По бокам от ворот возвышались башни, а на расстоянии броска камня высился утёс. В нём вытесали лестницу и на вершине из больших камней соорудили Крепостную Башню на случай, если из-за холмов покажется враг. Крепость эта была очень древней, и всё поселение называлось по ней – Город-у-Крепости, как и вся долина – Долиной Крепости.

Протекая мимо городка, Бурная приближалась к северным скалам. Между рекой и скалами простиралась рукотворная пустошь, и река здесь вновь служила хорошим защитным рубежом: течение в этом месте было медленным, русло глубоким, а между рекой и утёсами ничего не было, кроме той дороги, о которой уже говорилось. Если эту дорогу перегородить, а сделать это было легко, никто бы не прошёл по ней незамеченным. Называлась она Портовой Дорогой. Река Бурная долго текла вдоль северных скал, а затем, посередине долины, её широкий поток начинал петлять, и так до самого западного края. Портовая Дорога же тянулась вдоль скал, до того места, где начинали попадаться ущелья да осыпи. По ней можно было дойти и до того большого ущелья, по которому бежал Поток Дикого Озера (по его правому берегу шла Дорога Дикого Озера). Портовая Дорога пересекала их и, наконец, выходила из Дола на низинные земли.

Дорога вдоль ущелья была узкой и кривой. Она уводила путников в лес и, поднимаясь, оставляла Поток Дикого Озера внизу, на востоке. Через лес дорога шла прямо на север, поднимаясь всё выше и выше, но не по ущелью, а прямо по горам. Лес в этих местах был густым, деревья в нём росли самые разные, но по большей части дуб и ясень, сквозь листья которых проходило много солнечного света, так что всё здесь заросло падубом, ежевикой, шиповником и другими кустарниками да молодью, пробраться через них, не расчистив себе прежде дорогу, было невозможно. Но до того как продолжить рассказ о Дороге Дикого Озера, следует упомянуть, что в том месте, где Портовая Дорога подходила к восточному склону ущелья, образованному Потоком Дикого Озера, один выступ (с него хорошо просматривалась вся долина) был очищен от деревьев. Там, в большом кольце стоячих камней с возвышавшимся посередине Курганом Судей и Алтарём Богов перед ним, жители Дола проводили народные собрания. Как сами жители Дола, так и другой народ, о котором вскоре пойдёт речь, почитали это место священным.

Когда Дорога Дикого Озера отходила мили на три от Холма народного собрания, деревья начинали редеть, и вскоре путник оказывался на поляне, перед деревянными хижинами. Народ, живший там, не был ни богатым, ни могучим, зато мужи этого народа были выше и крепче других, правда, насчитывалось их совсем немного. Они не выдавали своих дочерей за жителей долины и не брали в жёны их девушек, хотя и считались отчасти родственными народу Дола. Собственно, жители тех мест не могли себя снабдить всем нужным для жизни и зависели от жителей Дола, как слуги от своих хозяев. Среди высоких деревьев нельзя было выращивать хлеб, а из домашнего скота в этой деревне разводили лишь коз и ослов, да и тех было немного. Жившие здесь люди промышляли охотой и торговлей углем, и это удавалось им лучше всего на свете. Кроме того, все они были меткими лучниками. Жители Леса доставляли в Дол уголь, копчёную дичь и пушнину, а в обмен получали зерно, вино, оружие и одежду. Жители Дола продавали гостям всё необходимое задёшево, как продают своим, пусть и далёким родственникам товар, в котором нет недостатка. Жители Леса, все, без исключения, были верными товарищами и отличались недюжинной силой. Говорили они мало, но с теми, кто нуждался в них, отбрасывали свою обычную грубоватую угрюмость. Они были смуглы, но светловолосы, с красивым разрезом глаз, а щёки их никогда не бывали румяными. Женщин этого народа нельзя было назвать красавицами, ведь работали они не меньше мужчин, а может, даже и больше. Считалось, что люди эти лучше других умеют предрекать будущее. И в самом деле, многие из них знали заклинания и колдовские песни и помнили древние легенды, просьба пересказать которые могла сделать их говорливее обычного. В этой деревне хорошо знали и руны. Их искусно вырезали на деревянной посуде, на посохах, притолоках и стропилах, на кроватях, ножках и других подобных предметах. Долгой зимой, когда крыши домов и ветви деревьев заваливало снегом, когда в лесных чащах завывал ветер, от которого стучали сучья, гнувшиеся под тяжестью снежных шапок, когда все звери и люди прятались в своих убежищах, – долгие часы просиживали жители Лесной деревни у очага с ножом или стамеской в руке, зажав доску коленями и положив рядом точильный камень, слушая рассказы о былых временах, о тех днях, когда знамя их развевалось во всех концах мира. Этими вечерами на прочном дереве появлялись цветы, листья, орнамент и силуэты воинов, женщин и диких зверей.

Исконное название этого народа теперь забылось, и людей этих называли просто жителями Леса, а их поселение – Лесной деревней. Но так или иначе, кем бы они ни были и как бы много или мало ни было у них золота, друзья любили их, а враги боялись.

К северу от Лесной деревни, где местные жители рубили деревья, лес редел. Но Дорога Дикого Озера туда не вела, она сворачивала на запад и шла лесом мили четыре, всё время вниз, по нижним склонам первой цепи холмов. Затем деревья расступались, лес заканчивался, и дорога проходила по невысоким холмам, разделённым кривыми низинами. Деревья здесь встречались редко, по большей части торчал лишь терновник да кривые низкорослые дубы клонились к земле под западным ветром. Иногда попадался тис, а иногда склоны покрывал низенький самшит, и повсюду рос можжевельник. Здесь начинались земли пастушьего народа, дружественного жителям Дола и Леса. У них не было ни защищённого города, ни обычной деревеньки – люди жили там, где легко находили воду и укрытие. И всё же своя твердыня имелась и у них: посредине их земель, на вершине одного из холмов, у подножия которого петлял заросший ивняком ручей, находилось земляное укрепление. Стены его, высокие и гладкие, заходили одна за другую, поэтому пройти в него можно было только по коридору, образованному ими. Внутри имелся глубокий колодец, что облегчало защиту. В случае войны пастуший народ загонял туда свои стада, ведь захватить такое укрепление могло только очень большое войско. Называлось это место Зелёной Крепостью.

Пастухи были сильными и высокими, как и жители Леса, ведь они находились в отдалённом родстве друг с другом. И те, и другие потемнели под солнечными лучами, вот только пастухи отличались большей словоохотливостью, чем их соседи, но, впрочем, болтунами не были. Они хорошо знали все древние легенды (в том числе и от сказителей лесного народа), но плохо разбирались в колдовстве, и если оно требовалось, всегда посылали за жителями Леса. Зато они славились крепким здоровьем и долголетием, ведь жили на чистом свежем воздухе, всегда, даже зимой, носили лёгкую одежду и никогда не унывали. Пастухи могли родниться как с жителями Леса, так и с жителями Дола. Хлеб они не выращивали, только зелень, и большую часть продуктов получали из Дола. Летом они гнали туда, на сочную траву, своих коров, ведь в их собственных землях почти не было воды, разве что у стен Зелёной Крепости. Свиней пастухи не разводили, зато овец у них было великое множество, и в мясе и шерсти пастухи не испытывали недостатка. Среди них не было таких искусных ткачей, как у жителей Леса, и их женщины не просиживали целыми днями у ткацкого станка, но и не чурались веретена. В целом, пастухи были весёлыми людьми, и в Доле их любили. Они быстро гневались и в гневе могли наговорить лишнего, но так же быстро и отходили. Пастушьи постройки и поселения (которых было весьма мало) не могли пробудить в госте любопытства – их украшали только работы, выполненные жителями Леса. Эти последние, когда гостили у своих соседей, проводили много времени задрав голову к стропилам, что-то высчитывая, размечая и приколачивая. При этом они ни на один вопрос не давали ответа длиннее «да» или «нет» и желали только одного – чтобы светлые часы дня, пригодные для работы, длились подольше. К описанию пастухов можно добавить, что они носили одежду из светлой или тёмной некрашеной шерсти, а яркие цвета были у них не в ходу.

Холмы продолжались и за землями пастушьего народа, но их почти никто не населял. За холмами жил народ, с которым пастухи в родстве не состояли, а иногда даже враждовали. Впрочем, постоянной вражды между ними тоже не было, и каждый раз после сражений наступал мир – за пролитую кровь платили должный выкуп, и война не длилась долго. Жители Дола и Леса лишь изредка принимали участие в этих сражениях.

Теперь, после того, как мы поведали обо всех родственных жителям Дола народах, с которыми их связывала дружба, надлежит поведать об их главном поселении – о Городе-у-Крепости. Как уже говорилось, он находился в верхнем конце долины, где петлявшая Река Бурная, изгибаясь, почти образовывала остров и вместе со стенами и башнями надёжно защищала горожан. Там, где Поток Дикого Озера впадал в Реку Бурную, было самое широкое место долины: более девяти фарлонгов. В районе же города долина была намного у́же, а между городской стеной и потоком насчитывалось лишь пятьдесят акров в форме головки эфеса. Там и стоял город. Его дома принадлежали разным родам, а между домами были разбиты сады. Улиц не было, разве что от ворот с их башнями к мосту через реку вела широкая дорога. Мост, также как и ворота, охраняли две башни, построенные со стороны города.

Дома были разными: и большими, и маленькими, по желанию тех, кто в них жил. Некоторые из них построили уже давно, но только два здания в городе были действительно древними. Некоторые, наоборот, возвели лишь недавно, но таких было мало. Клали их из камня, и клали искусно, пространство вокруг дверей украшали тщательно выполненной резьбой: орнамент, звериные и людские фигуры, – иногда такая резьба покрывала весь фасад. Как жители Леса были мастерами в деле вырезания ножом и стамеской по дубовому брусу, так и жители Дола мастерски обрабатывали тёсаный камень киянкой и долотом, и такая работа для них была только в радость. В каждом доме были общий зал и верхняя комната, в зале имелись складные кровати, по одну его сторону или по обе, также к нему примыкало нечто вроде кухни, да была ещё кладовая с внешней стороны дома – всё это располагалось очень удобно. Во всех домах жило много людей – и родичи, и те, кого приняли в род.

Ближе к городским воротам, у дороги, стоял самый большой из домов, он же считался одним из двух самых старых. Фасад его был обращён на восток, косяки и притолоку испещрял орнамент из переплетающихся стеблей, превосходивший сложностью те, что украшали другие городские здания. Над дверью, на камнях стены, было вырезано изображение воина с широким лицом: воин улыбался, но при взгляде на него становилось жутко. В руках он держал стрелу, прилаженную к тетиве, а вкруг его головы светилось кольцо, составленное как будто бы из солнечных лучей. В ногах у воина лежал дракон – он выползал из цветочного орнамента, окружавшего входную дверь, и хвост его оставался вплетённым в этот орнамент. Изображение головы воина, окружённой кольцом из лучей, многократно повторялось как внутри, так и снаружи здания, но нигде больше во всей долине нельзя было его встретить. Этот дом принадлежал роду Лика, и о нём многое можно рассказать, но сперва поведаем о том, как протекала в Доле жизнь.

В городе не было ни зала народного собрания, ни ратуши, ни церкви, какие бывают сейчас. Торговые шатры ставили повсюду, но по большей части торговали на широкой дороге между воротами и мостом. Мелкие споры горожан решали Старейшина и Стражи, собиравшиеся на поляне за воротами. Крупные же дела, такие как убийство и кровная месть, объявление войны и мира или выборы Старейшины и Стражей, оставляли народному собранию. Оно проводилось в том месте, о котором уже велась речь, в Кольце Судьбы у Алтаря Богов. Не только жители Дола, но и народ пастухов, и жители Леса собирались там, чтобы в надлежащем порядке выступить с достойными речами. Там проводились выборы и приносились жертвы богам – в благодарность за урожайный год и в память о предках. В середине зимы горожане пировали, переходя из дома в дом, – они праздновали зимнее солнцестояние*. На этих пирах многие кубки осушались в память о предках и о тех днях, когда мир жителей Дола не ограничивался одной долиной и знамёна их развивались над дальними землями.

Жители Дола селились не только в городе, защищённом стеной и рекой. Их поселения стояли везде, где находилось подходящее для жизни место. Постройки эти ничем не отличались от городских. Многие из них были обнесены оградой, чтобы их владельцы могли при случае обороняться.

Пышные сады долины были прекрасны, но главным её украшением считались рощи сладкого каштана. Его плоды приносили местным жителям хороший доход. К югу от Реки Бурной, ближе к западному выходу из долины, росли тисы – древние, высокие деревья. Жители Дола, слывшие искусными лучниками, делали луки из его древесины.

Земля долины давала хорошие урожаи пшеницы и ржи, особенно плодородным считался западный её край. В Доле росли и яблони, и груши, и вишни, и сливы – некоторые вдоль полей, другие в садах, принадлежавших горожанам или иным жителям Дола. На освещённых солнцем склонах северных гор были разбиты виноградники, и жители долины не знали недостатка в белом и красном вине.

В Доле разводили домашних животных, по большей части, свиней. Овец почти не было, ведь ими занимался дружественный народ пастухов. Лошадей во всей долине насчитывалось лишь несколько – жители Дола привыкли ходить пешком. Если же надо было взять с собой беременную женщину, детей или дряхлого старика, то вывозили подводу, запрягали в неё быков и неторопливо ехали туда, куда требовалось. Эти быки были крупными и тучными, намного крупнее тех, что разводили пастухи с холмов. Быки Дола были либо мышастой масти, либо белые с чёрными громадными рогами, чёрной кисточкой на хвосте и чёрными кончиками ушей. Жители долины держали и ослов с мулами для переходов по горным перевалам на востоке; разводили они и гусей, и кур, столько, сколько требовалось. Были у них и собаки, и много: с серовато-коричневой шерстью и с острыми носами на вытянутой морде, большие, лохматые охотничьи псы, способные вступить в схватку даже с волком.

Жители Дола занимались и ремёслами. Они прекрасно ткали, искусно окрашивая шерсть и лён в яркие цвета. Торговцы с равнины по разумной цене продавали им для этого синиль и марену*, растения же для зелёной краски можно было найти и в самой долине. Жители Дола были искусными кузнецами. В песке Реки Бурной иногда встречалось золото, а медь и олово привозили с восточных гор. Серебра было мало, а железо и вовсе приходилось покупать у торговцев с равнины. Торговцы эти приходили в долину дважды в год: весной и поздней осенью, прежде чем выпадет снег. За их товары жители Дола платили куделью или пряденой шерстью, а также хорошей тканью, мехами вина, молодняком скота – бычками и тёлочками, коваными медными чашами или золотом и серебром на вес (чеканных монет у них не было). Принимали торговцев всегда хорошо, в том числе и потому, что каждый раз они привозили с собой рассказы о равнине, о её городах, о войнах, о падении королей и вождей и о счастье полководцев.

Так жили люди Дола. Всего у них было в достатке, хотя и по-простому, без излишеств. Они много работали, а утомившись, отдыхали от труда, пировали и веселились. Их никогда не тяготили мысли о грядущих днях, и никогда с ними не происходило ничего, о чём бы им хотелось забыть. Они не стыдились своей жизни и не боялись смерти.

Дол был прекрасным, чудесным местом, и его обитатели считали свою долину настоящим земным раем. Они, прекрасно сложенные, с лёгким, радостным сердцем, гордо ступали по цветущим берегам речек и ручьёв, журчащих под зелёными ветвями.

Глава II. О Божественноликом и его роде

Вот о чём повествует предание: однажды под вечер, поздней осенью, когда стояла безветренная солнечная погода, из лесу, прямо у Холма народных собраний, вышел человек. Он сел у подножия кургана, бросив перед собой тушку косули, только что убитой в чаще. Этому человеку, одетому в котту* из тёмной овечьей шерсти и шоссы* той же материи, подвязанные белыми кожаными ремешками, было двадцать три года от роду. На поясе у него висели маленький топорик и короткий меч в изящных ножнах и с не менее изящной позолоченной рукоятью. За спиной у юноши висел колчан, в руке он держал лук со снятой тетивой. Юноша был высоким, прекрасно сложенным, сильным и пригожим. Его светлая кожа изрядно загорела, щёки покрывал румянец. Лицо украшала маленькая острая бородка. Светлые вьющиеся волосы были коротко острижены, но кто угодно заметил бы, что они очень густые. Голову юноши не покрывали ни шляпа, ни капюшон, лишь украшала повязка из золотых бусин.

Присев и оглядев довольным взглядом долину, юноша опустил глаза вниз. Он смотрел на траву у своих ног, словно желая лучше запомнить прекрасный вид, только что представший пред ним. Солнце висело низко, его косые лучи золотили долину, освещая посеревшие с наступлением осени каштаны и чёрные ветвистые вязы. Вода Реки Бурной искрилась. Внизу, на лугу, медленно продвигаясь вдоль потока, паслись длиннорогие мышастые коровы. Среди коров легко и проворно прыгала пастушья собака. В том месте, где река делала крутой поворот, юноша увидел маленький алый мерцающий огонёк. Над ним, путаясь в ветвях ив, висела тонкая пелена дыма. Рядом он заметил с десяток людей: кто-то сидел, кто-то стоял, кто-то расхаживал взад-вперёд, но никто не отходил далеко от группы. Четверо были одеты в короткие тёмные платья, один из них держал в руке копьё, сверкавшее на солнце. Другие были в длинных ярких одеждах. Красные, голубые, зелёные и жёлтые цвета ткани указывали на то, что их обладательницы – женщины. Не успел юноша оторвать от них взгляд, как те, кто сидел, поднялись, а те, кто расхаживал, подошли ближе к костру. Они взялись за руки и начали танцевать на траве. Ещё один человек с собакой подошёл к танцующим; и он сам, и собака принялись бегать вокруг и между фигурами людей. Чудилось, что танцуют искусно смастерённые куколки: так чётко их было видно и такими маленькими они казались.

Юноша какое-то время сидел, улыбаясь, а затем поднялся, взвалил на плечо свою добычу и пошёл вниз, в сторону Дороги Дикого Озера. Вскоре он уже был в долине. Он широко шагал по Портовой Дороге под склонами серых северных скал, позолоченных последними лучами заходящего солнца, уже через минуту-другую грозящего скрыться за западным горизонтом. Юноша шёл быстро, напевая про себя обрывки старых песен. Никто его не нагонял, зато сам он иногда обгонял тех, кто в одиночестве или группами направлялся в сторону города. Мужчины и старики, жёны и девушки возвращались домой с полей и пастбищ или шли в гости. Один-два путника прошли ему навстречу. Все они дружелюбно приветствовали юношу. Он отвечал им тем же, но не останавливался поговорить ни с кем из них, словно торопился куда-то.

Уже смерклось, когда юноша прошёл через городские ворота. Оттуда он сразу направился к дому, принадлежавшему роду Лика, и, не задерживаясь у входа, вошёл внутрь, как человек, пришедший в свой собственный дом.

Зал, куда вошёл юноша, был длинным и узким, потолок его располагался не очень высоко. Внутри было уже почти темно. Но вошедший хорошо знал это место, и всполохов пламени, изредка вырывавшихся из-под золы в очаге, что стоял под навесом посередине зала, ему было достаточно, чтобы разглядеть трёх человек. Казалось, он предполагал увидеть здесь именно их, да и они ждали его прихода и знали его поступь.

Юноша положил свою добычу на пол и радостным голосом воскликнул:

– Привет, Прожора! Неужели все ушли, чтобы успеть поспать на природе, пока не наступила зима, и оставили дом без света, словно пещеру? Подойди сюда! Или ты тоже спишь?

С другой стороны очага раздался голос:

– Да, господин, я спал и видел сны, и мне приснился горшок с мясом да лежащий на столе пирог. Вот увидишь, мой сон сбудется, а это выгодно и тебе.

Другой голос произнёс:

– Прожора уже получил часть из того, что ему приснилось, если верна поговорка о поварах. Пока тебя не было, он поступил как пёс Рейфа, когда его хозяин убежал, испугавшись подстреленного зайца.

Говоривший засмеялся, а с ним и Прожора, и третий из тех, кто был дома. Засмеялся и юноша, а затем он произнёс:

– Вот, я принёс оленину по просьбе моего родича. Но, как вы видите, я пришёл слишком поздно. И всё же возьми тушу, Прожора. Когда мой отец вернётся из кузницы?

Прожора ответил:

– Господин занят изготовлением священного меча для праздника солнцестояния и не покинет кузницы, пока не покончит с работой. Впрочем, он будет здесь уже скоро. Он посылал к нам сказать, чтобы мы побыстрее приготовили чего-нибудь на ужин.

Молодой человек спросил:

– Где же ты нашёл в Доле господ, Прожора, что постоянно мне ими в глаза тычешь?

– Сын Старейшины, – обратился к нему Прожора, – ты называешь меня Прожорой, хотя это не моё имя, так почему же мне не называть тебя господином, хотя у тебя и нет такого звания? Я привык к этому обращению. Но вот идёт мой товарищ по котелку, а с ним женщины и дети. Сядь-ка у очага, чтобы не мешаться под ногами, а я принесу тебе воду – омоешь руки.

Юноша сел, а Прожора поднял тушу и направился к одной из дверей в дальнем конце зала. Но ещё прежде, чем он успел открыть её, в дом ввалилась шумная толпа мужчин, женщин и мальчишек с собаками. Некоторые из людей несли большие восковые свечи, другие – чаши, миски и подносы, третьи втаскивали столы.

Юноша, моргая от внезапного потока света, озарившего тёмный зал, молча улыбался. Убранство отцовского дома было хорошо знакомо ему, и юноше не нужно было смотреть по сторонам, чтобы вспомнить, что где находится, и всё же сегодня он с удовольствием разглядывал зал, наполненный предпраздничной суетой, – таким тяжёлым грузом лежали на его сердце воспоминания о лесе, в котором он бродил весь день. Одна из вошедших девушек подбросила в тлеющий очаг угля и помешала, пока не появилось пламя. Оно вместе с восковыми свечами, поставленными на возвышение в конце зала, освещало каждый его уголок. Зал, как уже говорилось, был длинным и узким, с невысоким каменным аркадным перекрытием. Окна, выходившие на улицу, поднимались чуть ли не до самого потолка. Напротив, в арочных нишах, располагались складные кровати. Стены были из голого камня, но на время пиршеств их обычно завешивали шпалерами. Для этого по всем стенам прибили крючки (на некоторых из них висели орудия труда и оружие). На возвышении, за столом, были воткнуты дубовые ветви (их листья уже побурели от первых заморозков). На торцовой стене выше крючков для шпалер виднелись самые разные изображения и узоры из переплетающихся стеблей. Там, на тёсаном камне, был высечен воин с кольцом лучей вкруг головы, тот самый, что украшал внешнюю стену дома. Воин поражал дракона. Здесь, внутри дома, это изображение расписали яркими красками, а лучи, похожие на солнечные, сделали из чеканного золота. Две двери в противоположном конце зала вели в кладовки, на кухню и в другие внешние пристройки. Над этими дверями располагалась верхняя комната, поддерживаемая каменными столбами. Это была спальня хозяина дома. Входная дверь находилась на полпути между очагом и верхней комнатой.

Юноша, разувшись, наблюдал за тем, как женщины накрывали на стол. Наконец, вернулся Прожора. С ним была старуха с кувшином и тазом. Она омыла юноше ноги, полила воду на руки и затем дала полотенце с расшитыми краями, чтобы утереться.

Только юноша успел умыться, как в зал вошли трое мужчин и одна девушка. Первым из вошедших был парень на пару лет младше его, но так на него похожий, что не оставалось сомнений – они были братьями. Следующим шёл старик с длинной седой бородой, но крепкий и статный. Последним – мужчина средних лет, выше того юноши, что сидел в зале, но чуть ниже того, что только что вошёл в зал. Он вёл за руку девушку. Мужчина был крепким, широкоплечим и стройным, с длинными руками и широкими ладонями. Было приятно смотреть на его благородные черты лица. Нос его был прямым, глаза под широким лбом серыми, несколько редкие волосы придерживались повязкой из золотых бусин, такой же, как и у юношей, его сыновей. Да, это был их отец, хозяин дома.

Звали его Железноликим – он был лучшим из кузнецов-оружейников. Кроме того, он был Старейшиной жителей Дола, ведь его уважали и любили в долине. Его род считался самым благородным здесь, а их дом стоял в городе уже очень долго. Младшего из его сыновей, того, что вошёл в зал вместе с ним, звали Ликородным, а старшего – Божественноликим. До него это имя носили многие великие мужи и смелые ратники этого рода. Зачат он был в большой любви, взращён в надежде, потому и получил имя, которым называли лучших из его предков. Его мать звали Жемчужиной, она была очень красивой женщиной, но сейчас она уже умерла, и жены у Железноликого не было.

Божественноликого любили и родичи, и другие жители Дола. За прекрасные пышные волосы он получил прозвище Златогривый.

Девушка, которую вёл Железноликий, была обручена с Божественноликим, и звали её Наречённой. Заметив в зале юношу, она посмотрела на него с такой любовью, словно влюбилась в него лишь вчера и лишь вчера впервые его увидела. На самом же деле они встречались почти каждый день много лет подряд. Девушка принадлежала к роду, состоявшему лишь в дальнем родстве с родом Лика, и обычно именно оттуда брали себе жён великие мужи этого рода. Девушка была красивой и сильной, из тех, что не остановятся ни перед какими препятствиями. Сердце её было отважным, руки – умелыми, ноги – быстрыми, плавала она ничуть не хуже прочих, а кроме того, стреляла из лука и владела мечом и копьём. Она была добра, отзывчива и ласкова со всеми, даже собаки и коровы доверяли ей и любили её. Её тёмно-рыжие волосы были длинными и густыми. Она обладала большими карими глазами, высоким изящным лбом и тонкими алыми губами. Щёки её не были ни румяными, ни болезненно-бледными, но свежими и бархатистыми. Она была хорошо сложена и высока, но не тонка, как гибкая ивовая ветвь. Говорила она мало, но голос её был нежен и тих, а слова всегда приятны тому, кто её слушал, и если говорить кратко, она была рождена, чтобы стать женой лучшего из мужей.

Теперь надо сказать об именах, что носили мужи из рода Лика, древнего рода вождей. Говорят, в прежние времена на лике идола божества земли, что принадлежал этому роду, была маска чеканного золота. Божеству служил Старейшина народа, возлагая на алтарь золотое кольцо со своего плеча. Когда же он умирал, то на лицо ему надевали маску божества, а затем насыпали над телом курган. Новый Старейшина-жрец отдавал распоряжение выковать божеству новую маску, новый лик. Вот потому-то все члены этого древнего и славного рода, будучи вождями народа, и носили имена, частью которых было слово «лик».

Глава III. Разговоры в зале

Божественноликий или, как его иначе прозвали, Златогривый поднялся со своего места и поприветствовал вошедших в зал людей. Они дружелюбно ответили ему. Наречённая поцеловала его в щеку, он вернул поцелуй и, радостно взглянув на неё, взял за руку, чтобы провести на возвышение, куда уже поднялись его отец и старик. Старик тоже был из рода Лика и приходился назва́ным отцом Железноликому и обоим его сыновьям. Звали его Камнеликим. В юности своей он был храбрым ратником, да и сейчас при случае мог бы показать себя. Ум его был ясным, как у мужчины в расцвете лет. Итак, пятеро человек поднялись на возвышение и сели за накрытый стол. Внизу, вдоль зала, были расставлены другие столы, за которыми разместилось ещё пятьдесят мужчин и женщин из рода Лика.

Старейшина поднялся и начертал в воздухе над накрытыми столами знак молота – знак его ремесла и божества. Затем все радостно принялись за еду, в изобилии лежавшую на блюдах. Там был хлеб, и было мясо (хотя и не та оленина, что принёс Златогривый), был лук, и был жареный каштан, собранный в окрестных рощах, были краснобокие яблоки местных садов, мёд урожая этого года, кислая и сладкая мушмула*. В больших позолоченных медных чашах и деревянных кубках, опоясанных и окантованных золотом, разносили по залу хорошее вино с западных холмов.

Когда все наелись и немного выпили, завязался разговор. Златогривый тихо беседовал о чём-то с Наречённой, как могут беседовать только друзья детства. Но отец помешал их разговору:

– Родичи, оленята уже подросли, а мне на праздник Тора приходится есть баранину! А ведь мой сын всю ночь провёл в лесу, охотясь по моей просьбе.

С этими словами Железноликий улыбнулся юноше. Златогривый, покраснев, ответил:

– Родичи, я могу попасть в цель, если вижу её, но как это сделать, если она спряталась или сбежала?

Железноликий рассмеялся:

– Ты что, гостил у жителей Леса? Неужели их женщины красивее наших?

Божественноликий взял руку Наречённой в свою, поцеловал её, приложил к щеке и, повернувшись к отцу, ответил:

– Нет, отец, я не видел жителей Леса и не ходил по тем местам, где они живут. И добавлю – ни разу я не возжелал их женщин. Более того, я принёс домой тучную косулю, но слишком поздно. Когда я отдал её Прожоре, мясо для пиршества было уже готово.

– Ты же знаешь, сын, – весело произнёс Железноликий, – что косуля маловата для таких крупных мужчин, как ты и я. Советую тебе в следующий раз захватить с собой Наречённую. Уж она-то выследит дичь, пока ты будешь спать, и подстрелит её, если ты дашь промах.

Божественноликий улыбнулся, но лоб его был нахмурен:

– Это хорошая идея. Но если ты хочешь услышать правдивую историю, я расскажу её. Эту косулю я подстрелил у самого края леса, близ Холма народного собрания, когда возвращался домой. Я видел оленей в чащах и на полянах, видел кабанов, видел кроликов, но не стрелял по ним. С самого раннего утра, когда я проснулся на хорошо знакомой тебе лесной поляне, я ходил по лесу, не натянув на лук тетивы. Знаешь, я как будто всё искал чего-то, и сам не знаю, чего. Не знаю… Я бродил под чёрными ветвями совершенно один – никого не было ни передо мной, ни рядом со мной, ни за мной. Выйдя вновь на солнечный свет, я увидел нашу прекрасную долину. Моему взору предстало счастливое селение: вечер, люди веселятся. Я сильно опечалился и проклял пустой лес, скрывший от меня дичь. И скажите мне, всё, чего я так желал найти в лесу, разве не ждало меня дома – только протяни руку? Это чудо.

После своего рассказа юноша отпил из чаши, которую Наречённая передала ему, поцеловав перед тем её край. Потом он отставил чашу и продолжил:

– Теперь я в доме своих предков, где меня любят и уважают. Священный очаг искрится передо мной. Та, что принесёт мне детей, сидит возле меня – нежная и добрая, а смелые ребята, которых я однажды поведу в битву, пьют со мной из одной чаши. Но среди всего этого мне кажется, что тёмный холодный лес, населённый дикими зверями да врагами священных божеств, зовёт меня, манит меня к себе. Наш Дол мал, мир же – велик. Пройдёт ночь, наступит новый день, и вновь я буду на ногах.

Юноша уже поднялся было со своего места, но отец, нахмурившись, остановил его:

– Сын, у тебя слишком длинный язык для юнца-недоучки. Не могу понять, о чём ты грезишь, но похоже, в тебе проснулась обычная для юношей тяга к дороге, желание уйти подальше от родителей и пожить похуже, чем раньше. Если так, то послушай моего совета! Вскоре к нам на зимнюю ярмарку прибудут торговцы с Запада. А? Что скажешь? Не хочешь ли отправиться вместе с ними? Посмотришь на равнину и её города, займёшься торговлей с их жителями… Для них ты будешь всего лишь кошелём с парой кусков золота, или копьём в отряде наёмников на поле сражения, или луком на стене города. Там ты научишься тому, что стоит узнать будущему вождю. Это будут хорошие знания, как бы тяжело ни складывалось учение. Я и сам был в тех краях: сильно желая в юности взглянуть на мир по ту сторону гор, я отправился в путь – и насытился плодами своих желаний, и они оказались горькими. Но всё это прошло, а я ещё жив и, пожалуй, возмужал, выдержав все эти испытания. Видимо, и тебя ожидает та же судьба, сын, так что иди, ежели хочешь. Иди с моим благословением, с золотом, товарами, подводами и воинами.

– Нет, отец, – возразил Божественноликий. – Благодарю тебя, ты дал хороший совет. Но я не пойду. Я не хочу видеть равнину с её городами. Я люблю наш Дол и всё, что в нём. Здесь я буду жить, и здесь я умру.

Юноша задумался. Наречённая смотрела на него взволнованно, но молча. На сердце у неё защемило, словно она предчувствовала что-то, неожиданно вторгшееся в её беззаботную жизнь.

И здесь заговорил старик Камнеликий:

– Златогривый, сын мой, дай-ка и мне сказать кое-что. Возможно, я знаю наш лес лучше прочих, ведь мне были отчислены семьдесят лет жизни. Я понимаю эту блажь – увидеть его, самую его глушь. Знаешь, что я скажу тебе? Это желание временами опутывало сыновей наших вождей, хотя наш нынешний Старейшина, на своё счастье, не познал его. Ведь было время, когда я чувствовал ту же тоску, что и ты, и внял её зову. Слишком долгим был бы мой рассказ, вздумай я поведать тебе обо всём, что приключилось со мной из-за этого, о том, как у меня сердце обливалось кровью. В такую печаль ввергла меня эта тоска, что, кажется, и имя моё должно было бы измениться – не Камнеликий, а Камнесердый, ведь сердце моё чуть было не окаменело от горя. Только любовь к сородичам спасла меня. Так что, сын мой, хорошо бы тебе этой зимой отправиться с торговцами, чтобы увидеть жизнь городов, а потом рассказать о ней всем нам.

Златогривый сердито вскричал:

– Говорю же, названый отец мой, не собираюсь я смотреть на города и на их жителей, всех этих дураков, блудниц и бродяг. Что же до леса и его чудес, мне нечего там делать, разве что охотиться. Так что оставь в покое мои желания. Скажу лишь одно – я исполню волю нашего Старейшины, всё, что мой отец потребует от меня.

– Хорошо, сын, – ответил ему Камнеликий. – Если, конечно, ты исполнишь своё обещание, хотя я очень сильно сомневаюсь в этом. Но пусть будет так, пусть будет так! То, что ты можешь повстречать в лесу, даже и не заходя в самую его глушь, будет серьёзным испытанием и для сильного духом. Там есть кобольды* и лесные существа*, ненавидящие человека. Для них людские стоны, как для нас приятная музыка. В лесу живут неупокоенные души, там блуждают гномы да горные духи. Они торгуют чудесными дарами, способными истребить целые роды, они куют неизбывные проклятья, они побуждают к бесконечным убийствам. И, более того, там живут лесные духи, принимающие облик женщин. Они совращают сердца и тела юношей, наполняя их пустым томлением, которое невозможно удовлетворить до конца. Они издеваются над ними, превращают из мужчин в рабов, чтобы вконец извести. А о скрывающихся в лесу разбойниках и упоминать не буду – ты храбр и владеешь мечом. Не скажу и о тех, кто стал Волком священных мест*, не буду говорить и об убийцах – изгоях и остатках проклятых народов. Для них для всех жизнь человека не ценнее жизни мухи. Самая счастливая судьба ждёт того, кого они сразу же разорвут в клочья, – о, как будет страдать оставшийся в живых после проклятия врагов священных божеств!

Пока старик говорил, хозяин дома неотрывно смотрел на сына. Лицо его слегка помрачнело. Когда же Камнеликий закончил, он проговорил:

– Это слишком длинная и грустная беседа, чтобы на ней закончился такой радостный день, названый отец! Сказитель, не выпьешь ли глоток? А как выпьешь, встань и пусти свою скрипку в пляс, чтобы на устах были лишь добрые слова! Лицо моего родича грустнее, чем лицо девушки, а глаза моего сына блестят от мыслей, что уносят его далеко от нас – в диколесье* на поиски чудес.

С конца скамьи, что стояла вдоль восточной стены дома, поднялся мужчина средних лет, высокий, худощавый, редковолосый, с носом, напоминавшим орлиный клюв. Он протянул руку за чашей, и когда ему передали её, поднял её вверх и вскричал:

– Я пью за то, чтобы удвоилось здоровье Божественноликого и Наречённой, за их любовь и за нашу любовь к ним!

Он отпил, и чаша с вином пошла по залу. Пили все – и мужчины, и женщины, пили с криками и бурной радостью. Когда же круговая чаша вновь вернулась к Сказителю, он поставил её на стол, потянулся к стене за своей спиной, снял висевший там чехол со скрипкой, вытащил из чехла инструмент и начал настраивать. Крики в зале смолкали – собравшиеся готовились слушать. Вскоре Сказитель положил смычок на струны, и те запричитали, а после нежно засмеялись. Они разбудили в душе музыканта песню, и она словно бы сама сорвалась с его губ. Он громко запел.

Сказитель пел так:

О девы, почему идёте вы

Не по лугам, где капельки росы

Ещё блестят, где мелкий ручеёк

Целует каждый ласковый цветок?

Портовая Дорога неровна,

Извилиста, уныла и пыльна.

Идите через этот нежный луг,

Под ивами от солнца спрячьтесь тут.

Дева отвечала:

Мягка трава, и клевер так душист,

И манит ивы каждый узкий лист,

А на дороге пыль, и раскалён

До дрожи воздух, но мы не пойдём

Иной стезёй, и солнце пусть палит —

Свои легенды древность здесь хранит:

Давным-давно по этому пути

Гонец бежал, чтоб вести донести

И воинов к оружию призвать —

Идёт на город вражеская рать!

По этой вот дороге чужаки

На город шли – крепки и высоки,

И здесь же пали от мечей и стрел,

И сталью путь тогда мертво блестел.

С тех пор невесты водят хоровод

На этой же дороге – каждый год,

Пред тем, как воина родить в свой срок, —

Счастливых лет испытанный залог.

На этом песня закончилась, и по всему залу раздались радостные крики. Старик ещё раз поднялся со своего места и возгласил:

– Выпьем чашу в память о герое Дня Девичьей Заставы!

Следует знать, что в исполненной песне рассказывалось об одном народном обычае, существовавшем в память о великом поражении иноплеменников на Портовой Дороге между рекой и утёсами на расстоянии в два фарлонга от городских ворот. За две недели до летнего солнцестояния рано поутру девушки на выданье, надев самые нарядные платья, идут к этому месту. На боку у них висят мечи, в руках они держат копья. На условленном месте дороги девушки остаются до самого вечера, как бы охраняя её. Они играют, поют песни и рассказывают истории о минувших днях. С наступлением вечера приходят юноши и забирают своих невест на Пир Кануна Свадеб.

Пока Сказитель пел, Божественноликий ласково взял Наречённую за руку. Он был счастлив. Она же, краснея и трепеща, вспоминала свадебные пиры, на которых ей доводилось гулять, и милых невест, которых она там видела, и постепенно она забывала свои страхи, и сердце её успокаивалось.

Железноликий время от времени довольно поглядывал на молодых и молча улыбался.

По всему залу говорили о минувших днях. Сердца пирующих ликовали, и все жаждали новых свершений. Но Дол в те годы наслаждался покоем, и о недавнем рассказывать было нечего. Сгустилась и рассеялась ночь, а Златогривый и Наречённая всё говорили друг с другом, лишь временами одаривая нежным словом кого-нибудь другого. Казалось, юноша уже забыл и лес, и его чудеса.

Наконец, Старейшина призвал распить ночную чашу, и после этого все отправились спать.

Глава IV. Божественноликий вновь идёт в лес

Ранним утром, едва заалела заря, Божественноликий проснулся, поднялся с постели и в одной рубашке вышел в зал. Он встал у очага, в котором ещё краснели собранные в одну кучу угли, и оглянулся – все спали, окутанные сумраком. Тогда юноша принёс воды, умылся и спешно оделся в свои вчерашние одежды. Правда, вместо колчана с луком он захватил с собой короткое метательное копьё. Не забыл он и кожаную заплечную суму, в которую положил взятые из кладовой хлеб и мясо, а также маленький позолоченный кубок. Всё это он сделал почти бесшумно, так как хотел избежать расспросов, не желая отвечать ни другим, ни, прежде всего, самому себе.

Итак, юноша тихо вышел за дверь, закрытую на простую защёлку – в городе не требовались ни засовы, ни запоры, ни замки. Так же спокойно он вышел и за городские ворота, закрывавшиеся только перед приближением войны. Юноша направился напрямик к Дороге Дикого Озера. Шёл он быстрым шагом, лишь изредка оглядываясь через плечо на восток, чтобы решить, сколько он успеет пройти, прежде чем начнёт светать, да посмотреть, как поднимающееся солнце освещает горные перевалы.

Когда юноша дошёл до того места, где каждое лето проводился праздник Девичей Заставы, солнце взошло уже настолько, что всё вокруг окрасилось в привычные цвета, а ночные тени сгинули. Стояло солнечное утро, слабый восточный ветер разогнал туман и высушил луга, которые, если бы ветра не было, теперь покрывал бы иней – погода выдалась холодная. Златогривый слегка замедлил шаг, и взгляд его скользнул по пыльной дороге, напоминавшей ту, о которой пел Сказитель. Осень стояла очень сухая, и потому даже полоска зелени по краям была такой же истоптанной и пыльной, как сама дорога. Из травы на дорогу выползала длинная плеть переступеня с красными ягодами и чёрными листьями. Прямо посреди дороги лежали две ветви крепкого дуба с большими листьями. Казалось, их только вчера бросили здесь резвившиеся женщины или дети. В глубокой пыли виднелись уходившие в самых разных направлениях следы босых и обутых ног. Божественноликий улыбнулся, проходя мимо этого места, как улыбаются счастливому воспоминанию. Он вообразил себе Наречённую – следующим летом она возглавит шествие к Девичьей Заставе и будет петь первой из всех. Юноша представлял её очень отчётливо: он видел её руки, её тело и даже маленькую полоску на правом запястье, место, где кожа у рукава, защищающего от солнца, становилась белее – ему очень нравилось это место. Он представлял себе ямочку на подбородке девушки, её тёмно-рыжие локоны, вьющиеся на лбу и сверкающие так ярко, словно они сделаны из золотых нитей самим Старейшиной. Прекрасная выходила картина! Юноша уже почти слышал голос девушки. Она звала его. Тоска по ней заставила Божественноликого ускорить шаг. За его спиной всё ярче разгорался утренний свет.

Солнце уже почти показалось из-за горизонта, когда на дороге начали появляться другие путники. Большинство из них шли на полевые работы, а не в город. Первым был житель Леса – высокий и худой, он шагал вслед за своим ослом, тащившим нагруженные углем корзины. Дочь угольщика – девочка семи зим от роду, ехала верхом на осле, сидя между корзин с углем и что-то лепеча про себя этим холодным утром. Ей нравились чистый свет на востоке и мягкая трава широких лугов. Она не часто выходила из-под тени больших деревьев, стеной стоявших вокруг их поселения. Божественноликий, поравнявшись с путниками, весело пожелал им доброго дня. Смуглый угольщик холодно кивнул ему, но не сказал в ответ ни слова. Девочка тоже молча осматривала юношу, пока тот проходил мимо.

Затем послышался грохот колёс телеги, а когда дорога завернула за скалу, юноша увидел подводу с четырьмя запряжёнными в неё коровами мышастого цвета. В подводе лежала молодая женщина, завернувшаяся от холода в меха. Рядом с коровами шёл её красивый и статный муж, житель Дола. Одет он был празднично: на поясе висел добрый меч, голову венчал блестящий стальной шлем, в руке лежало длинное копьё с красно-белым древком, обвитым медными лентами. Он был весел и гордился грузом своей телеги. Женщина ласково улыбалась ему из-под пурпура и меха, но, увидев Златогривого (а в Доле все знали друг друга), она обернула своё усталое, счастливое лицо к нему.

Златогривый поравнялся с телегой. Мужчина остановил медленных животных, а женщина приподнялась с подушек, чтобы поприветствовать путника. Впрочем, поднялась она лишь чуть-чуть, потому что была на сносях. Златогривый знал, к чему шло дело, и почему муж её был празднично одет, телега убрана дубовыми ветвями, а на упряжи развешаны позолоченные колокольчики и медные украшения. Дело в том, что во многих родах вошло в традицию отвозить жену в дом её отца, когда она должна родить первенца. День её возвращения в отчий дом считался большим праздником. Зная это, Златогривый крикнул:

– Приветствую тебя, Каменный Ратник! Сегодня утром сильный ветер – позаботься о своей прекрасной яблоньке! В добрый дом держишь ты свой путь, и сладким будет Наследное Вино этим вечером.

Каменный Ратник широко улыбнулся, а жена его опустила голову и покраснела. Муж произнёс:

– А сам ты, сын Старейшины, будешь сегодня с нами? Ведь твой отец точно придёт на праздник.

– Нет, – ответил Божественноликий. – Я бы очень хотел прийти, но у меня есть дела в другом месте.

– Какие дела? – спросил Каменный Ратник. – Должно быть, ты собираешься провести эту осень в городах?

Божественноликий ответил сухо:

– Нет, не собираюсь, – и уже с дружелюбной улыбкой добавил: – Не все же дороги ведут на равнину, друг.

– По какой же дороге уходишь ты? – спросила женщина.

– По самой желанной, – был ответ.

– И куда же она ведёт? – вновь спросила женщина. – Поторопись, я и так без сил, а любопытство утомит меня ещё больше, и моему мужу это совсем не понравится.

– Не расходуй свои силы, – ответил Божественноликий, – пусть любопытство не томит тебя, ибо ответ на этот вопрос неизвестен даже мне самому. Доброго пути вам и вашему ребёнку!

С этими словами юноша подошёл к телеге, поцеловал женщине руку и с добродушной улыбкой направился дальше. Каменный Ратник крикнул что-то своим коровам, они наклонили головы и потянули телегу. Юноша какое-то время слышал её грохот и позвякивание колокольчиков, а потом лишь позвякивание, уже не заглушённое скрипом осей, грохотом оглобель и шумом колёс, катящихся по дороге, но колокольчики звенели всё тише и тише и, наконец, совсем стихли за спиной у юноши.

Божественноликий подошёл к тому месту, где река поворачивала в сторону от скал, которые здесь были не такими высокими, как везде, из-за частых осыпей, случавшихся в древности. Со временем осыпавшиеся камни покрылись намытой дождями землёй и поросли травой, образовав пологий склон, ведущий к реке. Дорога пересекала это место, поднимаясь над прибрежными лугами и подступая ближе к скалам. Противоположный склон был не столь пологим, а местами становился даже крутым. Когда Божественноликий взобрался наверх, солнце уже поднялось над восточным перевалом, озолотив своими лучами луга. Юноша остановился и оглянулся назад, прикрыв глаза ладонью. В этот момент у него за спиной послышались голоса и женский смех, и Божественноликий увидел стройную, загорелую, темноволосую девушку; она карабкалась по крутому склону, цепляясь руками. Оказавшись наверху, девушка, тяжело дыша, со смехом свалилась на траву у дороги. Не переставая смеяться, она глянула вверх и увидела Златогривого, который, заметив её, остановился. Протянув к нему руки, она беспечно, хотя и немного покраснев, попросила:

– Подойди сюда, юноша, и помоги остальным забраться на холм. Они проиграли мне, а потому должны делать то, что я захочу, – таковы были условия.

Юноша подошёл к ней и поприветствовал, поцеловав её руку (у жителей Дола был такой обычай):

– Здравствуй, Долгополая! Кто там с тобой и куда это вы собрались так рано?

Девушка посмотрела на него (и взгляд этот, казалось, выразил нежность) и медленно ответила:

– Со мной две девушки из дома моего отца, ты знаешь их. Мы втроём направляемся в город, на пир Наследного Вина, что будет сегодня вечером.

Не успела она договорить, как над обрывом показалась её подруга. Божественноликий подошёл к ней и, взяв за руки, помог подняться наверх. Она сразу же рассмеялась. Юноша поприветствовал её так же, как и Долгополую, а затем со смехом повернулся, поджидая третью девушку, которая, услышав их голоса, задержалась. Златогривый вытащил и её, поцеловал ей руки, и она упала на траву рядом с Долгополой, вторая же осталась стоять около юноши. Это была светлая, золотоволосая, очень красивая девушка (а ту, что появилась последней, можно было назвать всего лишь хорошенькой, не лучше остальных обитательниц Дола).

Глядя на девушек, Божественноликий спросил:

– Как же так получилось, девушки, что на вас таким прохладным осенним утром только котты? Где же вы оставили свои плащи и куртки?

На девушках и в самом деле были узкие голубые котты тонкой шерсти, расшитые по подолу золотыми и цветными нитями.

Та девушка, что пришла последней, спросила:

– А что это ты так заботишься о нас, Златогривый, словно наша мама или нянюшка? Так вот – наши плащи висят вон на том терновом кусте, ведь мы бежали на спор. Та, что последней заберётся наверх, должна вновь спуститься туда и принести их, так что теперь это моя работа. Но так как мы встретили тебя, сын Старейшины, то этим займёшься ты.

Юноша весело рассмеялся:

– Нет уж! В сутках только двадцать четыре часа, и если вычесть те, что я трачу на еду, питьё и разговоры с красивыми девушками, то оставшегося времени едва ли хватит на важные дела. Вы, девушки, слишком болтливы, а вот споры ваши просты, и сейчас я, сын Старейшины, разрешу ваш спор: пусть одна из вас принесёт плащи, и это будет Долгополая. Ведь она самая быстрая из вас, а значит, лучше других справится с этим. Согласны ли вы с моим судейским решением? Более мудрого у меня нет.

– Согласны, – ответила ему светловолосая девушка, – но не потому, что ты сын Старейшины, а потому, что ты самый пригожий юноша в Доле и можешь просить нас, бедняжек, о чём захочешь.

Божественноликий зарделся при этих словах, а девушки – та, что говорила, и та, что пришла последней, засмеялись. Одна Долгополая промолчала. Бросив на юношу серьёзный взгляд, она быстро помчалась по склону к плащам. Божественноликий подошёл к обрыву и, взглянув вниз, залюбовался бегущей девушкой. Добравшись до тернового куста, где висели ярко расшитые плащи, она, думая, что её не видно, приложила к губам руки, которые Божественноликий поцеловал несколько минут назад.

Юноша отошёл от края и отвернулся, смутившись увиденным. Стараясь не смотреть на стоявших рядом и насмешливо улыбавшихся девушек, он попрощался с ними и быстро пошёл прочь. Если они и говорили что-то после его ухода, то тихо – он уже не слышал их голосов.

Юноша шёл, и солнечные лучи скользили по выступавшим из крутых склонов камням. Он опять вспомнил Наречённую. Встречи с матерью ещё не рождённого ребёнка и с тремя прекрасными девушками не отвлекли его от мыслей о ней. Она будет его, именно она из всех прочих. По красоте с ней не сравнится ни одна другая девушка. Что бы ни случилось в жизни и что бы ни пришлось ему совершить, он будет с ней, он будет знать о её красоте и доброте больше, чем кто-либо другой. И юноше казалось, что он видит себя проходящим через жизненные испытания вместе с ней.

Теперь юноша шёл быстрым шагом, хотя и сам не понимал, куда так спешит. Он почти не смотрел по сторонам и до самой Дороги Дикого Озера никого не встретил, только видел работавших на лугах людей. Но вот появились первые деревья. Не останавливаясь, Божественноликий повернул на северо-восток, в сторону склонов, идущих к великим горам. Входя под полог леса, юноша произнёс:

– Как странно! Вчера вечером я много думал о лесе и решил не ходить туда, а сегодня утром я совсем не думал о нём, и вот я здесь, среди деревьев, и направляюсь в самую глушь.

Путь сначала был довольно простым, ведь он проходил через буковую рощу без подлеска, и юноша легко шагал между высокими и гладкими серыми стволами. Впрочем, на сердце у него было не так радостно, как в солнечной долине. Очень скоро буковая роща начала редеть и, наконец, превратилась в каменистую равнину, испещрённую оврагами. Здесь уже ничего не росло, если не считать нескольких низких дубов да терновых кустов. Солнце поднялось высоко и ярко освещало эту пустынную землю. В траве прятались кролики, разбегавшиеся при приближении юноши. Временами Божественноликий осторожно обходил камень, на котором, греясь на солнце, лежала гадюка, или спугивал оленя с оленихой – они скачками уносились прочь. Иногда с хрюканьем от него убегало стадо кабанов. Ничего необычного не происходило. Да юноша и не ждал встретить что-то необычное – он знал эту часть леса довольно хорошо, и здесь его ничего не интересовало.

Божественноликий шёл по безлесной пустоши уже около часа или более того. Овраги, наконец, исчезли, и появились редкие деревья: дубы, ясени, грабы – невысокие, окружённые зарослями падуба и тёрна. Земля постепенно поднималась к востоку и северо-востоку. Юноша шёл уверенным шагом, как человек, знающий, куда он идёт. Наконец, вокруг него встала стена из деревьев и кустов, но через некоторое время эта стена расступилась и показалась поляна. Вперёд убегала тропинка, как будто вытоптанная человеком. Но Божественноликий до этого не замечал никаких признаков присутствия в лесу людей. Он уверенно пошёл по тропинке, словно она вела туда, куда ему было нужно. Тропинка почти заросла, но юноша хорошо знал лес и находил её, минуя непроходимые места. Так он и шёл вперёд. Солнце изредка проглядывало сквозь ветви деревьев, смыкавшиеся над головой, и Златогривый видел, что время приближается к полудню. Он уже долго был на ногах, к тому же большую часть пути шёл, не разбирая дороги, да ещё карабкался по склону, временами довольно крутому.

Наконец, тропинка, обогнув особенно густые заросли, привела юношу к маленькой полянке, через которую среди тростника и опавшей листвы бежал лесной ручеёк. Ближе к восточному её краю возвышался холм – юноше показалось, что когда-то на нём стояло жилище, но других признаков присутствия здесь человека не было.

Божественноликий остановился, присев на землю у ручья, чтобы отдохнуть и перекусить. Мысли, что приходили ему в голову, пока он шёл через лес (а их было много – о его роде и имени, об отце и путешествии, которое он мог бы совершить в города Запада, о том, что произойдёт, когда он женится, и о возможной войне, что встревожит эти земли), все они смешались от охватившей его сильной усталости. Юноша положил свою заплечную суму на землю, достал из неё пищу и начал в своё удовольствие есть. Он окунул в ручей позолоченный кубок и сделал пару глотков воды, имевшей сырой, заплесневелый привкус леса. Потом он прилёг на короткую траву холма и сразу же заснул. Спал он недолго, но ему приснился очень длинный сон, в котором смешались и утренние мысли, и события вчерашнего дня, и многое другое, о чём он уже давно забыл, но что сейчас напомнило о себе в этом странном, беспорядочном сне. Всё это явилось ему в виде ярких, но непонятных образов. Как это часто случается во сне, движения юноши были как будто скованными.

Пробуждаясь, Божественноликий улыбнулся чему-то необычному в ускользающем видении и взглянул на небо, предполагая увидеть там признаки приближавшегося вечера, поскольку считал, что спал долго. Небо было затянуто облаками, но юноша, часто бродивший по лесу, определил, где находится солнце, и понял, что после полудня едва ли прошёл час. Ещё немного посидев, чтобы окончательно проснуться, он выпил воды из лесного ручья, а потом вслух спросил самого себя (он сильно желал услышать человеческий голос, пусть даже и свой собственный):

– Что мне следует делать дальше? Куда я направлюсь? Что ещё мне предстоит совершить сегодня? И что мне следует изменить в себе, в том, какой я сейчас?

Но даже произнеся это вслух, он не нашёл ответа на свои вопросы, и снова мысли его вернулись к Наречённой. Он думал о том, какая она милая и добрая, но вскоре вспомнил тех двух девушек, что подшучивали над ним на обочине, и Долгополую, задержавшуюся на склоне и поцеловавшую свои руки, которые прежде поцеловал он. Божественноликий пожалел её, ведь она была красивой и весёлой. Но все эти мысли тоже быстро покинули его, и осталась только мысль о том, что он, как и Долгополая, желает того, чего у него нет. Эта мысль была тяжёлой, юноша нахмурился и сказал самому себе:

– Неужели я стал игрушкой для снов наяву? Лучше вернусь назад или пойду вперёд, но думать больше не буду!

Он собрал свои вещи и пошёл по тропинке, поднимавшейся вверх, к Великим горам. Искать её стало ещё труднее, чем прежде, так что Златогривому приходилось быть очень внимательным.

Глава V. Божественноликий встречает горный народ

Божественноликий продолжал медленно, с трудом идти вперёд. Лес долгое время не менялся. Из диких зверей юноше встретились лишь немногие – те, что любили жить в чаще. Дорога шла всё вверх и вверх, хотя иногда встречались ложбинки, после которых вновь начинался крутой подъём. Почти незаметная тропа всё ещё помогала ему обходить густые заросли и упавшие деревья, и юноша шёл, не задерживаясь. Наконец, лес опять поредел, а деревья стали кривыми и как будто уменьшились. День подходил к концу, небо очистилось, и вот наступил прозрачный осенний вечер.

Вскоре лес и вовсе исчез, а склон, который теперь был покрыт только вереском, стал ещё более крутым. Юноша взглянул вдаль. Под ясным небом казалось, что снежные пики находятся гораздо ближе, чем было на самом деле. Заходящее солнце сверкало на их вершинах, выделяя их на фоне тёмно-серого восточного неба. Несколько ниже и ближе этих вершин стояли тёмные скалистые горы, а ещё ниже и ещё ближе – горы, покрытые сосновыми лесами. Но и они стеной возвышались над холмами, по которым он шёл.

Божественноликий немного постоял, а потом обернулся, чтобы осмотреть дорогу, которой пришёл сюда, но дубовый лес, растущий на возвышении, закрывал всё, что было за ним. Точно такой же стеной вставал прежде сосновый лес. На память юноше внезапно пришли те слова, что прошлым вечером сказал Камнеликий, и на какое-то мгновение он поверил, что и в самом деле оказался в ловушке. Но он тут же рассмеялся, сказав себе:

– Я дурак! Это всего лишь из-за того, что я брожу один по тёмному лесу и безлюдной пустоши, а весёлые лица Дола ушли вместе с моими глупыми мыслями о прошлом. Смотрите, вот я – человек из рода Лика, у меня на бедре меч и топор. Если придёт смерть, то она придёт лишь однажды, а если я не боюсь смерти, то что испугает меня? Боги не испытывают ко мне ненависти, и они не причинят мне вреда. Они не злы, а прекрасны.

С этими словами он вновь отправился в путь и вскоре пришёл к неглубокой ложбинке, где вереск сменялся травой. Там росло несколько старых сосен, а между ними лежали большие серые камни. Он прошёл ложбинку и стал карабкаться по новому склону, довольно крутому. Там тоже росли редкие сосны. Наконец, он оказался в настоящем сосновом лесу, хотя и не очень густом. Юноша шёл по нему, весело напевая себе под нос и помахивая копьём. Вскоре он достиг поросшей травой лесной полянки. С трёх сторон её окружали деревья, а с четвёртой поднимался пологий склон, за которым начинались густые заросли. Поляна была с полфарлонга в длину и ширину. Пока юноша пересекал сосновый лес, солнце село, но на полянке всё ещё было светло. Под прикрытием леса на другой её стороне стояла длинная низкая постройка, похожая на те, что строят лесные жители, только более грубая, из нетёсаного дерева. Некоторое время юноша рассматривал её, а потом сказал себе вслух (это вошло у него в привычку):

– Удивительно! Всего-то на расстоянии дня пути от города есть поселение, о котором я ничего не слышал! Возможно, его построил кто-то из жителей Леса, а сейчас ушёл в горы добывать пушнину или искать новые месторождения меди и олова. Что ж, я хотя бы посмотрю, что за люди тут живут. Может быть, они согласятся приютить гостя на ночь. Было бы хорошо поспать под крышей на кровати, плотно поужинав перед этим.

Юноша пошёл вперёд, забыв про лес, который теперь оставался у него по левую руку. Но не успел он пройти и двадцати шагов, как в лесу мелькнуло что-то красное, затем блеснула сталь и из зарослей со свистом вылетело копьё. Оно ударило в копьё Божественноликого чуть ниже наконечника с такой силой, что тот выронил своё. Тут же с громким криком вперёд ринулся воин, одетый в алую котту. В мгновение ока в руке Божественноликого оказался боевой топор, и юноша бросился на противника. Незнакомец быстро сбежал вниз по склону с мечом в руке. Топор и меч скрестились, и вот уже оба воина свалились на траву. Божественноликому почудилось, будто он услышал пронзительный женский крик. Воин подмял под себя юношу, и хотя тот и был силён, но незнакомец был сильнее. Топора Божественноликий уже лишился, а вот у воина ещё оставался его короткий меч. Юноша изо всех сил продолжал борьбу, но противник уже отвёл руку, чтобы поразить его своим мечом. Коленом он придавил Божественноликого к земле, а левой рукой крепко сжимал его правую руку, тогда как левая рука юноши была за спиной прижата к земле. В этот момент юноша услышал (слух его стал острее в предчувствии надвигавшейся смерти) звук приближавшихся шагов и шорох одежды. Что-то тёмное закрыло небо, раздался звук сильного удара, и рослый противник, ослабив хватку, свалился на бок.

Божественноликий вскочил и бросился к топору. Схватив его, он обернулся и оказался лицом к лицу с высокой девушкой, державшей в руке крепкий посох, больше похожий на сук дерева. Она спокойно улыбалась, хотя именно она только что нанесла удар, остановивший меч и спасший шею юноши. Увидев девушку (а она была молодой и красивой), Божественноликий опустил топор и первым прервал молчание:

– Что случилось, милая девушка? Этот человек твой враг? Он обижал тебя? Мне убить его?

Девушка рассмеялась:

– Какое великодушное предложение! Минуту назад этот человек мог бы предложить мне то же самое в отношении тебя!

– Верно, верно, – засмеялся в ответ Златогривый, – но он не предлагал.

– Да, – отвечала ему девушка, – но раз уж ты спросил, то признаюсь, что его смерть коснётся не только его – она принесёт мне печаль. Кроме того, у моего народа не в обычае ломать голову дарителю его же собственным даром. Твой противник – мой брат, о незнакомец, так что, если ты послушаешь меня, то вскоре вы будете ужинать за одним столом. Впрочем, если хочешь, можешь спокойно идти своей дорогой дальше, в лес. Правда, мне бы хотелось, чтобы ты остался у нас на ночь, ведь ты мой должник.

Голос её был звонок и мягок, а последние слова она произнесла уже нежно, подойдя к Златогривому поближе. В этот момент потерявший сознание при ударе воин очнулся, сел и, потирая руками голову, проговорил:

– Какая злая у меня сестра! Видимо, надо всегда надевать шлем, когда она собирается за орехами.

– Нет, – возразила ему сестра, – тебе повезло, что ты был без шлема, иначе мне пришлось бы бить тебя в лицо. Ты груб! Разве есть у нас такой обычай – заколоть кинжалом великородного гостя, прекрасного и добродушного? Подойди же сюда и предоставь ему судить тебя за твой глупый поступок!

Её брат поднялся на ноги и произнёс:

– Что ж, сестра, чем меньше сказано, тем скорее исправишь. Всё-таки остаться с дырявой головой хуже, чем выслушивать женщину, но раз уж ты продырявила мне голову, то могла бы и воздержаться от обидных слов.

Воин подошёл ближе. Это был крупный мужчина крепкого телосложения с тёмно-рыжими волосами, редкой заострённой бородкой и красивым прямым носом. В его больших серых глазах мелькала какая-то свирепая искорка, но злым его никто бы не назвал. На вид ему было около тридцати лет. Одежда его отличалась изяществом: короткая котта из алой материи и из той же ткани капюшон, на левом предплечье виднелось большое золотое кольцо, а на груди, не прикрытой капюшоном, висел золотой торк*.

Его сестра была в коротком платье из синей шерсти, надетом поверх длинного нижнего платья. На ногах у неё были кожаные ботинки.

Рыжий воин подошёл к Божественноликому, взял его за руку и произнёс:

– Я считал тебя врагом, а я не желаю оставлять в живых чересчур много врагов. Но оказалось, что ты друг, и это гораздо лучше. Так что теперь ты вправе судить меня за моё нападение.

Божественноликий рассмеялся:

– Судебное решение уже вынесено: ты свалил меня на землю и получил за то разбитую голову, так что теперь ты никому ничего не должен.

Воин в алом ответил:

– Твой взгляд говорит мне, что ты настоящий мужчина и не нарушишь слово. Что ж, оказалось, врага у нас нет, но есть друг, который, возможно, останется таковым надолго.

Он обнял Божественноликого и поцеловал его, и Божественноликий, обернувшись к сестре воина, спросил:

– Заключён окончательный мир?

Но девушка покачала головой и серьезно ответила:

– Нет, ты слишком красив, чтобы тебя целовать.

Юноша покраснел, как краснел обычно, когда его хвалили женщины, но сердце его предвкушало удовольствия.

Девушка положила руку ему на плечо и произнесла:

– Теперь тебе решать, выбирая между диколесьем и домом. Будешь ли ты этой ночью странником или же нашим гостем?

От её прикосновения юношу охватило какое-то сладостное чувство, которого ранее он не испытывал. Он ответил:

– Я буду твоим гостем, а не незнакомцем.

– Стало быть, пойдём, – взяв его за руку, окончила разговор девушка. Божественноликий едва ли чувствовал землю под своими ногами, когда они втроём направились к дому. Собирались сумерки, и высокие пики на востоке окрасились тем слабым светом, что указывает на восход луны.

Глава VI. О Божественноликом и жителях гор, которых он встретил

Не доходя пары шагов до порога, Златогривый вдруг замешкался от дурного предчувствия, которое бывает, когда собираешься сделать что-то и понимаешь, что ещё не поздно отказаться. Новые друзья юноши заметили его нерешительность и переглянулись. Девушка разжала свои пальцы, но юноша всё ещё держал её руку в своей, словно раздумывая. Но затем выражение его лица изменилось, и он спросил таким тоном, словно остановился только для того, чтобы задать этот вопрос:

– Скажи мне, высокий воин, как твоё имя? И ты назови мне своё, милая девушка! Как мы можем беседовать, не зная имён друг друга?

Мужчина в ответ сразу же рассмеялся и сказал:

– Юный вождь считает, что и этот дом принадлежит ему! Нет, молодой человек, я знаю, что у тебя на уме – не стоит стыдиться своей осторожности. Мы больше не причиним тебе вреда – не сомневайся! Теперь о моём имени: то, с которым я родился, ушло; то, что мне дали, – было у меня отобрано; так что теперь, похоже, я сам должен дать себе имя, а в таком случае я буду называться Лесным Хозяином. Впрочем, возможно, ты сам однажды назовёшь меня иначе – Гостем.

Сестра говорившего всё это время серьёзно смотрела на брата, а Божественноликий смотрел на неё. Ему казалось, что девушка становится всё красивее и красивее, и её красота внушала ему благоговейный трепет, словно незнакомка была богиней. Юноше пришло в голову, что этот необычайно сильный воин и эта необычайно красивая девушка не были простыми смертными. Они разговаривали с ним, как родители разговаривают с капризным ребёнком. В какой-то момент мужество покинуло его, и ему захотелось оказаться в безопасности – в родном городе или даже в безлюдном лесу. Но в этот момент девушка повернулась к нему и вновь взяла его за руку. Ласково взглянув на него, она произнесла:

– А меня можешь звать Подругой. Это хорошее имя, ты ещё не раз вспомнишь его.

Юноша опустил глаза и принялся разглядывать руку девушки. Несмотря на сумерки, он увидел, как ладно она сложена. В то же время было заметно, что обладательница этой руки владела ремёслами, какими должна владеть каждая земная женщина. Страх постепенно рассеялся, и сердце юноши наполнило сладостно-горькое чувство. Он взял руку девушки в свою и поцеловал. Она сразу же её отдёрнула, а Божественноликий объяснил:

– Таков обычай в Доле – целовать руки всем женщинам.

Тогда девушка позволила ему исполнить этот обычай, считая, что ничего большего в этом поцелуе нет. Она серьёзно произнесла:

– Значит, ты из Города-у-Крепости. Дай угадаю… Я бы сказала, что твоё имя Божественноликий из рода Лика.

– Так и есть, – признался юноша, – но многие друзья называют меня Златогривым.

– Это хорошее имя, – сказала девушка. – Так мы и будем тебя называть, ведь ты стал нашим другом. А теперь пойдём, Златогривый, наступает ночь. Хоть мы и бедные люди, и живём в этой глуши, но у нас есть и пища, и кров – всё, что требуется голодному и усталому путнику.

С этими словами девушка шагнула вместе с ним за порог дома. Юноше казалось, что она прекраснее и благороднее любой из королев старинных сказаний.

Дом, неприглядный снаружи, внутри показался Божественноликому уютным. Утрамбованную землю, служившую полом, устилали сосновые ветви, поверх которых местами лежали бурые медвежьи шкуры. У возвышения, поперёк зала, стоял стол, а вот вдоль стен столов не было. Златогривый оглядел большие складывающиеся кровати, правда, их было немного. В противоположном конце зала находилась верхняя комната, служившая спальней. Она была завешана тканями, очень искусно украшенными вышивкой. На стенах зала, впрочем, не закрывая их целиком, висели чудесные шпалеры, прекраснее всех, какие когда-либо видел юноша. Он подумал, что, должно быть, их привезли из далёких земель, возможно, из Города Городов. На них были изображены сцены из далёкого прошлого, когда люди жили вместе с богами, гигантами и удивительными существами. На шпалерах часто встречалось изображение волка, и Божественноликий решил, что они рассказывают историю одного великого рода, чьим родовым знаком был волк. Юноша не мог оторвать взгляд от этих прекрасных шпалер и долго стоял пред ними в свете от догоравших в очаге углей. Лесной Хозяин, заметив, что гость пристально разглядывает изображения на шпалерах, встал, подошёл к нему, постоял некоторое время рядом, а затем, ударив правой рукой по рукояти меча, отвернулся и принялся сердито расхаживать взад-вперёд по залу.

Девушка, назвавшаяся Подругой, принесла воды, а пока юноша омывал руки и ноги, налила бокал Приветного вина и выпила за благополучие гостя. Затем она поднесла кубок ему, и смущённому юноше показалось, что он видит перед собой одну из дев Небесного града. Но вскоре девушка покинула зал через дальний вход, а Лесной Хозяин подошёл и сел рядом с Златогривым и завёл беседу о жизни в Доле: о его городах, пастбищах и урожаях, о том, каков характер жителей долины, кто из них добр, а кто зол, кого любят, а кого презирают. Он расспрашивал как человек, живущий в соседней долине, а Златогривый рассказывал всё, что мог, не видя в этих расспросах ничего дурного.

Но это длилось недолго. Дверь отворилась, и в зал вошла миловидная крепкая девушка лет двадцати пяти. На ней была короткополая юбка и охотничья одежда. В руке она держала лук, за её спиной висел колчан. Охотница сняла с плеча суму и вывалила её содержимое к ногам Лесного Хозяина. Там оказалась пара-тройка зайцев да два силка с горными куропатками. На Божественноликого она совсем не обратила внимания.

Лесной Хозяин сказал:

– Это будет на завтра, сегодня обед у нас уже есть.

Златогривый улыбнулся, вспомнив, как вчера вернулся с охоты. Но охотница произнесла:

– Это не моя вина. Она сказала мне о госте только три часа назад.

– Что? – удивился Лесной Хозяин. – Она ждала его?

– Несомненно, – ответила ему девушка, – иначе зачем бы ещё я пошла в лес? Чтобы устать там, как вчера?

– Ладно, ладно, – сказал Лесной Хозяин. – Займись своей ежедневной работой или отдохни. Сейчас мне мясо не нужно! Ты все шутки воспринимаешь всерьёз.

– Как и ты, вождь, – ответила девушка. – Я такая же, как и ты.

– Только у тебя язык длиннее, – заметил хозяин. – Теперь ты можешь отдохнуть, если не потребуется твоя помощь, чтобы приготовить ужин.

Девушка отвернулась, бросив проницательный взгляд на Божественноликого, и вышла через дверь в дальнем конце зала.

К этому времени уже начало темнеть – в зале не было свечей, а огонь в камине еле тлел. Лесной Хозяин теперь сидел молча, размышляя о чём-то, Божественноликий тоже молчал. В голове его беспорядочно крутились мысли, но он чувствовал себя счастливым. И вот дальняя дверь открылась, и в зал с двумя факелами в руках вошла прекрасная хозяйка, за ней следовала охотница, переодевшаяся в синюю котту, последней шла крепкая и прямая старуха. Охотница и старуха несли еду и столовые приборы. Втроём они накрыли на стол, после чего усадили за него Златогривого и Лесного Хозяина. Прекрасная хозяйка и охотница сели с ними, а старуха подбросила в огонь свежего угля, и теперь каждый уголок зала был хорошо освещён. В этот момент открылась входная дверь, и вошли ещё четверо мужчин: великан-старик, державшийся очень прямо, и трое юношей. На всех была грубая одежда из тёмной шерсти, но голову каждого увенчивал шлем, а в руках были копья, на поясе же висели длинные мечи. Они казались бравыми воинами, готовыми к бою. Один из юношей бросил у дверей тушу длиннорогого горного барана, и все вошедшие проследовали во внешнюю пристройку, откуда вернулись уже в свежей одежде и без оружия. Лесной Хозяин по-дружески им кивнул, и вновь прибывшие сели за стол, приветствуя Божественноликого простым кивком головы.

Старуха спросила:

– Что ж, ребята, рассказывайте: вы делом занимались или спали?

– Спали, мать, – ответил ей один из юношей. – Как и полагалось после такой ночи, как прошлая, да и перед такой, как следующая.

Охотница прервала юношу:

– Попридержи язык, Лесомудрый, пусть он л