Book: Николай и Александра



Николай и Александра

Роберт Масси

Николай и Александра

Купить книгу "Николай и Александра" Масси Роберт

Robert K. MASSIE

Nicolas and Alexandra


Издательство выражает благодарность Capel&Land Ltd. за содействие в приобретении прав


© 1967 by Robert K. Massie

Introduction copyright © 2000 by Robert K. Massie

© Перевод на русский язык, оформление. ЗАО ТИД «Амфора», 2012

* * *

Сюзанне посвящается

Я имею твердую и полную уверенность, что судьба России, точно так же, как судьба моя и моей семьи, находятся в руках Бога, который поставил меня на мое место. Что бы ни случилось, я склоняюсь перед Его волей, полагая, что никогда я не имел другой мысли, как только служить стране, управление которой Он мне вверил.

Николай II

В конечном счете источником всех бед России стала детская.

Сэр Бернард Пэйрс

Императрица не захотела подчиниться судьбе. Она непрестанно говорила о невежестве врачей… Все свои помыслы обратила она в сторону религии, и ее религиозность получила истерический характер. Таким образом, почва для появления чудотворца была подготовлена…

Великий князь Александр Михайлович

Болезнь великого князя наследника господствует над всем концом царствования императора Николая II; она одна его объясняет. Незаметно для других эта болезнь оказалась одной из главных причин его падения, ибо, с одной стороны, она вызвала возвышение Распутина, а с другой – она же имела своими последствиями роковое одиночество царственной четы, замкнувшейся в своей жизни, и постоянную тягостную заботу, которую надо было скрывать ото всех.

Пьер Жильяр

Без Распутина не было бы Ленина.

А. Ф. Керенский

От автора

Мысль написать эту книгу возникла благодаря вмешательству провидения. Десять с лишним лет назад мы с женой узнали, что наш сын болен гемофилией[1], и тогда мы решили выяснить, как решались в других семьях проблемы, обусловленные этим роковым недугом. Так я узнал о судьбе цесаревича Алексея, единственного сына и наследника последнего русского императора Николая II.

То, что я выяснил, заинтересовало и в то же время огорчило меня. Мне стало ясно, что болезнь царственного ребенка роковым образом повлияла на судьбу его родителей – царя Николая II и императрицы Александры Феодоровны – и в конечном счете привела к краху императорской России. В наиболее серьезном политическом обзоре того периода, «Падение русской монархии», сэр Бернард Пэйрс категорически утверждает: «12 августа 1904 года… произошло событие, которое предопределило весь дальнейший ход российской истории. В этот день наконец родился наследник престола – долгожданный, вымоленный страстными молитвами». К несчастью родителей и страны, ребенок был неизлечимо болен. Пытаясь облегчить страдания сына, отчаявшаяся мать обратилась за помощью к Григорию Распутину, знаменитому сибирскому старцу. Приближение в дальнейшем Распутина к престолу, его влияние на императрицу, а через нее и на русское правительство привело к падению династии, во всяком случае, ускорило его.

Эти факты заинтриговали меня. Но обескуражило то, что даже лица, придававшие огромное значение болезни наследника, не объясняли происшедшее ни с общечеловеческой, ни с медицинской точки зрения. Пробел этот затрагивал гораздо больше проблем, чем та, которая поначалу волновала меня. Раз уж болезнь мальчика и помощь ему Распутина привели к гибели многовековой династии Романовых, а затем и к революции в России со всеми ее ужасными последствиями, то почему же никто не попытался поведать нам о тяжких страданиях ребенка и объяснить чудесные его исцеления? Кто не слыхал хотя бы краем уха о Распутине, этом необыкновенном человеке, и о его подлом убийстве? Но знает ли кто-нибудь определенно, каким образом облегчал он страдания цесаревича? А ведь и в историческом, и в общечеловеческом плане вопросы эти, по-моему, чрезвычайно важны, поскольку, лишь изучив их взаимосвязь, можно понять в этой истории и остальное.

Я ознакомился с дневниками, письмами и мемуарами тех лиц, которые были непосредственным образом вовлечены в эту драму. В переписке Николая II и Александры Феодоровны, в письмах царя своей матери, вдовствующей императрице Марии Феодоровне, мемуарах, принадлежащих перу родственников императорской четы, близких друзей императрицы, фрейлин, придворных сановников, министров и иностранных послов, имеется множество разрозненных сведений. Но они не систематизированы. В своей книге я попытался увязать отдельные факты в свете современной медицины и психиатрии и того опыта, какой приобретают все семьи, в которых есть больной гемофилией, истолковать историю семьи, борьба которой с этим недугом привела к последствиям, оказавшим огромное влияние на судьбы всего мира.

Если поначалу я главным образом изучал роль гемофилии, то очень скоро меня заинтересовали самые разные аспекты царствования Николая II, его роль как монарха, его место в истории и блестящая эпоха, главным действующим лицом которой он был. Из книг и устных свидетельств я понял, что более полстолетия спустя люди по-прежнему проявляют живейший интерес к личности Николая II. Некоторые, в основном русские эмигранты, видят в царе символ безвозвратного прошлого, преклоняются перед ним, даже творят из него кумира. Отдельные представители Русской Православной Церкви считают его и его семью, умершую мученической смертью, неканонизированными святыми[2].

В то же время есть и такие, кто по политическим или иным мотивам продолжают твердить, что это был «Николай Кровавый». Чаще всего последнего царя эти люди изображают недалеким, слабым и неумным – этакой невыразительной фигурой на шатком троне, приблизившей последние дни гнилого и непрочного режима. Таким предстает перед обывателем образ последнего российского самодержца.

Историки признают, что Николай был «добрым человеком». Его личное обаяние, приветливость, любовь к семье, глубокая набожность и горячее патриотическое чувство – исторический факт, опровергнуть который невозможно. Но эти ученые утверждают, будто бы личные качества государственного деятеля не в счет; главное, по их мнению, заключается в том, что Николай был плохим царем. Добродетели, которыми мы восхищаемся в частных лицах и которым нас учит религия, отступают на второй план, когда речь идет о сильных мира сего. Насколько велик царь или президент, должно, дескать, подтверждаться не личной его жизнью и даже не добрыми намерениями, а его делами.

Николай II, если мерить его такой меркой, великим царем не был. С точки зрения истории выдающиеся руководители русского народа – Иван Грозный, Петр Первый, Ленин и Сталин – были людьми, которые с помощью насилия и террора выдвинули отсталую нацию в число передовых. Пожалуй, и поныне русские испытывают благоговейный трепет перед беспощадным вождем, который кнутом подгоняет их вперед. Петра Первого, пытавшего своих врагов на дыбе, собственноручно рубившего стрельцам головы на Красной площади и предавшего мучительной смерти родного сына, называют Великим. А Николай II, самый кроткий из всех русских монархов, заслужил прозвище Кровавый. Такова жестокая ирония судьбы, тем более что император знал, как его называют.

Вряд ли справедливо сравнивать Николая II с его предками-исполинами. Впрочем, еще неизвестно, как бы справились они с несчастьями, сыпавшимися как из рога изобилия на Николая II. Справедливее было бы сравнивать этого царя с его современниками, восседавшими на европейских тронах, – английскими королями Эдуардом VII и Георгом V, германским кайзером Вильгельмом II и императором Австро-Венгрии Францем-Иосифом. Кто из них сумел бы поспорить с бурей, какая выпала на долю Николая II? Впрочем, история ответила нам на этот вопрос: война, которая отняла престол у русского царя, свергла как германского, так и австро-венгерского императора.

Сравнение с обоими английскими королями – Эдуардом VII и Георгом V, которые, соответственно, приходились Николаю дядей и двоюродным братом, лишь усугубляет иронию. Если бы Николаю II не внушали с детства, что конституция – это исчадие ада, он стал бы идеальным конституционным монархом. По своему умственному развитию он ничуть не уступал ни тогдашним, ни нынешним европейским правителям. Личными качествами и вкусами он удивительно напоминал короля Георга V, на которого был так же поразительно похож внешне. В Англии, где от монарха требуется одно – быть добрым, Николай II стал бы идеальным королем.

Но судьбе не было угодно даровать последнему царю из династии Романовых столь безоблачное существование или столь завидную роль. Он родился русским, а не англичанином и стал не конституционным монархом, а царем-самодержцем, который правил многомиллионным народом, населяющим обширную территорию. Оказавшись на троне, он столкнулся с двумя несчастьями: неизлечимой болезнью сына и неминуемым распадом великой державы. С рождением наследника оба эти несчастья тесно переплелись. Хотя система, в которой император занимал самое высокое положение, явно отжила свой век, это отнюдь не означало, что конец царской России был предопределен. Возможности приспособить самодержавие к современным условиям, несомненно, были. Но тут, словно для того, чтобы обречь империю на неизбежную гибель, судьба уготовила гемофилию и Распутина. От этого удара ни Николай, ни царская Россия оправиться не сумели.

Трагедия Николая II, по сути, состояла в том, что он родился не в свое время. Получив образование, необходимое для того, чтобы стать монархом XIX века, и обладая характером, какой подобает английскому королю, он жил и царствовал в России XX века. Мир, который был понятен ему, рушился. События чередовались слишком быстро, на смену одной идее приходила другая, еще более радикальная. Гигантской бурей, которая пронеслась над Россией, смело и царя, и всех, кого он любил. До самого конца он делал все, что мог. Для жены и детей этого было очень много. Для России – недостаточно.

Человек, который весьма смутно представляет себе масштабы надвигающейся бури и все-таки сохраняет присутствие духа, стремясь исполнить свой долг, – явление весьма характерное для нынешнего столетия. Возможно, именно по этой причине нам теперь проще понять испытания, выпавшие на долю Николая II. В прежние времена, когда в мире царил порядок, а хаос обычно возникал в результате чьей-то человеческой слабости или глупости, ответственность за войну или революцию можно было возложить на того или иного правителя. Но две мировые войны, кризис и десятилетия ядерного противостояния научили нас многому, в том числе и терпимости. Мы поняли, что существуют силы, которыми никто, будь то царь или президент, не в состоянии управлять. Мы также произвели переоценку многих ценностей. Перед лицом событий, о которых мы имеем весьма нечеткое представление, и в условиях размытых целей мы придаем больше значения намерениям и усилиям. Мы можем проиграть и, как правило, проигрываем, и все же обязаны стараться достичь поставленной цели. Такова мораль XX столетия.

Попав в тенета, из которых он не мог вырваться, Николай II расплатился за свои ошибки и погиб мученической смертью вместе с женой и пятью детьми. Однако судьба не обездолила их окончательно. Исконные ценности, которых придерживалась царская семья, сама вера, за которую она подвергалась насмешкам, исполнили ее мужеством и величием духа, которые искупили все остальное. Эти человеческие качества непреходящи, они навсегда сохранят свою ценность и значение и переживут расцвет и падение любой империи. Именно поэтому мы можем считать Николая II исключительной личностью. Ведь в конце концов он победил.



Часть первая

Глава первая

1894 год. Императорская Россия

Царь правил Россией, выбрав своей резиденцией Санкт-Петербург – город, построенный на болоте в устье Невы. Владения его были столь обширны, что, когда на западных границах империи наступала ночь, над тихоокеанским побережьем вставало солнце. А между двумя этими границами простирался целый континент, шестая часть всей суши. Под тяжелыми шапками снега долгую зиму стояли огромные хвойные леса. Освещаемые пологими лучами нежаркого солнца, летом шелестели шелковистой листвой белые березы. К далекому югу среди пойм и лугов Европейской России плавно несли свои воды полноводные реки. В Сибири еще более могучие реки устремлялись к Северному Ледовитому океану, пробиваясь сквозь тайгу, где не ступала нога человека, и безрадостную тундру.

Рассеянные по этим просторам, жили сто тридцать миллионов подданных российского царя. В это число входили не только славяне, но и прибалты, евреи, немцы, грузины, армяне, узбеки, татары… Одни обитали в провинциальных городах и городишках, над белыми стенами которых возвышались купола церквей, другие, еще более многочисленные, жили в своих бревенчатых избах в деревнях. Возле домов росли подсолнухи, по немощеным улицам бродили гуси и свиньи. Крестьяне все лето трудились, сея, а потом убирая высокие хлеба. В течение шести долгих месяцев зимы поля являли собой безжизненные снежные пустыни. В душных избах, пропахших потом и дымом, крестьяне, сидя у печей, обсуждали таинственные явления природы, чудные дела Господни.

Население деревень жило тихой размеренной жизнью. Люди, как правило, умирали в тех же селениях, где и появлялись на свет. Большая часть крестьянства была раскрепощена царем-освободителем Александром II. Но свобода не принесла им сытости. Когда лишенная влаги земля покрывалась сеткой трещин, зерно осыпалось в прах и наступал голод, крестьяне снимали с крыш солому, чтобы накормить скотину, а их дети отправлялись на заработки в города. В голодное время мужики, натянув на себя рваные зипуны, целыми днями молча стояли у запорошенной снегом дороги. Закутанные в меха барыни разъезжали на тройках по деревням, в которые пришел голод, и изящными движениями красивых пальчиков швыряли крестьянам пригоршни серебряных монет. Затем появлялись сборщики податей, отбирали у мужиков эти монеты и требовали еще. Если мужики возмущались, появлялись казаки с пиками в руках, шашками и нагайками на боку. Смутьянов пороли, текла кровь, вскипала ненависть. Крестьяне проклинали всех – помещиков, полицейских, губернатора и чиновников. Но только не царя. Царь, живущий в своем дворце за тридевять земель, ни в чем не виноват. Царь-батюшка не ведает о страданиях, которые выпали на их долю. «До Бога высоко, до царя далеко» – гласит русская пословица. Но если дойдешь до царя да расскажешь ему обо всем, то все твои невзгоды как рукой снимет – таков смысл доброй сотни русских сказок.

В конце прошлого столетия жизнь обитателей многочисленных русских городков и селений стала менее однообразной. Этому способствовало появление «чугунки». В те годы темпы строительства железных дорог в России были выше, чем в любой из стран Европы. Как и на американском Западе, железные дороги покрывали огромные расстояния, соединяя села с городами, промышленные предприятия с рынками сбыта.

Сев в уютное купе в Москве, путешественник мог, прихлебывая чай и разглядывая проплывающие мимо окна вагона снежные просторы, в тот же день добраться до Санкт-Петербурга. В 1891 году по решению царского правительства началось строительство Великого Сибирского пути – Транссибирской магистрали, самой длинной в России железной дороги. Взяв начало на одной из восточных окраин Москвы, нитка пути, протянувшаяся на четыре с лишним тысячи миль, должна была соединить сердце России с Тихим океаном.

Как и ныне, в ту пору Москва была центром страны, узлом, где сходились железные дороги, водные пути, средоточием торговли и промышленности. Из небольшого поселения, обнесенного частоколом, каким она была в XII веке, Москва превратилась в столицу, священный град России. Именно здесь, вступив в 1547 году на престол, Иван Грозный заявил, что будет короноваться не как великий князь Московский, а как царь всея Руси.

В Москве насчитывалось «сорок сороков церквей». Над зелеными крышами вздымались в небо их голубые с золотом маковки. Вдоль широких улиц выстроились украшенные колоннами княжеские дворцы, особняки богатых купцов и мануфактурных магнатов. В лабиринте улочек и переулков стояли двухэтажные деревянные дома и домишки, в которых находили пристанище мелкие служащие и мастеровые. Зимой улицы скрывались под толстым слоем снега, весной утопали в грязи, а летом были покрыты пылью. Выходя на улицу, женщины и дети оглядывались по сторонам, чтобы не угодить под колеса экипажа или копыта отряда казаков, с гиком мчащихся наметом, точно ковбои, попавшие в провинциальный городок где-нибудь на Диком Западе.

В самом центре столицы на берегу реки возвышались облицованные красным кирпичом массивные стены средневековой цитадели, Кремля, символа русского могущества. То была не просто крепость, а целый город, который одному романтическому французу представлялся как бы воплощением всей России: «Этот своеобразный конгломерат дворцов, башен, монастырей, часовен, казарм, арсеналов и бастионов; это слияние передовой цивилизации и средневековья; этот конфликт между самым низменным материализмом и высотами духа – разве все это не истинная история России, эпос русской нации, тайная драма русской души?»

Москва была Третьим Римом, центром православия. Миллионы русских шли в православные храмы с горем и радостью. В величественных соборах крестьянки в ситцевых платочках оказывались рядом с княгинями в дорогих шубах и драгоценных украшениях. Люди всех сословий, и стар и млад, часами стояли со свечами в руках, душой и разумом постигая величие происходящего. Освещенные тусклым светом лампад, с икон в золотых окладах на них смотрели лики святых. На иконостасе, на митрах и крестах, на сияющих ризах иерархов церкви сверкали бриллианты, изумруды и рубины. Священники с окладистыми бородами проходили среди рядов прихожан, размахивая кадилами, в которых курился ладан. Богослужение представляло собой не продолжительное песнопение, а чередование гимнов, которые выводили своими могучими басами дьяконы. Ошеломленные величественным зрелищем и благоуханием, очищенные чудными звуками молитв, по окончании службы прихожане прикладывались к кресту в руке священника, который наносил им на лоб благовонным елеем знак Креста. Верующие испытывали в церкви самые разные чувства – от печали до восторга. Церковь учила, что страдание – благо, что невзгоды, боль и печаль – неизбежные спутники жизни. «На все Божья воля», – твердили русские и с помощью церкви старались обрести кротость духа и силу, которые помогли бы им вынести бремя их земного существования.

Несмотря на все свое великолепие и славу, в 1894 году Москва не была столицей Российской империи. Двести лет тому назад Петр Первый насильно оторвал Россию от ее древних славянских корней и попытался привить ей западноевропейскую культуру. На низменных невских берегах он построил новый город, решив с его помощью «прорубить окно в Европу». В болотистые земли были свезены миллионы тонн красного гранита, забиты тысячи и тысячи свай. Двести тысяч рабочих умерли там от лихорадки и истощения. Но до самой смерти в 1725 году Петр правил страной, пребывая в этом странном, искусственном городе, расположенном в восточной оконечности Балтийского моря.

Град Петра был воздвигнут на девятнадцати островах, соединенных между собой арочными мостами и разрезанных извилистыми каналами. На северо-восток от него простиралось огромное Ладожское озеро, к западу – Финский залив, куда впадала полноводная Нева, берущая начало в Ладоге. «Рассекая город пополам, молча и быстро несет свои холодные воды Нева, похожая на полосу стали, видом своим напоминая о просторах лесов и болот, давших ей начало». Над северным берегом вознеслись мрачные бастионы Петропавловской крепости, в центре которой стоял собор с колокольней, упиравшейся в небо своим золоченым шпилем высотой в четыреста футов. По южному берегу, облицованному гранитом, на три мили тянулась набережная, вдоль которой выстроились здания Зимнего дворца, Адмиралтейства, посольств иностранных держав и особняки знати.

Получивший название Северной Венеции, Вавилона снегов, Санкт-Петербург был европейским, а не русским городом. По архитектуре, стилю, нравам и мышлению он принадлежал Западу. Особенно заметными были здесь итальянские мотивы. Выписанные в Россию Петром I и его наследниками итальянские архитекторы Растрелли, Росси, Кваренги спроектировали величественные дворцы в стиле барокко, выкрашенные в красный, желтый, салатный, синий с белым цвета, разместив их среди прекрасных садов вдоль широких, уходящих вдаль проспектов. Даже менее внушительные постройки окрашивались, отделывались лепниной и украшались, точно в южных городах. Громоздкие казенные строения выглядели не такими массивными благодаря красивой формы окнам, балконам, портикам. Величественный Казанский собор в Петербурге представлял собой точную копию римского собора Святого Петра.

Несмотря на свой средиземноморский стиль, Петербург был северным городом, и, благодаря его географическому положению, изменение освещения в зависимости от времени года создавало неожиданные эффекты. Зимою рассветало чуть ли не в полдень, а темнело уже через пару часов. Студеные ветры и метели, не встречая на пути преград, обрушивали свою ярость на стены и окна дворцов, заковывали поверхность Невы в прочный ледяной панцирь. Иногда унылое однообразие зимы скрашивал погожий денек. Голубело усеянное серебряными блестками небо, кристаллики снега на ветвях деревьев, крышах домов и золоченых куполах храмов сверкали на солнце так ярко, что было больно глазам. Зима уравнивала всех. И царь, и министр, и священник, и мастеровой – все закутывались до самых глаз, а придя домой, тотчас кидались к кипящему самовару.

Если зима в Петербурге – темное время года, то летом света хоть отбавляй. Двадцать два часа в сутки светло, как днем. Лишь к одиннадцати вечера яркие краски тускнеют, вместо них появляется полусвет, отливающий серебром и перламутром. Полусвет этот окутывает город, и он засыпает. Но полуночники, взглянув на восток, могут заметить на небе розовую полоску – предвестницу нового дня. Летом в Северной столице бывает жарко. В распахнутые окна врывается ветерок, дующий с реки, принося с собой солоноватый запах моря и смолы, ароматы специй, стук колес экипажей, возгласы уличных разносчиков, перезвон колоколов расположенной неподалеку церкви.

В 1894 году Петербург все еще следовал предначертаниям Петра I. Он был центром всего самого передового, самого умного и зачастую самого циничного, что было в жизни страны. Здесь выступали знаменитые оперные певцы и артисты балета; симфонические и камерные оркестры исполняли произведения Глинки, Римского-Корсакова, Бородина, Мусоргского и Чайковского; петербуржцы читали Пушкина, Гоголя, Достоевского, Тургенева и Толстого. Но светское общество говорило по-французски, а не по-русски, и лучшие туалеты и мебельные гарнитуры выписывались из Парижа. Русская знать отдыхала в Биаррице, в Италии, на Ривьере, предпочитая их огромным родовым поместьям, откуда управляющие присылали своим господам деньги для развлечений. Мужчины ходили на скачки, играли в карты в клубах. Дамы спали до полудня, вызывали парикмахеров, затем отправлялись на прогулку на Острова. Завязывались любовные интриги, в гостиных с наслаждением предавались сплетням.

Каждый вечер представители высшего света отправлялись в великолепный голубой с золотом Мариинский театр, чтобы посмотреть спектакль Императорского балета, или во Французский театр, где чересчур декольтированные дамы выставляли напоказ свои драгоценности. После спектакля дамы, сопровождаемые кавалерами, кутаясь в меха, садились в легкие санки и неслись в ресторан «Кюба» ужинать и танцевать. «Раньше трех утра никто не думал уходить, а офицеры обычно засиживались до пяти… когда небо покрывалось перламутровыми, розовыми и серебристыми красками».

Сезон веселья в Санкт-Петербурге начинался в Новый год и продолжался вплоть до Великого поста. Все эти долгие зимние месяцы столичная знать кружилась в вихре развлечений. Концерты, банкеты, балы, балеты, оперы, приемы, ночные пиры… Все устраивали приемы, все ходили на них. Офицеры в блестящих мундирах, в орденах и медалях, старые дамы в белых атласных платьях с фижмами толпились в гостиных с высокими потолками. Подходили слуги с подносами в руках, на них стояли бокалы с шампанским, блюда с осетриной, паштеты, фаршированные яйца, три вида икры.

Устраивались «белые» балы, на которых юные девушки в белоснежных платьях танцевали с молодыми офицерами кадриль под присмотром бдительных наставниц, усевшихся в золоченые кресла с высокими спинками. Для молодых женатых пар устраивались «розовые» балы, где молодежь кружилась в вальсе, слушала цыганскую музыку, блистая драгоценными украшениями и щеголяя синими, зелеными, алыми мундирами. «Казалось, будто у тебя на ногах крылья, а голова где-то среди звезд».

В разгар сезона утром дамы надевали драгоценности, шли в церковь, принимали за обедом гостей, пополудни отправлялись на прогулку, затем возвращались домой, чтобы успеть переодеться к балу. Самые великолепные балы устраивала в Зимнем дворце императорская чета. Во всей Европе не было дворца, более подходящего для всеобщего веселья. Там было множество залов – огромных и высоких, как собор. Гигантские колонны, облицованные яшмой, мрамором и малахитом, подпирали украшенные золоченой лепниной потолки, с которых свешивались огромные хрустальные позолоченные люстры. В стылые январские ночи все три здания Зимнего дворца были залиты светом. К подъезду подкатывали всё новые и новые экипажи. Отдав швейцарам шубы и шинели, прибывшие поднимались по белым мраморным лестницам, покрытым пушистыми коврами. Бесконечные ряды пальм стояли на главной лестнице и вдоль стен галерей.

Залы заполнялись «придворными чинами, иностранными дипломатами, офицерами гвардейских полков и восточными владыками. Их блестящие формы, шитые серебром и золотом, являлись великолепным фоном для придворных нарядов и драгоценностей дам, – вспоминал великий князь Александр Михайлович. – Кавалергарды и конногвардейцы в касках с императорским двуглавым орлом и казаки Собственного Его Величества конвоя в красных черкесках стояли вдоль лестницы и при входе в Николаевский зал. Залы украшались бесчисленными пальмами и тропическими растениями, доставленными из придворных оранжерей. Ослепительный свет больших люстр, отраженный многочисленными зеркалами, придавал всей картине какой-то волшебный характер…

Вдруг вся толпа замирала. Появлялся обер-церемониймейстер и три раза ударял об пол своим жезлом, чтобы возвестить начало высочайшего выхода.

Тяжелая дверь Гербового зала открывалась, и на пороге показывались государь и государыня в сопровождении членов императорской фамилии и свиты. Самодержец всегда открывал бал полонезом, после чего начинались общие танцы…»

Царский бал начинался ровно в половине девятого вечера. Шуршали сотни платьев – дамы приседали в почтительном реверансе. После объявления церемониймейстера в залу входил высокий, могучего телосложения, бородатый мужчина. Это был царь Александр III. Рядом с ним, в платье из серебряной парчи, усыпанном бриллиантами, со знаменитой алмазной диадемой в волосах, выступала темноглазая императрица Мария Феодоровна, урожденная принцесса Датская Дагмара. Оркестр исполнял полонез, потом танцевали кадриль, чакону, мазурку, вальс… К полуночи в соседних комнатах к ужину накрывались столы. Уничтожая салаты из омаров, куриные паштеты, взбитые сливки и торты, сквозь двойные высокие окна пирующие наблюдали, как над замерзшей рекой метет поземка. Саженного роста царь проходил вперевалку, точно огромный медведь, останавливаясь то у одного, то у другого стола. В половине второго царственная чета удалялась в свои покои, и гости неохотно разъезжались по домам.

Царь Александр III отличался огромной работоспособностью и невероятной физической силой. Он запросто сгибал кочергу или серебряную тарелку. «Однажды во время обеда австрийский посол начал докучливый балканский вопрос, – писал великий князь Александр Михайлович. – Царь делал вид, что не замечает его раздраженного тона. Посол… намекнул, что Австрия мобилизует два или три корпуса. Не изменяя своего полунасмешливого выражения, император Александр III взял вилку, согнул ее петлей и бросил по направлению к прибору австрийского дипломата. „Вот что я сделаю с вашими двумя или тремя мобилизованными корпусами“, – спокойно сказал царь».



Желая отдохнуть от государственных дел, император, встав спозаранку, мог целый день бродить по лесам и болотам с ружьем на плече. Он был по-медвежьи грубоват, прямолинеен и подозрителен. Обладал сильным интеллектом, умел любить и ненавидеть, был наделен могучей волей. Англичан и немцев царь недолюбливал и, по словам А. А. Мосолова, «стремился быть русским и проводить это во всем, что касалось его личной жизни… Во всем, что он делал, ясно виднелась мысль: чтобы быть русским, не надо быть чересчур лощеным». Сапоги и брюки он пронашивал чуть ли не до дыр. О царе-великане британская королева Виктория однажды сказала с холодком: «Этот монарх не похож на настоящего джентльмена».

Александр III был единственным хозяином не только в стране, но и в семье. Жене его требовалось немало усилий, чтобы улестить грубоватого великана; дети его, в особенности три сына, почти не пользовались самостоятельностью. Слова царя походили на команды[3]. Один из современников, встречавшийся с Александром III, признавался, что лицо государя поражало своей значительностью. Этот холодный, стальной взгляд, в котором было что-то и грозное, и тревожное, производил впечатление удара. Царский взгляд! Собрав небольшой домашний камерный оркестр, царь заглушал своим геликоном остальные инструменты.

При Александре III российская система самодержавия функционировала надлежащим образом. Царь воплощал правительство, обладая абсолютной властью и неся ответ лишь перед Богом. От царя власть передавалась по вертикали вниз, исполняемая целой армией министров, губернаторов, чиновников, акцизных и полицейских, назначаемых от высочайшего имени[4].

Парламента не существовало, и народ не участвовал в управлении страной. Даже члены императорской семьи – великие князья и княгини – повиновались царской воле. Великие князья занимали должности губернаторов или высокие должности в армии и на флоте, но служили они лишь для того, чтобы угодить царю. По мановению его руки они могли расстаться со службой.

Александр III был самодержцем до мозга костей и пользовался всеми привилегиями своего положения. Его непоколебимую веру в ниспосланное свыше самодержавие питала ненависть к убийцам его отца, царя-освободителя Александра II. Факт, что цареубийцами были не либералы, а революционеры-террористы, не интересовал императора, он считал, что это одна «шайка-лейка».

Все тринадцать лет своего правления Александр III подавлял малейшее сопротивление самодержавию. Сотни его политических противников были отправлены в отдаленные селения Сибири. Печать подвергалась суровой цензуре. Вскоре его динамичная политика стала способствовать распространению самодержавной идеологии, а террористы-убийцы и революционеры заметно поубавили свой пыл.

Если оставить в стороне его реакционные политические воззрения, то Александр III был дальновидным правителем. Он заключил союз с Францией, чтобы получить французские займы, нужные для строительства железных дорог. Предпринял реорганизацию русской армии и не поддавался ни на какие провокации, которые могли бы втянуть его в войну. Хотя царь и недолюбливал немцев, он благоволил немецким промышленникам, которые ввозили капиталы для развития угольной и железно-рудной промышленности. Стремление управлять огромной империей в одиночку требовало от царя отдачи всей его могучей энергии. Чтобы работать без помех, в качестве резиденции он выбрал Гатчину, расположенную в сорока четырех километрах от столицы. Императрица предпочитала Санкт-Петербург и каждую зиму привозила мужа в столицу. Однако Александр III не любил огромный, вычурный Зимний дворец, в котором, по его мнению, было холодно и гуляли сквозняки, и царская чета поселялась в Аничкове дворце на Невском проспекте.

К счастью для России, Александр III был женат на женщине, обладавшей достоинствами, вполне соответствовавшими ее положению. Урожденная принцесса Датская Дагмара, она приходилась младшей сестрой принцессе Александре, которая вышла замуж за принца Уэльского Эдуарда и стала английской королевой. В девичестве Дагмара была помолвлена со старшим братом Александра III, Николаем Александровичем, тогдашним наследником престола. Но перед свадьбой Николай умер, завещав брату не только титул цесаревича, но и свою темноволосую невесту. Перед бракосочетанием принцесса Дагмара взяла себе русское имя Мария Феодоровна.

Русские полюбили эту невысокую жизнерадостную женщину, ставшую их императрицей, а та, в свою очередь, наслаждалась жизнью двора, вечерами, балами. «Я танцевала до упаду», – писала она в возрасте сорока четырех лет. За столом императрица умела вести умную, искрящуюся юмором беседу. Глаза ее блистали, низковатый голос был исполнен душевного тепла и веселья. Она становилась душой любого общества благодаря не только своему положению, но и обаянию. Когда возникал повод посудачить, царица с удовольствием пускала сплетню по кругу. «Полчаса танцевали мазурку, – сообщала она как-то в письме сыну. – Одна бедняжка потеряла нижнюю юбку, которая валялась у нас под ногами, пока какой-то генерал не догадался спрятать ее за вазу с цветами. Злополучной даме удалось скрыться, прежде чем узнали, кто она». Подтрунивая над человеческими недостатками, императрица была терпима к слабостям людей. Она с насмешливой жалостью наблюдала за страданиями эрцгерцога Франца-Фердинанда, нанесшего царской чете визит вежливости в 1891 году: «Его совсем закормили обедами и ужинами. Дело кончится несварением желудка. Вчера вечером в театре он выглядел весьма бледно и рано ушел, сославшись на мигрень». Эрцгерцог стоял за союз трех монархий – Австрии, Германии и России, выступал против возможной войны с Россией, справедливо полагая, что война окончилась бы падением дома Романовых и Габсбургов.

К тридцати годам Мария Феодоровна успела исполнить свой материнский долг, родив императору шестерых детей.

18 мая 1868 года родился Николай, за ним Александр (умер во младенчестве), Георгий (1871), Ксения (1875), Михаил (1878) и Ольга (1882). Поскольку муж был вечно занят работой, царица, как наседка, обихаживала своих детей, наблюдала, как они готовят уроки, давала советы, выслушивала их тайны. Очень часто она выступала в качестве буфера, смягчая столкновения между своим подрастающим потомством и сильным, прямолинейным мужем, их отцом.

Особенно нуждался в материнской поддержке ее старший сын, Николай. Царь вызывал благоговейный трепет в душе сына. В октябре 1881 года в Борках императорский поезд упал под откос, несколько человек было искалечено. Во время крушения государь с семьей находился в столовом вагоне; вся крыша вагона упала на императора, и он лишь благодаря своей гигантской силе удержал крышу на спине. Дети и жена смогли выбраться, и никого не задавило. «Затем, – отмечает Витте, – со свойственным ему спокойствием государь вышел и сам из вагона, всех успокоил, раненым оказал помощь». Мысль о том, что однажды ему придется стать преемником этого исполина, вызывала в юном цесаревиче растерянность.

В начале 1894 года казалось, что страхи Николая Александровича преждевременны. Царю Александру III было всего сорок девять лет, он лишь приближался к вершине своего могущества. Первые годы царствования он посвятил восстановлению подлинного самодержавия. Теперь же, обеспечив безопасность империи и сохранность династии, император, обладавший к тому времени неограниченной властью, намеревался наложить могучую свою печать на весь образ русской жизни. Многие, с уверенностью глядя в будущее, сравнивали Александра III с Петром Великим.

Глава вторая

Цесаревич Николай Александрович

Судьбе было угодно, чтобы наследником престола, а затем и царем стал именно Николай Александрович. Он был старшим из четырех сыновей Александра III, но, по целому ряду печальных обстоятельств, не получил от братьев поддержки. Первый брат, Александр, умер младенцем. Второй, Георгий, был любимым товарищем детских игр. В детстве Николай восхищался искрометным юмором Георгия. Всякий раз, как брат говорил что-то смешное, он аккуратно записывал шутку на клочке бумаги и прятал его в шкатулку. Много лет спустя, когда Николай Александрович стал императором, домашние слышали, как он смеется у себя в кабинете, перечитывая собрание острот Георгия. К несчастью, в отрочестве у Георгия развился двусторонний туберкулез легких, и его отправили вместе с немногочисленной прислугой на солнечный Кавказ. Летом 1899 года он умер в Аббас-Тумане.

Несмотря на роскошь Гатчинского Большого дворца, Николай и его братья и сестры воспитывались со спартанской простотой. Александр III ежедневно поднимался в семь утра, умывался холодной водой, облачался в крестьянское платье и, сварив себе кофе, усаживался за письменный стол. Позднее, когда просыпалась царица, оба завтракали ржаным хлебом и яйцами вкрутую. Дети спали на простых походных кроватях, подложив под голову волосяную подушку. По утрам они принимали холодную ванну, на завтрак ели кашу. За обедом встречались с родителями. Еды было достаточно, но, поскольку детей кормили в последнюю очередь, после всех гостей, а вставать из-за стола полагалось вместе с отцом, они зачастую ходили голодными. Однажды Николай набросился на полый золотой крест, в который был помещен пчелиный воск с кусочком Животворящего Креста. «Ники был настолько голоден, что он открыл крест и съел все его содержимое вместе с реликвией, – вспоминала сестра его Ольга Александровна. – Потом ему стало стыдно, но он признался, что это было „невероятно вкусно“». Когда дети оставались одни, им перепадало больше, хотя, оказавшись без родительского надзора, они часто принимались безобразничать, обстреливая друг друга хлебными шариками.

Цесаревича Николая Александровича учили домашние учителя. Они преподавали ему языки, историю, географию; был среди них и украшенный бакенбардами учитель танцев, который требовал, чтобы всякий раз на рояль тапера ставили огромную вазу с цветами. Однако самым главным наставником был Константин Петрович Победоносцев. Крупный мыслитель, реакционный философ, он получил прозвище «верховного жреца социального застоя» и оказал решающее и вредное влияние на последнего царя. Сухой, лысоватый, с холодными глазами аскета, смотрящими сквозь стекла очков в стальной оправе, он впервые обратил на себя внимание еще будучи профессором Московского университета, когда написал фундаментальный труд «Курс гражданского права» и ряд работ по истории русского права. Он учил еще детей Александра II, и будущий царь Александр III с отрочества стал его верным и убежденным учеником. Когда Александр III взошел на трон, Победоносцев занимал должность обер-прокурора Святейшего Синода, являясь светским главой Русской Православной Церкви. Кроме того, ему было поручено воспитание наследника престола, цесаревича Николая Александровича.

Обладая блестящим умом, Победоносцев исповедовал идеи национализма и самодержавного фанатизма. Он придерживался мизантропических воззрений Гоббса на человечество в целом. Славян он называл людьми медлительными и ленивыми, которым нужна сильная рука. Россия же, по его словам, представляла собой ледяную пустыню, «по которой бродит лихой человек». Полагая, что для сохранения этой огромной, населенной многочисленными народностями империи необходимо национальное единство, он верил в два объединяющих Россию принципа: самодержавие и православие. Требуя беспощадной борьбы с малейшей оппозицией двум этим началам, он выступал против всяческих реформ, называя их «базаром прожектов… шумихой дешевых и низменных страстей». Конституция, по его словам, «это первая и самая ужасная язва… Газеты – царство лжи. Печать доведена до небывалой распущенности». Всеобщее избирательное право он рассматривал как роковую ошибку. Но больше всего Победоносцев ненавидел парламентаризм. «Одним из самых лживых политических принципов, – заявлял он, – является принцип верховной власти народа… которым, к сожалению, заморочены головы некоторых неумных русских… Парламент – это институт, который служит для удовлетворения личных амбиций, тщеславия и самолюбия его членов. Парламентаризм поистине одна из самых наглядных иллюстраций человеческих заблуждений… Судьба уберегла нашу Россию с ее многонациональным населением от подобных бед. Страшно подумать, что бы с нами произошло, если бы судьба послала нам роковой дар – антирусский парламент. Но этого никогда не случится».

По той же причине, будучи, по существу, министром по вопросам религии, Победоносцев преследовал всяческие религиозные течения, не желающие приобщиться к православию. Особенно он ненавидел упорствующих. Ярый антисемит, он заявлял, что еврейскую проблему в России можно решить, если треть еврейского населения эмигрирует, другая треть примет православие, а остальные исчезнут. Проникнутый идеями Победоносцева, Александр III написал на полях доклада о бедственном положении русского еврейства в 1890 году: «Не следует забывать, что евреи распяли Господа нашего и пролили Его драгоценную кровь».

Победоносцев относился с предубеждением не только к евреям, но и к католикам-полякам и мусульманам, разбросанным по огромному пространству империи. Не кто иной, как Победоносцев подписал в 1901 году документ об отлучении Л. Н. Толстого от церкви[5].

Россия, какой изображал ее цесаревичу Победоносцев, не имела ничего общего с мятущимся гигантом за окнами царского дворца. То была древняя, отсталая, уважающая силу страна, объединенная тремя принципами: самодержавие, православие, народность. «Царь – это помазанник Божий», – внушал наследнику наставник. Божий промысел не допускает вмешательства народа в управление государством. Следовательно, царь, который не правит единолично, не исполняет обязанностей, возложенных на него Всевышним. Возможно, рассуждения старого наставника звучали для юного Николая Александровича несколько схоластически, но железная их логика убеждала.

Наиболее убедительным подтверждением доводов Победоносцева для Николая Александровича было зверское убийство его деда, Александра II, самого либерального русского монарха XIX столетия. За отмену крепостного права Александра II назвали царем-освободителем, и все же основной целью русских революционеров-народовольцев было его убийство. К каким только ухищрениям не прибегали убийцы! Однажды они приобрели здание возле железной дороги, неподалеку от Москвы, и, сделав подкоп, заложили под железнодорожные пути мощную мину. Царь уцелел, поскольку поезд ушел из Москвы в другом направлении[6].

Было предпринято еще шесть покушений, и 1 (13) марта 1881 года по иронии судьбы через несколько часов после того, как царь одобрил решение о введении института присяжных, попытка удалась. Когда царская карета ехала по набережной Екатерининского канала, террорист метнул бомбу, которой разбило в щепы карету, ранило лошадей, кучера и лейб-казака. Сам царь остался невредим. Вопреки настоятельной просьбе кучера вернуться боковыми улицами во дворец, император стал помогать раненым. В эту минуту подбежал второй убийца и с криком «Бога славить рано!» бросил бомбу прямо под ноги императору[7]. Взметнулся сноп огня и осколков. Взрывом Александру II оторвало обе ноги, распороло живот, изуродовало лицо. Находясь все еще в сознании, царь прошептал: «Во дворец… там умереть».

Изувеченные останки государя внесли в Зимний дворец. «Большие пятна черной крови указывали нам путь по мраморным ступеням и потом вдоль по коридору в кабинет государя, – вспоминал великий князь Александр Михайлович. – Император Александр II лежал на диване у стола. Он был в бессознательном состоянии… Ему оставалось несколько минут жизни. Вид его был ужасен: правая нога была оторвана, левая разбита, бесчисленные раны покрывали лицо и голову. Один глаз был закрыт, другой – смотрел перед собой без всякого выражения. Ники, смертельно бледный, стоял в своем синем матросском костюмчике. Его мать, цесаревна, была тут же и держала в дрожащих руках коньки. У окна стоял отец, цесаревич Александр Александрович, опустив могучие плечи. Кулаки у него то сжимались, то разжимались. Агония императора продолжалась сорок пять минут. „Государь император скончался“, – объявил лейб-медик, отпустив окровавленную кисть Александра II. Новый царь, Александр III, угрюмо кивнул и сразу преобразился. Какой-то огонь святого мужества загорелся в его спокойных глазах, – вспоминал великий князь. – Александр Александрович дал рукой знак цесаревне, и они вышли вместе. Коляска двинулась, окруженная сотнею донских казаков, которые скакали в боевой готовности, и их пики ярко сияли красным отблеском в последних лучах багрового мартовского заката». В своем манифесте, обнародованном в связи с его восшествием на престол, Александр III заявил, что дает обет посвятить всю свою жизнь «попечениям о благоденствии, могуществе и славе России». И все тринадцать лет своего царствования император правил Россией, руководствуясь принципами, разработанными Победоносцевым.

В двадцать один год цесаревич был стройным юношей среднего роста, с квадратным открытым лицом, унаследованным от отца, выразительными, как у матери, глазами и неотразимым личным обаянием. Он был воплощенным благородством, добротой и дружелюбием. «Ники улыбнулся своей обычной мягкой, робкой, чуть-чуть грустной улыбкой», – вспоминал его двоюродный дядя и близкий друг, великий князь Александр Михайлович (Сандро). Готовый любить всех, Николай Александрович надеялся, что и окружающие любят его. И действительно, несмотря на лесть и подобострастие окружающих, так оно и было.

Цесаревич получил прекрасное среднее и высшее образование. У него была феноменальная память, он хорошо знал историю. «Он мог ввести в заблуждение любого оксфордского профессора, который принял бы его, по знанию языка, за настоящего англичанина. Точно так же знал Николай Александрович французский и немецкий языки», – писал Александр Михайлович. Цесаревич великолепно ездил верхом, отлично танцевал и метко стрелял. Его приучили вести дневник, и, по примеру многих тогдашних королей и дворян, он изо дня в день добросовестно заносил туда сведения о погоде, количестве убитой дичи, имена всех, с кем совершал прогулки и обедал. Дневник Николая II ничем не отличался от дневника его кузена, короля Георга V; он представлял собой реестр событий, описанных лаконичной прозой, и ведение его цесаревич рассматривал как одну из важных обязанностей. Как ни странно, но дневник Николая II, в котором отсутствует выразительность, свойственная его частным письмам, оказался золотым дном для клеветников, между тем как на дневники Георга V зачастую ссылаются как на доказательства откровенного характера этого доброго монарха.

В мае 1890 года, за несколько дней до своего двадцатидвухлетия, цесаревич писал в дневнике: «Сегодня окончательно и навсегда прекратил свои занятия, окончив их с Леером». После этого юноша предался более приятному занятию – развлечениям. Вставал он поздно утром, не успев прийти в себя после очередного кутежа. «Как всегда после бала, чувствовал себя ненормально, в ногах слабость, – записал он в дневнике. – Встал в 10½; я уверен, что у меня сделалась своего рода болезнь – спячка, т. к. никакими средствами добудиться меня не могут».

Встав с постели, он отправлялся на заседание Государственного совета, принимал шведского министра или путешественника, вернувшегося в Россию после двухлетнего пребывания в Эфиопии. Иногда ему везло: «Сегодня не было заседания Государ. совета, я этого не оплакивал».

От Николая Александровича требовалось, чтобы он большей частью ничем не занимался. Главная задача цесаревича по завершении им образования и достижения совершеннолетия состояла в том, чтобы ждать, по возможности не подавая виду, своего череда занять престол[8]. В 1890 году Александру III было всего сорок пять лет. Рассчитывая царствовать еще лет двадцать или тридцать, он не очень-то спешил поделиться с наследником опытом правления. Николай охотно принял на себя роль повесы, предоставленную ему с молчаливого согласия отца. Он появлялся на заседаниях Государственного совета, но то и дело посматривал на часы и при первой же возможности под благовидным предлогом исчезал.

Зимой он часто бывал на катке, где катался на коньках с сестрой Ксенией и тетей Эллой. «На катке было очень весело. Я наконец надел коньки и валял во всю мочь за мячиками», – писал он. Однажды он стер ноги и, упав на лед, разбил коленки, из-за чего ему пришлось ковылять в домашних туфлях, завидуя счастливцам, которые продолжали кататься на коньках. С наступлением сумерек, разрумянившись от движения и мороза, конькобежцы собирались у кого-нибудь в гостиной и пили горячий чай. Ужинать они могли где угодно: в ресторане вместе с друзьями или шли к знакомым в гости, где хозяин устраивал концерт балалаечников.

Зимой 1890 года Николай каждый вечер выезжал в свет. В январе он двадцать раз был в театре, опере или балете, иногда дважды в день. Именно тогда в Петербурге состоялась премьера балета «Спящая красавица» на музыку П. И. Чайковского. Цесаревич побывал на двух генеральных репетициях и на двух спектаклях. Он смотрел пьесы, исполнявшиеся на немецком, французском и английском языках, в том числе «Венецианский купец». Особенно ему нравились оперы «Евгений Онегин» и «Борис Годунов», а в феврале ему даже предложили сыграть небольшую роль в «Евгении Онегине». Николай был желанным гостем на званых вечерах, где гостей развлекал оркестр Императорского флота, хор с участием шестидесяти певцов или знаменитый конферансье, рассказывавший гостям забавные истории. Два-три раза в неделю цесаревич отправлялся на бал: «Пение, пляска продолжались до первого часа;…сели за ужин в 3½ утра».

С наступлением Великого поста увеселениям приходил конец. После бала и позднего ужина, завершившего зимний сезон 1890 года, Николай сделал следующую запись: «Я находился целый день в веселом настроении Масленицы, что отчасти не подходит ко времени говения».

С наступлением Великого поста Николай оставался дома, ужинал в обществе матери, играл с друзьями в карты. В его комнате во дворце установили телефон, связанный со сценой театра, чтобы цесаревич мог слушать оперу Чайковского «Пиковая дама». Часто наследник отправлялся с отцом на охоту. Уйдя из дому на рассвете, они целый день бродили по окрестным лесам и болотам, охотясь на зайцев.

Цесаревич был особенно счастлив, когда, сидя на белом коне перед Зимним дворцом и приложив к козырьку руку, наблюдал, как мимо проходят рысью эскадроны казаков в надвинутых на брови папахах, держа в руках пики с развевающимися на концах флюгерами. Всю жизнь Николай Александрович был влюблен в армию с ее нарядными мундирами, ее историей, и ни один из своих титулов не ценил более чина полковника, к которому представил его отец. «Став командиром эскадрона лейб-гусарского полка, он затем два года прослужил офицером в Гвардейской конно-артиллерийской бригаде. Ко всем своим обязанностям относился серьезно и добросовестно, – вспоминал впоследствии его двоюродный дядя Сандро. – Смерть отца застала его командиром батальона лейб-гвардии Преображенского полка в чине полковника…» Скромность цесаревича создала ему большую популярность в среде офицеров-однополчан.

Получив в девятнадцать лет под свое начало эскадрон, он отправился с ним на маневры в Красное Село. Сняв частный дом со спальней, кабинетом, столовой и балконом, выходившим в небольшой сад, цесаревич вел приятное, бездумное существование, ничем не отличавшееся от жизни любого молодого русского офицера из аристократической семьи. Он участвовал в жизни офицерского общества и заслужил дружбу своих товарищей.

«Теперь я вне себя от радости служить и с каждым днем больше и больше свыкаюсь с лагерной жизнью, – писал он матери из Красного Села 25 июня 1887 г. – Каждый день у нас два занятия: или утром стрельба, а вечером баталионные учения, или наоборот, утром баталионные учения, вечером стрельба… Завтракаем в 12 час., обедаем в 8 ч., между этими [занятиями] спим, и после чай. Обеды очень веселые; кормят нас замечательно. После еды господа офицеры… играют в биллиард, кегли, карты, домино».

Императрицу тревожила мысль, как бы ревностный служака не забыл, что он наследник престола. «Ни на минуту не забывай, что глаза всех прикованы теперь к тебе, все желают увидеть, каковы будут твои самостоятельные шаги, – писала она. – Постоянно будь вежлив и учтив с каждым, не выделяя никого в особенности, но, в то же время, не допускай излишней фамильярности или панибратства и никогда не слушай подхалимов».

25 июня 1887 года цесаревич благопослушно отвечал: «Всегда буду стараться следовать твоим советам, моя душка Мам́а. Нужно быть осторожным во всем на первых порах!» А в дневнике писал: «Было принято соответствующее количество влаги», «пробовал 6 сортов портвейна и слегка надрызгался», «лежали на лужайке и пили», «был отнесен офицерами домой».

Весной 1890 года, будучи молодым офицером, Николай впервые встретил семнадцатилетнюю танцовщицу из Императорского балета Матильду Кшесинскую. Невысокого роста, живая, гибкая, полногрудая, с гордо изогнутой шеей, темными локонами и живыми глазами, Кшесинская уже десять лет училась в балетном училище и считалась лучшей ученицей выпускного класса. Так случилось, что на выпускном спектакле и праздничном ужине присутствовала вся императорская семья.

В своих мемуарах Матильда Кшесинская вспоминает о появлении императора Александра III, который, возвышаясь над всеми, спросил: «Где Кшесинская?» Когда ему представили девочку, царь, взяв ее за руку, приветливо произнес: «Будьте украшением и славою нашего балета». Во время ужина рядом с Матильдой сидел сам император. Потом он передвинулся, и его место занял цесаревич. Когда Кшесинская взглянула на Николая, то, по ее словам, «в его душу, как и в мою, уже вкралось чувство влечения». Запись, сделанная Николаем Александровичем в дневнике, была более сдержанной: «Поехали на спектакль в театральное училище. Были небольшая пьеса и балет, – очень хорошо. Ужинали с воспитанниками».

С того момента Кшесинская старалась чаще попадаться Николаю. Узнав, что цесаревич с сестрой Ксенией часто выходит на балкон Аничкова дворца, чтобы поглядеть на петербуржцев, прогуливающихся по Невскому проспекту, Кшесинская каждый день стала проходить мимо. В мае, в день рождения наследника, она украсила свою комнату бело-сине-красными флажками. В то лето ее назначили в труппу, которая выступала в деревянном театре для офицеров, расквартированных в Красном Селе, где цесаревич нес службу со своими гвардейцами. Он ежедневно приходил посмотреть выступления Кшесинской. Однажды, увидев их беседующими, царь с улыбкой заметил: «Смотрите только, не флиртуйте слишком».

Поскольку цесаревич и балерина никогда не оставались наедине, дальше флирта в то лето у них не зашло. «Мне казалось, что хоть он и не влюблен, но все же чувствует ко мне влечение, и я невольно отдавалась мечтам», – писала она. «Положительно, Кшесинская 2-я меня занимает», – признавался в дневнике Николай. Несколько дней спустя он писал: «Разговаривал с маленькой Кшесинской через окно». Перед отъездом из лагерей он добавил: «После закуски в последний раз поехал в милый Красносельский театр. Простился с Кшесинской».

А потом был почти год разлуки. В октябре 1890 года вместе с братом Георгием Николай отправился в девятимесячное плавание по Средиземному морю, через Суэцкий канал в Индию и Японию. Родители надеялись, что, проведя несколько месяцев на борту судна, согревшись под лучами солнца и надышавшись соленым морским воздухом, Георгий подлечит больные легкие. Для Николая же, наследника российского престола, рассчитывали августейшие родители, это путешествие явится важным событием, во время которого он обучится дипломатическим тонкостям и успеет позабыть молодых дам, которые начали осложнять его жизнь.

Кшесинская была не единственной. Николай Александрович нашел, что балерина привлекательна. Она была всегда под рукой, хороша собой, изыскивала всяческие способы дать ему понять, как он ей нравится. Но чувство, которое Николай питал к высокой золотоволосой принцессе Алисе Гессен-Дармштадтской, оказалось гораздо глубже. Принцесса Алиса была младшей сестрой великой княгини Елизаветы Феодоровны, двадцатипятилетней супруги великого князя Сергея Александровича, дяди наследника. Елизавета Феодоровна, которую близкие звали Эллой, была жизнерадостной женщиной, своими праздниками на катке и домашними театральными постановками вносившей юный задор в жизнь императорской семьи. Наследник часто гостил у молоденькой тетушки. Когда к старшей сестре Элле приехала двенадцатилетняя Алиса, визиты наследника участились. Внешне серьезная и робкая, Алиса была страстной по натуре. Впервые обратив взор своих серо-голубых глаз на Николая (ему было тогда шестнадцать), она тотчас почувствовала к нему симпатию. К сожалению, жила она слишком далеко, в Гессен-Дармштадте, к тому же родители цесаревича считали, что захудалая немецкая принцесса – неподходящая партия для наследника российского престола.

С унынием в душе покинув Санкт-Петербург, Николай Александрович и Георгий Александрович отправились в Афины, где великих князей встретил их двоюродный брат, греческий принц Георгий. Там три кузена, сопровождаемые молодыми русскими аристократами, в том числе князьями Барятинским, Оболенским и Ухтомским, поднялись на борт русского фрегата «Память Азова».

К тому времени, как фрегат достиг берегов Египта, путешественники подружились, и настроение у Николая значительно улучшилось. На Ниле они перешли на яхту египетского хедива и совершили плавание вверх по реке. Изнемогая от жары, цесаревич разглядывал однообразные селения и кущи пальм, выстроившиеся вдоль берега. Останавливаясь в прибрежных городах, молодые русские аристократы заинтересовались искусством местных танцовщиц.

«Ничего особенного», – записал наследник после первого представления. Но на следующий вечер появилась такая запись: «Этот раз было лучше. Они разделись и выделывали всякие штуки». Путешественники поднялись на две пирамиды, ели, как арабы, руками, катались на верблюдах. Яхта поднялась до Ассуанских порогов. Цесаревич наблюдал, как в бурной пенящейся воде купаются египетские мальчишки.

В Индии князья Барятинский и Ухтомский убили по тигру; наследник, к его большому сожалению, остался без трофея. Стояла невыносимая жара, и цесаревич стал раздражителен. В письме из Дели он жаловался матери: «Несносно быть снова окруженным англичанами и всюду видеть красные мундиры». Мария Феодоровна поспешила ответить: «Хочется верить, что ты учтив со всеми англичанами, которые так стараются для тебя, устраивают приемы, приглашают на охоту и т. д. Прекрасно понимаю, что балы и прочие официальные мероприятия не очень-то увлекательны, особенно в такую жару, но ты должен понимать, твое положение обязывает. Надо позабыть о собственных неудобствах, быть вдвойне учтивым и любезным и, самое главное, никогда не подавать виду, что тебе скучно. Ты ведь сделаешь так, не правда ли, мой милый Ники? Во время балов ты должен больше танцевать и меньше курить в саду с офицерами, хотя это тебе больше по душе. Этого просто нельзя делать, дорогой, я знаю, все это ты превосходно понимаешь; единственное мое желание в том, чтобы никто не сказал о тебе ничего дурного, чтобы ты повсюду производил хорошее впечатление».

В Индии Георгий Александрович страдал от жары. Кашель усилился, бедного юношу постоянно била лихорадка. К огромному его разочарованию, родители приказали ему прервать путешествие. Когда фрегат «Память Азова» покинул Бомбей, Георгий Александрович поднялся на борт взявшего курс в противоположном направлении миноносца, чтобы вернуться к прежней спокойной жизни на Кавказе.

Продолжая путешествие, Николай Александрович делал остановки в Коломбо, Сингапуре, Батавии и Бангкоке, где нанес визит королю Сиама. Оттуда отправился в Сайгон и Гонконг, а когда в токийских парках зацвели вишни, прибыл в Японию, где посетил Нагасаки и Киото. Когда он гулял по улицам города Отсу, путешествие его – да и жизнь – едва не оборвались. С мечом в руках на него неожиданно кинулся японский полицейский. Клинок, нацеленный в голову, лишь скользнул по лбу, и из раны брызнула кровь. Злодей взмахнул мечом во второй раз, но греческий принц Георгий отбил удар тростью. Причины, побудившие японца напасть на цесаревича, так и не были окончательно установлены. Ничего не мог объяснить и сам Николай Александрович. На всю жизнь у него остался шрам, и временами он страдал от головных болей. По мнению одних, нападение было совершено религиозным фанатиком, взбешенным якобы непочтительным поведением Николая Александровича и его спутников при посещении японского храма. Другие приписали его ревности некоего самурая, жена которого приглянулась цесаревичу. Этим эпизодом путешествие и завершилось: царь телеграфировал сыну, требуя немедленного возвращения.

После того эпизода Николай невзлюбил Японию и чаще всего называл японцев макаками. Запись в его дневнике гласит: «Принял шведского посланника и японскую „макашку“ – „поверенного в делах“, который привез мне письмо, портрет и старинные доспехи, подаренные мне Ее величеством (японской императрицей)».

Возвращаясь домой, цесаревич остановился во Владивостоке, где прожил достаточно долго и участвовал в закладке Владивостокского вокзала в самой крайней точке Великого Сибирского пути. Владивосток представился ему заброшенным провинциальным городком с грязными, немощеными улицами, открытыми канализационными канавами, бревенчатыми домами, фанзами, населенными китайцами и корейцами. 31 мая 1892 года, несмотря на холодную, ветреную погоду, цесаревич присутствовал на молебне, состоявшемся под открытым небом. Наполнив тачку грунтом, Николай Александрович провез ее на расстояние нескольких десятков метров и опрокинул на насыпь будущей железной дороги. Вскоре после этого, взяв в руки кельму, уложил первый камень здания вокзала[9].

Вернувшись в Санкт-Петербург, цесаревич возобновил встречи с Кшесинской. Сначала влюбленные встречались на набережной Невы в карете. Затем наследник стал бывать в доме отца Матильды. Обычно он появлялся в обществе своих молодых двоюродных дядей – великих князей Сергея, Георгия и Александра Михайловичей. Кшесинская угощала гостей отцовским шампанским и слушала грузинские песни. По воскресеньям Матильда посещала скачки, усаживаясь напротив царской ложи, и всякий раз получала букет цветов, который по поручению цесаревича ей вручали его друзья-однополчане.

Привязанность Николая Александровича к Кшесинской крепла. Он подарил ей золотой браслет с крупным сапфиром и двумя большими бриллиантами. На следующее лето, когда Матильда вновь танцевала в Красносельском театре, Николай часто бывал на репетициях, сидел у балерины в артистической уборной, где чувствовал себя уютно, как дома, и подолгу беседовал с ней. После спектакля цесаревич сначала ехал к государю поужинать, а затем возвращался в театр за балериной. Вдвоем в экипаже они совершали прогулки под луной, катались по окрестностям Красного Села. Иногда после таких волнующих кровь прогулок ужинали вместе, и Николай оставался у возлюбленной до рассвета.

В конце лета 1892 года Матильда решила обзавестись собственным домом, где могла бы встречаться с цесаревичем. «Хотя наследник, с присущей ему деликатностью, никогда об этом открыто не заговаривал, я чувствовала, что наши желания совпадают… Отец лишь спросил, отдаю ли я отчет себе в том, что никогда не смогу выйти замуж за наследника и что в скором времени должна буду с ним расстаться. Я ответила, что отлично все сознаю, но что я всей душой люблю Ники, что не хочу задумываться о том, что меня ожидает, я хочу лишь воспользоваться счастьем, хотя бы и временным, которое выпало на мою долю», – писала впоследствии балерина. Вскоре Кшесинская сняла в Санкт-Петербурге небольшой двухэтажный дом, принадлежавший композитору Римскому-Корсакову.

На новоселье цесаревич подарил ей набор из восьми золотых чарок для водки с драгоценными камнями. Спустя годы Матильда вспоминала те счастливые дни, что прошли в этом доме. Наследник обычно приезжал вечером, к ужину. Иногда они устраивали небольшие вечеринки, приглашая трех молодых великих князей, одну-двух балерин и тенора, которого Николай очень любил. После ужина князья, по обыкновению, пели грузинские песни, а потом вся компания играла в баккара.

Тем временем Николай Александрович продолжал выполнять и государственные обязанности. «Меня назначили членом Финансового комитета, – писал он. – Чести много, радости мало… Принял шестерых членов этого учреждения; признаюсь, прежде я даже не подозревал о его существовании». В качестве главы Комитета по борьбе с голодом 1891–1892 годов цесаревич много трудился, изыскивая средства по подписке, и сам жертвовал значительные суммы на помощь голодающим. Отношения с отцом были несколько натянутыми.

«Очень хотелось в строй с гусарским взводом, но забыл спросить Пап́а», – отметил он в дневнике 6 января 1890 года. Сергей Юльевич Витте, грузный и толковый министр финансов, строивший Транссибирскую магистраль и позднее, уже при Николае II, во время Русско-японской войны и революции 1905 года, входивший в состав правительства, писал в своих мемуарах о беседе с Александром III. По словам Витте, он предложил царю назначить цесаревича председателем Комитета по сооружению Великого Сибирского пути. Император был удивлен подобного рода предложением. Произошел следующий диалог:

«– Как?.. Да вы знаете наследника цесаревича?

– Как же, Ваше Величество, я могу не знать наследника цесаревича?

– Да, но вы с ним когда-нибудь о чем-нибудь серьезном разговаривали?

– Нет, Ваше Величество, я не имел счастья говорить с наследником.

– Да ведь он, – говорит, – совсем мальчик, у него совсем детские суждения: как же он может быть председателем Комитета?

– …Но ведь если вы, Ваше Величество, не начнете приучать его к государственным делам, он никогда к этому и не приучится».

Витте отмечал, что «уже через несколько заседаний Комитета… наследник овладел положением председателя, будучи человеком очень быстрого ума и быстрых способностей».

В 1893 году цесаревича направили в Лондон в качестве представителя российской императорской фамилии на торжества по поводу бракосочетания его двоюродного брата Георга, герцога Йоркского, будущего короля Георга V, с принцессой Марией Текской. Поселили его в Мальборо-хаусе вместе со многими представителями королевских домов Европы, жившими в комнатах, которые выходили в общий коридор. Принц Уэльский, известный законодатель мужских мод, тотчас решил приодеть своего молодого гостя. «Дядя Берти… конечно, мне немедленно прислал портных, сапожника и шляпника», – написал матери Николай Александрович. В Лондоне он был впервые. «Я в восторге от Лондона и никогда не думал, что он мне так понравится», – сообщал он родительнице, рассказывая о своем посещении Вестминстерского аббатства, собора Святого Павла и Тауэра. Естественно, от посещения палат парламента цесаревич уклонился.

Николай Александрович был очарован принцессой Мэри. «Мэй прелестна, гораздо лучше, чем на фотографиях», – писал он 24 июня 1893 года родительнице. Что же до Георга, то он и Николай Александрович были так похожи друг на друга, что кузенов путали даже те, кто хорошо был с ними знаком. Георг был пониже ростом и чуть стройнее, Николай Александрович имел более худощавое лицо и выпуклые глаза. Но оба расчесывали волосы на прямой пробор и носили бородки а-ля Ван Дейк. Когда они вставали рядом, то походили на братьев-близнецов. Сходство это не раз приводило к недоразумениям. Во время праздника в саду цесаревича приняли за Георга, а у Георга спросили, приехал ли он лишь для того, чтобы присутствовать на бракосочетании, или же у него есть и другие дела. Накануне бракосочетания один из придворных, приняв Георга за его русского кузена, просил жениха не опаздывать на церемонию.

После бракосочетания Николай Александрович посетил Виндзорский замок и завтракал у королевы Виктории. «Она была очень любезна и разговорчива и дала мне the Order of the Garter [орден Подвязки]», – писал он императрице. Зная, что это будет приятно родительнице, на балу в Букингемском дворце он «много танцевал и даже веселился», хотя «там я не видел особенно много красивых дам».

Тем временем в Санкт-Петербурге маленькая Кшесинская становилась известностью. В девятнадцать лет она уже танцевала Фею Драже в «Щелкунчике» Чайковского и Принцессу Аврору в «Спящей красавице». На ее репетиции приходил сам Чайковский, аккомпанировавший балерине на рояле.

Однажды, после того как Матильда исполнила роль Принцессы Авроры, знаменитый композитор пришел к танцовщице в артистическую уборную поздравить ее лично. Позднее Матильду Кшесинскую, Анну Павлову и Тамару Карсавину назовут самыми великими балеринами дореволюционной России.

Конечно, были и такие, кто объяснял ранний успех Кшесинской ее отношениями с наследником. Это отнюдь не означало, что общество осуждало эту связь. Для русской аристократии балет являл собой высочайшее искусство, и зачастую знатные титулы и стройные ножки оказывались рядом. Не одна полногрудая танцовщица из Императорского кордебалета, накинув на плечи манто, выходила из Мариинского театра и, приподняв юбки, садилась в поджидавшую ее карету, обитую внутри бархатом, которая везла ее на ужин в какой-нибудь великолепный особняк.

Однако, несмотря на успехи Матильды на балетной сцене, привязанность к ней Николая Александровича стала ослабевать. Наследник никогда не скрывал своих симпатий к принцессе Алисе. Весной 1894 года он сообщил Кшесинской о своей помолвке с немецкой принцессой. После возвращения Николая из Кобурга они встретились с Матильдой в последний раз. Она приехала в карете, он – верхом из лагеря. Их расставание принесло балерине настоящее, беспредельное горе. Много месяцев она страдала из-за того, что «потеряла своего Ники». Знаменитый балетмейстер Мариус Петипа утешал ее, уверяя, что, «только испытав страдания любви, можно по-настоящему понять и исполнить» большую роль. «В моем горе и отчаянии я не осталась одинокой, – писала Кшесинская. – Великий князь Сергей Михайлович… остался при мне и поддержал меня». Великий князь приобрел для нее дачу с садом на берегу Финского залива. Позднее, в расцвете своей славы, Кшесинская сблизилась с другим кузеном царя, великим князем Андреем Владимировичем, хотя он был на семь лет моложе ее. Вместе они ездили в Биарриц и Венецию. В 1902 году у них родился сын, а значительно позднее, в 1921 году, они официально сочетались браком в Каннах.

Глава третья

Принцесса Алиса

«Моя мечта – когда-либо жениться на Алисе Г. Я давно ее люблю, но еще глубже и сильнее с 1899 года, когда она провела шесть недель в Петербурге! Я долго противился моему чувству, стараясь обмануть себя невозможностью осуществления моей заветной мечты».

Когда Николай Александрович сделал в своем дневнике в 1892 году эту запись, он еще не свил с Матильдой Кшесинской любовного гнездышка. Он был расстроен отказом отца благословить его на брак с принцессой Алисой. Да и светское общество не разделяло его восторгов по поводу золотоволосой юной немки. Когда Аликс приехала в столицу в гости к своей сестре, великой княгине Елизавете Феодоровне, она произвела на придворных неблагоприятное впечатление. Безвкусно одетая, угловатая, она плохо танцевала, по-французски говорила с кошмарным акцентом, краснела, как школьница, была слишком робкой, слишком нервной, слишком заносчивой – это лишь некоторые из нелестных эпитетов, которыми наградили в Санкт-Петербурге гессенскую принцессу.

Светское общество открыто пускало шпильки в адрес принцессы Алисы, зная, что Александр III и государыня, враждебно настроенные к Германии, не намерены допустить ее брака с наследником престола. Всем было также известно, что, хотя принцесса Алиса его крестная дочь, Александр III подыскивает для цесаревича улов покрупней, к примеру принцессу Елену Французскую, высокую темноволосую дочь графа Парижского, претендента на французский престол. Хотя Франция и была республикой, она являлась союзницей России, и Александр III рассчитывал, что брачный союз между представителями династии Романовых и низложенного дома Бурбонов придется по душе французскому народу и укрепит его альянс с русской державой.

Но попытки родителей сблизить цесаревича с принцессой Еленой были ему не по душе. В дневнике он записал: «В разговоре с Мам́а утром она мне сделала некоторый намек насчет Елены, дочери гр. Парижского, что меня привело в странное положение. Это меня ставит на перепутье двух дорог: самому хочется идти в другую сторону, а, по-видимому, Мам́а желает, чтобы я следовал по этой! Что будет?»

Принцесса Елена тоже возражала против брака. Она вовсе не собиралась менять римско-католическую религию на православное вероисповедание, в которое должна была перейти будущая русская императрица. Обескураженный, царь направил сватов к принцессе Маргарите Прусской. Николай решительно заявил, что скорее пострижется в монахи, чем женится на некрасивой и костлявой Маргарите. Однако до этого дело не дошло. Маргарита сама не захотела поменять свое протестантство на православие.

Все это время Николай лелеял надежду, что когда-нибудь сочетается браком с Аликс. Перед тем как отправиться в путешествие на Дальний Восток, он записал в дневнике: «Боже! как мне хочется поехать в Ильинское [подмосковное имение великого князя Сергея Александровича], теперь там гостит Виктория с Аликс; иначе, если я не увижу теперь, то еще придется ждать целый год, а это тяжело!!!» Родители продолжали отговаривать сына, убеждая, что Аликс никогда не переменит религию, чтобы выйти за него замуж. Николай попросил разрешения лишь повидаться с ней и сделать ей предложение. Если Аликс отвергнет его, он никогда не женится.

Пока Александр III был здоров, он пропускал просьбы сына мимо ушей. Но зимой 1894 года император подхватил грипп, и у него развилась болезнь почек. Здоровье гиганта начало ухудшаться, царя стал тревожить вопрос, как будет управляться без него Россия. Что касается неопытности цесаревича в государственных делах, тут ничего нельзя было поделать, но, чтобы упрочить положение наследника, его следовало женить. Поскольку ни о ком, кроме принцессы Алисы, сын и слышать не хотел, Александр III и государыня дали наконец свое благословение на брак.

Для Николая Александровича это было большой победой. Впервые в жизни, преодолев все препятствия, отметя все возражения, он одолел могучего родителя и настоял на своем.

Алиса-Виктория-Елена-Луиза-Беатриса, принцесса Гессен-Дармштадтская, родилась 6 июня 1872 года в средневековом городе Дармштадте, неподалеку от Рейна. Она была названа Алисой (Аликс) в честь своей матери, английской принцессы Алисы, третьей дочери из девяти детей королевы Виктории. Имя Аликс было наиболее благозвучным немецким вариантом имени Алиса. «Здесь мое имя уродуют, – жаловалась ее мать, – произнося его „Алиисе“».

«Принцесса Алиса родилась милой, веселой крошкой, всегда смеющейся, с ямочкой на одной щеке», – писала мать королеве Виктории. Когда Аликс крестили – причем крестными отцами ее были будущий царь Александр III и будущий король Англии Эдуард VII, – мать уже называла девочку Солнышком. «Солнышко была в розовом, и все ею ужасно восхищались», – сообщала принцесса Алиса в Виндзорский замок матери.

Если эмоциональные связи между Англией и Великим герцогством Гессен-Дармштадтским были прочны, то отношения между Гессеном и Пруссией, управляемой домом Гогенцоллернов, были прохладными и натянутыми. Всего за два года до рождения Аликс Великое герцогство Гессенское было насильно включено в состав недавно созданной Германской империи. Еще в 1866 году Гессен участвовал в войне против Пруссии, окончившейся для него неудачно, на стороне Австрии. Отец Алисы, великий герцог Гессенский и Рейнский Людвиг IV, ненавидел Пруссию и Гогенцоллернов, и всю свою жизнь Алиса разделяла это чувство отца.

Дармштадт представлял собой старинный немецкий город с узкими, мощенными булыжником улицами, домами с островерхими крышами и резьбой XV века, украшавшей их стены. Дворец великого герцога находился в центре города и был окружен парком, в котором росли липы и каштаны. В комнатах дворца было множество предметов, которые Алиса, дочь королевы Виктории, привезла из Англии. В гостиных висели портреты королевы Виктории, принца Альберта и всех здравствующих английских двоюродных братьев Алисы. Стены спален украшали виды Англии, рисунки с изображениями английских дворцов. Полновластной хозяйкой детской была английская гувернантка, миссис Орчард, отличавшаяся строгостью. Детские спальни были просторными, с высокими потолками, но обстановка в них была очень скромной. Пища предпочиталась простая: печеные яблоки и рисовый пудинг. Миссис Орчард следила за точным соблюдением распорядка дня. Много лет спустя Аликс завела те же порядки и в своей семье, где ели в определенное время, а утро и день разбивали на определенные отрезки времени. Миссис Орчард, привезенная в Россию вместе с заведенными ею порядками, наблюдала, как четко расписан каждый час, и одобрительно кивала.

Аликс не было и шести лет, когда она начала кататься по парку на легкой коляске, запряженной пони, которым она сама и управляла. Правда, рядом с пони шагал облаченный в ливрею слуга. Летом великий герцог Людвиг IV вывозил свою семью в охотничий домик под названием Вольфсгартен. Там Аликс любила играть по утрам во дворе, освещенном ярким солнцем, носиться вверх и вниз по крутым каменным ступеням, сидеть у фонтана, запуская в воду руку, чтобы поймать золотую рыбку. Ей нравилось надевать старые материны платья и разгуливать в кринолинах по залу, воображая себя знатной дамой или феей из какой-нибудь волшебной сказки.

Рождество праздновали с немецким размахом, но на английский манер. В бальном зале дворца устанавливали огромную елку, на ветвях ее развешивали яблоки и золоченые орехи, укрепляли маленькие свечки, освещавшие помещение. Рождественский ужин начинался традиционным гусем и заканчивался сливовым пудингом и мясными пирогами, специально доставленными из Англии.

Каждый год все семейство ездило в гости к королеве Виктории. Детям очень нравилось бывать в Виндзорском замке, расположенном неподалеку от Лондона, в сложенном из гранита замке Балморал, находящемся в Шотландии, и в Осборне – крытом черепицей дворце эпохи Возрождения, стоящем на берегу моря. Много лет спустя, уже живя в России, императрица Александра Федоровна вспоминала, как девочкой, гостя в Англии, ловила крабов, купалась и строила песочные замки.

В 1878 году, когда Аликс было шесть лет, во дворце Гессен-Дармштадта свирепствовал дифтерит. Все, кроме одного, дети великого герцога заболели. Королева Виктория прислала своего лейб-медика, чтобы помочь немецким докторам, но, вопреки всем их стараниям, Мэй, четырехлетняя сестричка Аликс, умерла. Измученная бдениями у кроваток своих детей, мать Аликс, принцесса Алиса, слегла. Не прошло и недели, как она скончалась.

Смерть матери в возрасте всего лишь тридцати пяти лет потрясла шестилетнюю Аликс. Тихая, замкнутая, она часами сидела в игровой комнате, а няня, наблюдая за ней, стояла в углу и заливалась слезами. Любимые игрушки девочки в целях профилактики были сожжены. Прежде Аликс была веселой, живой девочкой, упрямой, вспыльчивой, но доброй. После случившейся трагедии она замкнулась в себе. Научилась скрывать свои чувства, и на лице ее редко появлялась улыбка. Испытывая потребность в дружбе и ласке, Аликс, однако, пряталась в свою скорлупу. Ей не нравились незнакомые места и незнакомые люди. Открывалась она лишь в тесном семейном кругу, где ее любили и понимали. И тогда робкая, серьезная, холодная принцесса Аликс снова становилась веселым, с ямочками на щеках, любящим Солнышком – такой, какой она была в раннем детстве.

После смерти дочери королева Виктория стала относиться к великому герцогу Людвигу как к родному сыну и часто приглашала его в гости вместе с осиротевшими детьми. Аликс, самая младшая, была любимицей стареющей королевы. Наставницам и гувернанткам в Дармштадте предписано было посылать отчеты в Виндзор, взамен они получали советы и распоряжения от королевы.

При таком надзоре вкусы и манеры у Аликс стали вполне английскими и совершенно викторианскими. Будущая русская императрица превратилась в типичную английскую дворянку, чопорную пуританку.

Аликс получила блестящее образование (она имела степень доктора философии). К пятнадцати годам превосходно знала историю, географию, английскую и немецкую литературу. Но рояле играла виртуозно, но не любила играть при посторонних. Когда королева Виктория просила ее исполнить что-нибудь для гостей Виндзорского замка, Аликс повиновалась, но по ее пунцовому лицу было видно, чего это ей стоит. В отличие от Николая Александровича, который учил то, что задавали, наизусть, Аликс любила пускаться в абстрактные рассуждения. Одна из ее наставниц, англичанка Маргарет Джексон, которую принцесса Аликс звала Мэджи, увлекалась политикой. Свою страсть она передала и Аликс, убежденной в том, что политика – это сфера, которой должны заниматься не только мужчины. Ведь, в конце концов, бабушка Аликс была женщиной и в то же время одним из самых могущественных монархов Европы.

В Санкт-Петербург Аликс впервые приехала в двенадцатилетнем возрасте на бракосочетание своей старшей сестры Эллы, великой княжны Елизаветы Феодоровны, и великого князя Сергея Александровича, младшего брата Александра III, дяди наследника цесаревича. Девочка с любопытством наблюдала за тем, как на Николаевском вокзале в Санкт-Петербурге сестру встречала золоченая карета, запряженная белыми лошадьми. Во время церемонии бракосочетания, состоявшейся в дворцовой церкви в Зимнем дворце, Аликс стояла в стороне, с розами в волосах, одетая в белое муслиновое платье. Слушая длинную, непонятную для нее службу и вдыхая благоухание ладана, она искоса поглядывала на шестнадцатилетнего цесаревича.

«Наследник как-то раз подарил ей маленькую брошку, – писала впоследствии А. А. Вырубова. – Сперва она приняла ее, но после решила… что подарка принимать нельзя… На детском балу в Аничковом дворце она потихоньку сунула брошку ему в руку. Цесаревич был очень огорчен и подарил брошку своей сестре Ксении, которая, ничего не подозревая, радостно приняла подарок».

Во второй раз Николай и Аликс встретились через пять лет, когда принцесса приехала погостить к сестре Элле. Теперь ей было семнадцать, а цесаревичу двадцать один год – возраст, в котором девушки и молодые люди влюбляются.

Виделись они на приемах, званых ужинах и балах. Цесаревич приходил за Аликс пополудни и уводил ее кататься на коньках по замерзшему пруду или на санках с ледяных гор. Перед отъездом Алисы Николай упросил родителей устроить в ее честь в царскосельском Александровском дворце бал, после которого состоялся ужин, где подавали блины с икрой.

На следующее лето Аликс снова приехала в Россию, но не в Санкт-Петербург, а в Ильинское, подмосковное имение великого князя Сергея Александровича. Там великий князь и Элла жили простой деревенской жизнью в обществе приезжавших надолго гостей. Лето было в самом разгаре, отдыхающие гуляли по полям, ходили в лес по ягоды и грибы. Аликс впервые увидела русскую равнину, березовые рощи, крестьян в просторных рубахах навыпуск и домотканных портах. Ее поразило, как низко и почтительно они кланялись незнакомой барышне. Отправившись с сестрой на ярмарку, она накупила матрешек и печатных пряников, чтобы отвезти их с собой в Дармштадт.

Во время этого приезда Аликс и Николай не встретились, осенью же цесаревич отправился в продолжительное путешествие на Дальний Восток. Однако Аликс все больше проникалась чувством к наследнику. С самого начала их знакомства Николай был учтив и любезен. Ей нравилась его задумчивость, его внушающие симпатию голубые глаза. Принцесса заметила, что родители все еще относятся к нему как к ребенку, но видела и неназойливую настойчивость, с какой, несмотря на сопротивление его родителей, Николай добивался ее, Алисы, расположения. Такой преданности нельзя было не оценить.

Непреодолимым для Аликс препятствием к бракосочетанию с застенчивым влюбленным юношей была необходимость перемены религии. Воспитанная в протестантстве, принцесса Алиса была убеждена в истинности этого вероисповедания. Отличаясь преданностью своим принципам, она считала религию высшим идеалом и к перемене ее относилась как к измене самым святым чувствам. Но Аликс любила Николая и оттого терзалась сомнениями, не зная, на что решиться.

То, что однажды Николай займет российский престол, один из самых блестящих в тот период, ее ничуть не прельщало. Ни титулы, ни империи ее не интересовали. В 1892 году она отказала принцу Альберту-Виктору, старшему сыну принца Уэльского, который должен был унаследовать после отца титул наследника английского престола. Этот молодой веселый человек, которого звали в семье принцем Эдди, умер в 1892 году в возрасте двадцати восьми лет. Вследствие этого печального события наследником престола стал его младший брат Георг. Если бы Аликс приняла предложение принца Эдди и тот остался бы жив, то Англией правили бы они с Аликс, а не король Георг V и королева Мария. В таком случае английский трон мог бы перейти к сыну Аликс.

Как бы то ни было, Эдди ничуть не интересовал принцессу Аликс. Даже королева Виктория, благосклонно относившаяся к принцу Эдди, была восхищена той решительностью, с какой ее внучка отказала принцу Альберту-Виктору. «Пожалуй, нет никакой надежды на то, что Аликс выйдет замуж за Эдди, – сообщала она подруге. – Она написала, что ей не хочется причинить ему боль, но выйти за него не может, хотя и любит его, как кузена; она знает: он не будет с нею счастлив и не должен думать о ней… Ей действительно жаль… и… по ее словам, если ее принудят, она повинуется, но в таком случае будут несчастны они оба. Это свидетельствует о силе характера Аликс, поскольку и ее семья, и все мы желаем этого брака, однако она отказывается от самых блестящих предложений».

Как и подобает принцессе, Аликс посещала школы, больницы, принимала участие в благотворительной деятельности. Бывала на балах-маскарадах, наряжаясь, как средневековая принцесса, в салатного цвета бархатное платье с серебряным шитьем и украшая золотые волосы диадемой из изумрудов. Сев с подругой у дворцового окна, пела песни, аккомпанируя себе на лютне. Сопровождала королеву Викторию во время ее поездок на угольные шахты Уэльса, спускалась в забои, осматривая пыльные подземные лабиринты. Во время поездки в Италию посещала дворцы и галереи Флоренции, совершала поездки на гондоле по каналам Венеции.

Весной 1894 года состоялось бракосочетание старшего брата Аликс, Эрнста, унаследовавшего от отца титул великого герцога Гессен-Дармштадтского. В Кобург съехались представители самых блестящих домов Европы. В сопровождении сына, принца Уэльского Эдуарда, приехала семидесятипятилетняя королева Виктория. Из Берлина прибыл тридцатипятилетний внук Виктории, кайзер Вильгельм. Уговорив отца разрешить ему сделать предложение Аликс, отправился в Кобург и цесаревич Николай Александрович, который должен был представлять Россию.

Теплым апрельским вечером цесаревич сел в Петербурге на поезд вместе с тремя из четырех своих дядей, великими князьями Владимиром, Сергеем и Павлом Александровичами. Полтора суток спустя Николай Александрович, облачившись в полную парадную форму, прибыл в Кобург, где на перроне его встречала Аликс. Вечером они со всем семейством принцессы отправились ужинать и слушать оперетту. Не в силах больше ждать, Николай пошел к Алисе и сделал ей предложение. В дневнике и письме к родительнице он отметил все, что произошло.

«Боже! Что сегодня за день! – гласила запись в дневнике. – После кофе, около 10 часов, пришли с т. Эллой в комнаты Эрни и Аликс. Она замечательно похорошела, но выглядела чрезвычайно грустно. Нас оставили вдвоем, и тогда начался между нами тот разговор, которого я давно сильно желал и вместе очень боялся. Говорили до 12 часов, но безуспешно, она все противится перемене религии. Она, бедная, много плакала. Расстались более спокойно».

Домой, в Гатчину, Николай написал: «Я имел с Alix длинный и весьма нелегкий разговор, в котором я постарался объяснить ей, что иначе, как дать свое согласие, она не может сделать другого! Она все время плакала и только шепотом отвечала от времени до времени: „No, I cannot“[10]. Я все продолжал, повторяя и настаивая… Хотя разговор этот длился больше двух часов, но он окончился ничем».

Николай Александрович получил поддержку со стороны влиятельных родственников. Со всей Европы в Дармштадт съехалось столько родни, что ужинали в два приема: одна часть гостей села за стол в семь часов, другая в девять. Через несколько часов после разговора Николая с Аликс с эскадроном драгун прибыла королева Виктория. Британская королева благословила свою внучку на брак с русским цесаревичем и объяснила принцессе, что православие не слишком отличается от лютеранства. На следующий день прибыл и кайзер. Радуясь возможности брака между немецкой принцессой и наследником русского престола, он тоже постарался повлиять на Аликс. Но не кто иной, как великая княгиня Елизавета Федоровна окончательно рассеяла страхи Аликс и укрепила ее желание угодить цесаревичу. Элле не требовалось переходить в православную веру при бракосочетании с великим князем Сергеем Александровичем, поскольку тот не обладал правом престолонаследия. Однако она охотно приняла православие и объяснила сестре, что это вовсе не будет отступничеством.

Задолго до бракосочетания великого герцога Эрнста на первый план вышла помолвка между Николаем Александровичем и Аликс. Во время брачной церемонии Николай внимательно наблюдал за Аликс. «Мне в эту минуту, – писал он, – страшно захотелось посмотреть в душу Аликс».

В тот же день принцесса Аликс согласилась переменить религию. Николай с восторгом записал в своем дневнике: «Чудный незабвенный день в моей жизни – день моей помолвки с дорогой, ненаглядной Аликс. После десяти она пришла к тете Михен[11], и после беседы с ней мы пришли к согласию. Боже, какая гора свалилась с плеч… Я целый день ходил, как в дурмане, не вполне сознавая, что, собственно, со мной приключилось. Вильгельм сидел в соседней комнате и ожидал окончания нашего разговора с дядями и тетями. Сейчас же я пошел с Аликс к королеве Виктории… Все семейство долго на радости лизалось. После завтрака пошли в церковь т. Мари и отслужили благодарственный молебен… Мне даже не верится, что у меня невеста».

В письме родительнице Николай Александрович рассказывал: «Нас оставили одних, и… с первых же слов она согласилась!.. Я заплакал, как ребенок, она тоже, но выражение у нее сразу изменилось: она просветлела, и спокойствие явилось на лице ее… Для меня весь свет перевернулся, всё, природа, люди, места – всё кажется милым, добрым, отрадным… Она совсем стала другой: веселой, и смешной, и разговорчивой, и нежной».

Позднее присутствующие вспоминали, как состоялась эта знаменитая помолвка. «Помню, я сидела у себя в комнате, – писала английская принцесса Мария-Луиза. – Я спокойно готовилась к обеду, когда ко мне ворвалась Аликс и, обняв меня за шею, произнесла: „Я выхожу замуж за Ники!“»

Наутро цесаревич проснулся от цокота копыт по булыжной мостовой и хриплых команд. Под его окнами гвардейские драгуны королевы Виктории устроили учения в честь наследника. «В 10 часов, – записал он в дневнике, – пришла чудная Аликс, и мы вдвоем отправились к королеве пить кофе». Пока они жили в Кобурге, каждый день начинался с «питья кофе в обществе Бабушки». Виктория была в восторге от юной пары. Старой королеве нравилось окружать себя влюбленными. Аликс считалась ее любимицей, и Виктории было приятно сознавать, что и она сыграла свою роль в помолвке.

День выдался холодный и пасмурный, «но на душе зато, – писал цесаревич, – было светло и радостно». Дядя Берти предложил сфотографироваться всем семейством. Тридцать членов фамилии отправились в сад, и в результате возникла групповая фотография родственников Виктории вместе с престарелой королевой, крохотной и несгибаемой, которая сидела в центре ряда. Единственным сидевшим мужчиной был кайзер Вильгельм – со свирепо торчащими усами, в парадном мундире. Невысокого роста, с приветливым лицом, в котелке на голове, Николай стоял рядом с Аликс – хорошенькой, но серьезной.

«Отовсюду поступали поздравления. Пошел к Аликс отвечать на бесчисленное количество телеграмм, которые скорее прибавляются в числе, чем убавляются, – сетовал цесаревич. – Все русские господа поднесли моей невесте букет».

Забыв о своем нежелании благословить сына на брак, Александр III и императрица от души поздравили наследника и Аликс с помолвкой. В своем письме государыне Аликс назвала ее «тетей», а Мария Федоровна написала сыну: «Твоя милая Аликс для меня совсем как дочь… Передай Аликс, что ее… письмо глубоко растрогало меня. Но я не хочу, чтобы она звала меня „тетей“, я теперь для нее „мамочка“… Узнай у Аликс, какие драгоценные камни она предпочитает, сапфиры или изумруды? Мне хотелось бы знать наперед». Для начала императрица прислала Аликс изумрудный браслет и великолепное пасхальное яйцо, усыпанное драгоценными камнями.

В Дармштадт пришла дружная весна, в парке появились цветы, теплый воздух наполнился их ароматом. Николай Александрович не мог поверить тому, что произошло: «Она так переменилась в последние дни в своем обращении со мною, что этим приводит меня в восторг. Утром она написала две фразы по-русски без ошибки!» Когда вся семья отправлялась на прогулку в каретах, Николай и Аликс ехали последними в шарабанчике с одной лошадью, правя ею по очереди. Они гуляли, собирали цветы, отдыхали на берегу пруда. Вместе трапезничали. «Нелегко разговаривать в присутствии чужих людей, приходится многих тем не касаться», – огорчался Николай. По вечерам они присутствовали на придворных концертах. По просьбе цесаревича из России прибыли певчие лейб-гвардии Преображенского полка, которые своим пением украсили службу в церкви и услаждали дивными голосами присутствующих.

У Николая вошло в привычку в конце дня приходить к Аликс в ее комнату: «Мы долгое время оставались вместе, она была удивительно нежна со мною… Так необычно – знать, что можешь без помех приходить к ней… Даже на ночь жалко расставаться».

Прошли десять дней блаженства, наступила пора разлуки. Последний вечер влюбленные провели в комнате Аликс. По стволам деревьев, росших под окнами, текли струи теплого весеннего ливня. «Вечер провел с дорогой Аликс у нее: ужас, как грустно, что приходится расставаться на долгое время. Как хорошо было вместе – рай!»

В поезде, который вез его домой, в Россию, с любовью и грустью в душе Николай разглядывал свое обручальное кольцо: «Аликс подарила мне кольцо; в первый раз в жизни воздел его на перст, самому кажется смешно… В Гатчино прибыли в 4.20. На станции вошли в вагон дорогие Папа и Мама, Ксения, Миша, Ольга и Сандро…» Император Александр III, только что вернувшийся с охоты на уток, не успел даже переодеться. Цесаревича уже ждали телеграммы от Аликс и королевы Виктории, на которые следовало тотчас ответить. Потом Николай пошел в парк с родительницей и подробно описал события.

Ему казалось, что май никогда не кончится. Он проводил время в прогулках среди кустов сирени, потом бегом возвращался к себе, чтобы написать очередное письмо своей невесте. Наконец в июне Николай поднялся на борт императорской яхты «Полярная звезда», которая через Балтийское и Немецкое моря доставила его в Англию. После четырех суток плавания, приближаясь к берегам Англии, Николай писал в дневнике: «Итак, даст Бог, завтра увижу снова мою ненаглядную Аликс… Схожу с ума от этого ожидания. Встали на бочку в Гревзенде. На экипаже доехал до станции». «Полетел на экстренном поезде в Лондон… Приехал в Walton… и в 3¾ встретился с дорогой Аликс», – записал Николай. Особняк в Уолтон-на-Темзе принадлежал старшей сестре Аликс, принцессе Виктории Баттенбергской. Целых три дня, надолго запомнившихся молодым влюбленным, они отдыхали на берегу реки, плавно катившей свои воды. Гуляли по зеленым лужайкам, ели фрукты, собирали цветы в окрестных полях. Сидели на траве в саду под старым каштаном; Аликс вышивала, Николай читал вслух. «Все время были на воздухе благодаря летней погоде, и днем катались на шлюпках вверх и вниз по реке, вылезая на берег в траву, где заваривали и пили чай. Une v́eritable idylle[12]», – писал цесаревич матери. Много лет спустя Николай и Аликс в мельчайших деталях вспомнят те три удивительных дня, проведенных в английской провинции, и при упоминании Уолтона на глазах у Аликс появятся слезы радости.

Прошло трое суток, и молодой паре пришлось оставить особняк, где они купались в счастье. В Виндзорском замке их уже ждала Granny – королева Виктория. Император Александр III прислал собственного исповедника, протопресвитера И. Л. Янышева, которому не терпелось начать приобщение к православной религии принцессы Алисы. В Виндзоре Николай преподнес своей нареченной подарки: перстень с розовой жемчужиной, ожерелье из крупных розовых жемчужин, цепочку-браслет с крупным изумрудом и брошь, украшенную сапфирами и алмазами. Самым роскошным было жемчужное колье – подарок Александра III своей будущей невестке. Оно было изготовлено знаменитым придворным ювелиром Фаберже и оценивалось в 250 000 рублей золотом. То был самый крупный заказ, полученный Фаберже от императорской семьи. Разглядывая эти сокровища, королева Виктория качала головой: «Смотри, Аликс, не возгордись».

В то лето в Англии стояла неимоверная жара. Николай выезжал из Виндзорского замка утром, когда было еще прохладно. Ему нравилось прогуливаться рысцой на лошади по «аллее королевы Анны» – излюбленному маршруту для верховых поездок, – окаймленной с обеих сторон могучими деревьями, и скакать по полю галопом, «как угорелый». К десяти часам Николай всегда возвращался и вместе с Аликс и королевой пил кофе. Обед был в два часа, после него все расходились кто куда, пытаясь спрятаться от жары. До чая Николай и Аликс катались в шарабане по аллеям Виндзорского парка, вдоль которых росли вековые дубы, и восхищались цветущими рододендронами. Наследник писал императрице: «Жаловаться я не могу. Granny очень любезна и даже позволяет нам обоим кататься вместе». Когда становилось прохладнее, они вместе с гостями ужинали на балконе или террасе и слушали музыку, исполняемую во дворе замка. Однажды, когда из Лондона приехал скрипач, Аликс аккомпанировала ему на рояле.

Несмотря на занятия с отцом Янышевым, Аликс часто заглядывала в комнаты Николая. Цесаревич извинялся перед матерью за то, что не пишет чаще. «Каждую минуту, – оправдывался он, – мне хотелось подняться и заключить ее в объятия». Очевидно, во время одного из таких вторжений Аликс узнала, что жених ведет дневник. Она начала делать в нем записи и сама. Записи эти, чаще всего по-английски, поначалу были совсем коротенькими: «Много раз целую», «Благослови тебя Господь, ангел мой», «Навсегда, навсегда». Потом на смену им пришли стихи и молитвы: «Мне снилось, я любима, и, проснувшись, убедилась в этом наяву и благодарила на коленях Господа. Истинная любовь – дар Божий – с каждым днем все сильней, глубже, полнее и чище».

Видя себя предметом такого безграничного обожания, Николай решил рассказать невесте о некоторых эпизодах из прошлой своей жизни. Так зашла речь о Матильде Кшесинской. Хотя ей было всего двадцать два года, Аликс, как и подобает внучке королевы Виктории, оказалась на высоте. Она великодушно простила своего нареченного, но прочитала ему назидательную лекцию о том, что чистая любовь искупает грехи: «Что прошло, то прошло, и к нему нет возврата. В этом мире мы все окружены соблазнами, и когда мы молоды, мы не всегда находим в себе силы устоять перед ними. Но если мы покаемся, Господь простит нас… Прости, что я так много пишу, но я хочу, чтобы ты был уверен в моей любви к тебе и знал, что я люблю тебя еще больше после того, как ты поведал мне ту историю; твое доверие ко мне меня так тронуло… Хочу всегда быть достойной его… Да благословит тебя Господь, мой любимый Ники…»

Зная о любви Николая к армии и строевым занятиям, королева Виктория то и дело устраивала военные парады и учения в Виндзоре. «1000 мальчиков, будущих матросов, отлично проделали гимнастические упражнения под музыку и затем прошли церемониальным маршем. Они все из Greenwich School», – вспоминал цесаревич. Он произвел осмотр шести рот гвардейского Колдстримского полка, офицеры которого пригласили его к себе на обед. В обычных условиях Николай охотно принял бы это приглашение. «Granny меня слишком любит и, как и Аликс, не желает отпустить от своего обеда», – объяснил он свой отказ в письме к императрице. В Альдершоте, огромном военном лагере, «в темноте при свете факелов четыре сборных хора прошли почетными караулами от четырех племен Соединенного Королевства, которые потом соединились», – записал в дневнике Николай Александрович. На следующий день он, облачившись в гусарскую форму, принимал парад. «На месте парада всего было собрано около 10 000 чел. После Royal salute началось прохождение, сначала конная артиллерия, кавалерия, пешая артиллерия и пехота… Парад закончился общим наступлением к флангу и гимном», – гласила запись в дневнике. Особенно понравились Николаю килты (юбки) и волынки шотландских полков.

Во время пребывания русского цесаревича в Англии в английской королевской семье родился младенец. «Вчера в 10 час. вечера у Джорджи и Мэй родился сын, радость и ликование были всеобщие…» Ребенок, получивший титул принца Уэльского, станет королем Эдуардом VIII, а затем герцогом Виндзорским. Николай и Аликс стали крестными родителями маленького принца. «Вместо погружения архиепископ намочил пальцы и обвел ими голову ребенка, – записал цесаревич. – Какой славный, хорошенький ребенок…»

Впоследствии родитель новорожденного посетил обрученных в Вестминстерском замке. Даже в дневнике Николай старается не нарушать приличий. Описывая визит, он указывает: «К завтраку приехал Georgie. Он и Аликс сидели у меня со мной – прибавил „со мной“, потому что без него выходило довольно странно».

Прежде чем покинуть Англию, цесаревич и его нареченная вместе с королевой Викторией отправились в Осборн, летнюю королевскую резиденцию на острове Уайт. С дворцовых газонов они могли наблюдать вереницы яхт, летевших на всех парусах. Николай писал: «Отправились к берегу моря, где я ходил, аки ребенок, в воде голыми ногами».

В конце июля продолжавшаяся полтора месяца идиллия кончилась. Дневник Николая был испещрен записями, сделанными рукой Аликс: «Любовь поймана, я связала ее крылья. Она больше не улетит. В наших сердцах будет всегда петь любовь». Когда «Полярная звезда» прошла мимо Дувра, держа курс на север, Николай прочитал строки: «Спи сладко, и пусть мягкие волны тебя убаюкают – твой ангел-хранитель стоит на страже. Нежно целую».

На другой день у ютландского побережья Николай стоял у поручней, глядя на огненный закат. Двадцать судов германского императорского флота приспустили флаги, салютуя русскому цесаревичу. Пройдя заливом Скагеррак в Балтийское море, «Полярная звезда» медленно проплывала мимо побережья Дании, над которым возвышался замок Эльсинор. Но Николай в мыслях уносился в иные края.

«Я твоя, ты мой – будь в этом уверен! Ты пленен в моем сердце, ключик затерян, и ты навсегда останешься там», – писала Аликс.

Была там и другая запись, удивительно пророческая строка из Марии Корелли: «Что прошло, то прошло безвозвратно и не вернется вновь – будущее скрыто для нас, – и только настоящее мы можем считать принадлежащим нам».

Глава четвертая

Бракосочетание

По приезде цесаревича в Гатчину выяснилось, что семья обеспокоена состоянием здоровья императора. Государя мучили головные боли, бессонница, у него стали отекать ноги. Врачи рекомендовали ему отдых, лучше всего в Крыму. Но Александр III был не из тех, кто меняет свои планы лишь потому, что ему нездоровится. В сентябре вся семья села в поезд и поехала, но не в Крым, а в Польшу, где в Спале у царской семьи был охотничий дворец.

Но и там здоровье императора не улучшилось. Из Вены был выписан профессор Лейден. Внимательно осмотрев великана-царя, Лейден установил диагноз: нефрит. Он настоял на том, чтобы пациента тотчас отвезли лечиться в Крым. На сей раз Александр III подчинился требованиям врача. Цесаревич разрывался между «чувством долга остаться при дорогих родителях, чтобы сопровождать их в Крым, и страшным желанием поехать в Вольфсгартен к милой Аликс». Подавив в себе это желание, он вместе со всей семьей отправился в Крым, где в Ливадии у императорской семьи был летний дворец.

Там, в теплом краю, среди виноградников, царь начал поправляться. У него появился аппетит, он стал принимать солнечные ванны и даже спускался к морю. Но через несколько дней государя снова стала мучить бессонница, появилась слабость в ногах, и он слег. Была назначена строгая диета и, к крайнему огорчению царя, ему было запрещено есть мороженое. Шестнадцатилетняя Ольга, которая сидела у постели отца, однажды услышала шепот: «Деточка, милая, я знаю, в соседней комнате есть мороженое. Принеси мне, только чтобы никто не заметил». Дочь тайком принесла больному лакомство, и тот с неописуемым наслаждением съел его. Был вызван из Петербурга священник, отец Иоанн Кронштадтский, многие почитатели которого называли его чудотворцем. Доктора лечили царя, отец Иоанн молился, но с каждым днем государю становилось все хуже.

Почувствовав роковой исход, Николай попросил Аликс приехать в Ливадию. Принцесса тотчас примчалась. Ехала она в обыкновенном пассажирском поезде. Высоконареченной невесте следовало бы подать специальный поезд, но министр двора, в чьи обязанности входило решение подобных проблем, был так занят в связи с болезнью государя, что упустил это из виду. Подъезжая к Крыму в сопровождении сестры Эллы, которая встретила ее на границе, Аликс телеграфировала жениху, что желает как можно скорее принять православие. Николай Александрович был не в силах скрыть своих чувств: «Боже мой! Какая радость встретиться с ней на родине и иметь близко от себя – половина забот и скорби как будто спала с плеч!»

Встретив Аликс в Алуште вместе с великим князем Сергеем Александровичем, цесаревич повез ее в Ливадию в открытой коляске. Во время четырехчасового путешествия оба неоднократно останавливались в татарских аулах, жители которых встречали их хлебом-солью, виноградом и охапками цветов. Когда экипаж подкатил к дворцу, где для встречи цесаревича и его невесты выстроился почетный караул, оказалось, что коляска доверху нагружена цветами и виноградом.

Желая оказать внимание невесте своего сына, будущей императрице всероссийской, несмотря на все запреты врачей и семьи, Александр III встал с кровати, надел полную парадную форму и, сев в кресло, благословил будущих супругов, припавших к ногам бледного, обессилевшего гиганта.

Десять суток не отходили домашние от постели умирающего царя. Охваченные одновременно счастьем и отчаянием, Николай и Аликс неслышно двигались по дому. Гуляли среди виноградников, по берегу моря, не смея удаляться от дома, где жил император. Когда царь принимался за доклады, доставленные министрами, Аликс садилась у его постели. Для молодой невесты роль эта была нелегкой. Оказавшись среди убитых горем близких царя, она чувствовала себя посторонней. Единственным, с кем она с радостью встречалась, кому могла довериться, был Николай. Императрица Мария Федоровна была слишком занята больным супругом, чтобы уделять особое внимание своей будущей невестке.

Вполне естественно, в семье, где больной был одновременно мужем, отцом и правителем огромной империи, взоры всех были обращены к царю и его супруге. Врачи, министры и придворные относились к императрице не только с почтением, какого и заслуживает царица, но еще и с особой заботой, понимая, какие тяжкие испытания выпали на ее долю. Едва отойдя от постели больного царя, врачи направлялись к императрице, почти не замечая робкого молодого человека и юную женщину, стоящих возле дверей или у лестницы. В конце концов Аликс это возмутило. Ее любимый, которого она почитала, – наследник престола. Если этот великан, с которым она была почти незнакома, скончается, царем станет ее суженый. Однако на него смотрят как на пустое место.

Многие из испытываемых ею чувств Аликс выразила в знаменитой записи в его дневнике: «Дорогое дитя! Молись Богу, Он поможет тебе не падать духом, Он утешит тебя в твоем горе. Твое Солнышко молится за тебя и за любимого больного… Будь стойким и прикажи доктору Лейдену и другому Г. приходить к тебе ежедневно и сообщать, в каком состоянии они его находят, а также все подробности относительно того, что они находят нужным для него сделать. И если д-ру что-нибудь нужно, пусть приходит прямо к тебе. Не позволяй другим быть первыми и обходить тебя. Ты – любимый сын отца, и тебя должны спрашивать и тебе говорить обо всем. Выяви твою личную волю и не позволяй другим забывать, кто ты. Прости меня, дорогой!»

Страдания царственного больного продолжались все десять дней, которые прошли после приезда Аликс в Ливадию. «Окружающие встретили ее холодно, в особенности княжна А. А. Оболенская и графиня Воронцова. Ей было тяжело и одиноко; не нравились ей шумные обеды наверху… собравшейся семьи, в такой момент, когда… доживал свои последние дни и часы государь», – писала впоследствии А. А. Вырубова.

Днем 20 октября (1 ноября) 1894 года Александр III скончался. Мария Федоровна, подхваченная Аликс, упала в обморок. «Боже мой, Боже мой, что за день! Господь отозвал к себе нашего обожаемого, дорогого, горячо любимого Пап́а. Голова кругом идет, верить не хочется – кажется до того неправдоподобной ужасная действительность. Все утро мы провели наверху около него! Дыхание его было затруднено, требовалось все время давать ему вдыхать кислород. Около половины 3-го он причастился Св. Тайн; вскоре начались легкие судороги… и конец быстро настал! О. Иоанн больше часу стоял у его изголовья и держал за голову. Это была смерть святого! Господи, помоги нам в эти тяжелые дни! Бедная дорогая Мам́а!..»

Никто не осознал в большей мере значение кончины царя, чем двадцатишестилетний цесаревич, унаследовавший его трон.

«В эту минуту в первый и в последний раз в моей жизни я увидел слезы в его голубых глазах. Он взял меня под руку и повел вниз в свою комнату. Мы обнялись и плакали вместе. Он не мог собраться с мыслями. Он сознавал, что сделался императором, и это страшное бремя власти давило его», – вспоминал великий князь Александр Михайлович, двоюродный дядя молодого царя.

«Сандро, что я буду делать? – патетически воскликнул он. – Что будет теперь с Россией? Я еще не подготовлен быть царем! Я не могу управлять империей. Я даже не знаю, как разговаривать с министрами».

В конце дня, когда в гавани Ялты еще грохотали орудия кораблей, отдавая последний долг почившему в бозе монарху, перед дворцом был установлен алтарь. Придворные, чиновники, слуги и члены царской семьи встали полукругом, и священник в золотых ризах совершил чин присяги новому императору, Николаю II.

На следующее утро весь дворец был драпирован черным крепом. На Черном море бушевал шторм. Пришли бальзамировщики и занялись телом усопшего царя; в этот день православные священники, совершив таинство миропомазания, приобщили протестантскую немецкую принцессу к святому православию и нарекли ее Александрой Феодоровной. Поздно утром того же дня новый царь, его высоконареченная невеста и императрица-мать отправились в дворцовую церковь на богослужение.

«И в глубокой печали Господь дает нам тихую и светлую радость, – записал Николай Александрович. – В 10 часов в присутствии только семейства моя милая дорогая Аликс была миропомазана, и после обедни мы причастились вместе с нею, дорогой Мам́а и Эллой. Аликс поразительно хорошо и внятно прочла свои ответы и молитвы!»

Когда все вернулись во дворец, новый император издал первый свой манифест. В нем указывались новое вероисповедание, новый титул и новое имя прежней принцессы Гессенской, Аликс, внучки королевы Виктории. Манифест гласил: «Сегодня совершено Св. Миропомазание над нареченной невестой нашей. Прияв имя Александры, она стала дщерью Православной нашей Церкви, к великому утешению нашему и всей России».

Смерть могучего царя Александра III в возрасте сорока девяти лет явилась ударом для России. Для похорон ничего не было подготовлено, и пока шел обмен телеграммами между Крымом и Санкт-Петербургом, тело усопшего государя целую неделю находилось в Ливадии. Бракосочетание, которое, как вначале предполагалось, должно было состояться весной следующего года, по настоянию Николая Александровича было перенесено на более ранний срок. Взвалив на себя тяжкую ношу царского служения, он не желал лишиться поддержки единственного близкого человека, внушавшего ему доверие.

«Мам́а, некоторые другие и я находим, что всего лучше сделать свадьбу здесь спокойно, пока еще дорогой Пап́а под крышей дома, – записал он 22 октября в дневнике, – а все дяди против этого и говорят, что мне следует жениться в Питере, после похорон».

Четыре дяди Николая, братья покойного императора, были независимыми, волевыми людьми, имевшими большой вес в семействе Романовых. И они настояли на том, чтобы бракосочетание их молодого племянника, слишком важное в жизни страны событие, прошло не в узком кругу в Ливадии, а в столице. Между тем непрерывно шли богослужения. Члены царской семьи целовали усопшего императора в мертвые уста и дважды в день ходили в часовню молиться за упокой его души. «В 6½ началась тяжелая церемония переноса тела дорогого Пап́а в гробу в большую церковь, – записал 25 октября Николай Александрович. – Казаки несли гроб на носилках… Вернулись в пустой дом, разбитые нравственно. Тяжелое испытание послал нам всем Господь!»

В конце недели, задрапированный алым, сопровождаемый опечаленной царской семьей, гроб доставили из Ялты в Севастополь на пароходе «Память Меркурия» под сенью Андреевского флага. В порту ждал состав. Когда траурный поезд ехала по Украине, к железнодорожному полотну группами подходили крестьяне, чтобы проводить усопшего царя в последний путь. Останавливались в Борках и Харькове для панихид. Затем – в Курске, Орле и Туле, где в присутствии местного дворянства и чиновного люда тоже совершались панихиды. В Москве гроб установили на колесницу и повезли в Архангельский собор, оставив там его на ночь. Ноябрьское небо затянуло свинцовыми тучами, мокрый снег хлестал в лица солдат и тысяч москвичей, вышедших на улицы проститься с царем. Прежде чем траурный кортеж добрался до Кремля, было десять остановок для литий возле церквей. В Санкт-Петербурге у вокзала стояли красные с золотом кареты, которые повезли царскую семью по улицам, покрытым мокрым снегом. Целых четыре часа двигалось траурное шествие к собору Петра и Павла, служившему местом упокоения царей династии Романовых начиная с Петра I. Во всех частях столицы слышен был лишь приглушенный бой обтянутых крепом барабанов, грохот карет по мостовой да заунывный колокольный звон. Великая княжна Александра Федоровна, закрыв плотной вуалью лицо, ехала одна позади остальных членов царской семьи. Молчаливая толпа силилась разглядеть свою будущую императрицу. «Женщины в толпе, набожно осеняя себя крестным знамением, шептались, указывая на молодую царицу: „Она вошла к нам позади гроба, она приносит нам несчастие“».

Проводить в последний путь русского императора прибыли короли Греции, Дании и Сербии. Принц Уэльский Эдуард вместе с сыном, герцогом Йоркским Георгом, представляли королеву Викторию; принц Генрих Прусский представлял своего брата кайзера Вильгельма. В течение той недели мраморные дворцы Санкт-Петербурга собрали в своих стенах восемьдесят одного представителя владетельных домов Европы, каждого со своей свитой. Отдать последний долг государю прибыли министры, высшие чины армии и флота, губернаторы и четыреста шестьдесят делегатов из разных концов России.

«Принимал массу депутаций… Погулял немного в саду, голова кругом ходила», – записал Николай Александрович. Во время обеда, устроенного в честь заморских принцев, он «чуть не разревелся, садясь за стол, – до того было тяжело видеть подобную обстановку, когда на душе камень».

Семь дней лежало в открытом гробу тело усопшего в бозе государя. Тысячи подданных прошли мимо катафалка, рядом с которым стоял священник, читавший заупокойные молитвы. Представители всех царствующих домов дважды в день проезжали по мокрым улицам, чтобы присутствовать на панихиде. Будущий английский король Георг V писал своей жене Мэри: «Ежедневно после обеда устраивалась еще одна служба в церкви. После службы мы поднимались к открытому гробу, чтобы поцеловать икону, которую держал в руках император. Когда я склонился к нему, я был потрясен, увидев так близко от себя его дорогие черты. У него такое прекрасное, спокойное лицо; но, разумеется, он сильно изменился. Уже две недели прошло со дня его кончины».

Среди священников и их молитв, комнат и улиц, задрапированных крепом, печальных лиц, слез и рук, ломаемых в горе, Александра старалась скрыть свою радость. «Представь мои чувства, – писала она сестре. – Один день ты в глубочайшем трауре, оплакиваешь любимого человека, на другой день облачаешься в роскошные платья для бракосочетания. Более значительный контраст трудно вообразить, но именно это обстоятельство еще больше сблизило нас, если это возможно». «Так я въехала в Россию, – рассказывала своей фрейлине государыня. – Государь был слишком поглощен событиями, чтобы уделить мне много времени, и я холодела от робости, одиночества и непривычной обстановки. Свадьба наша была как бы продолжением этих панихид – только что меня одели в белое платье». Свадьба проходила в Зимнем дворце. Те, кто видели государыню в тот день, говорили, что «она была бесконечно грустна и бледна».

Бракосочетание состоялось 14 ноября, через неделю после похорон Александра III. День бракосочетания совпал с днем рождения вдовствующей императрицы Марии Федоровны, и по этому поводу протоколом разрешалось некоторое послабление траура. Одетые в белое, Александра Федоровна и Мария Федоровна вместе ехали по Невскому проспекту к Зимнему дворцу. Перед знаменитым золотым зеркалом, которым пользовались все русские великие княжны в день своего бракосочетания, невесту одели дамы императорской фамилии. Ее облачили в старинное русское придворное платье из серебристой тафты со шлейфом из золотой парчи, отороченной горностаем. Взяв с красной бархатной подушечки усыпанную алмазами диадему, вдовствующая императрица собственноручно возложила ее на голову невестки. Обе женщины вместе прошли по галереям в дворцовую церковь, где их ждал жених – в сапогах и гусарском доломане. С зажженными свечами в руках Николай и Александра обратили свои лица к митрополиту. Обряд венчания был завершен около часу.

Александра сияла от счастья. «Она выглядела удивительно прекрасной», – отметила принцесса Уэльская. Герцог Йоркский Георг написал в Англию жене: «По-моему, Ники очень повезло: у него такая красивая и очаровательная жена. Должен признаться, никогда еще я не видел пары более любящей и более счастливой, чем они. Я сказал, что желаю им лишь одного – чтобы они были столь же счастливы, как мы с тобой. Правда ведь?»

По причине траура после бракосочетания не было ни приема, ни медового месяца. Молодая чета сразу же вернулась в Аничков дворец. «Когда они ехали после бракосочетания из Зимнего дворца, огромные толпы народа встретили их бурной овацией, – писал королеве Виктории Георг. – Приветствия были искренними, и это напомнило мне Англию… Ники был воплощенной добротой, он все тот же славный мальчик, каким он был всегда, и говорит со мной обо всем совершенно откровенно… Он все делает спокойно и естественно; на всех это производит огромное впечатление, он уже пользуется большой популярностью». В Аничкове дворце вдовствующая императрица Мария Федоровна уже ждала молодую чету с хлебом-солью. В тот вечер они остались дома, отвечали на поздравительные телеграммы. «Обедали в 8 час., – записал Николай Александрович. – Завалились спать рано, т. к. у нее [Александры Федоровны] сильно разболелась голова».

Супружеская их жизнь, начавшаяся в тот день, не была омрачена ничем до самого конца их жизни. То был викторианский брак – внешне торжественный и чинный, но основанный на страстной взаимной любви. Перед брачной ночью Александра записала в дневнике мужа: «Наконец-то мы соединены, связаны узами на всю жизнь, и когда эта жизнь кончится, мы снова встретимся в мире ином и останемся навечно вместе. Твоя, твоя». На следующее утро, переполненная новыми, неизведанными чувствами, она написала: «Никогда не думала, что на свете бывает такое счастье, такое чувство единения двух земных существ. Я люблю тебя, в этих трех словах вся моя жизнь».

В ту первую зиму молодые занимали шесть комнат Аничкова дворца, хозяйкой которого была вдовствующая императрица. Из-за спешки, связанной с бракосочетанием, Николай Александрович не успел позаботиться о собственном гнезде и въехал с молодой женой в комнаты, которые он в детстве занимал вместе с братом Георгием. Владея целым континентом, молодой царь вел государственные дела расположившись в небольшой гостиной, а двадцатидвухлетняя императрица находилась в соседней комнате, где занималась русским языком. Когда Николай выкраивал свободное время, он заходил к жене, чтобы поболтать и выкурить папиросу. Поскольку в их комнатах столовой не было, Николай и Александра трапезничали у «дорогой Мам́а».

Молодым досаждала не теснота занимаемых ими помещений, а долгие часы разлуки. «День был преисполнен суеты… и затем я принимал, – досадовал государь, – так что за все утро виделся с милой Аликс только час… Невообразимо счастлив с Аликс, жаль, что занятия отнимают столько времени, которое так хотелось бы проводить исключительно с ней!» Вечером Николай читал супруге по-французски, поскольку ей хотелось совершенствоваться в языке, на котором говорили при дворе. Начали они с чтения новелл Альфонса Доде и книги, описывающей ссылку Наполеона на остров Святой Елены.

Иногда вечером, закутав Александру в меха, царь усаживал ее рядом с собой в санки, и они неслись по заснеженным улицам и площадям города. Вернувшись домой, надевали домашние халаты и, устроившись перед затопленным камином, затевали поздний ужин.

В последний день 1894 года Николаю вспомнились памятные его события. В дневнике он записал: «Тяжело было стоять в церкви при мысли о той страшной перемене, которая случилась в этом году. Но, уповая на Бога, я без страха смотрю в наступающий год – потому что для меня худшее случилось, именно то, чего я так боялся всю жизнь! Вместе с таким непоправимым горем Господь наградил меня также и счастьем, о каком я не мог даже мечтать, – дав мне Аликс».

Существовали и проблемы, общие для всей семьи. Искренне жалея внезапно овдовевшую родительницу, Николай Александрович пытался утешить ее своим присутствием, ужинал в ее обществе и часто оставался у матери после ужина. Первые месяцы своего правления Николай II советовался с вдовствующей императрицей по государственным делам, и та щедро давала ему наставления, не подозревая, что такое ее отношение к сыну может прийтись не по нраву невестке. В глазах Марии Федоровны невестка по-прежнему была неуклюжей немецкой девушкой, совсем недавно прибывшей в Россию и не имеющей ни знаний, ни опыта ведения государственных дел. Когда траур окончился, вдовствующая императрица вернулась к яркой светской жизни, занялась нарядами, драгоценностями. Ее часто видели на Невском в открытом экипаже или санях, запряженных парой холеных вороных коней в сопровождении рослого чернобородого казака, стоящего на запятках. Согласно протоколу русского двора, вдовствующая императрица имела преимущество перед молодой царицей. Во время церемоний Мария Федоровна, облаченная в белое платье, украшенная алмазами, выступала впереди, опираясь о руку сына; между тем как молодая государыня, поддерживаемая кем-нибудь из великих князей, следовала сзади. Ведущая роль вдовствующей царицы настолько бросалась в глаза молодой императрице, что, узнав, насколько этим огорчена невестка, Мария Федоровна удивилась и обиделась.

Что касается Александры Федоровны, та чувствовала себя как любая другая молодая жена. Она была потрясена внезапным ударом, обрушившимся на Марию Федоровну, и первой ее реакцией было сочувствие. Однако вскоре совместное проживание под одной крышей и борьба за Николая Александровича начали сказываться в отношениях двух женщин. Во время трапезы Александра Федоровна чувствовала себя оскорбленной вдвойне. Пренебрегали не только ею: с возлюбленным ею Ники старая императрица обращалась словно со школьником. Между матерью императора и его женой возникло глухое соперничество, которое стало разрастаться.

Особенно раздосадовал молодую царицу один эпизод. Некоторые драгоценные украшения по традиции переходили от вдовствующей императрицы к новой государыне, да и придворный протокол обязывал Александру Федоровну надевать их для официальных церемоний. Однако у императрицы-матери была страсть к драгоценностям, и, когда Николай обратился к матери с просьбой передать их невестке, пожилая царица ощетинилась и отказалась это сделать. Уязвленная Александра заявила, что вообще не станет надевать никаких украшений. Чтобы избежать скандала, Мария Федоровна уступила.

Подобно многим молодым женщинам, недавно вышедшим замуж, Александре Федоровне было трудно сразу привыкнуть к новому укладу жизни. «Все еще не могу убедить себя, что я замужем, – писала она. – У меня такое впечатление, словно я тут в гостях». Она испытывала то отчаяние, то блаженство.

Своей подруге, графине Рантцау, императрица писала: «Я чувствую, что все, кто окружает моего мужа, неискренни и никто не исполняет своего долга ради долга и ради России; все служат ему из-за карьеры и личной выгоды, и я мучаюсь и плачу целыми днями, так как чувствую, что мой муж очень молод и неопытен, чем все пользуются». Государыня была целыми днями одна. Государь днем был занят с министрами, вечера же проводил со своей матерью (жившей тогда в том же Аничкове дворце). Но в Рождество того же года она писала одной из своих сестер: «Как довольна и счастлива я со своим любимым Ники». В мае она записала у него в дневнике: «Вот уже полгода мы женаты. Какой счастливой сделал ты меня, ты даже не представляешь».

Обстановка в семье разрядилась весной 1895 года, когда Николай и Александра уехали на лето в Петергоф, а вдовствующая императрица надолго отправилась к родным в Копенгаген. И, самое главное, Александра поняла, что у нее будет ребенок. К сестре приехала в гости великая княгиня Елизавета Федоровна. Обе молодые женщины занимались живописью, шили, катались в карете по парку. Николай и Александра удивлялись скорости, с какой рос в материнском чреве младенец. «Дите стало очень велико и прыгает и дерется внутри очень сильно», – писал вдовствующей императрице будущий отец. Ожидая ребенка, Александра затеяла ремонт и переделку их первого собственного жилища в Александровском дворце в Царском Селе, расположенном в двадцати четырех верстах к югу от Санкт-Петербурга. В письме от 16 сентября 1895 года император писал: «Оба были в грустном настроении, покидая Петергоф, а, главное, наш маленький дом у моря, где мы так спокойно провели первое лето вместе! Но когда мы вошли в комнаты Аликс, – продолжал Николай Александрович, – …печальное настроение прошло, и в нас поселилось великое удивление к тому, что мы увидели. Теперь чувство удивления сменилось наслаждением… Бывает, что, когда мы сидим в одной из комнат, мы просто молчим и смотрим на стены, камины и мебель… Два раза ходили мы наверх в будущую „детскую“, тоже комнаты вышли замечательно чистые, светлые и уютные».

И Николай, и Александра надеялись, что у них родится мальчик, который станет первым с восемнадцатого века наследником, родившимся у царствующего монарха. В середине ноября, когда подошло время родов, приехала, полная радужных надежд, императрица Мария Федоровна. «Разумеется, вы дадите мне знать, как только появятся первые симптомы? – писала она сыну. – Я примчусь к вам, дорогие мои дети, и я не стану вам помехой, а, как городовой, буду отгонять всех от вас».

Когда у Александры начались схватки, возле орудий Кронштадта и Петропавловской крепости заняли свои места артиллеристы. Триста залпов должны были означать появление наследника-мальчика, сто один – девочки. Наконец загрохотали орудия. Прозвучало девяносто девять залпов… сто… сто один… Но сто второго залпа не последовало. Первым ребенком, родившимся у царя Николая II и императрицы Александры Федоровны, была дочь, великая княжна Ольга Николаевна. При рождении она весила девять фунтов (4,1 кг).

Радость, которую принесло рождение первенца, заставила молодых родителей забыть о том, что это не мальчик, а девочка. Когда отцу всего двадцать семь, а матери двадцать два года, кажется, что впереди вечность, что дети еще появятся. Александра сама кормила, мыла дочь, баюкая, пела ей колыбельные песни. Пока Ольга спала, мать, сидя у колыбели, вязала одну за другой кофточки, чепчики и носочки. «Представь себе наше несказанное счастье, ведь у нас такая славная малышка, которую мы холим и лелеем», – писала Александра Федоровна.

Глава пятая

Коронация

Весной, когда на Неве, по которой всю зиму ездили на санях и ходили пешком, затрещал лед, мысли всех подданных империи были заняты предстоящей церемонией коронации. Шел 1896 год, двенадцатимесячный траур окончился; в мае новому императору предстояло короноваться в Москве.

Понимая, что сорокадевятилетней вдовствующей императрице церемония коронации напомнит о скоропостижной смерти Александра III, Николай Александрович попытался утешить мать: «Мне кажется, что мы должны смотреть на все эти тяжелые церемонии в Москве как на великое испытание, посланное Богом, когда на каждом шагу приходится повторять то, что пережили мы в чудные светлые дни 13 лет тому назад! Одна только мысль меня утешает, а именно, что больше в нашей жизни не придется совершать этот обряд, потом уже все будет ровно и спокойно», – отметил он в письме от 27 апреля 1896 года.

Коронация русского царя представляла собой событие, освященное историей и традициями. Церемония должна была пройти в Москве: такому торжественному, важному для всей страны событию не следовало происходить в Северной столице, этом искусственно созданном на западный манер городе.

Согласно обычаю, некоронованный царь мог въехать в древний город лишь за день до коронования. Прибыв в Москву, царская семья отправилась в Петровский дворец в предместье города, где Николай Александрович и Александра Федоровна постились и читали молитвы.

В это время москвичи красили и белили здания, украшали зеленью подъезды, вывешивали трехцветные бело-сине-красные флаги. С каждым часом в город прибывали новые тысячи гостей. Эскадроны казаков проносились мимо скрипучих телег, битком набитых крестьянками в пестрых платках – алых, желтых, синих и оранжевых. Из вагонов высаживались рослые сибиряки в полушубках, кавказцы в алых чекменях, турки в красных фесках, кавалерийские генералы в красных черкесках с золотыми позументами. У всех горожан было радостное настроение: коронация – это не только веселье, нарядные толпы и угощение, но еще и трехдневный праздник, амнистия для заключенных, отмена штрафов и пошлин.

25 мая, в день въезда Николая Александровича в Москву, сияло солнце, отражаясь в золотых куполах и окнах домов. Сдерживая толпу, вдоль семикилометрового пути по обеим сторонам дороги выстроились войска. На балконах и в окнах домов было полно народу. На одном из специально сооруженных помостов сидела Матильда Кшесинская. «Как трудно было мне видеть коронационную процессию, когда мимо трибуны, где я сидела, проходили в коронах и порфирах… Ники со своей женой», – писала она впоследствии.

В два часа появилось шествие. Открывали его эскадрон кавалергардов и эскадрон лейб-гвардии конного полка. Солнце сияло на их золоченых касках и кирасах. За ними на белом коне, кованом на серебряные подковы серебряными гвоздями, ехал царь в мундире полковника Преображенского полка – первого и старейшего полка русской гвардии. Вслед за царем и сопровождающими его ехали золоченые кареты двух императриц, а за ними – великих княгинь и иностранных принцесс.

Лицо у государя было осунувшееся, бледное от волнения. Поводья он держал в левой руке, правой прикасался к козырьку. В карете Екатерины II, украшенной сверху короной и запряженной восьмеркой белых лошадей, ехала вдовствующая императрица. Мария Федоровна улыбалась и кланялась москвичам. В такой же карете сидела и Александра Федоровна в платье из серебристой тафты, усыпанном жемчугом, в бриллиантовом ожерелье, сверкавшем в солнечных лучах. Улыбаясь и кланяясь налево и направо, обе царицы следом за царем через Никольские ворота въехали в Кремль.

26 мая, в день коронования, небо над Москвой было голубое, безоблачное. На разукрашенных конях выезжали герольды в средневековых плащах из золотой парчи и читали царский манифест о короновании. В Кремле на ступенях Красного крыльца камер-лакеи расстелили алый бархатный ковер, протянув его до Успенского собора, где должна была состояться церемония. Напротив были сооружены деревянные помосты. Вдоль помостов на расстоянии двух-трех шагов стояли в полной парадной форме солдаты гвардейской кавалерии с палашами и саблями наголо.

Николай Александрович и Александра Федоровна встали на заре. Пока цирюльник убирал императрице волосы, царь сидел рядом и, чтобы успокоить супругу, непринужденно беседовал с ней. С помощью фрейлин государыня пыталась застегнуть тяжелое коронационное платье. Николай Александрович возложил на голову жены корону в том положении, в каком она должна будет находиться при коронации. Подошел парикмахер, держа в руке усыпанную алмазами булавку, чтобы закрепить корону. Булавка вошла слишком глубоко в прическу, и молодая царица вскрикнула от боли. Смущенный цирюльник поспешно ретировался.

Во главе процессии, спускавшейся по Красному крыльцу, шли бородатые священники в золотых ризах, за ними следовала вдовствующая императрица, ее шлейф поддерживали несколько человек. Наконец наверху показались Николай Александрович и Александра Федоровна. На груди императора была орденская лента. Рядом с ним выступала государыня в платье из серебристой тафты с красной лентой через плечо. На шее у нее была нитка розовых жемчужин. Двигались они медленно, в сопровождении камер-пажей, несших шлейф. По обе стороны императорской четы шли другие сопровождающие, несшие парчовый балдахин, над которым развевались страусовые перья. Стоя у Красного крыльца, чета поклонилась народу и остановилась перед священниками, которые окропили их обоих святой водой, после чего священнослужители поочередно поцеловали руки царю, и тот с молодой царицей вошел в Успенский собор.

Пятиглавый собор внутри весь залит светом. Алтарь отгорожен усыпанным самоцветами иконостасом. Свет, проникавший сверху, и пламя сотен свечей отражались от граней алмазов и золотых окладов икон, блики их падали на лица молящихся. Певчие, одетые в серебристые и голубые одежды, наполняли собор звуками православных песнопений. У алтаря стояли все три митрополита – московский, петербургский и киевский, архиепископы, епископы и архимандриты. На их митрах сверкали алмазы, сапфиры, рубины и жемчуга.

Вся середина собора была занята огромным помостом, в глубине которого стояли три трона: средний – для царя, правый – для вдовствующей, левый – для молодой императрицы. Царь сел на Алмазный трон XVII века царя Алексея Михайловича, сплошь усыпанный бриллиантами и жемчугами. Свое название трон получил от 870 алмазов, которыми он был украшен: в каждом подлокотнике было 85 бриллиантов, 144 рубина и 129 жемчужин. Александра Федоровна восседала на знаменитом троне из слоновой кости, привезенном в Россию из Византии в 1472 году невестой Ивана III, великого князя Московского, Софьей Палеолог.

Церемония коронования продолжалась пять часов. После обедни наступило время торжественного облачения царя и царицы. Александра Федоровна опустилась на колени, а митрополит молился за царя. В то время, когда все присутствующие стояли, царь один, на коленях, молился за Россию и русский народ. После таинства священного миропомазания император произнес клятву править Россией и сохранять самодержавие, как император и самодержец всея Руси[13]. Затем царь в первый и последний раз в своей жизни вошел в Царские врата, через которые обычно могло проходить только духовенство, и направился к престолу. И тут случилась беда. «Как камергер императорского двора, – вспоминал Извольский, – я был назначен вместе с шестью другими камергерами поддерживать императорскую мантию, которую император надевал во время ритуала вручения ему скипетра и державы перед возложением на голову императорской короны… Когда император подходил к алтарю, чтобы совершить обряд помазания, бриллиантовая цепь, поддерживающая орден Андрея Первозванного, оторвалась от мантии и упала к его ногам. Один из камергеров поднял ее и передал министру двора графу Воронцову, который положил ее в карман. Это произошло так быстро, что никто, кроме тех, кто стоял близко, этого не заметил. Позднее они присягнули молчать об инциденте, чтобы народ не счел это дурным предзнаменованием».

По традиции, взяв корону из рук митрополита, царь должен был сам возложить ее на себя. Готовясь к коронации, Николай II намеревался использовать для этого шапку Мономаха, которой, согласно преданию, короновался Владимир Мономах, правитель Киевской Руси, живший в XII веке. Помимо того что она послужила бы свидетельством приверженности царя русской истории, шапка Мономаха имела то преимущество, что весила всего два фунта. Но существовало железное правило, запрещавшее это, и молодой император надел на себя огромную девятифунтовую корону. «Большая императорская корона была сделана знаменитым Позье, придворным ювелиром Екатерины II, в 1762 году; она представляла собой митру и была увенчана крестом из пяти громадных бриллиантов, объединенных вместе неграненым рубином. Пояс, окружавший голову, состоял из двадцати больших бриллиантов. Одиннадцать больших бриллиантов находились в чешуйчатом изгибе, которым поддерживался крест, а в обручах с каждой стороны находилось по тридцати восьми розовых жемчужин», – писал великий князь Александр Михайлович. Сняв корону со своей головы, царь согласно церемониалу коснулся ею головы императрицы. Потом возложил ее на собственную голову, а царице надел другую корону, поменьше. Церемония окончилась тем, что вдовствующая императрица и все члены царской семьи подошли к коронованному самодержцу всея Руси, чтобы присягнуть ему в своей верности.

Несмотря на продолжительность церемонии, писала молодая царица одной из своих сестер, она ничуть не устала: так сильны были охватившие ее чувства. Церемония эта явилась как бы таинством, обручившим ее с Россией. Девушки, родившейся в Дармштадте и получившей воспитание в Англии, больше не существовало. Александра Федоровна верила всей душой, что теперь она не только императрица, но и царица-матушка всего русского народа.

«При выходе из собора царя и царицу ожидал большой балдахин. Царские горностаевые мантии с двуглавыми орлами несли высшие гражданские сановники. Поднявшись на Красное крыльцо, императорская чета трижды поклонилась собравшимся. Могучее „ура“ вырвалось из тысяч глоток. В воздухе стоял колокольный звон московских „сорока сороков“, смешавшийся со звуками военных оркестров, игравших гимн».

В числе семи тысяч гостей на парадном обеде в Грановитой палате, кроме великих князей и принцев королевской крови, эмиров и послов, были простолюдины, облаченные в обыкновенную одежду; они занимали отдельную палату. Они пришли туда по праву, передаваемому по наследству: то были потомки тех, кто в разное время спас жизнь царя. Наиболее почитаемыми были потомки старого крестьянина Ивана Сусанина, который и под пытками не выдал полякам место, где скрывался молодой Михаил Романов, вскоре положивший начало династии Романовых. На столах – а их были сотни – гости могли видеть перевязанные шелковым шнурком пергаментные свитки, на которых старинными буквами было напечатано меню: борщ, похлебка, голубцы с мясом, вареная рыба, барашек, зажаренный целиком, рябчики в сметане, салат, спаржа, фрукты в вине и мороженое.

По старинной традиции царь и царица обедали одни на помосте под парчовым балдахином; за ними наблюдал цвет русского дворянства. Золотые блюда с яствами, которые подносили депутации от сословий, подавались государю и государыне высшими придворными сановниками. Во время продолжительной трапезы один за другим поднимались со своих мест послы иностранных держав, провозглашая тосты за здравие императорской четы. После обеда царь и царица приветствовали остальных гостей, проходя по просторным кремлевским палатам, драпированным синим шелком и уставленным золочеными стульями. Весь день царь не снимал с головы огромную корону, которая была надвинута почти на самые глаза. Шрам, оставленный на его лбу японским фанатиком, оказался прижатым краем короны, отчего у государя разболелась голова. Императрица шла рядом, шлейф ее нес десяток пажей.

Во время праздничного бала, устроенного по случаю коронации, Кремль сверкал огнями, гремел музыкой. Платья, в которых щеголяли русские дамы, по мнению заморских гостей, потрясали воображение. На дамах были тиары, ожерелья, браслеты, перстни и серьги, подчас с рубинами величиной с яйцо малиновки. Великая княгиня Ксения Александровна, сестра Николая II, и его свояченица великая княгиня Елизавета Федоровна были сплошь усыпаны изумрудами. Другие дамы щеголяли сапфирами и рубинами. Талию государыни украшал бриллиантовый пояс. У самого императора вся грудь была в алмазах. Такое обилие драгоценностей могло повергнуть в смятение любого.

В ту ночь во всех частях Москвы была устроена иллюминация. Императрице вручили букет роз, под которым на золотом блюде была спрятана кнопка. Стоило нажать на нее, как разом вспыхивали электрические лампочки, освещавшие кремлевские храмы и светские здания. На улицах и в домах москвичей горели миллионы свечей. Москва салютовала новому императору.

День, наступивший после коронования, должен был принадлежать жителям и гостям Москвы. Великий князь Сергей Александрович, московский генерал-губернатор, распорядился, чтобы для народа на окраине Москвы приготовили угощение; на этом празднике должны были присутствовать и царь с царицей. Целыми телегами привозились эмалевые кружки с императорским вензелем, которые должны были раздаваться в качестве сувениров; для бесплатного угощения доставили множество бочек пива.

Для народного гулянья было выбрано Ходынское поле, служившее полигоном для инженерных войск и изрытое неглубокими траншеями и рвами, закрытыми сверху щитами из досок. То было единственное в Москве место, способное вместить сотни тысяч горожан и приезжих, желающих увидеть молодого государя и царицу.

Накануне вечером на Ходынку пришли тысячи гуляк, так и не сомкнувших глаз. К рассвету собралось с полмиллиона человек, некоторые из них были уже пьяны. Появились телеги, нагруженные кружками и бочками с пивом. Их огородили непрочными деревянными перилами. Толпа с любопытством наблюдала за происходящим, потом стала продвигаться поближе – с самыми лучшими намерениями. Вдруг кто-то пустил слух, будто телег доставлено меньше, чем ожидалось, и что пива хватит только тем, кто доберется до бочек первыми. Толпа устремилась вперед. Эскадрон казаков, прибывший для поддержания порядка, был сметен прочь. Не выдержав тяжести, доски ломались, люди падали во рвы. Толпа сбивала с ног, затаптывала в грязь женщин и детей. Тысячи ног промчались по изувеченным, гибнущим от удушья людям.

К тому времени, когда подоспела полиция и дополнительные отряды казаков, Ходынка напоминала поле битвы. Сотни людей погибли, тысячи были ранены. Пополудни все городские больницы оказались заняты пострадавшими. Все знали, что произошло. Государь и государыня были потрясены известием о случившемся. Царь решил удалиться в монастырь и заявил, что не сможет отправиться на торжественный бал, который давал в тот вечер французский посол граф (позднее маркиз) де Монтебелло. И снова вмешались дяди, сплотившиеся вокруг великого князя Сергея Александровича. Французское правительство прислало для украшения бала бесценные гобелены и серебряную посуду из Парижа и Версаля, с юга Франции было доставлено сто тысяч роз. Дяди императора настояли на том, чтобы царь не придавал особого значения катастрофе и не отменял бала, чтобы не обидеть французов, своих единственных европейских союзников. К сожалению, молодой император уступил им.

«Предполагали, что, хотя бал будет, – вспоминал С. Ю. Витте, министр финансов, – …их величества не приедут… Но приехали государь и императрица; открылся бал… первый контрданс государь танцевал с графиней Монтебелло… Впрочем, государь вскоре с этого бала удалился». Праздник получился невеселый. «Императрица казалась удрученной, веки ее покраснели от слез», – докладывал королеве Виктории британский посол. Александр Извольский, впоследствии ставший русским министром иностранных дел, писал: «Могу засвидетельствовать, что Николай II был опечален происшедшим, и первым его движением было приказать прекратить празднества и удалиться в один из монастырей в окрестностях Москвы, чтобы дать ясное выражение своего горя… Но некоторые… указывали, что это произведет дурное впечатление на иностранных представителей, собравшихся в Москву».

На следующий день государь и государыня присутствовали на панихиде по погибшим в катастрофе, посетили несколько больниц, где лежали раненые. Император распорядился, чтобы погибшие были похоронены за его счет, в отдельных гробах, а не в братской могиле, как бывало в подобных случаях. Из личной казны царя семьям погибших или пострадавших было выплачено по тысяче золотых рублей. Но никакие его усилия не смогли изгладить из памяти это ужасное событие. Многие простолюдины видели в случившемся недоброе предзнаменование. Что же касается интеллигентствующих и злобствующих кругов русского общества, о тех и говорить нечего. Они постарались воспользоваться этим случаем, чтобы представить государя и его «немку» как людей ограниченных и черствых.

После коронации царю и императрице полагалось отправиться в путешествие, нанося государственные и частные визиты вежливости представителям царствующих домов. Летом 1896 года царь и царица поехали в Вену навестить престарелого императора Австро-Венгрии Франца-Иосифа, посетили кайзера Вильгельма в Бреслау и провели десять спокойных дней в Копенгагене в гостях у родителей вдовствующей императрицы Марии Федоровны, датского короля Христиана IX и королевы Луизы. В сентябре, взяв с собой десятимесячную Ольгу, императорская чета отплыла в Англию, чтобы повидать королеву Викторию.

Королева находилась в это время в горах Шотландии, в огромном, украшенном башнями замке Балморал. Под проливным дождем императорская яхта «Штандарт» встала на якорь на рейде Лейта, и дядя Берти – принц Уэльский – поднялся на борт судна, чтобы предложить свои услуги в качестве проводника в путешествии по диким горам Абердина. Промокнув до нитки, поскольку ехали в открытых экипажах, под вечер путешественники добрались до королевской резиденции. Королева Виктория встретила их на ступенях замка в окружении семейства и свиты. Ее сопровождали шотландские гвардейцы.

Вне себя от радости после долгой разлуки, бабушка и внучка часами сидели рядом, играя с девочкой. В письме, датированном 13 сентября 1896 года, государь, которого оставили на попечение дяди Берти, сообщал императрице-матери: «Она [королева] опять удивительно добра к нам и любезна и страшно рада увидеть Аликс и дочку!.. [Дядюшки] считают своим долгом увозить меня со всеми господами на целый день на охоту, – жаловался он родительнице. – Погода стоит пакостная, каждый день льет, дует ветер и совсем холодно, и, кроме того, мне не везет, я до сих пор не убил ни одного оленя… Я так рад, что Georgie, по крайней мере, бывает на охотах, хоть с ним можно переговорить о прежнем».

Из Шотландии императорская чета направилась в Портсмут, а оттуда во Францию. В отличие от визита в Англию, представлявшего собой отдых в семейном кругу, посещение Франции стало событием огромного значения для обеих держав. Вопреки различиям в их политических системах, крупнейшая из европейских республик и абсолютная монархия для достижения своих дипломатических целей стали военными союзниками. Начиная с 1870 года, когда Франция, проигравшая Франко-прусскую войну, лишилась своих восточных провинций – Эльзаса и Лотарингии, французские государственные деятели и военачальники мечтали о реванше с помощью неисчислимого воинства русского царя. Со своей стороны, царю Александру III нужен был союз, который нейтрализовал бы гигантскую военную мощь Германской империи, образовавшейся у западных рубежей России. Франция была готова предоставить крупные займы, необходимые русскому императору для реорганизации армии и строительства железных дорог. В 1888 и 1889 годах России под невысокий процент был предоставлен первый из этих займов. В 1891 году в Кронштадт пришли с визитом французские корабли, и всероссийский самодержец, обнажив голову, слушал «Марсельезу». Прежде исполнение этого революционного гимна в российских владениях считалось уголовно наказуемым преступлением. В 1893 году русская эскадра посетила Тулон, а в 1894 году, когда скончался Александр III и трон занял его сын, Россия и Франция заключили договор о союзничестве. Раймон Пуанкаре, президент Франции, во время Первой мировой войны отмечал в своих «Мемуарах»: «Те из нас, кто возмужал к 1890 году, не могут не вспомнить без особого чувства то потрясающее впечатление, которое произвело на нас миролюбие Александра III».

Николай II был первым русским царем, который посетил Францию после заключения между нею и Россией дружественного союза, и французское правительство оказало ему всяческие почести. Поскольку стоял поздний сентябрь, парижским плотникам было приказано для вящего эффекта украсить знаменитые каштаны искусственными цветами. Через каждые двадцать метров по пути следования царя, чтобы охладить пыл революционеров или анархистов, которым вздумалось бы совершить на него покушение, стояли полицейские. Чтобы встретить русского императора, отплывшего из Англии, в Ла-Манш вышли французские корабли.

Едва на Больших бульварах Парижа появилась коляска Николая II, жители столицы взорвались громкой, долго не смолкающей овацией. Завидев русского царя и императрицу, огромные толпы восторженно размахивали платками и выкрикивали приветствия. Когда во второй карете появилась крохотная Ольга с кормилицей, послышались восторженные возгласы: «Vive le b́eb́e!», «Vive la Grande Duchesse!» и даже «Vive la nounou!»[14]. Николай Александрович был растроган. «Могу сравнить ее [встречу в Париже] только с въездом в Москву [для коронации]». Царственные гости посетили собор Парижской Богоматери, Сент-Шапель, Пантеон и Лувр. В Доме инвалидов они осмотрели могилу Наполеона, некогда вторгшегося со своими войсками в Россию. В присутствии государыни Александры Федоровны, стоявшей рядом в голубом атласном платье, Николай II уложил закладной камень моста Александра III через Сену. В Версальском дворце императрице, которой предстояло провести там вечер, предоставили покои Марии-Антуанетты.

Визит царской четы во Францию завершился внушительным парадом войск на берегу Марны. Верхом на золотисто-гнедой лошади русский царь, облачась в казачью форму, разглядывал дефилирующие мимо него французские войска численностью семьдесят тысяч человек. Это были альпийские стрелки, зуавы, спаги – всадники в развевающихся бурнусах, пехотинцы в алых шароварах. «Под конец парада, – по словам государя, – вся кавалерия произвела отличную атаку на трибуны». К вокзалу он ехал по дороге, вдоль которой выстроились батальоны французской пехоты. Из сотен глоток вырывалось дружное: «Vive l’Empereur!»[15]

В восторге от оказанного им во Франции приема государь и императрица нехотя отправились домой. «На границу мы приехали в 11 час. веч., – писал родительнице государь. – Мы в последний раз услышали наш гимн. После этого уже пошли немецкие каски, и противно стало смотреть в окно. Там, во Франции, на каждой станции слышалось „ура!“ и видны были добрые и веселые лица, а тут все было черно, темно и скучно!.. Хорошо еще, что пора было спать, днем было бы гораздо грустнее».

Николаю II никогда не забыть этого взрыва чувств, проявленных к нему французами – штатскими и военными, – во время первого его визита во Францию. Со временем эти теплые воспоминания, укоренившиеся в рассудке и сердце молодого государя, сослужат Франции добрую службу.

Глава шестая

Новый царь

Вернувшись домой, государь с головой погрузился в работу, «которой боялся всю жизнь». Перед ним лежала гора бумаг, которая росла с каждым днем. Он внимательно изучал документы, писал свои пометы на полях, подписывал рескрипты, приказы о представлении тех или иных лиц к очередному чину или ордену. Не успев набраться опыта, поначалу советовался с родительницей. «Я рассмотрел все дела, прошения и т. д., которые ты мне прислала», – добросовестно докладывал молодой царь. Через две недели императрица-мать ответила сыну: «Жаль, что приходится посылать тебе такую уйму бумаг, но так бывает всегда в начале лета, когда министры уходят в отпуск».

Однако молодой император не всегда следовал рекомендациям Марии Федоровны. Когда та обратилась к сыну с просьбой выдать одной княгине вспомоществование из казны в миллион рублей, Николай Александрович строго отчитал августейшую родительницу. В письме от 13 августа 1895 года он указал: «Я должен поговорить с тобой, милая Мама, о скучных вещах… Что касается прошения или желания княгини Лопух. Дем. о прощении им долга и еще о ссуде из банка 1 миллиона, то я по совести должен сказать, что обе просьбы ее удовлетворить невозможно. Я хотел бы видеть, осмелилась бы она заикнуться об этом Папа, – во всяком случае, я слышу тот ответ, который он бы дал ей. Самое большое облегчение, которое ей можно оказать… это простить долг, но после этого подарить ей миллион – это сумасшествие… Хороши были бы порядки в Государственном казначействе, если бы я, за спиной Витте (он теперь в отпуску), отдавал бы тому миллион, этой два и т. д.? Таким способом все то, что было накоплено и что составляет одну из самых блестящих страниц истории царствования дорогого Папа, а именно финансы, будут уничтожены в весьма немного лет».

Гораздо более сложную проблему для государя представляли его дяди – четыре брата покойного императора Александра III. Великий князь Владимир Александрович, самый старший из них – охотник, гурман и покровитель изящных искусств, – командовал Императорской гвардией и был президентом императорской Академии художеств. Алексей Александрович, обладавший большим личным обаянием и огромным животом, одновременно являвшийся главным начальником флота и морского ведомства, слыл бонвиваном международного масштаба, любившим тяжелые корабли и легкомысленных женщин. Сергей Александрович, московский генерал-губернатор, был человеком настолько ограниченным и деспотичным, что запретил своей жене читать «Анну Каренину» из опасения, что книга вызовет нездоровое любопытство или слишком сильные переживания. Лишь Павел Александрович, который был всего на восемь лет старше императора, не доставлял ему никаких хлопот.

«Николай II провел первые десять лет своего царствования, сидя за громадным письменным столом в своем кабинете и слушая с чувством, скорее всего приближающимся к ужасу, советы и указания своих дядей, – вспоминал впоследствии великий князь Александр Михайлович. – Он боялся оставаться наедине с ними. В присутствии посторонних его мнения принимались дядями за приказания, но стоило племяннику и дядям остаться с глазу на глаз, их старшинство давало себя чувствовать… Они всегда чего-то требовали. Николай Николаевич воображал себя великим полководцем, Алексей Александрович повелевал морями, Сергей Александрович хотел бы превратить московское генерал-губернаторство в собственную вотчину, Владимир Александрович стоял на страже искусств. Все они имели, каждый своих, любимцев среди генералов и адмиралов, которых надо было производить и повышать вне очереди, своих балерин, которые желали бы устроить „русский сезон“ в Париже, своих удивительных миссионеров, жаждущих спасти душу императора, своих чудодейственных медиков, просящих аудиенции, своих ясновидящих старцев, посланных свыше… и т. д.».

Не удивительно, что дяди оказывали на царя огромное влияние: в ту пору, когда их неопытный двадцатишестилетний племянник неожиданно стал императором, все это были энергичные, сравнительно молодые люди. Когда он ездил в Дармштадт, чтобы сделать предложение Аликс, трое из них сопровождали цесаревича. Именно они настояли на том, чтобы бракосочетание состоялось в торжественной обстановке в Санкт-Петербурге, а не в узком семейном кругу в Ливадии. После коронации и ходынской катастрофы они заставили царя отправиться на бал во французское посольство. Их влияние продолжалось долгие годы. И лишь пройдя горнило Русско-японской войны и революции 1905 года, император, которому исполнилось уже тридцать шесть лет, стал освобождаться от этого бремени.

Будучи российским императором, Николай II стал главой Дома Романовых, в распоряжении которого оказалось огромное состояние. «Личные доходы императора Николая II слагались из следующих трех источников: 1) ежегодные ассигнования из средств Государственного казначейства на содержание императорской семьи; эта сумма достигала одиннадцати миллионов рублей; 2) доходы от удельных земель; 3) проценты с капиталов, хранившихся за границей в английских и германских банках. В удельные имения входили сотни тысяч десятин земли, виноградников, охоты, промыслы, рудники, фруктовые сады и пр., приобретенные… прозорливой Екатериной II. В 1914 году стоимость романовских земель оценивалась в 50 миллионов долларов… „Мертвый капитал“ императорской семьи оценивался в сумме 160 миллионов рублей (80 млн долларов), соответствующей стоимости драгоценностей Романовых, приобретенных за триста лет их царствования… наряду со знаменитой Большой императорской короной, включавшей знаменитый бриллиант Орлова в 194½ карата весом, а также вделанный в скипетр „Горную Луну“ – нешлифованный бриллиант около 120 карат – и „Полярную Звезду“ – превосходный бледно-красный рубин 40 карат весом.

Несмотря на эти богатства, личная казна царя часто оказывалась пустой… Как это ни покажется маловероятным, самодержец всероссийский испытывал материальные затруднения… каждый год задолго до конца сметного периода… Государь говорил: „Мы должны жить очень скромно последние два месяца“. Надо было содержать семь дворцов: Зимний и Аничков в Петербурге, Александровский и Екатерининский в Царском Селе, Большой дворец в Петергофе. Содержание Гатчинского и Большого Кремлевского дворца в Москве требовало также больших расходов.

Трем тысячам дворцовых служащих нужно было платить ежемесячно жалованье, давая стол, обмундирование, а вышедшим в отставку – пенсии. Гофмаршал, церемониймейстеры, егеря, скороходы, гоф– и камер-фурьеры, кучера, конюхи, метрдотели, шоферы, повара, камер-лакеи, камеристки и пр. – все они ожидали два раза в год подарков от царской семьи: на Рождество и в день тезоименитства государя. Таким образом, ежегодно тратилось целое состояние на золотые часы с императорским вензелем из бриллиантов, золотые портсигары, брошки, кольца и другие драгоценные подарки.

Затем шли императорские театры: три в Петербурге и два в Москве… Императорский балет, в котором были заняты 153 балерины и 73 танцовщика, не являлся доходным, и все пять императорских театров приносили убытки, покрываемые из средств министерства двора и уделов. На искусство императорской семье надо было ежегодно расходовать 2 миллиона рублей. В 1905 г. к ним прибавилась еще и балетная труппа (Дягилева)… Такую же… поддержку требовала и императорская Академия художеств… Далее шла самая разнообразная благотворительность, ложившаяся на личные средства государя», – писал великий князь Александр Михайлович.

Даже учащиеся балетной школы, которые носили синие костюмчики с серебряными лирами на воротниках и учились выполнять прыжки и антраша, находились на попечении царя. Существовали царские поезда и яхты.

Ко всему, каждый член императорской фамилии получал от государя содержание. Каждому великому князю ежегодно выплачивалось 200 000 рублей, а каждая великая княжна получала в качестве приданого миллион рублей. Кроме того, из царской казны выплачивались суммы на благотворительные цели: на содержание бесчисленного числа больниц, детских приютов и интернатов для слепых. Ежегодно в императорскую канцелярию приходили потоки прошений о вспомоществовании, многие из них удовлетворялись[16].

Управляя страной и фамилией, Николай II опирался на отцовский и исторический опыт. Даже в мелочах государь стремился быть русским. Работая за письменным столом, надевал простую крестьянскую рубаху, просторные штаны и сапоги из мягкой кожи. Одно время он намеревался облачить всех придворных в кафтаны времен Ивана III и Ивана Грозного. От подобной мысли царь отказался лишь после того, как выяснилось, что украшение одежд самоцветами по боярской моде ему не по карману. Хотя Николай II превосходно знал английский, французский и немецкий, он предпочитал говорить по-русски. По-русски он разговаривал с детьми и писал матери; лишь с Александрой Федоровной, плохо освоившей русский язык, беседовал по-английски и по-английски же с ней переписывался. Хотя в светских кругах принято было общаться на французском языке, государь настаивал, чтобы министры докладывали ему по-русски, и был недоволен, когда в русскую речь те вставляли хотя бы фразу или какое-то выражение на иностранном языке. Даже в культурном отношении Николай II придерживался русских традиций. Любил читать Пушкина, Гоголя, романы Л. Н. Толстого. Обожал музыку Чайковского и несколько раз в неделю посещал концертные залы, оперные и балетные театры; его любимым балетом был «Конек-Горбунок» по сказке Ершова. Самым любимым его государем был Алексей Михайлович, последний из истинно московских царей, отец Петра I. В 1903 году по инициативе Николая II был устроен грандиозный костюмированный бал. Приглашенные явились в одеждах и платьях XVII века и танцевали старинные русские танцы, которые перед этим разучивали несколько недель. Когда один из его советников принялся восхвалять Петра I, государь, задумавшись, заметил: «Конечно, я признаю много заслуг за моим знаменитым предком, но сознаюсь, что был бы неискренен, если бы вторил вашим восторгам. Это предок, которого менее других люблю за его увлечение западною культурою и попирание всех чисто русских обычаев».

В работе Николай II привык полагаться лишь на самого себя. Не в пример большинству монархов и глав государств – даже в отличие от собственной супруги, – он не имел личного секретаря. Предпочитал все делать сам.

«Кабинет государя был довольно темный. Государь был очень аккуратен и педантичен. Каждая вещица на его столе имела свое место, и не дай Бог что-нибудь сдвинуть. „Чтобы в темноте можно было бы найти“, – говорил государь. На письменном столе стоял календарь: на нем он помечал лиц, которым был назначен прием», – вспоминала А. А. Вырубова. Когда к Николаю II поступали пакеты с официальными бумагами, он их вскрывал, прочитывал, подписывал и лично запечатывал. Будучи человеком сдержанным, император не любил распространяться о политике, особенно мимоходом, в частных беседах.

«В Ливадии… я часто имел честь сопровождать Его Величество в поездках верхом, – вспоминал А. А. Мосолов. – Вначале, еще мало зная государя, я пытался разговаривать на злобы дня… Царь отвечал крайне неохотно и сейчас же переводил беседы на другие, безобидные темы: о лошадях, теннисе и т. п. При этом, когда кем-либо затрагивался вопрос, на который Николай II не желал отвечать, он менял аллюр шага на рысь, при которой разговаривать было трудно».

Это стремление к уединению наряду с нежеланием обидеть кого бы то ни было явилось причиной постоянных трений между царем и министрами. Министры назначались и уходили в отставку по личному указанию императора. Теоретически министры служили царю, и он волен был предоставлять посты эти по своему усмотрению, мог прислушиваться к рекомендациям того или иного министра или пренебрегать ими. Мог, не объясняя причин, отрешать их от должности. Практически же министры являлись управляющими крупными правительственными департаментами, где следовало соблюдать преемственность и координацию. Кроме всего, министры были люди честолюбивые, гордые и обидчивые.

Николай II так и не освоил технику энергичного и эффективного управления своими подчиненными. Он не любил сцен, ему было трудно подвергнуть критике или снять с поста какое-то должностное лицо, лично заявив ему об этом. Если у кого-то из министров дела не ладились, император дружелюбно принимал его, вежливо делал замечания и пожимал руку. Иногда бывало так, что наутро, придя в свой кабинет, вполне удовлетворенный самим собой министр обнаруживал на столе рескрипт с предложением подать прошение об отставке. Вполне естественно, эти лица сетовали на то, что их ввели в заблуждение[17].

Основные особенности характера Николая II как царя закладывались в ранний период его правления. Императору, занявшему трон, не будучи достаточно к тому подготовленным, пришлось набираться административного опыта в процессе работы. Поскольку вначале на царя оказывали влияние императрица-мать, дяди и наставник (Победоносцев занимал должность обер-прокурора Святейшего Синода до 1905 года), противники Николая II утверждали, будто это безвольная личность. Было бы более справедливо сказать, что Николай II был человеком, получившим образование, ограниченное узкими, специфическими рамками, имевшим собственные устоявшиеся и, к сожалению, неизменные взгляды, чрезвычайно воспитанным, мягким внешне; но под этой мягкостью скрывались решимость и мужество. Даже С. Ю. Витте, впоследствии снятый императором с министерского поста и возненавидевший Николая II, писал о государе: «Он очаровывает как своею сердечною манерою, обхождением, так и своею удивительной воспитанностью».

К досаде российских либералов, которые надеялись, что со смертью Александра III самодержавие ослабнет, Николай II недвусмысленно заявил, что будет неуклонно следовать принципам своего родителя. Он подчеркнул это еще до коронации. Направив новому императору традиционное поздравление в связи с восхождением на трон, земство Твери, оплот либерализма, призвало царя прислушаться к голосу народа, выражению его желаний, к тому, чтобы закон был выше меняющихся взглядов отдельных инструментов верховной власти. В этих невинных формулировках Победоносцев усмотрел опасный вызов, брошенный принципу самодержавия, и с помощью министра молодой царь составил ответ, который собственноручно вручил тверской делегации. Порицая этих людей, увлекавшихся «бессмысленными мечтами об участии представителей земства в делах внутреннего управления», император добавил: «Я буду охранять начала самодержавия так же твердо и неуклонно, как охранял его мой покойный незабвенный родитель».

Своим выступлением государь рассеял надежды либералов и бросил вызов революционерам, которые вновь начали свою подрывную деятельность. Но среди членов императорского дома слова эти нашли самую горячую поддержку. Кайзер Вильгельм II ликовал: «Всюду требуется, чтобы монархическое начало проявило свою силу. Вот почему я так обрадован превосходной речью, которую ты недавно произнес перед депутатами в ответ на просьбы о реформах».

Что касается внешней политики, то, хотя император Александр III оставил в наследство сыну тринадцать лет мира, он не счел нужным хотя бы в общих чертах обрисовать цесаревичу международное положение России. Лишь после восхождения на престол молодой царь узнал об условиях франко-русского альянса[18]. Стремясь к сохранению мира и не желая ограничиваться военным союзом, Николай II призвал правителей государств к разоружению и всеобщему миру. Это привело к созданию в Гааге постоянного третейского суда. В августе 1898 года русским правительством была направлена правительствам всех государств мира нота, в которой указывалось на экономический, финансовый и моральный ущерб гонки вооружений и предлагалось созвать международную конференцию по разоружению. Кто-то выдвинул гипотезу, будто предложение царя объяснялось тем, что Австрия оснащалась современными полевыми орудиями, которым уступала русская артиллерия. Второй причиной явилось появление в том же году шеститомного труда Ивана Блиоха, крупного русского финансиста еврейского происхождения, где приводилось множество фактических, статистических данных и предполагаемого количества потерь в случае возникновения войны. Блиох получил аудиенцию у царя и убедил его обратиться к правительствам с призывом о разоружении.

Прозвучавший из Санкт-Петербурга призыв поразил глав европейских государств. Некоторые его приветствовали, заявляя, что Николай II станет известен в мировой истории как Николай Миролюбивый. Но многие, будучи себе на уме, отмахнулись от подобной идеи. К примеру, принц Уэльский заявил, что «это самое бессмысленное предложение, какое он когда-либо слышал». Реакция кайзера была мгновенной и отрицательной. В телеграмме царю он писал: «Представь себе монарха, который упраздняет полки, покрывшие себя славой, и отдает свои владения анархистам и демократам».

Несмотря на неоднозначную реакцию со стороны правителей Европы, в знак уважения к царю и Российской державе, в мае 1899 года в Гааге состоялась конференция по разоружению. В ней участвовали представители двадцати европейских государств, а также США, Мексики, Японии, Китая, Сиама и Персии. Выдвинутые русской делегацией предложения о замораживании уровня вооружений были отклонены, однако были разработаны правила ведения военных действий и создан постоянный третейский суд. В 1905 году, после эпизода на Доггер-банке, Николай II сам обратился в Гаагский суд с просьбой рассмотреть иск британского правительства к России, а в 1914 году, накануне Первой мировой войны, призвал германского кайзера посодействовать в разборе Гаагским трибуналом конфликта между Австрией и Сербией.

Европу удивил тот факт, что идея, имеющая мировое значение, родилась в «полудикой» России. Это объяснялось тем, что Запад был недостаточно осведомлен о творческом и культурном расцвете в этой стране. Ранний период царствования Николая II ознаменовался столь блестящими достижениями в области науки и культуры, что стал известен как «русский Ренессанс» или Серебряный век. Всплеск творческих сил, возникновение новых идей коснулись также философии, науки, музыки и изящных искусств.

Антон Чехов создавал пьесы и рассказы, благодаря которым ему суждено было стать классиком мировой литературы. В 1898 году Константин Станиславский открыл свой Художественный театр, где была поставлена вторая пьеса Чехова, «Чайка», созданная в 1896 году и сделавшая его знаменитым. Вслед за этой пьесой были поставлены «Дядя Ваня» (1899 г.) и «Вишневый сад» (1904 г.), означавшие возникновение нового, реалистического направления и ознаменовавшие начало новой эры в истории театра. В 1907 году Станиславский поставил «На дне» – мрачную реалистическую пьесу, созданную Максимом Горьким, до этого известным публике как автор пухлых романов. В период с 1900 года по 1905-й живший в Киеве Шолом Алейхем, который успел потерять целое состояние, торгуя зерном и участвуя в биржевых сделках, занимался исключительно литературным трудом. Написанные на идише десятки рассказов принесли ему известность «еврейского Марка Твена».

Начиная с 1894 года стали появляться в печати труды Владимира Соловьева, выдающегося религиозного философа и поэта. В 1904 году публика познакомилась с творчеством Александра Блока, знаменитого ученика Соловьева. И. П. Павлов, представитель плеяды русских ученых, совершивших ряд важных открытий в химии и медицине, в Санкт-Петербургском институте экспериментальной медицины проводил свои опыты в области физиологии, принесшие ему в 1904 году Нобелевскую премию.

Русская живопись претерпевала период изменения эстетических принципов. Илья Репин, профессор исторической живописи императорской Академии художеств, создавший ряд картин из прошлого России, находился в зените славы. Виктор Васнецов и Михаил Нестеров пошли еще дальше, пытаясь возродить средневековое религиозное искусство. В то же время целый ряд молодых живописцев живо откликнулся на состоявшиеся в Москве выставки работ Сезанна, Гогена и Пикассо. Серов, под влиянием французских импрессионистов, создавал оригинальные по замыслу портреты своих современников, в том числе царя (1900 г.). В 1896 году московский юрист Василий Кандинский, оставив службу, уехал из России и поселился в Мюнхене, где занялся живописью. В 1907 году в Петербург приехал Марк Шагал, чтобы учиться живописи у своего знаменитого современника Льва Бакста.

Мариус Петипа, великий хореограф, приближался к финалу своей пятидесятилетней творческой карьеры, которую он завершил, уйдя в отставку в 1903 году. К этому времени он успел поставить шестьдесят замечательных балетных спектаклей, в том числе «Лебединое озеро», «Щелкунчик» и «Спящая красавица» на музыку П. И. Чайковского. Именно Петипа вывел на сцену целое созвездие таких исполнителей, как Матильда Кшесинская, Тамара Карсавина, Анна Павлова и Вацлав Нижинский. И поныне мастерство знаменитых балетных трупп оценивают по стандартам, установленным Мариусом Петипа. В 1899 году Сергей Дягилев основал влиятельный журнал «Мир искусства», в передовых статьях которого начал критиковать консервативный стиль Петипа. Вместе со смелым новатором хореографом Михаилом Фокиным Дягилев создал в Париже «Русский балет» и штурмом завоевал сердца балетоманов всего мира.

В прославленных консерваториях Санкт-Петербурга и Москвы преподавали знаменитые профессора, передававшие свое искусство талантливым ученикам. Главным дирижером Санкт-Петербургского симфонического оркестра был Н. Римский-Корсаков. В период создания своей замечательной оперы «Золотой петушок» композитор преподавал молодому Игорю Стравинскому, сочинившему музыку для дягилевских балетных спектаклей «Жар-птица» (1910 г.), «Петрушка» (1911 г.) и «Весна священная» (1913 г.), которым суждено было оказать огромное влияние на музыкальное творчество всех композиторов XX века. В 1914 году окончил консерваторию Сергей Прокофьев, тоже ученик Римского-Корсакова. В числе скрипачей и пианистов, получивших музыкальное образование в императорской России, были Владимир Горовиц, Ефрем Цимбалист, Миша Эльман и Яша Хейфец. Сергей Кусевицкий был дирижером собственного симфонического оркестра, выступавшего в Москве. В 1899 году состоялся дебют несравненного Федора Шаляпина, который с тех пор не сходил с оперной сцены.

Во всех частях России люди валом валили в театры, чтобы послушать музыкальные произведения и оперу. В Киеве, Одессе, Варшаве и Тифлисе были собственные оперные театры, где театральный сезон продолжался от восьми до девяти месяцев. В одном лишь Санкт-Петербурге насчитывалось четыре оперных театра.

Между тем семья молодого царя быстро увеличивалась. С перерывом в два года каждая, родились еще три дочери. В 1897 году, когда государыня во второй раз оказалась в интересном положении и почувствовала недомогание, вдовствующая императрица писала: «Она должна до завтрака попробовать съесть в постели сырокопченой ветчины. Это очень хорошее средство от тошноты, знаю по себе. Кроме того, это полезно и питательно… Твой долг, мой милый Ники, ухаживать за женой, всячески о ней заботиться и следить, чтобы ноги у нее были в тепле…» В июне того же года на свет появилась великая княжна Татьяна Николаевна.

Год спустя, в октябре 1898 года, Александра Федоровна была снова в положении. «Теперь я в состоянии тебе сказать, моя дорогая Мама, что, с Божьею милостью, мы ожидаем в будущем мае нового счастья в семье! – писал государь. – Все это время, с тех пор, как я вернулся… моя милая Аликс себя чувствовала нехорошо, ее тошнило и пр.». Через месяц, в ноябре, он писал: «Противное чувство прошло – она очень мало ходит и, когда тепло, лежит на long chair на балконе. По вечерам она лежит в постели, и я ей читаю, мы уже окончили „Войну и мир“». Великая княжна Мария Николаевна родилась в мае 1899 года, а четвертый ребенок венценосных супругов, тоже девочка, родился в июне 1901 года. Окрестили ее Анастасией.

И как во всякой другой семье, в семье царя случались болезни и потери близких. Летом 1899 года в возрасте двадцати семи лет скончался от туберкулеза брат царя, великий князь Георгий Александрович, а осенью 1899 года, находясь в Крыму, заболел брюшным тифом царь. Государыня сама ухаживала за супругом. «Ники действительно был ангелом, – писала она сестре. – Я не захотела приглашать сиделку, и мы превосходно обошлись своими силами. Орчи [миссис Орчард] все время мыла ему по утрам лицо и руки и приносила мне еду. Ела я устроившись на кушетке… Когда ему стало лучше, я читала ему почти целый день». «Я все время мог стоять на своих ногах и теперь хожу между постелью и стулом совершенно свободно, – пойдя на поправку, сообщил Николай Александрович родительнице. – Она [Аликс] была моим ангелом-хранителем и смотрела за мною лучше, чем всякая сестра милосердия!»

Едва царь успел поправиться, скончалась королева Виктория. Еще прошлым летом, когда королева в возрасте восьмидесяти с лишним лет приглашала внучку приехать в Англию, Александра Федоровна писала подруге: «До чего хочется взглянуть на ее дорогое старенькое лицо… мы еще никогда не расставались так надолго, на целых четыре года. У меня предчувствие, что мы никогда больше с ней не увидимся. Если бы это не было так далеко, я бы уехала на несколько дней одна, оставив детей и мужа, ведь после смерти мамы 22 года назад она была мне вместо матери».

Узнав в январе 1901 года о кончине королевы Виктории, Александра Федоровна решила было тотчас отправиться в Виндзор, но, поскольку она ждала четвертого ребенка, ее убедили остаться дома. Во время панихиды, состоявшейся в англиканской церкви в Санкт-Петербурге, императрица не скрывала слез. Своей сестре она писала: «Как я тебе завидую, потому что ты можешь видеть, как любимую бабушку повезут к ее последнему пристанищу. Не могу поверить, что ее больше нет, что никогда больше не увижу ее… С тех пор, как я себя помню, она всегда была среди нас, более дорогого и доброго существа не было на свете… Англия без королевы мне кажется немыслимой».

Смерть королевы Виктории означала для государыни больше чем утрату любимой бабушки. То была потеря опоры, источника уверенности. После бракосочетания Александры Федоровны императрица и английская королева постоянно переписывались, правда, в марте 1917 года царица уничтожила эти письма. Королеву Викторию всегда тревожила крайняя застенчивость Александры. Она опасалась, что серьезная перемена в положении немецкой принцессы, внезапно ставшей русской императрицей, не позволит ее внучке с легкостью вписаться в местное общество.

По существу, проблема эта возникла сразу после появления Александры Федоровны в светском обществе зимой 1896 года. Стоя на балу рядом с супругом, молодая императрица чувствовала, что в глазах ее застыл страх, а язык словно прилип к гортани. В тот вечер, призналась позднее государыня, от смущения она готова была провалиться сквозь пол. И все-таки осталась во дворце до полуночи, после чего с радостью удалилась.

Первые приемы императрицей петербургских дам омрачались все той же застенчивостью. Ожидавшие представления дамы оказывались лицом к лицу с высокого роста особой, молча и безучастно смотревшей перед собой. Александра Федоровна редко улыбалась и приветствовала приглашенных словно автомат, неловким жестом протягивая для поцелуя руку. Сжатые губы, взгляд, изредка бросаемый на дам с целью выяснить, сколько их еще ждет своей очереди быть представленными, – все это свидетельствовало о том, что единственное желание молодой императрицы – как можно скорее освободиться.

Очень скоро нервозность и неуверенность как светских дам, так и царицы привели к весьма натянутым между ними отношениям. Ни детство, проведенное Александрой Федоровной в Дармштадте, ни строгое викторианское воспитание в Виндзорском замке не подготовили ее к жизни веселого и легкомысленного петербургского света. Ее шокировали продолжавшиеся до утра балы, любовные интрижки, злые сплетни. «Русские барышни не знают ни хозяйства, ни рукоделия, – сетовала, по словам А. Вырубовой, императрица, – и ничем, кроме офицеров, не интересуются». Возмущенная легкомысленностью аристократии, она принялась вычеркивать из списка приглашенных во дворец одно имя за другим, заметно сократив количество именитых гостей.

Многие представители светского общества Петербурга решили, что молодая царица ханжа и скучная особа. Рассказывают, что, заметив однажды среди танцующих на балу во дворце даму с чересчур откровенным декольте, императрица направила к ней одну из своих фрейлин. В ответ на слова последней: «Мадам, Ее Императорское Величество поручила мне сообщить вам, что в Гессен-Дармштадте такие платья не носят» – дама заявила: «Неужели? – И, опустив платье на груди еще ниже, добавила: – Прошу уведомить Ее Императорское Величество, что в России носят именно такие платья».

Набожность недавно обращенной в православие царицы смущала представителей светского общества. Родившись в православии, они находили странной страсть государыни к собиранию редких икон, изучению истории церкви, поездкам по святым местам, беседам о настоятелях монастырей и святых отшельниках. А. А. Вырубова вспоминала: «Императрице не нравилась пустая атмосфера петербургского света, и она все надеялась привить вкус к труду… Она основала „Общество рукоделия“, члены которого, дамы и барышни, обязаны были сработать не менее трех вещей в год для бедных». Но большинство петербургских дам заявляли, что у них нет времени на такие пустяки.

Члены императорской фамилии были недовольны тем, что, по их мнению, молодая царица пытается отдалить их от дворца и государя. Хотя императорская фамилия была многочисленна и, подобно большинству русских семей, разбросана повсюду, члены ее были тесно сплочены. Дяди, тети и двоюродные братья царя привыкли к частым визитам и приглашениям к обеду. Стремясь как можно чаще остаться наедине с молодым супругом, императрица не слишком охотно рассылала такие приглашения. Родственники государя вознегодовали. Великие княгини и княжны, которые сами были царскими сестрами или дочерьми, возмутились тем, что какая-то немецкая принцесса пытается лишить их привилегий.

Светская чернь радовалась, видя трения между вдовствующей императрицей и молодой государыней, не скрывала симпатий к Марии Федоровне и вспоминала веселые времена. Однако императрица-мать обычно жила за границей – в Копенгагене, у сестры Александры, ставшей королевой Англии, или же во Франции, на Ривьере, в собственной вилле.

Из-за робости, с детства отличавшей молодую государыню, ей все равно не удалось бы справиться с ролью, какую ей следовало играть. Помимо особенностей натуры Александры Федоровны, существовали и другие обстоятельства, осложнявшие ее положение. Между помолвкой принцессы Дагмары с будущим русским царем Александром и его коронованием протекло семнадцать лет. У Аликс это произошло спустя всего лишь месяц.

«Молодая императрица, – писал впоследствии Сандро, – с трудом говорила по-русски. Еще далекая от сложных взаимоотношений придворной жизни, императрица делала ошибки, незначительные сами по себе, но равносильные страшным преступлениям в глазах петербургского высшего света. Это запугало ее и создавало известную натянутость в ее обращении с окружающими».

Александре Федоровне трудно было найти себе подруг: дамы не могли запросто навестить ее или пригласить к себе на чашку чая, ведь она была императрицей. Сестра царицы, великая княгиня Елизавета Федоровна, которая могла бы перекинуть своего рода мостик между государыней и высшим светом, переехала в Москву. Планы Александры Федоровны устраивать званые обеды нарушались частыми беременностями и длительными пред– и послеродовыми периодами. Роды у нее были трудными, поэтому задолго до них императрица отменяла все приглашения и соблюдала постельный режим. Детей она воспитывала сама и не любила удаляться от детской.

Отношения между двором и обществом приняли натянутый характер. Александра Федоровна объясняла себе это тем, что общество – вовсе не русский народ. Ни развратные аристократы, ни бастующие рабочие, ни революционные студенты или заносчивые министры, по ее мнению, не имели ничего общего с истинно русскими людьми: теми, кого она встречала летом в Ильинском, скромными простыми людьми, а их миллионы – тех, кто на коленях молился за царя. Вот кто поистине олицетворял Россию. Для них она была не просто императрица, а царица-матушка.

Глава седьмая

Два революционера

Представление императрицы о провинциальной жизни, хотя и значительно упрощенное, было в общем недалеко от истины. Еще в начале столетия отличительной особенностью русского сельского пейзажа были разбросанные там и сям помещичьи усадьбы, окруженные деревнями, где жили крестьяне, отцы которых были крепостными. Здесь сохранялся прежний уклад жизни. Общество любого провинциального города было похоже одно на другое: верхний его слой, сливки общества, составляли местная знать и дворянство, следующую ступень занимали бюрократы и интеллигенция – судьи, присяжные поверенные, врачи и учителя; после них шли священники, чиновники, лавочники, ремесленники, мастеровые, прислуга. Подчас монотонную жизнь таких городков нарушали какие-то волнения, появлялся душок либерализма, однако преобладали консервативные взгляды и настроения. По иронии судьбы именно таков был Симбирск, город на Средней Волге, где прошло детство двух человек, которым суждено будет сыграть важную роль в свержении Николая II и Александры Федоровны. Одним из них был Александр Федорович Керенский. Другим – Владимир Ильич Ульянов, он же Ленин, который был на одиннадцать лет старше Керенского.

В 80–90-х годах прошлого столетия Симбирск представлял собой заброшенный приволжский городок. Железной дороги не было, и, хотя в период летней навигации у городской пристани останавливались колесные пароходы, основной дорогой, связывавшей город с остальной страной, был санный путь по льду реки. «На самом верху холма разместились кафедральный собор, губернаторский дворец, гимназия, женский монастырь и публичная библиотека, – вспоминал А. Ф. Керенский. – По его склону до самого берега шли великолепные яблоневые и вишневые сады. Весной деревья покрывались благоухающими белыми цветами, по ночам сады оглушались соловьиными трелями. Туда же, к берегу Волги, спускался уступами парк с тремя аллеями, а через реку открывалась величественная панорама бескрайних луговых просторов. Каждый год, когда начинал таять снег, река выходила из берегов и затопляла левобережные низины, разливаясь словно бескрайнее море. А в разгар лета над лугами неслись песни крестьян, косивших траву и складывавших ее в высокие стога, а также веселый шум пикников горожан».

В этом живописном уголке два года спустя после рождения Николая II, в 1870 году, появился на свет Владимир Ульянов. Его отец, Илья Николаевич Ульянов, сын получившего свободу крепостного, окончив курс в Казанском университете, стал учителем математики. Он быстро поднимался по ступеням служебной лестницы и в 1863 году женился на Марии Александровне Бланк, отец которой, крещеный еврей, врач по профессии, был владельцем крупного поместья. Владимир, названный в честь князя Владимира, крестившего Русь, был третьим из шести детей Марии Александровны.

За год до рождения сына Владимира Илья Николаевич стал инспектором, а пять лет спустя – директором народных училищ Симбирской губернии. Он целиком отдавался работе, готовя учителей и открывая новые школы, и надолго уезжал из дому. За двенадцать лет количество народных училищ увеличилось с 20 до 434. В знак признания его заслуг Илья Николаевич получил чин действительного статского советника, согласно табели о рангах соответствующий чину генерал-майора. Узнав об убийстве Александра II, опечаленный Илья Николаевич Ульянов «застегнулся на все пуговицы вицмундира и отправился в Симбирский собор, чтобы присутствовать на панихиде по царю-освободителю».

Владимир, которого в семье звали Володей, был пухлым рыжеволосым подростком с большой головой, крепкой фигурой и короткими ногами. Летом вместе с братьями и сестрами он купался в Волге, собирал в березовой роще грибы; зимой ходил на каток, катался на салазках с гор. В отличие от старшего брата Александра, импульсивного, идеалистичного по натуре, Владимир был лаконичным и насмешливым. Играя в шахматы с братьями и сестрами, он придерживался жестких правил: ни при каких обстоятельствах не отступать; тронул фигуру – ходи. В гимназии он учился превосходно, и когда остальные Ульяновы, вернувшись домой, добросовестно докладывали родителям, какие отметки по каким предметам они получили, Володя, распахнув дверь, взвивался вверх по лестнице, громко восклицая: «Из всех предметов пять».

За какие-то шестнадцать месяцев с 1886 по 1887 год произошли события, нарушившие размеренную, уютную жизнь семьи. Отвечая в 1922 году на вопросы анкеты, Ленин писал: «Атеист с 16 лет». Когда он находился в этом возрасте, в январе 1887 года у него на глазах скончался от апоплексического удара отец. Весной того же года в Санкт-Петербурге вместе с четырьмя другими студентами университета был арестован его брат Александр. Их обвинили в покушении на царя Александра III. У них нашли примитивную бомбу, спрятанную внутри медицинского справочника. Александр не отрицал вины. Матери, мигом примчавшейся к сыну, Александр сказал: «Я хотел убить царя. Попытка не удалась, вот и все». В мае 1887 года Александр Ульянов был повешен. Прощаясь с сыном, Мария Александровна твердила: «Мужайся, мужайся».

О том, какое впечатление произвела казнь брата на Владимира, единого мнения не существует[19]. «Казнь такого брата, как Александр Ульянов, несомненно, должна была произвести убийственный эффект на психику всякого нормального человека», – писал Александр Керенский. Однако Владимир, разумеется, был отнюдь не нормальным человеком. Кроме того, есть основания полагать, что между братьями происходили стычки, особенно после смерти отца. «Несомненно, это очень одаренная личность, но мы с ним не ладим», – писал тогда о брате Александр. Особенно раздражала его во Владимире заносчивость, дерзость и постоянные насмешки над матерью. Однажды, когда сыновья играли в шахматы, Мария Александровна напомнила Володе, чтобы он выполнил поручение, которое она ему дала. Тот ответил грубо и не сдвинулся с места. Мать стала настаивать, Володя ответил новой грубостью. Александр спокойно сказал: «Или ты пойдешь и выполнишь мамину просьбу, или я с тобой больше не буду играть».

Александра казнили весной, когда у его младшего брата шли выпускные экзамены в Симбирской гимназии. Внешне хладнокровный, облачась в синий гимназический мундирчик, Володя сдал экзамены лучше всех в классе. После этого директор гимназии (сильно рискуя, поскольку над семьей Ульяновых собирались грозовые тучи), дал Владимиру Ульянову блестящую рекомендацию: «Очень способный, всегда аккуратный и прилежный, Ульянов был первым по всем предметам и окончил гимназию с золотой медалью, как наиболее достойный по своим успехам в учебе, и примерного поведения. Ни в стенах учебного заведения, ни вне его ни разу не подавал повода для неудовольствия со стороны гимназического начальства… Основой этого воспитания были религия и дисциплина… что и проявилось в поведении Ульянова. После тщательного изучения характера и личной жизни Ульянова я заметил в нем несколько повышенную склонность к замкнутости и скрытности, склонность избегать контактов со знакомыми и даже с лучшими учениками за стенами гимназии».

Документ этот подписал Федор Керенский, друг и почитатель покойного Ильи Николаевича Ульянова. Благодаря этой дружбе суд и поручил Федору Керенскому опекать младшего Ульянова.

Будучи вдовой потомственного дворянина, Мария Александровна продолжала получать пенсию, однако, чтобы избежать скандала, из Симбирска пришлось уехать. Владимир поступил в Казанский университет, но вскоре был исключен за участие в студенческой демонстрации. После этого, в попытке уберечь второго сына от гибельного пути, по которому пошел старший его брат, Мария Александровна приобрела имение площадью в 225 акров и назначила Владимира управляющим. Должность эта оказалась не по душе ему. «Мать хотела, чтобы я занялся сельским хозяйством, – вспоминал он впоследствии. – Я начал было хозяйничать, но очень скоро бросил это дело. Я не мог продолжать возиться с землей, потому что отношения с соседями-крестьянами начали портиться и перестали быть нормальными». Хутор был продан, и семья Ульяновых переехала к родителям Марии Александровны в Самару. Там, в доме деда, сидя возле огня, Владимир читал все подряд: Пушкина, Тургенева, Достоевского, Толстого. Принялся за изучение права и, освоив четырехгодичный курс обучения за один год, сдал экзамены экстерном. И снова в числе первых.

Несмотря на успехи в области изучения теории, непродолжительная его деятельность в качестве защитника оказалась неудачной. Взяв на себя в Самаре защиту десятка крестьян и мастеровых, обвиняемых в незначительных преступлениях, все дела он проиграл. Для укрепления здоровья ежедневно купался. Зимой, повиснув вниз головой на самодельных брусьях, занимался гимнастикой.

С тем же усердием, с каким изучал право, Владимир принялся штудировать труды Карла Маркса. Законченность марксистского учения и убедительная логика выводов произвели на него гораздо большее впечатление, чем импульсивность и эмоциональность его брата Александра. Тот вздумал убить одного человека, смерть которого ничего бы не изменила. Что же касается Маркса, тот решил изменить все. К ужасу матери, каждую семейную трапезу Владимир превращал в оживленное обсуждение «Капитала». Еще больше Мария Александровна расстроилась, когда сын заявил, что намерен, по примеру старшего брата, отправиться в Санкт-Петербург, поскольку, по Марксу, движущей силой революции будет фабричный пролетариат.

В 1893 году, всего за год до восхождения на престол молодого царя Николая II, в Санкт-Петербург в отцовском сюртуке и котелке приехал двадцатитрехлетний Владимир Ильич, который получил должность помощника присяжного поверенного. Он вступил в марксистский кружок, члены которого собирались по вечерам. За ужином во время Масленицы познакомился с молодой девушкой, тоже убежденной марксисткой. Надежда Константиновна Крупская – круглолицая, курносая, большеглазая учительница – была на год старше Владимира. После ужина оба гуляли по набережным Невы. Вместе посещали собрания кружка. На одном из них кто-то предложил создать литературные комитеты для образования масс. «Владимир Ильич рассмеялся, – писала впоследствии Крупская. – Смех его прозвучал как-то зло и сухо… „Что же, – заявил он, – если кто-то желает спасти отечество с помощью литературного комитета, это превосходно, мешать мы ему не будем“».

В 1895 году Владимир впервые выехал за границу. Ему хотелось попасть в Женеву, чтобы познакомиться там с Георгием Валентиновичем Плехановым, основателем русского марксизма, кумиром всей русской революционной молодежи. Однако Плеханов, проведший двадцать лет в изгнании, начал терять связь с марксистским движением в России, и Владимир Ильич, жаждавший побеседовать с Плехановым, нашел при встрече, что тот холоден и высокомерен. Из Женевы Ульянов поехал в Цюрих, Берлин и Париж, где любовался широкими, усаженными деревьями бульварами. Через несколько недель вернулся в Россию, привезя в сундуке с двойным дном пачки нелегальной литературы, и тотчас с головой окунулся в организацию забастовок и составление антиправительственных листовок и воззваний. Из осторожности он избегал нападок на молодого царя, находившегося на престоле меньше года. «Конечно, если начнешь с выступлений против царя и существующей социальной системы, то лишь восстановишь против себя рабочих», – объяснял он. В 1895 году Владимир Ульянов был арестован и с год просидел в петербургской тюрьме, после чего сослан на три года в Сибирь.

Жизнь политического ссыльного в Сибири в последние годы царского режима отнюдь не походила на кошмар. Напротив, допускалось множество послаблений. Наказание состояло лишь в ограничении передвижения ссыльного. При наличии средств он мог жить с теми же удобствами, как и в европейской России, мог завести семью, иметь прислугу, получать письма и книги, принимать гостей.

После освобождения из петербургской тюрьмы перед ссылкой Владимиру Ульянову разрешили задержаться на пять суток в Санкт-Петербурге и на четверо в Москве. Взяв с собой тысячу рублей и сундук с сотней книг, он в одиночку уехал за Урал. Три года, проведенные в Шушенском, недалеко от монгольской границы, были одним из самых счастливых периодов в жизни В. Ульянова. Рядом протекала река Шушь, изобиловавшая рыбой, в лесах водились медведи, белки, соболя. Владимир снял несколько комнат. Дважды в день купался; купив собаку и ружье, ходил на охоту на уток и бекасов. Он был самым состоятельным человеком в деревне и научил местного торговца вести бухгалтерский учет. К нему приходило огромное количество писем, он вел переписку с марксистами со всех концов России и Европы. Ежедневно в течение нескольких часов работал над пухлой книгой «Развитие капитализма в России».

Через год к Владимиру Ульянову приехала Надежда Крупская. Будучи арестованной за организацию стачки, она добилась ссылки в Шушенское, заявив полиции, что приходится Ульянову невестой. Тот обрадовался приезду Крупской и привезенным ею книгам, но не был в восторге от появления родительницы Надежды Константиновны, которую недолюбливал. Своей матери он писал: «Надежде Константиновне… поставили трагикомическое условие: если не вступит немедленно в брак, то назад в Уфу». Чтобы решить проблему, 10 июля 1898 года они поженились. Новобрачные тотчас принялись за перевод книги Сиднея и Беатрисы Уэбб «Теория и практика тред-юнионизма». В русском варианте книги насчитывалась тысяча страниц. Зимой оба катались на коньках по льду реки. Владимир Ильич был превосходным конькобежцем: засунув руки в карманы, он мчался что есть сил. Надежда Константиновна смело, но неуклюже ковыляла следом. Однажды примеру дочери решила последовать и ее мать, но тотчас упала на спину. Всем троим нравилась снежная сибирская зима, чистый прозрачный воздух, покой и тишина тайги, дремлющей под белой пеленой снегов. «Мы жили словно в заколдованном царстве», – вспоминала Н. К. Крупская.

Поскольку срок ссылки В. Ульянова закончился раньше, чем у Н. Крупской, оставив жену и тещу в Сибири, он поехал в Санкт-Петербург. Вскоре от имени «потомственного дворянина Владимира Ильича Ульянова» было подано прошение с просьбой разрешить ему вернуться в Сибирь перед поездкой за границу и проститься с женой. Просьба была удовлетворена. После этого началась жизнь революционера-одиночки, который переезжал из одного европейского города в другой. Он успел зарекомендовать себя как организатор подпольной работы и талантливый пропагандист. Издавая и редактируя газету «Искра», выходившую за рубежом и нелегально ввозившуюся в Россию, он в еще большей мере развил свои способности. Именно в этот период он начал подписываться псевдонимом «Ленин». Его брошюра «Что делать?» обратила на себя внимание; он составил программу российской социал-демократической партии, как стали называть себя живущие за рубежом русские марксисты. Ленин уже не боялся нападать и на самого царя; излюбленными его эпитетами были «Николай Кровавый» и «Николай Вешатель».

Когда срок ссылки Н. К. Крупской окончился, она приехала к мужу в Мюнхен. В 1902 году редакция «Искры» перебралась в Лондон, следом за ней отправились в город туманов Ленин и Крупская. Столь резкая смена обстановки была особенно болезненной для Н. К. Крупской, приехавшей из тихой сибирской деревни в огромный, шумный, грязный, кишащий машинами город. Семейство сняло двухкомнатную квартиру без мебели в доме № 30 на Холфорд-сквер, принадлежавшем миссис Ио. Под именем Якова Рихтера Ленин записался в библиотеку Британского музея. По утрам он работал, а под вечер вместе с женой, забравшись на верх двухэтажного автобуса, совершал поездки по городу. У них возникли трения с домохозяйкой, которая возмущалась тем, что Крупская не занавешивает окна портьерами и не носит обручальное кольцо. Дело кончилось тем, что один их русский знакомый объяснил хозяйке, что квартиранты ее обвенчаны, и предупредил, что если она не перестанет им докучать, то ее привлекут к судебной ответственности.

Благодаря своей неумолимости, целеустремленности и самоотверженности Ленин вскоре стал одним из лидеров партии. Оказавшись в ее главе, он начал проявлять агрессивную нетерпимость и свои воззрения не желал обсуждать даже с другими руководителями. Исключение из правила он делал лишь тогда, когда этого требовали обстоятельства. Из-за несговорчивости Ленина в крохотной партии эмигрантов наметился раскол.

С целью прекращения распрей социал-демократы в июле 1903 года созвали объединительный съезд, на который в Брюссель приехали сорок три делегата. Встреча состоялась в старом амбаре, где прежде хранилась мука. Помещение было украшено кумачом и кишело крысами и блохами. Бельгийская полиция, которая и прежде не давала спуску русским революционерам, обыскивала комнаты, где они жили, и осматривала багаж, вдруг потребовала, чтобы эмигранты выехали за пределы страны в течение двадцати четырех часов. Вся компания села на пароход и через Ла-Манш отправилась в Лондон, не переставая спорить.

Продолжая свои заседания в принадлежавшей социалистам церкви, делегаты вскоре осознали, что их исторический «объединительный съезд» ведет к опасному расколу между Плехановым и Лениным. Выступления Плеханова строились в лирическом ключе, они брали за живое; речи Ленина были проще, логичнее и доходчивее. Спор шел об организационной структуре партии. Ленин настаивал на том, чтобы партию составляла небольшая, спаянная железной дисциплиной элита профессиональных революционеров. Плеханов и его единомышленники были за то, чтобы партия была открыта для всех желающих. При голосовании Ленин, с незначительным перевесом, собрал большинство. Его сторонники стали называться большевиками, а противники – меньшевиками. Взглянув на Ленина, отчасти со страхом, отчасти с восхищением, Плеханов произнес: «Из такого теста получаются Робеспьеры».

Если Ленин был Робеспьером, то Александр Керенский был русским Дантоном. Сам пораженный сходством их судеб и образования, Керенский писал: «Не надо меня уверять, будто Ленин олицетворяет некую азиатскую „стихийную русскую силу“. Я родился под тем же небом, дышал тем же воздухом, слушал те же крестьянские песни и играл на том же гимназическом дворе. Видел те же бескрайние дали с высокого берега Волги. Я твердо уверен: то, что сделал Ленин, преднамеренно и жестоко изувечив Россию, мог сделать лишь человек, который утратил всякую связь с нашей Родиной и вытравил в себе всякое сыновнее чувство к ней».

Федор Керенский, отец Александра Федоровича, был мягким, интеллигентным человеком, которого поначалу прочили в священнослужители, но он избрал учительскую профессию. Едва начав службу, он женился на своей ученице, офицерской дочери, дед которой был крепостным. Являясь директором Симбирской гимназии, Ф. Керенский принадлежал к сливкам местного общества. «С тех пор, как я себя помню, жили мы в огромной, прекрасной квартире, предоставленной нам казной, – писал его сын, А. Ф. Керенский. – Длинный ряд кабинетов; у старших сестер гувернантки; вспоминаю праздники для детей, устраивавшиеся в других домах местного общества».

Став учащимся, Александр стоял в церкви на почетном месте, ведь он был директорским сыном. «Помню, в раннем детстве я был поистине верноподданным. Я искренне любил Россию… традиционную Россию с ее царями и православной церковью, с избранными слоями местного чиновничества». Дядя Керенского был настоятелем Симбирского собора. Александр мечтал стать когда-нибудь «звонарем, который, забравшись на высокую колокольню, под облака, ударами могучего колокола призывает верующих в Божий храм».

В 1889 году, когда Александру исполнилось восемь лет, его отец получил назначение в Туркестанский край, и семейство Керенских переехало в Ташкент. Однажды вечером Александр подслушал, как родители обсуждают нелегально распространявшуюся брошюру Льва Толстого, в которой писатель выступал против союза, заключенного между отсталой самодержавной Россией и Французской республикой, которой Толстой восхищался. «И все же моим монархическим взглядам и юношескому обожанию царя все услышанное не нанесло ни малейшего ущерба, – писал А. Ф. Керенский. – …В день смерти Александра III я долго заливался горючими слезами, читая официальный некролог… Я истово молился, выстаивая все заупокойные службы по случаю кончины царя, и усердно собирал в классе деньги с учеников на венок в память царя».

В 1899 году Керенский приехал в Санкт-Петербург с целью поступить в университет. Столица переживала период расцвета искусства и науки, в городе было полно студентов, принадлежавших ко всем слоям общества изо всех уголков империи. «Не думаю, чтобы в какой-то другой стране высшее образование стоило так дешево и было так доступно до Великой войны, как в России… Плата за обучение была ничтожной… Обед стоил от пяти до десяти копеек… Самые бедные студенты подчас перебивались с хлеба на квас, им приходилось бегать из дома в дом, давая уроки, и не каждый день обедать; однако все жили и учились».

Керенский, благопослушный сын правительственного чиновника, поначалу почти не интересовался политикой. Однако политика являла собой неотъемлемую часть студенческой жизни в Петербурге. Увлекся ею и Александр Керенский, начавший принимать участие в студенческих сходках. Одни студенты придерживались марксистских воззрений, другие разделяли взгляды народников. Керенскому по душе были вторые. «Симбирск, детские воспоминания… да и традиции русской литературы – все это неудержимо влекло меня к народничеству… Целиком заимствованная у иностранцев марксистская теория оказывала большое впечатление на юные умы своей строгой целостностью и логичностью. Однако она плохо вписывалась в социальную структуру российского общества. В народничестве было много неопределенного и непоследовательного, но оно являлось продуктом русской мысли, уходило корнями в русскую почву и вполне отвечало идеалам русских интеллигентов».

Полный юношеского восторга, однажды Керенский выступил с речью на студенческой сходке. На следующий день оратора вызвали в деканат и объявили о временном исключении из университета. Однако вскоре он возобновил занятия, рассчитывая приняться за диссертацию, посвященную одному из аспектов уголовного права. Однако, прежде чем А. Ф. Керенский закончил аспирантуру, это «чрезвычайно почтенное занятие» успело наскучить ему: «Пожалуй, оно даже претило мне. Стоит ли печься об интересах частных лиц, когда мечтаешь служить народу и бороться за свободу. Я решил стать адвокатом, защищающим политических узников».

В течение следующих шести лет Александр Керенский побывал во всех уголках России, защищая политических заключенных от произвола властей. Но в 1905 году перед отъездом из Петербурга у него произошла необыкновенная встреча: «Была Пасхальная ночь. Я возвращался с пасхальной утрени часа в четыре утра. Я не сумею описать очарование весеннего Санкт-Петербурга в предрассветные часы, особенно когда находишься на берегу Невы или идешь по набережной… Возвращаясь домой, охваченный светлым, радостным чувством, я шел к мосту у Зимнего дворца. Возле Адмиралтейства, напротив Зимнего, я остановился. На балконе, задумавшись, стоял молодой император. Внезапно меня охватило предчувствие, что однажды пути наши каким-то образом пересекутся».

Глава восьмая

Совет кайзера

В первые годы царствования Николая II на императора оказывали влияние не только его родительница, наставник К. П. Победоносцев и великие князья, но и кузен, германский кайзер Вильгельм II. С самого начала Вильгельм покровительственно поглядывал, похлопывал по плечу, льстил молодому кузену, учил жить и оказывал на него давление. Будучи на девять лет старше Николая II, кайзер занял немецкий трон в 1888 году, за шесть лет до того, как стал царем русский цесаревич. Опытнее и старше кузена, германский император всячески старался подчеркнуть оба своих преимущества. В течение десяти лет, с 1894 по 1904 год, Вильгельм II оказывал известное воздействие на внешнюю политику России. Лишь повзрослев и приобретя опыт, государь сумел избавиться от непрошеного советчика. Однако ущерб уже был нанесен. В результате вмешательства кайзера Россия потерпела военное поражение в Азии.

По натуре два императора резко отличались друг от друга. Николай II был воспитан, застенчив, он болезненно ощущал свою неопытность. Кайзер же был хвастливым и грубым солдафоном. Николай Александрович в бытность свою цесаревичем не торопился стать царем; Вильгельм же едва не сорвал корону с головы умирающего отца, Фридриха III. Став императором, Николай Александрович стремился чаще находиться в кругу семьи и избегал всяческой мишуры и суеты. А Вильгельму нравилось появляться повсюду в начищенных до блеска сапогах, белом плаще, с серебряной нагрудной бляхой и в остроконечной, зловещего вида каске.

Половину обрамленного белокурыми волосами худощавого лица кайзера занимали огромные нафиксатуаренные усы, которыми император чрезвычайно гордился. Накручивал и напомаживал их цирюльник, ежедневно приходивший во дворец. Эта роскошная растительность отчасти восполняла физический дефект, который Вильгельм II всячески пытался скрыть. По вине акушера левая рука у него была короче правой. Когда маленький Вилли появился на свет, врач чуть не выдернул ручку младенца из суставной сумки, отчего она стала плохо развиваться. Искалеченную руку кайзер прятал в специально пришитые на одежде карманы. Без посторонней помощи во время трапезы он и куска мяса не мог разрезать.

В условиях прусского двора, где вырос Вильгельм и царил милитаристский дух, физический недостаток должен был сказаться на его характере. Прусский принц обязан был ездить верхом и метко стрелять. Поэтому Вильгельм заставил себя научиться обоим этим искусствам. Кроме того, он стал отличным пловцом, гребцом, превосходно играл в теннис. Его правая, здоровая, рука стала поразительно сильной. Чтобы усилить болевые ощущения у того, кому кайзер жал руку, он надевал перстень камнем внутрь.

Девятнадцатилетним студентом Боннского университета Вильгельм влюбился в принцессу Елизавету Гессенскую, старшую сестру будущей русской императрицы Александры Федоровны. Юноша часто гостил в Дармштадте у родственников своей тетки по матери. Верный себе, даже в гостях он был себялюбив и груб. То ему хотелось покататься верхом, то затеять охоту, то заняться греблей или поиграть в теннис. Нередко случалось, что в самый разгар игры он швырял наземь ракетку или спрыгивал с лошади и требовал, чтобы все следовали его примеру и занимались тем, чего хочет он. Устав, он приказывал своим кузенам и кузинам усаживаться вокруг него и слушать, как он читает Библию. Когда начались эти визиты, Аликс было всего шесть лет, и на нее не обращали внимания. Зато Элле было уже четырнадцать, и Вильгельм настаивал, чтобы девочка, которая на вид была старше своих лет, играла с ним, сидела рядом и внимательно его слушала. Но Элла его терпеть не могла. В расстроенных чувствах оставив Бонн, четыре месяца спустя кронпринц обручился с другой немецкой принцессой, Августой Шлезвиг-Гольштейнской. После того как Элла вышла замуж за великого князя Сергея Александровича, Вильгельм не захотел с нею знаться. Позднее кайзер признался, что, учась в Боннском университете, большую часть времени он писал любовные стихи, посвященные прекрасной кузине.

Вздорный, тщеславный характер Вильгельма, его опрометчивость, резкие переходы от истерического восторга к крайнему отчаянию постоянно держали его министров во взвинченном состоянии. «Кайзер, – заявил Бисмарк, – похож на воздушный шар. Если не держать его в руках, неизвестно, куда он полетит». На полях официальных бумаг Вильгельм, словно взбесившись, писал: «Чушь!», «Враки!», «Мошенники!», «Рыба вонючая!», «Типичная для восточных лентяев ложь!», «Фальшив, как и подобает французу!», «Это вина англичан, а не наша!». С важными сановниками он обращался довольно фамильярно и почтенных адмиралов и генералов нередко шлепал по мягкому месту. На официальных и частных лиц, принимаемых кайзером, обрушивался такой град слов, что они не знали, как им быть. «К сожалению, – объяснял один германский дипломат, – у кайзера есть досадная привычка говорить тем быстрее и неосмотрительнее, чем больший интерес представляет для него тот или иной вопрос. Из-за этого он не раз попадал впросак… прежде чем компетентные лица или эксперты успевали высказать ему свое мнение». Наблюдать, как смеется кайзер, было жутко. «Если император смеется, а это он любит, – заметил один наблюдатель, – то смеется от души. Откинув назад голову, разинув рот до ушей и сотрясаясь всем корпусом, он топает ногой, изображая крайнее удовольствие от услышанной шутки».

Вильгельм был настолько уверен в своей непогрешимости, что подписывался на бумагах «Вильгельм Великий». Парламенты он терпеть не мог. Однажды на колониальной выставке ему показали хижину вождя какого-то африканского племени. Вокруг нее на колья были нанизаны черепа его врагов. «Хотел бы я видеть на их месте депутатов рейхстага», – брякнул германский император.

Дурные манеры Вильгельма оскорбляли не только посторонних людей, но и собственных родственников. Свою мать, Викторию, которая до замужества была английской принцессой, он публично обвинял в том, что она-де настроена проанглийски, а не прогермански. В письме к родительнице, английской королеве Виктории, принцесса так отзывалась о своем двадцативосьмилетнем сыне: «Ты спрашиваешь меня, каково вел себя Вилли, когда приезжал сюда? Он был со мной до невозможности груб, неприветлив и дерзок». Царь Александр III не раз отчитывал Вильгельма, считая его «дурно воспитанным, безответственным мальчишкой». Встречаясь с кайзером, Александр III всегда поворачивался к нему спиной и разговаривал через плечо. Императрица Мария Федоровна Вильгельма не переваривала. Она видела в нем выскочку, правившего империей, созданной за счет соседей, в том числе любимой ее Дании, и захватившей датские провинции Шлезвиг и Гольштейн. Отношение ее к кайзеру было таким же, как и ее сестры Александры, вышедшей замуж за английского короля Эдуарда VII. «Подумать только, мой мальчик Джорджи действительно стал немецким солдафоном, напялившим синий мундир и остроконечную каску», – писала королева Александра своему сыну, ставшему впоследствии королем Георгом V, когда тот получил почетный чин полковника одного из полков германского императора. Когда русский царь был вынужден присвоить кайзеру чин адмирала Российского императорского флота, то попытался деликатно объяснить это родительнице: «Милая Мама, к сожалению, придется теперь назначить Вильгельма нашим адмиралом. Д. Алексей напомнил мне об этом, и я думаю, что, как ни скучно, все же приходится дать ему наш морской мундир, тем более что в прошлом году он назначил меня капитаном I ранга у себя и, что всего хуже, мне нужно будет его встречать в Кронштадте. C’est à vomir![20]» После очередного визита кайзера царь писал: «Слава Богу, германский визит окончен… Она [жена Вильгельма] пыталась всех очаровать и выглядела безобразно в богатом и безвкусно подобранном платье. Шляпки, которые она надевала вечером, были просто невозможны». Государыня Александра Федоровна с трудом заставляла себя быть с кайзером вежливой. Когда он выдавал свои неуклюжие шутки, она отворачивалась, а когда брал на руки ее дочерей, содрогалась. Пожалуй, общая неприязнь к Вильгельму была той точкой, где мнения обеих императриц – вдовствующей и царствующей – совпадали.

Своей неуемной энергией Вильгельм одновременно отталкивал и притягивал Николая II. Кайзер писал: «Принимая во внимание… частый обмен письмами и сообщениями, чем постоянно и напрасно приводится в движение сложный механизм посольств, не хочешь ли ты возобновить старый обычай, соблюдавшийся нашими предками около ста лет, а именно иметь каждому из нас при своем штабе личного адъютанта? Дела более интимного и частного характера могли бы идти, как и в прежние времена, непосредственно через них, и сношения благодаря этому значительно упростились бы».

Началась знаменитая переписка «Вилли и Ники». Осыпая царя льстивыми комплиментами и советами и обращаясь к нему, как к «дражайшему Ники», кайзер писал по-английски и подписывался «любящий тебя Вилли». В восторге от ответа царя тверскому земству, в котором тот указывал на «бессмысленные мечтания об участии представителей земства в делах внутреннего управления», кайзер всячески подчеркивал необходимость сохранения самодержавия, «задачу, возложенную на нас Всевышним». Он также отмечал, что «подавляющее большинство русского народа все еще возлагает свои надежды на… царя и чтит его как помазанника Божьего», и предсказывал, что «народ будет… приветствовать тебя и на коленях молиться за тебя». При личных встречах Вильгельм, похлопывая Николая II по плечу, советовал: «Побольше речей и побольше парадов».

Используя личные связи, кайзер старался повредить антигерманскому союзу России с Францией. Николай II находился на престоле менее года, когда кайзер написал ему: «Неприятен не самый факт хороших отношений или дружбы между Россией и Францией, а та опасность, которая кроется для нашего монархического принципа – в форме, в которой эта дружба проявляется. Республика как бы возносится на пьедестал… Республиканцы – революционеры de nature (от природы). Французская Республика происходит от великой революции, проповедует ее идеи. Кровь Их Величеств все еще лежит на этой стране. Посмотри на нее, была ли она с тех пор когда-нибудь счастлива и спокойна? Не шла ли она от кровопролития к кровопролитию? А в периоды своего величия разве не шла она от войны к войне, пока не залила всей Европы и России кровью. Ники, даю тебе слово – Божье проклятье вовеки тяготеет над этим народом. На нас, христианских королях и императорах, лежит священный долг, возложенный на нас небом, именно – поддерживать принцип „Божьей милостью“».

Союз России с Францией устоял под этими нападками, но агитация кайзера по другому вопросу имела поразительный успех. Вильгельм ненавидел Восток и часто с пеной у рта кричал о «желтой опасности». В 1900 году, провожая солдат германской морской пехоты, отправлявшихся в Китай на подавление Боксерского восстания, кайзер напутствовал их словами, от которых стынет кровь в жилах: «Мои солдаты, вы должны знать, что вам предстоит встретиться с умелым, хорошо вооруженным, жестоким врагом! Встречайте же его и бейте! Никакой пощады. Никого не брать в плен. Убивайте всякого, кто попадется к вам в руки. Еще тысячу лет назад гунны под предводительством Аттилы прославились так, что их имена и поныне с ужасом вспоминают в легендах и сказаниях. Так пусть же в истории Китая слово „Германия“ будет греметь и через тысячу лет».

В письмах к царю Вильгельм придавал исконной своей неприязни героический ореол. Россия, заявлял кайзер, призвана выполнить свою «священную миссию» в Азии: «Несомненно, в будущем России предстоит великая задача принести культуру на азиатский континент и защитить Европу от набегов желтой расы. Тут ты в моем лице всегда найдешь сторонника, готового сделать все, чтобы помочь тебе. Ты верно понял призыв Провидения… к защите Креста и древней европейской культуры от распространения монголов и буддизма… Я бы никому в Европе не позволил мешать тебе или напасть на тебя сзади в то время, когда ты стал бы выполнять миссию, возложенную на тебя Всевышним».

Для убедительности кайзер прибегнул к аллегории. Он послал царю картину, изображающую германского императора в сверкающих доспехах, с распятием в поднятой правой руке. У ног кайзера сидел облаченный в византийскую мантию царь, который снизу вверх с робким восхищением смотрел на Вильгельма. На заднем плане на голубой поверхности моря видны были германские и русские броненосцы. В 1902 году, увидев учения эскадры настоящих русских броненосцев, Вильгельм с борта своей яхты велел просемафорить царю, находившемуся на «Штандарте»: «Адмирал Атлантического океана шлет привет адмиралу Тихого океана».

Вильгельм действительно ненавидел азиатов, но им двигал еще и расчет. Многие годы Бисмарк поощрял экспансию России в Азии с целью уменьшить русское влияние в Европе. «России нечего делать на Западе, – говорил лукавый канцлер. – Там она лишь заразится нигилизмом и другими болезнями. Ее миссия в том, чтобы проникать в Азию; там она олицетворяет цивилизацию». Отвлекая взоры России от Европы, Германия тем самым уменьшала опасность войны на Балканах между Россией и Австрией и получала возможность остаться один на один с союзницей России – Францией. Кроме того, где бы Россия ни попыталась проникнуть в Азию, она наверняка столкнулась бы в Индии с Великобританией, а в районе Тихого океана – с Японией. Вильгельм II горячо поддержал план Бисмарка. «Мы должны постараться сделать так, чтобы Россия застряла в Восточной Азии, – доверительно сказал он одному из своих министров. – Тогда она меньше внимания будет уделять Европе и Ближнему Востоку».

Но не только кайзер внушал Николаю II экспансионистские идеи: попытать счастья в Азии жаждали и многие русские. А соблазнов было много. Единственный русский порт на Тихом океане, Владивосток, три месяца в году был скован льдом. К югу, вдоль тихоокеанского побережья, простиралась насквозь прогнившая Китайская империя. В 1895 году, к досаде России, энергичная, быстро воспринимавшая западные идеи Япония, эта островная империя, прибрала к рукам китайские территории, на которые давно зарились русские. В их числе был важный незамерзающий порт и крепость Порт-Артур. Спустя шесть дней после захвата японцами Порт-Артура Россия заявила, что предпринимаемые Японией шаги представляют собой постоянную угрозу миру на Дальнем Востоке. Не желая обострять отношения с Россией, японцы оставили крепость. Три года спустя Россия принудила беспомощных китайцев отдать ей Порт-Артур в аренду сроком на девяносто девять лет.

Многим лицам в Санкт-Петербурге оккупация Порт-Артура вскружила голову. «Радостные вести, – писал матери Николай II. – Наконец-то у нас будет незамерзающий порт». Новая ветка Великого Сибирского пути прокладывалась прямо через Маньчжурию. Когда же она была завершена, там остались русские рабочие и железнодорожные служащие. Во время Боксерского восстания в 1900 году русские войска «временно» оккупировали Маньчжурию. На севере тихоокеанского побережья никем не захваченным оставался лишь Корейский полуостров. Хотя Япония считала его важным для своей безопасности, группа русских авантюристов решила прибрать полуостров к рукам. План их состоял в том, чтобы создать там Восточно-Азиатскую промышленную компанию, так называемые Лесные концессии на реке Ялу, и под видом рабочих ввезти в Корею русских солдат. Если возникнут какие-то осложнения, русское правительство снимет с себя всякую ответственность. Если номер пройдет, то Российская империя приобретет новые владения, а дельцы извлекут для себя большую экономическую выгоду. Русский министр финансов, С. Ю. Витте, решительно возражал против столь рискованного шага. Однако Николай II, подстрекаемый главой группы авантюристов, отставным ротмистром кавалергардского полка Безобразовым, одобрил этот план, после чего Витте подал в 1903 году в отставку. Сказал свое слово и Вильгельм, заявивший: «Всякому непредубежденному наблюдателю видно, что Корея должна и будет принадлежать России».

Проникновение России в Корею сделало неизбежной войну с Японией. Японцы согласились бы на компромиссное решение, если бы русские остались в Маньчжурии, предоставив японцам возможность хозяйничать в Корее. Но министры микадо не могли безучастно наблюдать, как русские устанавливают двуглавых царских орлов во всех портах и на всех мысах, обращенных к японским островам. В 1901 году в Санкт-Петербург для переговоров прибыл величайший из политических деятелей Японии, маркиз Ито.

«Ито был встречен в Петербурге весьма холодно. Он представлялся Его Величеству, был у министра иностранных дел, но никаких особых знаков внимания или радушия ему оказано не было, – вспоминал Витте. – На проект соглашения… Ито мы никакого определенного ответа не дали»[21]. Отчаявшись добиться положительных результатов, Ито уехал из России. В течение всего 1903 года японский посол Курино неоднократно просил внять его предупреждениям и тщетно искал аудиенции у царя. 3 февраля, поклонившись, Курино с угрюмым видом тоже покинул Россию.

В России никто не сомневался, что, если начнется война с Японией, русские выиграют ее без труда. Русской армии не придется сделать ни единого выстрела, заявляли генералы, просиживавшие штаны в светских гостиных. Мы, дескать, этих «макак» шапками закидаем. В. К. Плеве, министр внутренних дел, которому все чаще приходилось принимать меры для подавления революционных выступлений, проговорился: «Чтобы удержать революцию, нам нужна маленькая победоносная война». И добавил, что Россия создана штыками, а не усилиями дипломатов.

Убаюканный сказками об огромном военном превосходстве России над Японией, Николай II решил, что последнее слово за ним, что если Россия не начнет войну, то ее и не будет. Послы и министры зарубежных стран, собравшиеся на праздничный прием в день Нового года, слышали, как царь с важным видом говорил о военной мощи России и о том, что никто не посмеет злоупотреблять его терпением и миролюбием. Тем не менее весь январь 1904 года из-за нерешительности русского императора кайзер находился в состоянии тревоги. В своих письмах он призывал царя не идти ни на какие соглашения с Японией, а сразу начинать войну. Кайзер пришел в ужас, когда Николай ответил, что надеется на мирное разрешение конфликта.

«Николай очень вредит себе своей мягкотелостью, – заявил германский император. – Такое поведение дискредитирует всех великих монархов».

Русскому царю не пришлось принимать решения, за него все решили японцы. Вернувшись однажды вечером из театра, Николай II получил телеграмму от генерал-адъютанта Е. И. Алексеева, наместника и главнокомандующего русской армией на Дальнем Востоке. Переписав ее, царь послал копию матери:

«„Около полуночи с 26 на 27 января японские миноносцы произвели внезапную минную атаку на эскадру, стоявшую на внешнем рейде крепости Порт-Артур. Причем броненосцы «Ретвизан», «Цесаревич» и крейсер «Паллада» получили пробоины. Степень их серьезности выясняется. Подробности представлю Е. И. В. дополнительно. Генерал-адъютант Алексеев“.

Только что получил эту телеграмму. Значит, война началась. Помоги нам Господь Бог!

Твой Ники»


На следующее утро огромные толпы патриотически настроенного люда запрудили улицы Петербурга. С национальными флагами в руках, студенты, подойдя к Зимнему дворцу, запели гимн. Подойдя к окну, царь и императрица поклонились народу. Глядя на толпу, Николай II испытывал смятение. Хотя он и бряцал оружием с целью запугать врагов, мысль о кровопролитии ему претила. Не в пример народу, на скорую победу царь не рассчитывал. Узнав из секретных донесений об объеме ущерба эскадре, император записал в дневнике: «Досадно и больно за флот и за то мнение, которое может о нем составиться в России!»

Масштабы катастрофы превзошли все опасения. За одно лишь поколение из отсталого феодального государства Япония превратилась в современную индустриальную и военную державу. Французские военные инструкторы и английские флотские специалисты помогли Японии создать руководимую инициативными командирами боеспособную армию. Через два года после возвращения Ито из Санкт-Петербурга японские генералы и адмиралы внесли коррективы в планы войны с Россией и, когда выяснилось, что дальнейшие переговоры ни к чему не приведут, первыми нанесли удар.

С самого начала борьба была неравной. Хотя в японской армии насчитывалось шестьсот тысяч, а в русской – три миллиона солдат, Япония направила на материк сразу сто пятьдесят тысяч. Им противостояло всего восемьдесят тысяч солдат русской регулярной армии, двадцать три тысячи гарнизонных солдат и тридцать тысяч стражников, охранявших железную дорогу. Базы снабжения у японцев находились в нескольких сотнях миль от линии фронта, и пополнять войска не представляло проблемы. Что же касается русских, то артиллерию, боеприпасы, продовольствие и живую силу им приходилось доставлять по имевшему одну колею Великому Сибирскому пути за четыре тысячи миль (около 6600 км). К тому же строительство железной дороги не было завершено. Южнее озера Байкал, где местность была гористой, она обрывалась. Летом этот участок преодолевался с помощью паромной переправы; зимой солдат и снаряды приходилось перевозить на санях, запряженных лошадьми.

Русский флот на Дальнем Востоке и японский императорский флот были приблизительно равны. Русские имели больше броненосцев и тяжелых крейсеров, японцы обладали численным преимуществом в легких крейсерах и миноносцах. Но благодаря внезапному нападению на русскую эскадру японцы захватили инициативу в свои руки и контролировали море. Русские корабли, уцелевшие после первого удара врага, не могли свободно маневрировать из-за минных полей, выставленных японцами, а на рейде подвергались новым атакам миноносцев противника. Когда знаменитый русский адмирал Макаров 13 апреля вышел из гавани Порт-Артура на своем флагманском корабле, броненосце «Петропавловск», судно подорвалось на мине и затонуло. Погибло семьсот моряков, в их числе и сам адмирал Макаров.

«Утром пришло тяжелое и невыразимо грустное известие, – записал Николай II. – Целый день не мог опомниться от этого ужасного несчастья… Во всем да будет воля Божья, но о милости Господней к нам грешным мы должны просить».

Владычествуя на море, Япония могла высаживать свои экспедиционные войска на любом участке побережья материка. Одна армия, высадившись в Корее, смяла пять сибирских полков, форсировала реку Ялу и двинулась на север, в Маньчжурию. Другая группа японских войск высадилась на побережье Желтого моря и осадила Порт-Артур, обстреливая его чудовищными 11-дюймовыми снарядами. Лето и осень 1904 года японская пехота штурмовала одну укрепленную высоту вокруг Порт-Артура за другой. В январе 1905 года Порт-Артур пал. Японцы потеряли 57 780 человек[22], русские – 28 200.

Русский император с унынием следил из Санкт-Петербурга за ходом войны. Первым его порывом было отправиться на фронт и встать во главе осажденных войск. И снова вмешались дяди и отговорили его. 22 сентября 1904 года государь писал матери из Петергофа: «Меня по временам сильно мучает совесть, что я сижу здесь, а не нахожусь там, чтобы делить страдания, лишения и трудности похода вместе с армией. Вчера я спросил д. Алексея, что он думает. Он мне ответил, что не находит мое присутствие там нужным в эту войну. А здесь оставаться в такое время, по-моему, гораздо тяжелее».

Император ездил по стране, посещал военные лагеря и проводил смотр войск. Целью поездок было напутствование русских войск и новобранцев, следовавших на Дальний Восток. При этом Его Величество и Ее Величество раздавали войскам образа, в том числе образ святого Серафима Саровского. Государыня отменила все увеселения и превратила огромные залы Зимнего дворца в мастерские, где сотни женщин, принадлежавших к самым разным классам общества, шили одежду и изготавливали перевязочные материалы. Александра Федоровна ежедневно бывала в этих помещениях и нередко сама садилась за работу.

Видя неизбежность поражения русской армии, по наущению кайзера царь отправил на Дальний Восток Балтийскую эскадру с целью добиться превосходства на море над противником в районе Тихоокеанского побережья. Вице-адмирал Рожественский, командующий эскадрой, не очень верил в успех предприятия, но, повинуясь приказу императора, распорядился, чтобы корабли готовились к походу. В октябре 1904 года Николай II, находясь на борту своей яхты «Штандарт», прощался с эскадрой. После того как окрашенные в шаровый цвет броненосцы и крейсера вышли из Либавы «в дальнее многотрудное плавание», император написал: «Благослови путь ее, Господи, дай ей прийти целою к месту назначения и там выполнить ее тяжелую задачу на благо и пользу России!»

Как назло, задолго до того, как его эскадра добралась до Японских островов, вице-адмирал Рожественский едва не развязал войну с Англией. На адмирала произвело огромное впечатление вероломное нападение японских миноносцев на русские корабли в Порт-Артуре. Он предположил, что японцы могут снова прибегнуть к этой подлой тактике и, пройдя под чужим флагом нейтральные воды, нанести еще один страшный удар русской эскадре. Человек осторожный, вице-адмирал сразу после выхода из порта приказал выставить дополнительные посты наблюдения. Проходя Немецким морем, находившиеся во взвинченном состоянии командиры русских кораблей внезапно увидели, что они окружены целой флотилией малотоннажных судов. Без лишних слов русские обрушили огонь орудий на английские траулеры, которые вели лов рыбы на Доггер-Банке. После первых же залпов русские осознали свою ошибку. Но адмирал так перепугался, что, вместо того чтобы, застопорив машины, заняться спасением уцелевших, он помчался прочь[23].

Потоплен был всего один траулер и убиты два матроса, но Великобритания почувствовала себя оскорбленной. Николай II, и без того возмущенный дипломатической поддержкой, оказываемой Англией японцам, отказался принести свои извинения британскому правительству. 13 октября 1904 года он писал матери из Царского Села: «Англичане кипятятся сильно, они даже имеют свои эскадры наготове. Вчера я послал телеграмму д. Берти с сожалением о смерти невинных людей, но не с извинением, потому что нельзя извиняться, когда не знаешь причин и обстоятельств того, что случилось. Я не думаю, что англичане будут дерзость иметь пойти дальше громких слов».

Русский посол в Лондоне, граф Бенкендорф, вернее оценил гнев британцев и сразу же порекомендовал обеим сторонам обратиться в Гаагский суд. Царь неохотно согласился, и впоследствии России пришлось выплатить компенсацию в шестьдесят пять тысяч фунтов стерлингов.

После этого неприглядного инцидента вице-адмирал Рожественский повел свою эскадру в Атлантику, держа курс на мыс Доброй Надежды. Обогнув мыс, русские корабли направились в сторону Индийского, а затем Тихого океана. Три месяца эскадра простояла на рейде у принадлежавшего Франции острова Мадагаскар. В это время русские дипломатические агенты обследовали все верфи мира с целью приобрести дополнительное количество броненосцев для усиления эскадры. Кайзер приказал экипажам германских коммерческих судов снабжать русскую эскадру топливом. На уединенных якорных стоянках Мадагаскара и залива Камран, что в Индокитае, немецкие моряки погрузили сотни тонн угля в бункера потрепанных штормом кораблей адмирала Рожественского.

В два часа пополудни 27 мая 1905 года двигавшаяся двумя кильватерными колоннами русская эскадра, впереди которой шли восемь броненосцев, вошла в Цусимский пролив, отделяющий Японию от Корейского полуострова. Командующий японской эскадрой адмирал Того выстроил свои корабли, двигавшиеся впереди русской эскадры, так, чтобы охватить головную ее часть, и с дистанции 38 кабельтовых (около 7 км) обрушил огонь на головной броненосец, затем на следующий… Под шквалом снарядов русские корабли взрывались, переворачивались или просто теряли ход. Через сорок пять минут бой был окончен. Того дал сигнал миноносцам атаковать подбитые корабли. Погибли все русские броненосцы, семь из двенадцати крейсеров и шесть из девяти эскадренных миноносцев[24].

Цусимское сражение, крупнейшая морская битва со времен Трафальгарской, оказало огромное влияние на тактику морского боя во всех флотах мира. Это коснулось и Британии, чьи жизненные интересы зависели от целостности королевского военно-морского флота, который, оказывается, мог проиграть войну в одном лишь генеральном сражении. Перепугался и кайзер, лелеявший мечту об океанском флоте. В результате за четыре года Первой мировой войны гигантские флоты Великобритании и Германии встретились лишь однажды, у побережья Ютландии. Цусимский бой убедил американского президента Теодора Рузвельта в том, что ни одна держава не должна распылять свой военный флот, как сделали это русские. Рузвельт тотчас начал проводить в жизнь планы сооружения канала на Панамском перешейке с целью соединения двух океанов, омывающих побережья страны.

«Телеграмма [о Цусимской трагедии] была принята в пути в императорском поезде, – вспоминал Мосолов. – Царь послал ее Фредериксу для передачи военному министру Сахарову и свите.

Генерал Сахаров долго совещался с царем. По окончании разговора он подтвердил нам, сколь обеспокоен государь известием:

– Царь обсуждал с нами событие, проявил полное сознание будущих трудностей. Он мне начертил мероприятия, вызванные новым положением».

Внешне император проявлял самообладание, но в своем дневнике в тот вечер записал: «Теперь окончательно подтвердились ужасные известия о гибели почти всей эскадры в двухдневном бою».

Сознавая, что России войну не выиграть, Николай II вызвал к себе С. Ю. Витте и отправил его в Портсмут в качестве главного уполномоченного для ведения мирных переговоров с Японией при посредничестве президента США Теодора Рузвельта. Хотя война заканчивалась так, как и предсказывал Витте, поручение это принял он весьма неохотно. Когда нужно вычистить сточную канаву, возмущался бывший министр, то посылают за Витте. А едва грязная работа закончена, то для более приятных поручений появляется уйма других кандидатов.

После того как Витте на борту германского парохода «Вильгельм Великий» пересек Атлантический океан в обществе множества европейских журналистов, он повел себя так, как подобает «представителю величайшей империи, у которой приключилась маленькая неприятность». Прибыв в Портсмут в штате Нью-Гемпшир, где должны были происходить переговоры, русский уполномоченный обнаружил, что американцы восхищены «смелыми япончиками». Витте решил изменить мнение американской публики. «Я свободно допускал к себе корреспондентов… Постепенно американское общественное мнение, а вслед за тем и пресса все более и более склоняли свою симпатию к главуполномоченному русского царя, – вспоминал Витте. – Такому повороту общественного мнения содействовали и японские уполномоченные… их скрытностью и уединенностью… Образ моего поведения постепенно все более и более располагал ко мне прессу и публику. Когда меня возили экстренными поездами, я всегда подходил, оставляя поезд, к машинисту и благодарил его, давая ему руку… К удивлению публики… статс-секретарь Его Величества… более прост, более доступен… Мое поведение… налагало на меня большую тяжесть… Я должен был быть непрерывно актером».

И старания его оказались не напрасными.

Оказавшись, благодаря действиям Витте, в положении грубиянов, японские уполномоченные не смогли бы добиться удовлетворения всех их претензий. Наконец, Николай II, зная, что финансовое положение Японии не позволяло ей продолжать войну, заявил своему министру иностранных дел: «Передайте Витте мой приказ закончить завтра переговоры при любых обстоятельствах. Я предпочитаю продолжать войну, чем ждать великодушных уступок со стороны Японии». Комура, приехавший на переговоры победителем, вынужден был пойти на компромисс.

После конференции Витте поехал к президенту Рузвельту на его дачу в Сагамор-Хиллс на острове Ойстер-Бэй. «Мы у президента завтракали… Завтрак более чем простой, на столе, не покрытом скатертью, для европейца очень трудно варимый. Вина никакого – одна ледяная вода». Витте «был удивлен, как мало они [Рузвельт и многие американские деятели] знают политическую констелляцию (обстановку. – Ред.) вообще и европейскую в особенности… Мне приходилось слышать самые наивные, если не сказать невежественные, политические суждения…» Рузвельту Витте тоже не очень пришелся по душе… «Не могу сказать, что он мне понравился, – заявил президент. – Я полагал, что его хвастливость и заносчивость не только глупы, но и шокирующе вульгарны по сравнению с благородной сдержанностью японцев. Кроме того, он произвел на меня впечатление человека эгоистичного и полностью лишенного идеалов».

В Россию С. Ю. Витте вернулся довольный тем, что им было достигнуто. «Меня всюду возносили и возвеличивали. Сам государь был нравственно приведен к необходимости дать мне совершенно исключительную награду, возведя меня в графское достоинство. И это при личном ко мне нерасположении его и в особенности императрицы и при самых коварных интригах со стороны массы царедворцев и многих высших бюрократов, столь же подлых, как и бездарных».

И действительно, Витте провел переговоры блестяще. «Никто из профессиональных дипломатов не мог бы сделать того, что было сделано им», – писал А. П. Извольский, вскоре ставший русским министром иностранных дел. Царь принял С. Ю. Витте на борту своей яхты в сентябре 1905 года. «В Бьерке к нам явился Витте, – сообщал Николай II своей родительнице. – Он был прост и весьма интересен. После длинного разговора с ним, когда я объявил ему о графском титуле, с ним почти случился „столчок“, и он затем три раза старался поцеловать руку!»

Цусима положила конец «священной миссии» России в Азии. Побитый и уничтоженный японскими «макашками», русский гигант снова направил свои взоры в сторону Европы. Наблюдавший из Берлина за ходом войны кайзер был вполне доволен ее исходом. Такого соседа, как русский царь, – без флота, с разбитой армией, разочарованным, озлобленным народом – опасаться было нечего. Вильгельм был уверен, что Николай II по-прежнему расположен к нему. Он утешал царя: дескать, поражения терпели даже Фридрих Великий и Наполеон. Вильгельм изображал из себя этакого верного союзника России, «защищавшего» ее границы в Европе от его собственного союзника, Австрии. И теперь, после провала авантюры на Дальнем Востоке, в которую сам же и втянул русского государя, кайзер стал вновь добиваться своей прежней цели – разрушить союз России и Франции, соблазняя Николая II создать альянс самодержцев – русского и германского.

Особенно ярким тому примером явилась его встреча с царем в Бьерке у побережья Финляндии в июле 1905 года. Непосредственным ее поводом послужила шумиха, поднятая прессой после инцидента на Доггер-Банке. Британская печать, требовавшая, чтобы корабли британского королевского флота не позволяли немецким пароходам снабжать углем суда русской эскадры, привела Вильгельма в состояние бешенства. На письмо германского императора Николай II ответил следующим образом: «Я вполне разделяю твое неудовольствие по поводу поведения Англии… Безусловно, пора положить этому конец. Единственное средство этого достигнуть, как ты говоришь, это – чтобы Германия, Россия и Франция пришли к соглашению уничтожить англо-японское высокомерие и нахальство. Составь и набросай, пожалуйста, проект такого договора и сообщи мне его. Как только он будет нами принят, Франция должна будет присоединиться к своей союзнице».

Вильгельм II чрезвычайно обрадовался и принялся составлять проект такого соглашения. На следующее лето кайзер направил царю частную телеграмму, в которой приглашал кузена встретиться с ним в море в качестве «простого туриста». Николай Александрович согласился и вышел на своей яхте из Петергофа, не взяв с собой никого из министров. Вечером того же дня обе яхты – «Гогенцоллерн» и «Штандарт» – бросили якоря в одной из финских шхер. Два императора встретились за ужином. На следующее утро Вильгельм полез в карман и как бы случайно извлек оттуда проект договора о союзе между Россией и Германией. Одно из условий заключалось в том, чтобы сообщить Франции о таком соглашении после его подписания и предложить ей, если она того пожелает, присоединиться к России и Германии. По словам кайзера, Николай II, прочитав проект, заявил: «Превосходно. Я согласен».

«Тогда, может, ты подпишешь документ? – небрежно произнес Вильгельм. – Это будет напоминать мне о нашей встрече».

Николай II поставил свое имя на документе, Вильгельм торжествовал. Со слезами радости на глазах он сказал царю, что их общие предки смотрят на них с небес и с восторгом одобряют их действия.

Вернувшись в свои столицы, оба императора были неприятно поражены. Германский канцлер, фон Бюлов, осудил договор, назвав его бесполезным для Германии, и грозился подать в отставку. Расстроенный кайзер написал канцлеру полное отчаяния письмо: «На следующее утро после твоего прошения об отставке ты не застанешь своего императора в живых. Подумай о моей бедной жене и детях». Ламсдорф, русский министр иностранных дел, пришел в ужас. Он не верил своим глазам и ушам. Союз с Францией является краеугольным камнем внешней политики России, объяснял он царю. Подобный факт нельзя так легко сбрасывать со счетов. Франция никогда не вступит в союз с Германией, а Россия, в свою очередь, не вправе заключить такой союз без предварительных консультаций с Францией.

Впоследствии Вильгельма уведомили, что составленный им проект соглашения в том виде, в каком он предложен, не может быть ратифицирован. Кайзер воззвал к царю, страстно убеждая его пересмотреть свое решение: «Твой союзник совершенно покинул тебя в течение всей войны, в то время как Германия помогала тебе как могла… Мы соединили руки и подписали договор пред лицом Бога, который слышал наши обеты. Что подписано, то подписано, и Бог тому свидетель». Однако Бьеркские соглашения так и не были официально одобрены, и вскоре переписка кузенов почти прекратилась. Да и влияние кайзера на русского императора резко пошло на убыль. Но глаза у царя открылись слишком поздно. К 1905 году он проиграл войну, и Россия на всех парах неслась к революции.

Глава девятая

1905 год

«Маленькая победоносная война», которой так страстно желал министр внутренних дел Плеве, завершилась, но сам он ее конца не дождался. В. К. фон Плеве был профессиональным полицейским. Самым блестящим эпизодом в его карьере был арест всех лиц, причастных к убийству Александра II. Назначенный в 1902 году после гибели его предшественника от рук террориста, Плеве, по словам одного из его сослуживцев, был хорош для выполнения мелких поручений, но недостаточно умен для государственной деятельности. Став министром, он запретил какие бы то ни было политические собрания. Студентам не разрешалось собираться на улицах Москвы и Санкт-Петербурга. Без предварительного письменного разрешения полиции нельзя было приглашать к себе на вечеринку больше чем самое малое число гостей. Предметом особой ненависти Плеве было пятимиллионное еврейское население России[25]. Подвергаемые репрессиям русские евреи в массе своей становились террористами. При Плеве полиция закрывала глаза на действия антисемитов. В его бытность министром внутренних дел произошел знаменитый дикий и жестокий кишиневский погром, во время которого разъяренной толпой было убито 45 евреев и разрушено 600 домов, где жили еврейские семьи; полиция вмешалась лишь на следующий день. Правительство осудило погром, губернатор был снят с должности, погромщики были арестованы и наказаны, но Плеве сохранил министерский пост. С. Ю. Витте заявил Плеве, «что при той политике, которую он ведет… он неизбежно погибнет от руки какого-нибудь фанатика». И действительно, 15 июля 1904 года под карету, в которой ехал Плеве, была брошена бомба и он был убит.

Несмотря на смерть министра, его детище – рабочее движение, созданное и тайно руководимое полицией, продолжало жить[26]. Руководителем петербургской организации рабочих стал священник Георгий Гапон, который рассчитывал укрепить в рабочих монархические чувства, чтобы обезопасить их от вируса революционных идей. Он надеялся направить возмущение рабочих экономическими трудностями против заводчиков, тем самым отведя удар от правительства. Что касается фабрикантов, то и их полицейские власти убедили в целесообразности создания контролируемой организации рабочих, чтобы оградить мастеровых от влияния социалистической пропаганды.

Но Гапон не был обыкновенным агентом охранки. Он искренне желал помочь трудящемуся люду и был популярен среди обитателей пролетарских районов Петербурга, где проповедовал. Цель созданного им «Собрания русских фабрично-заводских рабочих Санкт-Петербурга» заключалась, по его словам, «в постепенном созидании среди фабрично-заводских рабочих разумного и благожелательного элемента с русским самосознанием, который, добиваясь… улучшения в духовном и материальном быту рабочих, не поступался бы… коренными русскими началами». Кое-кто заподозрил попа в связях с полицией, однако подавляющая масса рабочих поддерживала его, видя в организации Гапона средство для устройства собраний и маршей протеста.

Весть о падении Порт-Артура – еще одном унижении русского народа – всколыхнула всю страну, возмущенную бездарным военным руководством. Небольшая по размерам стачка на Путиловском заводе в Петербурге внезапно разрослась, в нее включились тысячи бастующих рабочих[27]. Гапону оставалось или возглавить движение, или же оказаться за бортом. Он решил отвергнуть роль полицейского агента и стать вождем рабочих. Целую неделю он ходил с одного собрания на другое, произнося страстные речи. Перечень требований, предъявляемых к правительству, с каждым днем увеличивался. Вообразив себя заступником рабочего люда, в конце недели Гапон заявил, что поведет людей к Зимнему дворцу и от имени русского народа передаст царю петицию. Он зримо представлял себе, как выйдет на балкон царь-батюшка и, увидев внизу человеческое море, вызволит свой народ от «эксплуатации капиталистов» и «произвола чиновничьего правительства, состоящего из казнокрадов и грабителей, не только… не заботящихся об интересах народа, но попирающих эти интересы». Помимо требования защитить народ, в петиции содержались требования об учредительном собрании, всеобщем избирательном праве, образовании, отделении церкви от государства, амнистии всем политическим заключенным, подоходном налоге, прожиточном минимуме и восьмичасовом рабочем дне.

Гапон не сообщил о своих намерениях ни одному ответственному правительственному чиновнику. Да если бы он это и сделал, то вряд ли кто-либо к нему прислушался бы. Князь Святополк-Мирский, недавно назначенный либеральный министр внутренних дел, был занят приготовлениями к традиционному обряду Водосвятия, во время которого государь с духовенством и свитой должны были присутствовать на освящении воды митрополитом. Когда в тот день (6 января) царь проезжал по улицам Петербурга, его приветствовали толпы народа. По традиции с Петропавловской крепости, находящейся напротив Зимнего дворца, начали салютовать орудия. Одно из них оказалось заряженным не холостым, а боевым снарядом, который взорвался у ног царя, ранив полицейского. Расследование показало, что налицо была простая случайность.

Лишь в субботу, 8 января, когда Гапон уведомил правительство, что на следующий день состоится шествие рабочих, и просил передать царю просьбу принять у него петицию, Святополк-Мирский встревожился. Состоялось экстренное совещание. Ни у кого и в мыслях не было обращаться с подобного рода просьбой к императору, который находился в Царском Селе и не ведал ни о шествии, ни о петиции. Предложение, чтобы петиция была принята кем-то из членов императорской фамилии, было также отклонено. В конце концов, уведомленный начальником полиции о том, что у того недостаточно людей, чтобы арестовать Гапона, имевшего столько сторонников, министр внутренних дел и его коллеги решили вызвать в город дополнительные войска в надежде удержать положение под контролем.

Лишь в субботу вечером Николай II узнал от Святополка-Мирского о том, что может произойти на следующий день. «Из окрестностей вызваны войска для подкрепления гарнизона, – записал в дневнике 9 января император. – Рабочие до сих пор вели себя спокойно. Количество их определяется в 120 000 человек. Во главе союза какой-то священник-социалист Гапон. Мирский приезжал вечером с докладом о принятых мерах».

Воскресным утром 9 января 1905 года под свист метели поп Гапон двинулся во главе шествия. Из рабочих кварталов демонстранты направились к центру города. Взявшись за руки, шли спокойно, в радостном ожидании успеха. Одни несли кресты, образа и хоругви, другие – национальные флаги и портреты царя. Слышались песнопения, гимн «Боже, Царя храни». В два часа пополудни все колонны должны были подойти к Зимнему дворцу.

Столкновений с войсками не было. Но во всех частях города у мостов и на основных магистралях города выстроились шеренгами пехотинцы, подкрепленные казаками и гусарами. Недоумевая, что это значит, и боясь опоздать к встрече с царем, толпы продолжали двигаться вперед. Возникла паника. Солдаты открыли огонь. Мужчины, женщины, дети падали, сраженные залпами. Утоптанный снег окрасился кровью. По официальным данным, было убито 92 человека и сотни были ранены. Фактическое же число жертв было, очевидно, в несколько раз больше[28]. Гапон сбежал, другие руководители шествия были арестованы. Изгнанные из столицы, они разъезжали по империи, и в их устах количество жертв переросло в тысячи.

Кровавое воскресенье стало поворотным пунктом в истории России. Оно разрушило вековую веру в единение царя и народа. Когда пули пронзали иконы, хоругви и царские портреты, которые рабочие несли в руках, послышались возгласы: «Царь нам не поможет». А потом стали добавлять: «Выходит, у нас нет больше царя!» Неумелые действия правительства были восприняты за рубежом как жестокая расправа. Рамсей Макдональд, будущий британский премьер-министр, осудил царя, назвав «кровавым» и «обыкновенным убийцей»[29].

Спрятавшийся за границей Гапон опубликовал открытое письмо, в котором громил «Николая Романова, бывшего царя, а ныне душегуба России. Невинная кровь рабочих, их жен и детей навсегда легла между тобой и народом!.. да падет вся пролитая кровь на тебя, вешатель!». Гапон стал подлинным революционером: «Я призываю все социалистические партии прийти к немедленному согласию и начать вооруженное восстание против царизма!»

Но репутация Гапона оказалась подмоченной. Руководители партии эсеров[30] были убеждены, что он по-прежнему связан с полицией. Его приговорили к смертной казни, и в апреле 1906 года Гапона нашли повешенным на заброшенной даче в Озерках.

Узнав о трагедии, случившейся 9 января, государь, находившийся в Царском Селе, был потрясен до глубины души. «Тяжелый день! – записал он вечером того же дня. – В Петербурге произошли серьезные беспорядки вследствие желания рабочих дойти до Зимнего дворца. Войска должны были стрелять в разных местах города, было много убитых и раненых. Господи, как больно и тяжело!» Были спешно созваны министры, и Витте посоветовал царю немедленно заявить во всеуслышание, что он не имеет никакого отношения к расправе, что войска, дескать, начали стрелять без приказа. Не желая порочить армию, Николай II отказался делать это. Чтобы смягчить впечатление от Кровавого воскресенья, генерал-губернатор Трепов отобрал 34 рабочих и доставил их в Царское Село. Царь принял эту «делегацию» и выступил с речью, в которой призвал рабочих помочь армии на фронте и не слушать подстрекателей-революционеров. Когда рабочие вернулись в Петербург, то их на некоторых фабриках, по словам Витте, так встретили, «что они должны были оттуда удалиться».

Государыня была в отчаянии. Через пять дней после Кровавого воскресенья она написала сестре, принцессе Виктории Баттенбергской: «Ты понимаешь, какое трудное время мы переживаем. Поистине время тяжких испытаний. Моему бедному Ники приходится нести тяжкий крест, но ему не на кого опереться, никто не может ему по-настоящему помочь. У него было столько неприятностей и разочарований, и все-таки он по-прежнему полон отваги и веры в Провидение. Он так много и так упорно трудится, но ему недостает „настоящих“ людей… Плохие всегда под рукой, остальные же, из ложной скромности, держатся в тени. Мы пытаемся встречаться с новыми людьми, но это сложно. На коленях молю Господа умудрить меня, чтобы я смогла помочь супругу в его тяжком труде…

Не верь всем ужасам, о которых пишут в газетах. От их рассказов волосы встают дыбом, все это бесстыдная ложь. Да, увы, войскам пришлось стрелять. Толпе неоднократно было приказано разойтись и сказано, что Ники нет в столице (поскольку зимой мы живем в Царском Селе) и что войска будут вынуждены стрелять, но толпа не захотела повиноваться, и пролилась кровь. Всего убито 92 человека и 200–300 человек ранено. Это ужасно, но иначе толпа выросла бы до гигантских размеров, и погибли бы тысячи. Цифры погибших раздуваются, распространяясь по стране. В петиции содержались всего два требования самих рабочих, остальное же кошмарно: отделение церкви от государства и т. д. и т. п. Если бы была направлена небольшая депутация, изложившая бы требования рабочих, все было бы иначе. Узнав о содержании петиции, многие рабочие пришли в ужас и обратились с просьбой защитить их, чтобы они могли работать без помех.

Петербург – порочный город, в нем ничего русского. Русский народ искренне предан своему монарху, а революционеры, прикрываясь его именем, настраивают крестьян против помещиков и т. д., каким образом, не знаю. Как бы мне хотелось быть мудрее и оказаться по-настоящему полезной супругу. Я люблю свою новую родину. Она так молода, сильна, в ней столько доброго, только народ неуравновешен и похож на больших детей. Бедный Ники, как ему трудно приходится. Если бы у его родителя было больше надежных людей, которых он смог бы привлечь, мы смогли бы назначать их на нужные должности; теперь же у нас или очень старые, или слишком незрелые люди, у нас нет выбора. От дядей проку мало. Миша [великий князь Михаил Александрович, младший брат государя] еще совсем мальчик…»

Но Кровавое воскресенье было лишь началом страшного года. Через три недели, в феврале, в Москве был убит великий князь Сергей Александрович, дядя царя и муж Эллы. Великий князь, гордившийся тем, что его так ненавидят революционеры, попрощавшись с женой, выезжал из Никольских ворот Кремля, где в это время находилась жена, и в ту минуту в него бросили бомбу. Услышав грохот взрыва, Елизавета Федоровна воскликнула: «Это Серж!» – и кинулась к супругу. Но нашла лишь окровавленные куски, разбросанные на снегу. Набравшись мужества, великая княгиня подошла к умирающему кучеру и успокоила его, сказав, что генерал-губернатор остался жив. Впоследствии Елизавета Федоровна посетила убийцу, эсера Каляева, в тюрьме и просила его покаяться: «Если вы вступите на путь покаяния, я умолю Государя даровать вам жизнь и буду молиться Богу, чтобы Он вас простил так же, как я сама уже вас простила». Тот отказался, заявив, что его смерть будет способствовать свержению самодержавия.

После убийства мужа жизнь Эллы круто изменилась. Веселой, порывистой молодой женщины, которая руководила младшей сестрой, оставшейся без матери, и которая отвергла ухаживания Вильгельма II, каталась на коньках и танцевала с цесаревичем, как не бывало. Теперь на первый план вышла та святая доброта и мягкость характера, которые позволяли великой княгине мириться с нравом мужа. Несколько лет спустя Елизавета Федоровна основала в Москве Марфо-Мариинскую обитель и стала ее настоятельницей. Великая княгиня «проявила последнюю заботу о женском изяществе: она заказала рисунок одежды для своей общины московскому художнику Нестерову. Одежда эта состояла из длинного платья тонкой шерстяной материи светло-серого цвета, полотняного нагрудника, тесно окаймляющего лицо и шею, и, наконец, из длинного покрывала белой шерсти, падающего на грудь в широких складках».

Каждый месяц в разных концах России происходили теракты. 19 октября 1906 года император писал матери: «Тошно стало читать агентские телеграммы, только и были сведения о забастовках в учебных заведениях, аптеках и пр., об убийствах городовых, казаков и солдат, о разных беспорядках, волнениях и возмущениях. А господа министры, как мокрые курицы, собирались и рассуждали о том, как сделать объединение всех министерств, вместо того чтобы действовать решительно». Разгром русской эскадры под командованием Рожественского в Цусимском бою послужил сигналом к восстаниям на кораблях Балтийского и Черноморского флотов. Матросы броненосца «Потемкин», возмущенные тем, что их якобы накормили несвежим мясом, побросали своих офицеров за борт и, подняв красный флаг, курсировали вдоль побережья, подвергая артобстрелу приморские города. Когда запасы топлива иссякли, экипаж корабля сдался румынским властям в порту Констанца.

К середине 1905 года вся страна была парализована всеобщей забастовкой. От Варшавы до Урала бездействовали железные дороги и заводы; суда стояли у причалов без разгрузки. В Петербурге не хватало продовольствия, не издавались газеты, начались перебои со снабжением электроэнергией. Днем улицы заполнялись толпами, которые аплодировали ораторам, с крыш домов свешивались кумачовые флаги. По вечерам на улицах стало безлюдно и темно. В провинции крестьяне грабили поместья, калечили и воровали господский скот, жгли усадьбы, и пламя пожаров освещало ночное небо.

Откуда ни возьмись появились новоявленные организации рабочих – советы, куда избирали делегатов по одному из тысячи. Возникли они стихийно, но влияние их и количество стало быстро расти. Появился и лидер – Лев Бронштейн-Троцкий, страстный оратор, член меньшевистской фракции РСДРП. Советы стали угрожать фабрикантам разнести в пух и прах их заводы, если те не закроются. Тогда вводились войска. Перед всеми казенными зданиями прохаживались часовые; по улицам гарцевали казаки. Стоило вспыхнуть искре, и началась бы революция.

В одном из самых известных его писем императрице-матери государь так описывал тогдашние события: «Наступили грозные тихие дни, именно тихие, потому что на улицах был полный порядок, а каждый знал, что готовится что-то, – войска ждали сигнала, а те не начинали. Чувство было, как бывает летом перед сильной грозой! Нервы у всех были натянуты до невозможности… В течение этих ужасных дней я виделся с Витте постоянно, наши разговоры начинались утром и кончались вечером при темноте. Представлялось избрать один из двух путей: назначить энергичного военного человека и всеми силами постараться раздавить крамолу; затем была бы передышка и снова пришлось бы через несколько месяцев действовать силою; но это стоило бы потоков крови и в конце концов привело бы к теперешнему положению…

Другой путь – предоставление гражданских прав населению – свободы слова, печати, собраний и союзов и неприкосновенности личности; кроме того, обязательство проводить всякий законопроект через Государственную думу – это, в сущности, и есть конституция… Почти все, к кому я ни обращался с вопросом, отвечали так же, как Витте… Он прямо объявил, что если я хочу его назначить председателем Совета министров, то надо согласиться с его программой и не мешать ему действовать. Манифест был составлен им и [членом Государственного совета князем Алексеем] Оболенским. Мы обсуждали его два дня, и наконец, помолившись, я его подписал… Единственное утешение – это надежда, что такова воля Божья, что это тяжелое решение выведет дорогую Россию из того невыносимого хаотического состояния, в каком она находится почти год».

Сам С. Ю. Витте, разработавший первую русскую конституцию и создавший первый парламент, ни в конституции, ни в парламенты не верил. По словам Т. Т. фон Лауэ, Витте заявил: «Конституция у меня в голове, ну а в душе…» – и с этими словами плюнул на пол. Витте, самый талантливый администратор в России, был рослый, грузный, плечистый господин с большой, как тыква, головой. Начав свою карьеру скромным чиновником в Тифлисе, где родился в 1849 году, Витте стал крупнейшим государственным деятелем, к мнению которого прислушивались два императора.

Мать Витте была русской, отец – потомком голландских переселенцев. Уроженец Прибалтики, старший Витте был образованным человеком, который, «потеряв и свое состояние, и состояние жены на Нетахских заводах для разработки руды», предоставил сыну выбираться в люди, полагаясь лишь на собственные силы и способности. Ни тем, ни другим Витте не был обделен. Поступив «в Одесский университет, я занимался и днем, и ночью, и поэтому за все время пребывания моего в университете я действительно был в смысле знаний самым лучшим студентом. Я до такой степени много занимался и так знал предметы, что никогда к экзаменам не готовился… Я написал диссертацию „О бесконечно малых величинах“… Диссертация была очень оригинальная… не заключала никаких формул, а в ней были только одни философские рассуждения», писал он в своих мемуарах.

Витте надеялся стать профессором математики, но в силу обстоятельств ему пришлось служить на Одесской железной дороге. Он занимал должности контролера и ревизора движения, затем получил место начальника конторы движения. Во время турецкой кампании 1877 года он, по существу, управлял Юго-Западной железной дорогой. «Удалось исполнить это дело удачно, только, пожалуй, благодаря присущему мне… решительному и твердому характеру», – вспоминал он. В феврале 1892 года Витте стал министром путей сообщения.

«…Я не преувеличу, если скажу, что это великое предприятие [сооружение Великого Сибирского пути] было совершено благодаря моей энергии, конечно поддержанной сначала императором Александром III, а потом императором Николаем II», – писал он в мемуарах. В августе 1892 года С. Ю. Витте был назначен на ответственный пост министра финансов. В этом качестве Витте был также ответствен за торговлю и промышленность. И в результате утроил производительную мощь России. «И это ставилось мне в укор. Болваны!» – возмущался Витте. Даже в личной жизни С. Ю. Витте принимал все меры, чтобы не оказаться в дураках. Он был дважды женат, и обе жены были прежде замужем. Познакомившись со своей первой женой, Витте стал хлопотать о ее разводе и, женившись, увез ее в Петербург. Он удочерил единственную дочь жены от первого брака, но поставил при этом условие, что, если у них не будет собственных детей, девочка не станет его наследницей.

Витте государь унаследовал от отца вместе с престолом. И молодой император, и умудренный жизнью министр верили в будущее. «Я знаю, что он [Николай II] совсем неопытный, но и неглупый, и он на меня производил впечатление хорошего и весьма воспитанного молодого человека», – писал Витте и добавлял впоследствии: «Я в своей жизни не встречал человека более воспитанного, нежели ныне царствующий император Николай II». Императрица С. Ю. Витте нравилась меньше, хотя он и вынужден был признать, что она красива. Став министром финансов, он, несмотря на оказываемое ему сопротивление, ввел в стране золотую валюту. Это привлекло в Россию целую армию зарубежных купцов и промышленников, соблазняемых освобождением их доходов от налогов, правительственными субсидиями и заказами. Государственная монополия на продажу спиртных напитков, введенная по его инициативе, позволила казне получать миллионные доходы. Цинизм и напористость Витте претили императору, хотя он и ценил ум министра. После заключения Портсмутского мира, который при тех обстоятельствах был равносилен победе России, в знак признания заслуг С. Ю. Витте царь возвел его в графское достоинство.

Опытный, проницательный политик, зарекомендовавший себя еще и миротворцем, Витте был самым подходящим деятелем, который смог бы справиться с распространением в стране революции. Даже вдовствующая императрица писала сыну: «Уверена, единственный человек, который сможет помочь тебе сейчас, – это Витте… Он, конечно, гениален». По просьбе царя Витте составил меморандум, в котором, проанализировав ситуацию, пришел к выводу, что существуют только два выхода из положения: военная диктатура или вступление на путь конституции. Сам Витте рекомендовал последний вариант, который обошелся бы дешевле и быстрее успокоил бы брожение умов. Такое предложение было поддержано и великим князем Николаем Николаевичем, двоюродным дедом государя, командующим Петербургским военным округом. На предложение стать военным диктатором он, по словам С. Ю. Витте, отреагировал следующим образом: «Тогда великий князь вынимает из кармана револьвер и говорит: „Ты видишь этот револьвер, вот я сейчас пойду к государю и буду умолять его подписать манифест и программу графа Витте; или он подпишет, или я у него же пущу себе пулю в лоб из этого револьвера“. А граф Фредерикс добавил: „Я не вижу иного выхода, как принятие программы Витте“».

Манифестом 17 октября 1905 года из абсолютной автократии Россия превращалась в полуконституционную монархию. В документе провозглашались «свобода совести, слова, собраний и союзов». Предполагалось создание выборного органа, Государственной думы; устанавливалось, «чтобы никакой закон не мог восприять силу без одобрения Государственной думы». До конституционной английской монархии было еще далеко: в руках монарха оставалось руководство обороной и внешней политикой государства, он один обладал полномочиями назначать и смещать министров. И все же с обнародованием манифеста России в считаные месяцы удалось пройти тот трудный участок пути, на преодоление которого Европе понадобилось не одно столетие.

Граф Витте оказался в неловком положении. Убедив монарха даровать России конституцию, он рассчитывал на ее эффективность. Он был назначен на пост председателя Совета министров и тотчас добился отставки Победоносцева. Занимавший должность обер-прокурора Святейшего синода в течение тридцати шести лет, тот сдал дела князю Оболенскому, у которого, по его словам, «на неделе семь пятниц».

Но вместо того, чтобы улучшаться, положение постепенно ухудшалось. Правые ненавидели Витте за посрамление принципа самодержавности, либералы ему не доверяли, а левые опасались, что революция, которой они ждали, ускользнет у них из рук. «Ничего не изменилось, борьба продолжается», – заявил Павел Милюков, известный историк и либерал. В недавно основанной газете «Известия» Лев Троцкий писал: «Пролетариат не хочет ни полицейского хулигана Трепова, ни либерального маклера Витте, ни волчьей пасти, ни лисьего хвоста. Он не желает нагайки, завернутой в пергамент конституции».

Из-за того, что вследствие манифеста полиция лишилась многих своих прав, в различных частях России начались беспорядки. В Прибалтике крестьяне восстали против своих помещиков-немцев, тут и там создавая крохотные деревенские республики. На Украине и в Белоруссии группы правых экстремистов, называвших себя черной сотней, набросились на евреев, которые всегда были козлами отпущения. Начались еврейские погромы в Киеве и Одессе. В Закавказье объектами нападок стали армяне. В Польше и Финляндии высочайший манифест был воспринят как признак слабости царского строя. Создавалось впечатление, что империя разваливается. Возникали массовые демонстрации, участники которых требовали автономии и независимости. В Кронштадте и Севастополе вспыхнули восстания моряков. В декабре Московский совет рабочих и солдатских депутатов вывел на баррикады две тысячи рабочих и студентов. Провозгласив Временное правительство, они десять дней отбивались от правительственных войск. Восстание было подавлено переброшенным из Петербурга лейб-гвардии Семеновским полком, солдаты которого расчистили улицы Москвы пушками и штыками. В этот период в Россию вернулся Ленин. Вскоре полиция напала на его след, и ему пришлось то и дело менять место убежища. И все же он злорадствовал: «Идти вперед и стрелять, – восклицал он. – Зовите австрийские и германские войска против русских крестьян и рабочих. Мы за разрастание борьбы, мы за мировую революцию».

Между тем император с нетерпением ждал, когда же эксперимент с конституцией принесет плоды. Дела у Витте не ладились, и царя это огорчало. Из писем его к вдовствующей императрице видно, как росло его разочарование.

27 октября: «Странно, что такой умный человек [Витте] ошибся в своих расчетах на скорое успокоение».

10 ноября: «Все боятся действовать смело, мне приходится всегда заставлять их и самого Витте быть решительнее. Никто у нас не привык брать на себя, и все ждут приказаний, которые затем не любят исполнять».

1 декабря: «Витте готов приказать арестовать главных руководителей мятежа. Я ему давно говорил про это, но он все надеялся обойтись без крутых мер».

12 января 1906 года: «Витте, после московских событий, резко изменился: теперь он хочет всех вешать и расстреливать. Я никогда не видел такого хамелеона… Благодаря этому… почти никто ему не верит».

Чувствуя, как из-под ног у него уходит почва, Витте попытался завоевать доверие царя тем, что из им же составленного манифеста цинично выбросил наиболее важные пункты. Не дожидаясь выборов в Думу, Витте самолично составил ряд основных законов, согласно которым императору всероссийскому принадлежала верховная самодержавная власть. Чтобы сделать правительство независимым в финансовом отношении от ассигнований со стороны Думы, граф Витте, используя огромное личное влияние за рубежом, получил у французского правительства заем на сумму свыше двух миллиардов франков.

Хотя именно с его помощью был создан русский парламент, в делах его граф не участвовал. Перед началом заседаний Государственной думы царь пригласил Витте к себе и предложил подать прошение об отставке. Тот сделал вид, будто обрадован таким оборотом дела, и одному из своих коллег заявил: «Перед вами счастливейший из смертных. Государь не мог мне оказать большей милости, как увольнением меня от каторги, в которой я просто изнывал. Я уезжаю немедленно за границу лечиться, ни о чем больше не хочу слышать и представляю, что будет разыгрываться здесь. Ведь вся Россия – сплошной сумасшедший дом, и вся пресловутая передовая интеллигенция не лучше всех». Разумеется, то была чепуха. До конца жизни Витте хотелось вернуться на службу. Но надежды его не сбылись. «Нет, никогда, пока я жив, не поручу я этому человеку самого маленького дела. Довольно прошлогоднего опыта, о котором я вспоминаю как о кошмаре», – писал 19 октября 1906 года родительнице государь. Впоследствии Витте вернулся в Россию, и император пожаловал ему двести тысяч рублей. Но за девять лет, которые Витте еще прожил на свете, он лишь дважды встречался с царем, да и то эти встречи продолжались не более двадцати минут.

За месяцы войны с Японией и революции 1905 года государь и императрица лишь однажды испытали ничем не омраченную радость. 30 июля 1904 года царь записал в дневнике: «Незабвенный великий для нас день, в который так явно посетила нас милость Божья. В 1¼ дня у Аликс родился сын, которого при молитве нарекли Алексеем».

Долгожданный наследник родился внезапно. Был жаркий день. В полдень царь и царица, находившиеся в это время в Петергофе, сели обедать. Едва успев закончить первое, императрица почувствовала недомогание и ушла к себе в комнату. Спустя меньше часа на свет появился мальчик. Весил он восемь фунтов. В честь рождения наследника российского престола в Петергофе ударили пушки. Вторя им, загрохотали орудия Кронштадта, следом за ними – батареи Петропавловской крепости. На этот раз было произведено триста залпов. Во всех уголках России палили из пушек, звонили в колокола, развешивали флаги. Цесаревич Алексей Николаевич, названный так в честь царя Алексея Михайловича, любимого Николаем II государя российского, явился первым с XVII века наследником престола, родившимся у царствующего императора.

Его Императорское Высочество Государь Наследник Цесаревич Великий Князь Алексей Николаевич был пухлым, миловидным ребенком с соломенными кудрями и ясными голубыми глазками. Как только им это позволили, в детскую на цыпочках вошли девятилетняя Ольга, семилетняя Татьяна, пятилетняя Мария и трехлетняя Анастасия и принялись разглядывать своего маленького братца.

Крестили августейшего младенца в петергофском соборе Петра и Павла. Алексей Николаевич лежал на расшитой золотом подушке, которую держала в руках княгиня Мария Голицына, гофмейстерина императрицы, которая по традиции опускала царских детей в купель при крещении. Вследствие ее преклонного возраста княгиня появлялась на церемонии с особой оснасткой: через плечо у нее для надежности была надета широкая парчовая перевязь, прикрепленная к подушке. Чтобы не поскользнуться, Голицына была в туфлях на каучуковой подошве.

Цесаревича крестили в присутствии многочисленной родни, в том числе и 87-летнего прадеда, датского короля Христиана IX. Не было лишь самого государя и императрицы: по обычаю, родителям не разрешается присутствовать при таинстве Крещения. Крестил младенца престарелый отец Янышев, который многие годы был законоучителем царских детей. Он нарек младенца Алексеем по имени царя Алексея Михайловича, второго государя из Дома Романовых, правившего в XVII веке, и погрузил его в купель. Цесаревич сердито заплакал. По завершении таинства царь ринулся в храм. Все это время он стоял поблизости, боясь, как бы престарелая княгиня и пожилой священник не уронили мальчика в купель. В тот день царственная чета принимала целую вереницу посетителей. Лежавшая на кушетке государыня то и дело улыбалась стоявшему рядом с ней императору.

Шесть недель спустя, 8 сентября, совсем под иным впечатлением, Николай II записал: «Аликс и я были очень обеспокоены кровотечением у маленького Алексея, которое продолжалось с перерывами до вечера из пуповины! Пришлось выписать Коровина и хирурга Федорова; около 7 час. они наложили повязку. Маленький был удивительно спокоен и весел! Как тяжело переживать такие минуты беспокойства».

На следующий день царь отметил: «Утром опять на повязке была кровь; с 12 час. до вечера ничего не было. Маленький спокойно провел день, почти не плакал и успокаивал нас своим здоровым видом!»

На третий день кровотечение прекратилось. Однако зародившаяся в душе у царя и царицы тревога продолжала усиливаться. Шли месяцы, Алексей научился стоять в кроватке, потом ползать и пытался говорить. Когда ребенок спотыкался и падал, на ручках и ножках у него появлялись маленькие шишки и ссадины. За несколько часов они увеличивались в размерах, превращаясь в синеватые опухоли. Кровь под кожным покровом не свертывалась. Страшная догадка родителей подтвердилась. Ребенок был поражен гемофилией.

Этот чудовищный факт, не известный посторонним, давил тяжким грузом на сердце царя уже тогда, когда тот узнал о Кровавом воскресенье и разгроме эскадры в Цусимском бою, и когда подписывал манифест 17 октября. Груз этот давил на Николая до конца его жизни. Именно в этот период лица, часто встречавшиеся с государем, еще не подозревая причины, начали замечать в его характере все более усиливающийся фатализм, покорность судьбе. Императора всегда угнетало то обстоятельство, что он родился в день Иова Многострадального. Чем дальше, тем больше в государе проявлялись черты обреченности. В беседе со Столыпиным он заявил: «Поверьте мне, Петр Аркадьевич, у меня более чем предчувствие, у меня в этом глубокая уверенность: я обречен на страшные испытания; но я не получу моей награды здесь, на земле…»

По иронии судьбы рождение желанного сына, как выяснилось, нанесло смертельный удар царю. Уже в те минуты, когда гремели орудия и взвивались флаги, приветствуя рождение цесаревича, возникла завязка страшной драмы. Вдобавок к проигранным сражениям и потопленным кораблям, революционным заговорам, стачкам и забастовкам появилось еще одно обстоятельство – поначалу незаметная болезнь маленького мальчика, приведшая к крушению императорской России. Трагедия семьи, недуг, неизвестный посторонним, окруженный завесой тайны и подтачивавший царственную семью изнутри, изменит историю России и всего мира.

Часть вторая

Глава десятая

Царское Село

Обитатели дворца в Царском Селе тщательно скрывали недуг наследника. «Царское Село было особым миром, – писал Глеб Боткин, сын лейб-медика, – волшебной страной, куда могли проникнуть лишь избранные. Оно стало воплощенной легендой. Для преданных монархистов это был земной рай, обиталище полубогов. Для революционеров – гнездо „кровожадных тиранов“, замышляющих свои „жуткие заговоры против ни в чем не повинного народа“».

Царское Село представляло собой символ российского самодержавия. В двадцати с небольшим верстах к югу от столицы стараниями русских царей и императриц в течение нескольких веков создавался этот обособленный мирок – ненастоящий, сказочный, напоминающий искусно изготовленную механическую игрушку. Вдоль высокой металлической ограды, окружающей императорский парк, днем и ночью разъезжали бородатые лейб-казаки в красных черкесках, черных папахах, высоких сапогах, с шашками на боку. На фоне бархатной зелени лужаек парка площадью восемьсот акров выделялись памятники архитектуры, обелиски и триумфальные арки. Рукотворное озеро, по которому можно было плавать на небольших парусных судах, осушалось и снова наполнялось водой, словно ванна. В одном конце парка возвышалась выкрашенная в розовый цвет турецкая баня; неподалеку искусственный холм увенчивала сверкающая позолотой алая китайская беседка. Среди куп вековых деревьев, толстые ветви которых были стянуты стальными канатами и железными полосами, пролегали извилистые аллеи. По саду, усеянному экзотическими растениями, шла дорожка, по которой катались на пони. Тут и там темнели разросшиеся кусты сирени, посаженные царственными хозяйками. Со временем кусты превратились в густые заросли. После теплых весенних ливней воздух наполнялся их благовонным ароматом.

Своим возникновением Царское Село обязано Екатерине I, чувственной супруге Петра I, которой захотелось иметь загородный дворец, куда можно было бы удалиться от каменных громад города, воздвигаемого мужем на болотистых берегах Невы. Дочь Петра I, Елизавета, унаследовала размах родителя. Затратив на строительство Зимнего дворца десять миллионов рублей, она обратила свои взоры к Царскому Селу. Не желая впредь трястись в карете, императрица приказала прокопать канал. Елизавета Петровна так и не успела довести дело до конца, но выкопанные участки канала пригодились царскоселам, превратившим их в купальни.

Оба царскосельских дворца, расположенных на расстоянии полукилометра друг от друга, были построены во время царствования Елизаветы Петровны и Екатерины II. В 1752 году Елизавета Петровна повелела знаменитому архитектору Растрелли воздвигнуть в Царском Селе такой дворец, который затмил бы своим блеском Версальский. Растрелли построил величественное, в стиле барокко здание, выкрашенное в белый и голубой цвета, в котором насчитывалось свыше двухсот комнат, ныне известное нам как Екатерининский дворец. Дворец этот так понравился императрице, что она возвела архитектора в графское достоинство. Искренне восхищаясь сооружением и льстя императрице, французский посол заметил, что такому шедевру недостает лишь стеклянного футляра. В 1792 году императрица Екатерина II поручила другому итальянскому архитектору, Кваренги, построить для ее любимого внука, будущего императора Александра I, еще один дворец, поменьше. В отличие от вычурного Екатерининского дворца спроектированный Кваренги Александровский дворец был скромен. Именно сюда и привез весной 1895 года свою молодую жену Николай II. Здесь они прожили двадцать два года.

Когда речь идет о дворце, то понятие «скромный» становится относительным. В Александровском дворце насчитывалось свыше ста комнат. Из огромных окон царь и императрица видели террасы, павильоны, статуи, сады и нарядные кареты, запряженные великолепными лошадьми. Просторные залы со сверкающим паркетным полом чередовались с кабинетами и покоями, отделанными мрамором, красным деревом, сверкающими позолотой и хрусталем, задрапированными бархатом и шелком. Под свисающими с потолка огромными люстрами расстилались роскошные ковры, покрывавшие натертые до блеска полы. Окна, через которые заглядывали хмурые сумерки, в зимнее время закрывали голубовато-серебристые гардины. Прохладные залы обогревались огромными изразцовыми печами, и запах древесной смолы смешивался с ароматом благовоний. В любое время года Александра Федоровна украшала дворец цветами. С наступлением холодов цветы доставлялись в Царское Село поездом из Крыма. Каждой комнате свойствен был свой букет запахов. В высоких китайских вазах стояли лилии, источавшие тонкий аромат; в серебряных чашах – нежные фиалки и ландыши, в драгоценных лаковых горшочках – душистые гиацинты.

Чтобы беречь этот рай земной, содержать в порядке газоны и срезать цветы, чистить лошадей, полировать автомобили, натирать полы, стелить постели, протирать хрусталь, прислуживать на банкетах, купать и одевать царских детей, нужны были сотни рук. Помимо собственного Его Величества конвоя из казаков царскую семью охранял сводно-гвардейский полк. Его составляли пять тысяч солдат, тщательно отобранных из всех полков лейб-гвардии. Они обеспечивали охрану ворот и патрулирование в парке. В вестибюлях, коридорах, на лестницах, в кухнях и даже погребах дворца постоянно находились на посту три десятка часовых. Помимо них во дворце дежурили переодетые в штатское полицейские, которые наблюдали за прислугой, торговцами, рабочими и заносили в особую тетрадь имена всех, кто приходил во дворец и покидал его. В пасмурную погоду, выглянув из окна, царь видел рослого солдата в шинели, фуражке и сапогах, шагавшего взад и вперед. Неподалеку обычно скучал полицейский агент в калошах и с зонтиком в руках.

По сверкающему паркету залов, проходя через задрапированные шелком покои, двигались камер-лакеи в великолепных ливреях. В своих лакированных башмаках неслышно ступали конюхи в алых плащах, украшенных императорскими орлами, и шляпах с алыми, желтыми и черными страусовыми перьями. «Вверх по лестнице, покрытой ковровой дорожкой, взбежали камер-лакеи в своих белоснежных чулках, – вспоминал один посетитель, попавший в царский дворец. – Мы проходили через гостиные, вестибюли, банкетные залы, ступая то по ковру, то по натертому до блеска паркету, то снова по ковру… У каждой двери стояло по два ливрейных лакея в самых разнообразных костюмах, в зависимости от того, возле какой комнаты они находились. Одни были в обычных черных фраках, другие в польских костюмах, третьи в красных башмаках, белых чулках и гетрах. Около дверей одной из комнат стояли два живописных лакея… в алых чалмах, скрепленных блестящими пряжками».

Со времен Екатерины II в жизни дворца ничего не изменилось ни во внешней ее стороне, ни в ритме. Установленный еще в прошлом веке, придворный этикет оставался незыблемым, как гранитная глыба. После встреч с царем или императрицей, уходя, придворные пятились. Никто не смел перечить члену императорской семьи. К представителям царской фамилии нельзя было обращаться первым. Находясь в присутствии государя или государыни, друзья не здоровались, словно бы не замечая друг друга, если этого первой не делала августейшая особа.

Нередко казалось, что придворный протокол существует сам по себе, по инерции, безо всякого вмешательства людей. Однажды лейб-медик Е. Боткин был удивлен, получив Анненскую ленту. Согласно протоколу он испросил у царя аудиенции, чтобы выразить тому свою признательность. Встречаясь ежедневно с Боткиным во дворце, государь поразился просьбе. «Что-нибудь случилось, если вы желаете встретиться со мной официально?» – спросил он. «Нет, Ваше Величество, – ответил врач. – Я лишь хотел выразить вам свою благодарность за награду», – указал он на звезду, приколотую к груди. «Поздравляю, – улыбнулся царь. – А я и не знал, что наградил вас».

С личностью императора была связана жизнь всего царскосельского общества. Царское Село представляло собой нарядный провинциальный городок, обитателей которого интересовало лишь одно: жизнь двора и придворные сплетни. Все, что происходило в аристократических особняках, выстроившихся вдоль широкого, обсаженного деревьями бульвара, который вел от вокзала к императорскому парку, было связано с тем, что происходило в царской семье. Стоило царю или государыне кому-то кивнуть, улыбнуться или сказать слово – и разговоров хватало на целую неделю. А какие разгорались страсти, когда дело касалось должностей, наград, приглашений на чашку чая! Визиты во дворец ценились на вес золота. Что могло быть приятней, чем услышать баритон дворцового скорохода: «Вам телефонируют из покоев Ее Императорского Величества!»

Дирижером придворной жизни, церемониймейстером всех событий, происходивших при дворе, раздававшим ордена и ленты, арбитром всех споров был престарелый граф Владимир Борисович Фредерикс, потомок шведского дворянского рода. В 1897 году, в возрасте шестидесяти лет, Фредерикс стал министром императорского двора. Должность эту он занимал вплоть до событий 1917 года, когда она была упразднена. Николай Александрович и Александра Федоровна души не чаяли в «our old man»[31], как они называли Фредерикса. Тот, в свою очередь, относился к государю и императрице как к родным детям и в узком кругу называл их «mes enfants»[32].

«Граф Фредерикс, – писал Морис Палеолог, французский посол, – вполне олицетворяет жизнь двора. Из всех подданных царя на него сыплется больше всего почестей и титулов. Он – министр императорского двора и уделов, генерал-адъютант, генерал от кавалерии, член Государственного совета, канцлер императорских орденов, главноуправляющий кабинетом Его Величества. Все его долгое существование протекло во дворцах и придворных церемониях, в шествиях и в парадах, под шитьем и галунами… Он посвящен во все тайны императорской фамилии. Он раздает от имени императора все милости и все дары, все выговоры и все кары. Великие князья и великие княгини осыпают его знаками внимания, так как это он управляет их делами, он заглушает их скандалы, он платит их долги. Несмотря на всю трудность его обязанностей, нельзя указать ни одного его врага, столько у него вежливости и такта. К тому же он был одним из самых красивых людей своего поколения, одним из самых изящных кавалеров, и его успехи у женщин неисчислимы. Он сохранил свою стройную фигуру, свои очаровательные манеры… Он совершенный образец своего звания, высший блюститель обрядов и чинопочитания, приличий и традиций, учтивости и светскости».

Но возраст давал себя знать. Фредерикс выдыхался, силы оставляли его. Засыпал во время заседаний. Стал забывчив. Во время войны во дворец прибыл князь Барятинский, чтобы вручить государю орден Святого Георгия. «Фредерикс направился к царю объявить о приходе князя, – вспоминал Г. Боткин, – но, пока брел из комнаты в комнату, забыл, зачем идет, и ушел прочь. Государь ждал князя в одной комнате, князь государя – в соседней. Оба были удивлены и раздосадованы такой медлительностью». В другом случае Фредерикс подошел к государю и, приняв его за своего зятя, Воейкова, спросил: «А ты будешь сегодня на высочайшем завтраке?» Когда император недоуменно посмотрел на министра, тот объяснил, что принял его за кого-то другого.

Вторым любимцем Николая II среди придворных был князь В. М. Орлов, начальник военно-походной канцелярии Его Величества. Высокообразованный, с саркастическим складом ума, потомок одного из фаворитов Екатерины II, князь был всем известен как «толстяк Орлов». Он был настолько тучен, что, садясь, не видел собственных коленей. В прежние времена он был конногвардеец, но в пожилом возрасте не мог уже забраться на лошадь. Во время парадов, когда государь и его свита ехали верхом, Орлов шел рядом с ними пешком.

Естественно, эти придворные были ярыми монархистами «plus royaliste que le roi»[33]. Россия, какой ее хотелось бы видеть таким людям, как Орлов, была страной робких, глубоко набожных мужиков, всей душой преданных царю. Врагами же России были те, кто подрывал самодержавие, – политиканы и революционеры. Такие речи нашептывались императору, несмотря на военные поражения, восстания, взлеты и падения министров и членов Думы. По словам Г. Боткина, волшебный, сонный мир Царского Села, убаюканный песнями усатых сирен, которые напевали «Боже, Царя храни», добросовестно посещали церковь, время от времени со скромным видом спрашивая, когда наградят их очередным орденом, представят к следующему чину или увеличат жалованье, в конце концов оказался на краю бездны».

«Дворец был построен покоем, – писала Т. Боткина, дочь лейб-медика, разделившего судьбу царской семьи. – Фасадом своим, центром которого являлось полукруглое окно кабинета Его Величества, он выходил на газонную часть парка. Флигеля выходили на большой двор, с чугунными воротами на улицу. В левом флигеле и нижнем этаже центра находились парадные комнаты; в правом флигеле помещалась часть свиты и коронованные гости; в верхнем этаже центра была спальня Их Величеств и комнаты Их Высочеств… Жили они очень тесно. Алексей Николаевич имел две комнаты: спальную и классную. Великие княжны имели две спальные, в которых они жили по двое». Возник особый мир, где царская семья вела уединенную, мирную жизнь.

После бракосочетания Александра Федоровна велела заново отделать комнаты в их флигеле. Для портьер, ковров, обивки мебели, подушек использовались яркие ткани, выписанные из Англии. Любимым цветом императрицы был mauve – сиреневый. Из комнат на втором этаже, предназначенных для детей, была вынесена громоздкая мебель. Ее заменили простые кровати и комоды светлого дерева. Комнаты были задрапированы английским кретоном ярких, веселых тонов. Благодаря стараниям царицы правое крыло дворца стало походить на уютную английскую виллу.

Границу, отделявшую этот интимный мир от остальных дворцовых помещений, охраняли четыре кричаще одетых экзотических телохранителя. У дверей рабочего кабинета царя или будуара, где отдыхала императрица, стояли огромного роста негры в алых шароварах, шитых золотом куртках, туфлях с остроконечными, загнутыми вверх носками. Подруга Александры Федоровны, Анна Вырубова, вспоминала: «За ее стулом стоял арап Джимми в белой чалме и шитом платье. Арап этот был одним из абиссинцев, которые дежурили у покоев Их Величеств… Абиссинцы эти были остатком придворного штата двора времен Екатерины Великой». В действительности же это был американский негр по имени Джим Геркулес. Некогда нанятый Александром III, Джим продолжал свою службу, движимый лишь личной преданностью царской семье. В отпуск Джим ездил в Америку, откуда привозил детям гостинцы – банки повидла из гуайавы.

За тяжелыми дверями, охраняемыми этим фантастическим квартетом, жила своей размеренной жизнью императорская семья. Зимой Царское Село покрывала снежная пелена, солнце вставало лишь в девять часов. Император же к семи был уже на ногах. Одевшись при свете лампы, он завтракал вместе с дочерьми и отправлялся в кабинет работать. Александра Федоровна редко выходила из своего будуара раньше полудня. Утром, полулежа в кровати или на кушетке, она читала или сочиняла длинные сентиментальные письма подругам. В отличие от Николая Александровича, императрица писала свои послания на нескольких страницах, из всех знаков препинания используя лишь многоточия, тире и восклицательные знаки. У ног ее лежал небольшой мохнатый шотландский терьер Эйра. Многие находили, что у собаки подлый нрав: нередко, выскочив из-под стола, Эйра хватала посетителя за пятки. Царица же души в ней не чаяла и носила ее с собой повсюду, даже в столовую.

Не в пример многим царственным супругам, государь и императрица спали вместе; спальня была просторной, с большими окнами, выходившими в парк. Большая двуспальная кровать светлого дерева стояла в простенке между двумя окнами. На полу был мохнатый ковер сиреневого цвета, на нем – стулья и кушетки, обитые цветастой тканью. Справа от кровати – дверь в небольшую молельню государыни. В помещении этом, освещенном тусклым пламенем лампад, висела икона, на столике лежала Библия. Другая дверь вела в ванную комнату императрицы, где в нише хранились разные старинные предметы. Воспитанная в викторианском духе, Александра Федоровна требовала, чтобы ванна и туалет днем драпировались.

Самым знаменитым помещением во дворце – а одно время и во всей России – была Сиреневая гостиная. И портьеры, и ковер, и подушки – все было сиреневого цвета. Даже мебель была сиреневая с белым. «Комната эта была полна цветов, кустов цветущей сирени или розанов, и в вазочках стояли цветы», – вспоминала Вырубова. На столах и полках лежали книги, газеты, фарфоровые и эмалевые безделушки[34]. Предметы, собранные в этой комнате, напоминали императрице родных, настраивали на религиозный лад. Стены были увешаны иконами. Над кушеткой висела огромная, освещенная по вечерам электрической лампой картина «Сон Пресвятой Богородицы». На другой стене – портрет принцессы Алисы, матери государыни. На почетном месте на столике находилась большая фотография королевы Виктории. Единственным портретом в будуаре, изображавшим не святого и не родственника царицы, был портрет королевы Марии-Антуанетты.

В этой уютной комнате, среди дорогих ее сердцу предметов, Александра Федоровна отдыхала душой. Здесь по утрам она беседовала с дочерьми, помогала им выбрать себе платье и решить, чем сегодня заняться. Сюда спешил к супруге царь, чтобы выпить чашку чая, прочесть газеты, поговорить о детях и государственных делах. Разговаривали они по-английски, хотя с детьми Николай II говорил по-русски. Для Александры Федоровны муж был Ники. А. А. Вырубова вспоминала: «Высокая, с золотистыми густыми волосами, доходившими до колен, она, как девочка, постоянно краснела от застенчивости; глаза ее, огромные и глубокие, оживлялись при разговоре и смеялись. Дома ей дали прозвище Sunny (Солнышко) – имя, которым всегда называл ее государь». Иногда в комнатах царского флигеля слышался мелодичный звук, похожий на птичью трель. Этим сигналом Николай звал к себе жену. В первые годы их брака, заслышав этот зов, Александра Федоровна покрывалась румянцем и, бросив все дела, спешила к своему супругу. Когда подросли дети, таким же манером царь подзывал к себе и их; этот похожий на птичий свист звук нередко раздавался в Александровском парке.

Рядом с Сиреневой гостиной располагался гардероб, где в шкафах висели платья царицы, на полках лежали шляпы и украшения. У императрицы было шесть девушек-камеристок, в обязанности которых входило одевать и раздевать царицу. Правда, она их не слишком утруждала. Однако никто не видел Александру Федоровну раздетой или принимающей ванну. Мылась императрица без посторонней помощи, а когда требовалось привести в порядок волосы, появлялась она в кимоно. Расчесывала и укладывала золотисто-медные волосы матери чаще всего великая княжна Татьяна Николаевна. Когда туалет царицы был почти закончен, она посылала за камеристками, которые застегивали ей пуговицы и надевали украшения. «Сегодня только рубины, – говорила императрица, или же: – К этому платью жемчуг и сапфиры». Всем другим драгоценностям царица предпочитала жемчужные ожерелья и обычно надевала несколько ниток жемчуга, свисавших до пояса.

Днем Александра Федоровна носила свободного покроя платья, отделанные у ворота и талии кружевами. Распространенные в эпоху короля Эдуарда VII узкие юбки находила очень неудобными. «Неужели вам действительно нравится эта юбка?» – спросила императрица свою фрейлину Юлию (Лили) Ден, муж которой служил офицером на царской яхте «Штандарт». «Видите ли, Ваше Величество, c’est la mode[35]», – ответила дама. «Такая юбка ни на что не пригодна, – возразила государыня. – А ну, Лили, докажите мне, что она удобна. Бегите, Лили, бегите, посмотрю, как это у вас получится».

Платья для императрицы шила законодательница дамских мод в Петербурге, некая мадам Бриссак. Эта портниха сколотила целое состояние и приобрела в столице особняк. Все ее клиентки, в том числе сама царица, жаловались на цены, которые та заламывала. Мадам Бриссак доверительно сообщала государыне: «Прошу вас, не говорите этого никому, Ваше Величество, но я всегда делаю вам скидку». Впоследствии Александра Федоровна узнала, что, когда ее золовка, великая княгиня Ольга Александровна, пожаловалась на дороговизну, француженка шепнула ей на ухо: «Прошу вас, не говорите этого никому в Царском Селе, Ваше Императорское Высочество, но я всегда делаю вам скидку».

По вечерам императрица облачалась в белые или кремовые шелковые платья с серебряным шитьем и вышивкой гладью, украшала волосы бриллиантами и надевала жемчужное ожерелье. Шелкового белья она не любила, предпочитая белье и украшенные вышивкой ночные сорочки из тонкого полотна. Туфли выбирала на низком каблуке, с острым носком, обычно из золотистой или белой замши. Выходя из дому, всегда брала с собой зонт от солнца, даже если надевала шляпу с широкими полями.

Вспоминая день, когда ее представили императрице в Царском Селе, – это случилось в 1907 году, – Лили Ден так описывает врезавшуюся ей в память встречу: «Среди густой зелени показалась высокая, стройная женщина… Государыня была в белом, в шляпке, драпированной белой вуалеткой. Нежное белое лицо… рыжевато-золотистые волосы, синие глаза, гибкая фигура. Помню, что жемчуга в ожерелье были великолепны. Всякий раз, как императрица поворачивала голову, в бриллиантах ее серег вспыхивали огни… Я обратила внимание на то, что по-русски она говорит с заметным английским акцентом».

Зима для царских детей была порой нескончаемых уроков, которые начинались в девять утра. Учителя преподавали им арифметику, географию, историю, русский, французский и английский языки. Перед началом занятий их осматривал лейб-медик доктор Евгений Сергеевич Боткин, проверяя, не воспалено ли у них горло и нет ли сыпи. Помимо Боткина, за здоровьем детей следил приезжавший из Петербурга доктор Острогорский. Позднее появился молодой доктор Деревенко, специально приставленный к больному гемофилией цесаревичу. Но больше всех дети любили доктора Боткина. Это был высокий, видный господин в темно-синем сюртуке с золотой цепочкой от часов на животе. От него всегда пахло крепкими парижскими духами. Когда юные великие княжны были свободны, они любили ходить из комнаты в комнату, отыскивая доктора по запаху.

В одиннадцать утра царь и его дети оставляли занятия и отправлялись на часовую прогулку. Иногда, захватив ружье, царь стрелял в парке в ворон. У него было одиннадцать великолепных английских колли, которых он любил брать с собой на прогулку, и те прыгали и резвились вокруг хозяина. Зимой вместе с детьми и их учителями Николай Александрович сооружал ледяные горы из больших снежных комьев, облитых водой, с которых можно было спускаться на санках.

Обед представлял собой целое событие. Императрица за трапезой обычно не появлялась, и царь усаживался за стол с дочерьми и свитой. По русскому обычаю перед трапезой священник читал молитву и благословлял пищу. Обычно это делал отец Васильев, законоучитель царских детей. Священник был крестьянского происхождения и не имел высшего теологического образования. Не обладая обширными теоретическими познаниями, отец Васильев был искренне и глубоко религиозен. Слыша, как своим надтреснутым голосом громогласно произносит слова молитвы священник, императрица думала, что он является воплощением православного русского народа. Как духовник, отец Васильев умел утешить. В каком бы грехе ему ни каялись, он улыбался доброй улыбкой и говорил: «Не терзайся. Диавол не творит ничего подобного. Не курит, не пьет, не гуляет, а все же он диавол». Среди придворных, сидевших в шитых золотом мундирах, отец Васильев заметно выделялся. В длинной черной рясе с широкими рукавами, с черной бородой до пояса и большим серебряным наперсным крестом, он походил на большого ворона.

Иногда в столовой появлялся еще один любопытный персонаж. То был француз Кюба, дворцовый шеф-повар. В Царском Селе его тонкое искусство некому было оценить. Излюбленным лакомством царя был поросенок с хреном, орошаемый рюмкой портвейна. Икра однажды вызвала у государя сильную изжогу, и с тех пор он избегал этого изысканного лакомства. Как правило, он предпочитал простую крестьянскую пищу – щи, борщ, кашу, вареную рыбу и фрукты. Александра Федоровна аппетитом не отличалась и ела как цыпленок, и все же Кюба, величайший кулинар своего времени, надеялся, что среди царских гостей когда-нибудь окажется подлинный ценитель французской кухни. Иногда, приготовив особенно изысканное блюдо, повар в своем ослепительно белом фартуке и колпаке останавливался в дверях столовой в ожидании похвалы от хозяина и гостей.

Пополудни, когда дети еще занимались, императрица часто отправлялась покататься. Распоряжение «приготовить к двум часам карету Ее Величества» служило сигналом, после которого в конюшне начиналась бурная деятельность. Выкатывалась открытая английская коляска, сверкающая лаком, запрягались лошади, на запятках «кареты государя и императрицы стояли гайдуки в высоких шапках и синих кафтанах; за великими княжнами и наследником скакали конвойцы. Появлялся толстый кучер в медалях, которого несколько конюхов начинали подсаживать, запахивать на нем кафтан и подавать вожжи. Усевшись, кучер неизменно крестился, конвойный офицер вставал на подножку, и пара медленно ехала с нашего двора под арку, а оттуда в ворота Александровского парка», – вспоминает Т. Боткина.

После приказа подать коляску начинали суетиться не только конюхи, но и полицейские. «Если государыня заказывала экипаж к известному часу, камердинер передавал это по телефону на конюшню, о чем сейчас же докладывалось дворцовому коменданту, который отдавал приказание быть начеку всей полиции… Стоило государыне остановиться где или поговорить со знакомыми, чтобы этих несчастных сразу обступала… полиция, спрашивая фамилию и повод их разговора с государыней», – писала в мемуарах А. Вырубова.

Государь редко сопровождал супругу во время таких прогулок. Он предпочитал вылазки верхом в обществе графа Фредерикса или же генерала Александра Орлова, командовавшего Уланским Ее Императорского Величества полком. Направлялись они обычно в сторону Красного Села, мимо окрестных деревень. Нередко во время поездок император останавливался поговорить с крестьянами. Расспрашивал их о жизни, деревенских проблемах, видах на урожай. Рассчитывая встретить государя, приходили и крестьяне из других местностей, чтобы передать ему прошение или обратиться с какой-то проблемой. Почти всегда просьбы эти удовлетворялись[36].

Чай подавали ровно в пять часов. Процедура была всегда одинаковой. Из года в год на покрытые белыми скатертями столы ставились все те же стаканы в серебряных подстаканниках, те же тарелки с горячими булками, то же английское печенье. Ни пирожных, ни иных лакомств не было. Своей фрейлине и подруге Анне Александровне Вырубовой государыня жаловалась: «У всех бывает вкуснее чай, чем у нас, и более разнообразия». «При высочайшем дворе если что заводилось, то так и оставалось с Екатерины Великой до нашего времени, – писала Вырубова. – Залы с натертым паркетом и золотой мебелью душились теми же духами, лакеи и скороходы, одетые в шитые золотом кафтаны и головные уборы с перьями, переносили воображение в прежние века, как и арапы в белых чалмах и красных рейтузах. Садясь за чайный стол, государь брал кусочек калача с маслом и медленно выпивал стакан чая с молоком… Затем, закурив папиросу, читал агентские телеграммы и газеты, а императрица работала. Пока дети были маленькие, они в белых платьицах и цветных кушаках играли на ковре с игрушками, которые сохранялись в высокой корзине в кабинете государыни; позже они приходили с работами. Императрица не позволяла им сидеть сложа руки…»

После чая император возвращался к себе в кабинет. До восьми вечера он принимал посетителей. Те, у кого было какое-то дело, приезжали поездом из Петербурга, когда над Царским Селом опускались сумерки. В ожидании, пока царь освободится, гости могли посидеть в приемной, листая книги и журналы.

М. Палеолог так описывал встречу с царем: «Аудиенция носит совершенно частный характер, но тем не менее я должен быть в полной парадной форме, как это подобает, когда являешься к царю, самодержцу всея Руси. Меня сопровождает церемониймейстер Евреинов, также весь расшитый золотом. Мою свиту составляют только Евреинов, камер-фурьер в обыкновенной форме и скороход в живописном костюме времен императрицы Елизаветы, в шапочке, украшенной красными, черными и желтыми перьями. Меня ведут через парадные гостиные, через личную гостиную императрицы, дальше – по длинному коридору, на который выходят личные покои государя и императрицы. В нем я встречаюсь с лакеем в очень простой ливрее, несущим чайный поднос. Далее открывается маленькая внутренняя лестница, ведущая в комнаты августейших детей; по ней убегает в верхний этаж камеристка. В конце коридора находится последняя гостиная, комната дежурного флигель-адъютанта… Я ожидаю здесь около минуты. Арап в пестрой одежде, несущий дежурство у дверей кабинета Его Величества, почти тотчас открывает дверь.

Император встречает меня со свойственной ему приветливостью, радушно и немного застенчиво. Комната, где происходит прием, очень небольших размеров, в одно окно. Меблировка покойная и скромная, кресла темной кожи, диван, покрытый персидским ковром, письменный стол с ящичками, выровненными с тщательной аккуратностью, другой стол, заваленный картами, книжный шкаф, на котором портреты, бюсты, семейные памятки».

С 6 до 8 часов государь принимал министров. Он обычно встречал посетителей в неофициальной обстановке. Встав из-за письменного стола, жестом приглашал гостя занять кресло, спрашивал, не желает ли тот курить, и сам закуривал папиросу. Слушал очень внимательно и, хотя схватывал суть дела раньше, чем успевал изложить его посетитель, никогда того не перебивал.

Ровно в восемь официальный прием заканчивался, и император шел обедать с семьей. Чтобы показать, что аудиенция окончена, царь вставал и подходил к окну. Посетителей заранее предупреждали, чтобы у них не оставалось на этот счет сомнений, как бы ни был с ними любезен государь. «Боюсь, я утомил вас», – вежливо произносил царь, заканчивая беседу.

«Гости были редко. В 9 часов в открытом платье и бриллиантах, которые государыня всегда надевала к обеду, она поднималась наверх помолиться с наследником. Государь занимался до 11 часов».

Часто император приходил после ужина в гостиную и читал вслух, в то время как жена и дочери занимались рукоделием. «Одно из самых светлых воспоминаний, – признавалась впоследствии Вырубова, – это уютные вечера, когда государь бывал менее занят и приходил читать вслух Толстого, Тургенева, Чехова и т. д. Любимым его автором был Гоголь. Государь читал необычайно хорошо, внятно, не торопясь, и это очень любил». Иногда, желая угодить дамам, читал им какой-нибудь английский роман. Николай Александрович одинаково хорошо читал по-русски, по-английски и по-французски, неплохо знал немецкий и датский. Книгами царя снабжал его личный библиотекарь, в обязанности которого входило приобретать каждый месяц десятка два лучших книжных новинок, появившихся в мире. Книги Николай Александрович складывал в известном порядке и не любил, если этот порядок нарушался.

Иногда вместо чтения семейство разглядывало фотографии. Вырубова вспоминала: «Их Величество лично клеили свои альбомы, употребляя особый белый клей, выписанный из Англии. Государь любил, чтобы в альбоме не было бы ни одного пятнышка клея, и, помогая ему, надо было быть очень осторожным. Государыня и великие княжны имели свои фотографические аппараты. Фотограф Ган везде сопутствовал Их Величествам, проявляя и печатая их снимки. У императрицы были большие зеленые альбомы с собственной золотой монограммой в углу; лежали они все в кабинете».

Дни, проходившие в приятном однообразии, заканчивались вечерним чаепитием в одиннадцать часов. Иногда к чаю приходил в двенадцать часов ночи император. «После чая государь уходил писать свой дневник», – отмечала Вырубова. Затем забирался в белый кафельный бассейн, в котором можно было плавать. Добравшись до постели, обычно тотчас засыпал, если не мешала супруга, продолжавшая читать, хрустя при этом печеньем.

Глава одиннадцатая

«Отма» и Алексей

Детские находились над Сиреневой гостиной императрицы. «Тишину этой комнаты нарушали звуки рояля сверху, где великие княжны поочередно разучивали одну и ту же пьесу, или же когда пробегут по коридору, и задрожит хрустальная люстра», – писала Вырубова. Попасть наверх можно было на лифте или по лестнице.

Четыре великие княжны, обитавшие в этих просторных, хорошо проветриваемых комнатах, воспитывались в строгой простоте, как и подобает внучкам Александра III, отличавшегося спартанскими привычками. Спали они на жестких кроватях с волосяными матрасами, почти без подушек и каждое утро принимали холодные ванны по утрам и теплые по вечерам. Вырубова вспоминала: «У императрицы при детях была сперва няня англичанка и три русские няни, ее помощницы. С появлением наследника она рассталась с англичанкой и назначила его няней вторую няню». И англичанка, и русские няни были строги, хотя и не без слабостей. Так, русская няня, назначенная Ольге Николаевне, была не прочь приложиться к бутылке. Застав ее однажды в постели в обществе казака, ее тотчас уволили. Няня Марии Николаевны, мисс Игер, увлекалась политикой и все время обсуждала дело Дрейфуса. «Однажды, забыв о том, что Мария находится в ванне, она снова принялась разбирать это дело, – вспоминала младшая сестра государя, великая княгиня Ольга Александровна. – Мария, с которой ручьями текла вода, вылезла из ванны и принялась бегать нагишом по коридору дворца. К счастью, я подоспела вовремя и, подхватив девочку, отнесла ее мисс Игер, которая все еще продолжала разглагольствовать о деле Дрейфуса».

Прошло много лет с момента гибели четырех дочерей последнего русского царя, проживших такую короткую жизнь, и о личных их качествах нам теперь трудно судить. Лишь вокруг имени Анастасии Николаевны, самой младшей из великих княжон, ходит много толков. И не только из-за особенностей ее детского характера, сколько в связи с невероятными, зачастую фантастическими претензиями, предъявлявшимися многочисленными самозванками после екатеринбургского злодеяния. Однако можно определенно сказать, что все четыре девушки отличались друг от друга, и с возрастом разница эта становилась всё заметнее.

Старшая, Ольга Николаевна, походила на отца – застенчивая и робкая, с длинными русыми волосами, голубыми глазами и широким русским лицом. Она поражала своей добротой, целомудрием, глубиной чувств. У нее был быстрый, цепкий ум. В беседах с хорошо знакомыми ей людьми она проявляла искренность и остроумие. Была начитана, знала литературу и поэзию и часто прочитывала книги, лежавшие на столе императрицы, раньше ее самой. Однажды, когда мать обнаружила, что дочь читает книгу, которую она искала, Ольга Николаевна не растерялась: «Ты должна подождать, Мам́а, пока я не выясню, стоит ли тебе читать эту книгу».

По совету учителя французского языка, швейцарца Пьера Жильяра, Ольга Николаевна подчеркивала незнакомые слова. Читая «Отверженные» по-французски, девочка добросовестно подчеркнула слово «Merde!»[37], произнесенное генералом Камбронном, командовавшим наполеоновской гвардией в битве под Ватерлоо, в ответ на предложение сдаться. Учителю едва не досталось на орехи. Не встретив Жильяра, Ольга Николаевна спросила у отца, что это слово значит. На следующий день, во время прогулки в парке, царь заметил учителю: «Вы, однако, обучаете моих детей странному подбору слов». Жильяр покраснел и смутился. «Бросьте, не смущайтесь, – сказал царь, – я отлично понял все, что произошло, и я ответил дочери, что это один из славных терминов французской армии».

Если Ольга Николаевна походила на отца, то Татьяна Николаевна, которая была на полтора года младше, пошла в мать – худенькая и высокая. Она редко шалила и сдержанностью и манерами напоминала государыню. Она всегда останавливала сестер, напоминала волю матери, отчего девочки постоянно называли ее «гувернанткою». На людях и дома она неустанно окружала государыню заботой. С роскошными каштановыми волосами, сероглазая, стройнее и элегантнее всех своих сестер, она была организованная, волевая, с твердыми принципами. «Вы сразу понимали, что перед вами царская дочь», – отозвался однажды о ней один из офицеров императорского конвоя.

В обществе великая княжна Татьяна Николаевна затмевала свою старшую сестру. Лучше играла на рояле, хотя реже упражнялась и меньше старалась. Красивая, уверенная в себе, она чаще, чем Ольга Николаевна, выезжала в свет. Именно она принимала решения за сестер и брата. Если нужно было обратиться к родителям с какой-то просьбой, дети поручали это Татьяне Николаевне. Удивительное дело, но Ольга Николаевна не была в обиде на сестру за то, что она ею командует. Напротив, обе девушки были всем сердцем привязаны друг к другу.

Третья дочь, Мария Николаевна, была самой хорошенькой: румяные щеки, густые светло-каштановые волосы, большие синие глаза, которые в семье называли «Машины блюдца». В детстве она была пухлой и пышущей здоровьем. Став подростком, стала веселой и кокетливой. Марии Николаевне нравилось рисовать, но ленца и веселость натуры мешали ей развивать свои способности. Излюбленной темой Марии, которую домашние звали Машкой, были замужество и дети. По мнению многих, кто знал Марию Николаевну, не будь она царской дочерью, эта крепкая, добросердечная девушка стала бы прекрасной женой.

Анастасии Николаевне, самой младшей дочери императора, суждено было стать наиболее известной из всех детей царя. Невысокого роста, пухленькая, голубоглазая, она была большой шалуньей. Во время плаваний царской семьи на «Штандарте», по словам Т. Боткиной, «Анастасия Николаевна приходила и садилась в ногах дивана, на котором лежал отец, а вечером, когда при закате солнца должна была стрелять пушка, она всегда делала вид, что страшно боится, и забивалась в самый дальний уголок, затыкая уши и смотря оттуда большими делано испуганными глазами». Обладая идеальным слухом и способностями к языкам, она не только раньше остальных выработала правильное произношение, но и стала превосходным мимом. Девчурка очень комично и зачастую язвительно пародировала речь и повадки окружающих.

Девочка была не только проказницей, но и сорвиголовой. Она забиралась на высокие деревья и не слезала оттуда до тех пор, пока не появлялся отец. Плакала она очень редко. По словам ее тети и крестной матери, великой княгини Ольги Александровны, девочка однажды до того расшалилась, что пришлось шлепнуть ее. Анастасия покраснела, но, не издав ни звука, выбежала из комнаты. Подчас шутки Анастасии переходили все границы. Так, играя в снежки, она вложила камень в комок снега и запустила его в Татьяну Николаевну. Снаряд угодил в лицо и сбил девочку с ног. Перепугавшись, Анастасия потеряла самообладание и разрыдалась.

Живя уединенно в Царском Селе, лишенные круга друзей и знакомых, какие бывают у простых смертных, четыре великие княжны были ближе друг другу, чем сестры в других семьях. Самая старшая из царских дочерей, Ольга Николаевна, была всего на шесть лет старше самой младшей, Анастасии. Еще подростками «из инициалов каждого из имен они составили как бы коллективное имя „ОТМА“ и под этой общей подписью отправляли свои подарки и письма». Девочки обменивались платьями и украшениями. Когда баронесса Буксгевден, одна из фрейлин императрицы, наряжалась на бал, великие княжны нашли, что украшение, которое та надела, не подходит к ее платью. Выбежав из комнаты, Татьяна Николаевна тотчас вернулась, держа в руках собственные рубиновые брошки. Когда баронесса отказалась их взять, великая княжна удивилась. «Мы, сестры, всегда так делаем, когда украшения одной подходят к платью другой», – объяснила она.

«Великие княжны выросли простые, ласковые, образованные девушки, ни в чем не выказывая своего положения в обращении с другими», – писала впоследствии А. А. Вырубова. Вместе с прислугой они убирали свои постели и наводили порядок в комнатах. Нередко приходили к своим няням в гости и играли с их детишками. Если отдавали какие-то распоряжения, то это не звучало как приказ. Великие княжны говорили: «Мам́а просит вас прийти, если это вас не затруднит». Во дворце к ним обращались по имени и отчеству, как принято у русских: Ольга Николаевна, Татьяна Николаевна… Когда к ним обращались официально, называя их полный титул, девушки смущались. Однажды во время заседания какого-то комитета, почетной председательницей которой была Татьяна Николаевна, баронесса Буксгевден начала: «С позволения Вашего Императорского Высочества…» Великая княжна изумленно вскинула на нее глаза и, когда баронесса села, толкнула ее под столом ногой. «Вы что со мной так разговариваете, с ума сошли?» – шепнула она.

Изолированные от общества сверстниц и мало знакомые с внешним миром, девочки проявляли живой интерес к остальным обитателям и служащим дворца и вникали во все их дела. Помнили имена лейб-казаков и членов экипажа царской яхты «Штандарт». Запросто с ними беседовали и знали, как зовут их жен и детей. Читали нижним чинам письма, показывали фотографии. Своей прислуге девочки дарили небольшие подарки. В детстве каждая из них получала «на булавки» всего восемнадцать рублей в месяц, так что, покупая кому-то подарок, они отрывали деньги от себя.

В лице молодой тетушки, великой княгини Ольги Александровны, дети имели задушевную подругу и благодетельницу. Каждую субботу та приезжала из Петербурга в Царское Село, чтобы повидаться с племянницами. Убежденная, что девочкам надо иногда развеяться, она уговаривала императрицу отпустить их с ней в город. И воскресным утром тетушка и четыре племянницы, полные радостных ожиданий, садились в поезд и ехали в столицу. Приехав в Петербург, первым делом отправлялись обедать к бабушке, вдовствующей императрице, в Аничков дворец. Оттуда вся компания ехала к Ольге Александровне, там их ждал чай, игры, танцы, общество молодежи. «Девочки веселились от души, – вспоминала великая княгиня спустя пятьдесят лет. – Особенно дорогая моя крестница Анастасия. Как сейчас помню ее смех, слышный во всех углах зала. Танцы, музыка, игры – она всецело отдавалась им». Но вот появлялась фрейлина Ее Императорского Величества. День закончен. Пора домой, в Царское Село.

Во дворце две старшие девочки спали в одной спальне, две младшие – в другой. Вырубова вспоминает: «О старших Их Высочествах выражались „Большие“, а о других: „маленькие“. Воспитанная при небольшом дворе, государыня знала цену деньгам и потому была бережлива. Платья и обувь переходили от старших великих княжон к младшим». Подрастая, сестры мало-помалу вносили изменения в созданную родителями обстановку. Кровати оставались всё те же, но стены украшались иконами, картинами и фотографиями. Появились изящные туалетные столики и кушетки с зелеными и белыми вышитыми подушками. Полкомнаты было заставлено платяными шкафами. За занавеской стояла массивная серебряная ванна. Подросши, девочки перестали принимать утром холодные ванны, а стали принимать теплые, ароматизированные. Все четыре девочки пользовались духами фирмы Коти. Ольга Николаевна предпочитала «Rose Th́e», Татьяна Николаевна – «Jasmin de Corse»; излюбленными духами Анастасии Николаевны были «Violette», а Мария Николаевна, перепробовав разные сорта, неизменно возвращалась к «Lilas».

Взрослея, обе старшие девочки стали играть все более заметную роль в обществе. Хотя дома родителей они по-прежнему называли Мам́а и Пап́а, на людях они к ним обращались «Ваше Императорское Величество». Каждая из великих княжон была шефом одного из гвардейских полков. Надев форму подшефного полка, с широкой юбкой и высокими сапогами, сев в дамское седло, вместе с императором они принимали военные парады. Сопровождаемые августейшим родителем, девушки начали посещать театры и концертные залы. Находясь под неусыпным оком гувернанток, они могли теперь играть в теннис, ездить верхом и танцевать с молодыми офицерами-аристократами. Когда Ольге Николаевне исполнилось двадцать лет, она получила право распоряжаться частью своего значительного состояния и стала заниматься благотворительностью. Однажды во время прогулки в коляске, увидев ребенка на костылях, великая княжна навела справки и узнала, что родители его слишком бедны, чтобы платить за лечение. Не раздумывая, Ольга Николаевна сразу стала откладывать выделяемые ей ежемесячные средства, чтобы оплатить счета докторов.

Государь и императрица рассчитывали, что в 1914 году, когда Ольге Николаевне исполнится девятнадцать, а Татьяне Николаевне семнадцать, обе старшие дочери станут появляться на официальных приемах. Но война нарушила планы. Великие княжны остались затворницами Царского Села. К 1917 году все четыре дочери Николая II превратились в цветущих молодых женщин, чьим достоинствам и душевным качествам, по воле судьбы, так и не удалось развиться полностью.

«Алексей Николаевич был центром этой тесно сплоченной семьи, на нем сосредоточивались все привязанности, все надежды, – писал Пьер Жильяр. – Сестры его обожали, и он был радостью своих родителей. Когда он был здоров, весь дворец казался как бы преображенным, это был луч солнца, освещавший и вещи, и окружающих».

Наследник цесаревич был красивым синеглазым мальчиком с золотистыми кудрявыми волосами, которые впоследствии потемнели и выпрямились. С самого младенчества это был жизнерадостный, полный энергии ребенок, и родители никогда не упускали возможности похвастаться им. Когда наследнику было лишь несколько месяцев, государь, встретив А. А. Мосолова, начальника канцелярии министерства двора, сказал:

– Вы, кажется, еще не видели цесаревича во всей его красе? Пойдемте, я вам его покажу.

«Мы вошли, – вспоминал Мосолов. – Наследник полоскался в ванночке. Мальчика вынули из ванночки и, без особых затруднений, обтерли. Тогда царь снял с ребенка простыню, поставил ножками на руку, другой держа его под мышками, и показал мне его во весь рост. Действительно, это был чудно сложенный ребенок.

На следующий день государь сказал императрице в моем присутствии: „А мы вчера с Мосоловым делали смотрины цесаревичу“».

Весной, отправляясь на прогулку в карете, государыня стала брать сына с собой. Она радовалась, наблюдая, как встречные при виде маленького цесаревича кланялись и улыбались. Наследнику не было и года, когда августейший родитель повез его на смотр лейб-гвардии Преображенского полка. Солдаты встретили царевича дружным «ура!», и маленький Алексей радостно засмеялся.

С первых же месяцев жизни наследника над ним черной тучей висела грозная болезнь. Первые ее признаки дали знать о себе, когда мальчику было всего полтора месяца. У младенца началось кровотечение из пупка. Когда ребенок научился ползать и ходить, симптомы недуга стали еще заметнее: при падениях на ножках и ручках возникали большие синяки. В возрасте трех с половиной лет мальчик упал и ударился лицом, после чего у него образовался синяк, почти целиком закрывший оба глаза. Встревоженная Мария Федоровна писала из Лондона: «Я слышала, что бедненький Алексей расшиб себе лоб, и лицо у него так распухло, что было страшно смотреть, а глаза у него превратились в щелочки. Бедный мальчик, как это ужасно! Представляю, как вы перепугались. Но обо что он ударился? Надеюсь, все прошло, и его хорошенькое личико не пострадало». 27 марта 1908 года император сообщил родительнице: «Слава Богу, шишки и синяки у него прошли без следа. Он весел и здоров, как и его сестры. Я с ними постоянно работаю в саду, мы очищаем дорожки от последних остатков снега».

У тех, кто страдает гемофилией, кровь плохо свертывается. Любая шишка или ссадина, при которой повреждается даже крохотный кровеносный сосуд, расположенный под кожей, может привести к тому, что кровь начнет поступать в окружающие мышцы и ткани тела. В отличие от нормальных людей, у которых кровь сворачивается быстро, у больных гемофилией кровотечение может продолжаться несколько часов, образуя гематому размером с грейпфрут. Впоследствии, когда кожа становится твердой и натянутой, наполнившись кровью, словно воздушный шар, под воздействием противодавления внутреннее кровотечение приостанавливается, и кровь в конце концов свертывается. После этого начинается процесс реабсорбции, то есть рассасывания. Из пурпурной с атласным отливом кожа становится пятнистой, желтовато-зеленой.

Небольшие порезы или царапины в любой части тела цесаревича не представляли опасности, их можно было туго забинтовать, давая возможность поврежденному участку кожи зажить. Но когда кровотечение происходило во внутренних полостях рта или носа, где его нельзя было остановить с помощью перевязочных средств, дело принимало иной оборот. Однажды, хотя он и не испытывал никакой боли, наследник едва не умер от кровотечения из носа.

Самые тяжкие страдания Алексею Николаевичу доставляли кровоизлияния в области суставов. Проникая в суставную сумку лодыжки, колена или локтя, кровь сдавливала нервы, что причиняло ребенку невыносимую боль. Иногда причина травмы была понятна, а иногда и нет. Но и в том, и в другом случае, проснувшись утром, мальчик жаловался: «Мама, я сегодня не могу ходить» или «Мама, у меня рука в локте не сгибается». Вначале, когда рука или нога еще сгибалась и объем суставной сумки был достаточно велик, боль оставалась терпимой. Но, по мере того как сумка заполнялась кровью, боль усиливалась. Морфий всегда был под рукой, но, поскольку применение его вызвало бы опасную устойчивую привычку, инъекций не делалось. Единственным спасением был обморок.

Проникнув в область суставной сумки, кровь начинала разрушать кость, хрящ и мышечную ткань. Как следствие, рука или нога деформировалась. Лучшим средством помочь беде были упражнения и массаж, но при этом возникала опасность повторного кровоизлияния. Вот почему при лечении неизменно использовался целый набор тяжелых, изготовленных из металла ортопедических устройств. В сочетании с горячими грязевыми ваннами они применялись для исправления деформаций. Само собой, больному приходилось неделями лежать в постели[38].

Будучи наследником-цесаревичем и вдобавок больным гемофилией, Алексей Николаевич рос, окруженный вниманием, какого редко удостаивается обычный ребенок. «В раннем детстве его постоянно окружали няни, – вспоминала в мемуарах А. Вырубова. – Родители и его няня, Мария Вишнякова, его очень баловали, исполняя малейшие капризы. И это понятно, так как видеть постоянные страдания маленького было очень тяжело: ударится ли он головкой или рукой о мебель, сейчас же появлялась огромная синяя опухоль, показывающая на внутреннее кровоизлияние, причинявшее ему тяжкие страдания».

По совету докторов, «пяти-шести лет он перешел в мужские руки». К нему были приставлены два моряка: боцман с яхты «Штандарт» Деревенько (почти однофамилец, но не родственник врача Деревенко) и его помощник Нагорный. Когда ребенок болел, они ухаживали за ним. «Деревенько был очень предан и обладал большим терпением, – отмечала Вырубова. – Слышу голосок Алексея Николаевича во время заболеваний: „Подними мне руку“, или „Подними мне ногу“, или „Согрей мне ручки“, и часто Деревенько успокаивал его».

Гемофилия – недуг, который не дает о себе знать ежеминутно. Неделями, а то и месяцами Алексей Николаевич казался обыкновенным, здоровым ребенком. По природе он был таким же шалуном, как и Анастасия. Едва научившись ходить, он любил пронестись по коридору и ворваться к сестрам в их классную комнату во время занятий. Когда его выдворяли, он яростно размахивал руками. Лет трех-четырех он подходил к гостям, сидевшим за обеденным столом, с каждым здоровался за руку и разговаривал. Однажды, забравшись под стол, мальчуган снял туфлю с ноги какой-то фрейлины и с гордостью показал трофей родителю. Тот строгим голосом приказал отнести ее назад, и мальчик снова исчез под столом. Вдруг фрейлина вскрикнула: прежде чем надеть туфлю на ногу, проказник положил туда большую спелую ягоду. После этого ему несколько недель нельзя было появляться за общим столом.

Учитель французского языка П. Жильяр писал: «Он страстно любил жизнь, когда это было возможно, и был поистине неугомонным и веселым мальчиком. Будучи очень простым во вкусах, он никогда не кичился тем, что он наследник; об этом он думал менее всего». Как и у любого из его сверстников, карманы мальчика были полны обрывков бечевки, гвоздей, камешков. Своих сестер, которые были старше его, Алексей слушался и донашивал их ночные халатики, из которых те выросли. Однако он сознавал значение своего титула наследника престола. Ведь именно его приветствовали возгласами: «Цесаревич!», к нему пытались прикоснуться.

Однажды, привезя Алексею Николаевичу подарок, три крестьянина опустились перед ним на колени.

П. Жильяр спросил цесаревича, неужели ему доставляет удовольствие видеть этих людей на коленях.

«Ах, нет! Но Деревенько говорит, что так полагается!»

Когда Алексею Николаевичу сообщили, что его хотят видеть офицеры подшефного полка, шестилетний ребенок, оставив возню с сестрами, сурово заявил: «Девицы, уйдите, у наследника будет прием».

Подчас привыкший видеть почтительное к себе отношение мальчик становился заносчив. Когда ему было шесть лет, Алексей, войдя в приемную, увидел сидевшего там министра иностранных дел А. Извольского, ожидавшего аудиенции царя. Подойдя к министру, малыш громко сказал: «Когда в комнату входит наследник российского престола, следует вставать». Но чаще всего он был великодушен. В ответ на какую-то услугу, оказанную ему одной из фрейлин императрицы, цесаревич, подражая родителю, протянул даме руку и произнес: «Знаете, а это весьма любезно с вашей стороны». Став постарше, он начал разбираться в сложностях взаимоотношений и тонкостях этикета. В девятилетнем возрасте он послал Глебу Боткину, сыну лейб-медика, свою любимую коллекцию поговорок, приложив к ним записку: «Нарисовать иллюстрации и сделать подписи. Алексей». Но, прежде чем передать их доктору Боткину для его сына, мальчик зачеркнул свою подпись. «Если бы я послал Глебу мою записку с подписью, – объяснил он врачу, – то это был бы приказ, и Глебу пришлось бы подчиниться. А это просьба, я не хочу, чтобы он ее исполнял, если ему не хочется».

«Когда он стал подрастать, родители объяснили Алексею Николаевичу его болезнь, прося быть осторожным, – вспоминала Вырубова. – Но наследник был очень живой, любил игры и забавы мальчиков, и часто бывало невозможно его удержать. „Подари мне велосипед“, – просил он мать. „Алексей, ты знаешь, что тебе нельзя!“ – „Я хочу учиться в теннис, как сестры!“ – „Ты знаешь, что ты не смеешь играть“». Иногда Алексей Николаевич плакал, повторяя: «Зачем я не такой, как все мальчики?» Случалось и так, что цесаревич пренебрегал запретами и поступал по-своему. Это характерное для больных гемофилией мальчиков поведение, известное в медицине как «реакция сорвиголовы», было обусловлено рядом причин: протестом против излишней опеки, бессознательной потребностью показать свое бесстрашие и, самое главное, естественным желанием почувствовать себя нормальным ребенком.

Когда наследнику было семь лет, на плацу, где выстроился сводный полк, мальчик появился на позаимствованном у кого-то велосипеде. Удивленный государь прервал смотр и приказал солдатам окружить и поймать счастливого спортсмена, ехавшего, виляя из стороны в сторону. Во время детского праздника, когда гостям показывали кинофильм, наследник вдруг забрался на стол и вместе с остальными детьми принялся прыгать с одного стола на другой. Когда Деревенько и другие стали его увещевать, мальчик заявил: «Взрослым тут делать нечего» и попытался их вытолкать за дверь.

Даря сыну дорогостоящие игрушки, родители надеялись заставить ребенка забыть запрещенные ему забавы. В своей книге «Святой черт» Р. Фюлеп-Миллер сообщал: «Задаривая ребенка дорогими игрушками, родители рассчитывали, что он забудет игры, в которые ему было запрещено играть. Каких только игрушек не было у него в комнате: железная дорога со станционными зданиями и будками стрелочников, поезда с дымящими локомотивами и чудесными сигнальными устройствами, шлагбаумами и вагонами с куклами вместо пассажиров, целые батальоны оловянных солдатиков, макеты городов с церквами и колокольнями, плавающие модели судов, полностью оборудованные игрушечные фабрики с игрушечными рабочими, шахты с горными выработками и поднимающимися и опускающимися клетями. Все игрушки были механическими. Стоило цесаревичу лишь нажать на кнопку, как рабочие начинали двигаться, броненосцы плавать в бассейне, колокола звонить, а солдаты маршировать».

Как и его августейший родитель, Алексей Николаевич был влюблен в армию, блеск мундиров и оружия. При рождении он получил титул атамана всех казаков, и у него были не только оловянные солдатики, игрушечные крепости и пушки, но и настоящая казачья форма, барашковая шапка и кинжал. Летом он носил форму матроса Российского императорского флота. В раннем детстве наследник не раз говорил, что больше всего ему хочется походить на одного из древних русских царей, которые верхом на белом коне вели свое войско на врага. Но потом, проводя все больше и больше времени на больничной койке, ребенок начал понимать, что стать таким царем ему не суждено.

У Алексея Николаевича был безукоризненный слух. Но, в отличие от сестер, игравших на рояле, он предпочитал балалайку и превосходно на ней играл. У него был спаниель Джой – с шелковистой шерсткой и длинными ушами, свисавшими до земли. Цирк Чинизелли подарил наследнику ослика Ваньку, ветерана цирка, знавшего много трюков. Когда мальчик появлялся в конюшне, ослик лез к нему в карман за сахаром и если находил лакомство, то засовывал туда мордочку и выворачивал карман наизнанку. Зимой Ваньку запрягали в санки, и он катал Алексея Николаевича по парку.

Однажды наследник получил редкостный подарок – ручного соболя. Один старый охотник, поймав зверька в тайге, приручил его, а потом они с женой решили привезти его царю. Истратив на дорогу все деньги до копейки, они приехали из Сибири. Получив телеграфом уведомление местных властей, что оба – люди благонамеренные, дворцовая администрация сообщила об их приезде императрице. Через час старику со старухой было велено явиться во дворец как можно скорее, а то дети сгорают от любопытства.

Старый охотник рассказал Мосолову об этой встрече: «Вошел царь. Я со старухой ему в ноги бросились. Соболек-то вылез и тоже, видно, понял, что пред государем. Притаился и смотрит. Пошли мы с царями в детскую, где приказали мне выпустить соболька. Дети стали с ним играть: при нас он не дичится. Царь приказал нам со старухою сесть на стулья и говорит:

– Ну, теперь расскажи всё: как задумал сюда ехать, как ехал и как, наконец, к царице попал?

Я рассказал, а царь все спрашивает о Сибири, об охоте там, о нашем житье-бытье. Затем царица сказала, что детям пора обедать. Тогда царь спрашивает, как обходиться с соболем. Когда я указал, он порешил, что в комнатах у детей его оставить нельзя. Надо будет отдать его в охотничью слободку, в Гатчине.

– Царь-батюшка, ведь его, кормилец мой, жаль отдавать на руки незнакомому охотнику. Позарится на шкурку, да еще зарежет, а скажет, что околел. Знаю я охотников. Мало у них любви к зверю. Лишь бы шкурку получить.

– Нет, брат, я бы выбрал хорошего. Но, пожалуй, лучше будет тебе его отдать. Вези его домой, ходи за ним, пока жив будет, а считай, что исполняешь мое повеление… Это уже мой соболь. Теперь иди, скажи Мосолову, чтобы министр дал приказание, как тебя наградить за подарки… С Богом, и доброго пути!..»

Мосолов продолжает: «[Государь] приказал дать старику часы с императорским гербом, а старухе брошку, несколько сот рублей за соболя и широко оплатить дорогу назад в Сибирь. Старики уехали счастливыми, увозя с собой соболя. Одни княжны очень жалели, но „Папа сказал, что так нужно“».

Однако животные не могли заменить ребенку его ровесников, с которыми он мог бы играть. «Императрица боялась за него и редко приглашала к нему его двоюродных братьев, резвых и грубых мальчиков, – отмечала в своих мемуарах А. А. Вырубова. – В играх принимали участие сыновья матроса Деревенько, два маленьких мальчика, и сын доктора Деревенко, Коля. Последние годы приезжали маленькие кадеты играть с наследником. Всем им объясняли осторожно обращаться с Алексеем Николаевичем».

Чаще всего Алексей Николаевич играл с сестрами или один. «К счастью, как я уже говорил, великие княжны любили играть с братом и вносили в его жизнь веселье и молодость, чего так недоставало цесаревичу», – вспоминал П. Жильяр. Иногда, уединившись, он ложился на спину и смотрел в голубое небо. Графиня Радзивилл писала: «Когда ему было десять лет, сестра цесаревича, Ольга Николаевна, спросила, что он тут делает. „Я люблю думать и мечтать“, – ответил ей брат. „О чем?“ – продолжала настаивать великая княжна. „О многом, – сказал Алексей Николаевич. – Я радуюсь солнечному теплу, красоте лета, пока могу. Быть может, скоро наступит день, когда все это мне запретят“».

За исключением близких цесаревича, Пьер Жильяр больше, чем кто-либо иной, понимал природу заболевания и его значение для наследника и его семьи. Узнал он об этом не сразу.

В Россию Жильяр приехал из Швейцарии в 1904 году, в возрасте двадцати пяти лет. В 1906 году начал обучать великих княжон французскому. В течение шести лет наставник почти ежедневно приходил во дворец для проведения занятий с Их Высочествами и, по существу, не был знаком с цесаревичем. Вначале он видел младенца на руках матери; изредка наблюдал, как тот носится по коридору дворца или катается зимой на санках. Но и только. О болезни наследника швейцарец даже не подозревал.

«Иногда его визиты прекращались, и довольно продолжительное время его не было видно. После каждого такого исчезновения наследника всех обитателей дворца охватывало глубокое уныние, – вспоминал Жильяр. – Оно сказывалось и на моих ученицах, которые напрасно пытались скрыть свою печаль. Когда я их спрашивал, в чем дело, они старались отмалчиваться или отвечали уклончиво, что Алексей Николаевич нездоров… Я знал, что он подвержен болезни, о которой никто не мог сказать мне ничего определенного».

В 1912 году по просьбе императрицы швейцарец начал заниматься французским и с наследником. Он нашел его «довольно крупным для своего возраста. У него было продолговатое, чистое, с тонкими чертами лицо, прелестные светло-каштановые волосы с медным оттенком и большие серо-голубые глаза, похожие на глаза государыни. Иногда он задавал вопросы не по возрасту, что свидетельствовало о его чувствительной и созерцательной натуре. Тем лицам, которым, подобно мне, не приходилось решать вопросы дисциплины, нетрудно было попасть под его обаяние. Выяснилось, что капризное маленькое существо, каким он мне вначале показался, обладает добрым, любящим сердцем. Он был чувствителен к чужим страданиям, потому что сам много страдал».

Главной задачей учителя было добиться дисциплинированности у своего подопечного. Любя сына и опасаясь за его здоровье, императрица не умела проявить твердости. Цесаревич слушался одного лишь государя, который не всегда находился во дворце. Из-за болезни мальчик вынужден был неделями пропускать уроки, что подтачивало его силы и заставляло утрачивать интерес к занятиям. В результате, даже когда Алексей Николаевич был здоров, он учился с ленцой. Жильяр вспоминал: «В такие периоды ребенка трудно было заставить подчиниться дисциплине, тем более что он никогда не был к ней приучен. В его глазах я был человеком, принуждающим его работать… Я чувствовал его неприязнь ко мне… Но со временем авторитет мой окреп, и чем больше мальчик доверял мне, тем больше сокровищ я открывал в его душе. Я понял, что, имея такие задатки, нельзя терять надежду».

Наставника тревожило, что Алексей Николаевич оторван от внешнего мира. Принцы крови и без того живут обособленно, не как обычные дети. Болезнь же цесаревича еще более способствовала этой изолированности. И Жильяр решил: тут необходимо что-то предпринять. Его рассказ о том, что затем произошло – как государь и императрица поддержали его план, как страдали родители и цесаревич, когда случилась беда, – это самое яркое и трогательное свидетельство очевидца, непосредственно наблюдавшего жизнь обитателя царского дворца:

«Вначале я был удивлен и разочарован. Видя так мало поддержки со стороны императрицы, доктор Деревенко пояснил мне, что императрица, опасаясь возобновления болезни у цесаревича и вследствие религиозного фанатизма, полагалась на волю обстоятельств и постоянно откладывала вмешательство, которое заставило бы ее сына страдать понапрасну, если уж ему не суждено было жить…»

Жильяр не разделял мнения доктора Деревенко.

«Я находил, что постоянное присутствие двух матросов – боцмана Деревенько и его помощника Нагорного – было вредно ребенку. Эта внешняя сила, которая ежеминутно выступала, чтобы отстранить от него всякую опасность, казалось мне, мешала укреплению внимания и нормальному развитию воли ребенка. То, что выигрывалось в смысле безопасности, ребенок проигрывал в смысле действительной дисциплины. На мой взгляд, лучше было бы дать ему больше самостоятельности и приучить находить в самом себе силы и энергию противодействовать своим собственным импульсам, тем более что несчастные случаи продолжали повторяться. Было невозможно все предусмотреть, и чем строже становилась опека, тем более тягостной и унизительной она представлялась ребенку, тем значительней была опасность того, что в нем разовьется способность уклоняться от этой опеки и он станет скрытным и лживым. Это был лучший способ превратить и без того болезненного ребенка в бесхарактерное существо, без уверенности в самом себе и даже лишенное нравственных принципов….Я говорил с доктором Деревенко, но он был настолько озабочен опасностью рокового кризиса и обременен ответственностью, которая лежала на нем как враче, что я не сумел убедить его в своей правоте. Последнее слово оставалось за родителями, которым предстояло принять серьезное для их ребенка решение. К моему великому удивлению, они согласились со мной и заявили о своей готовности пойти на риск и предпринять эксперимент, которого я и сам страшился. Несомненно, родители сознавали огромный вред, который наносила существующая система воспитания всему тому, что было самым драгоценным в их ребенке. Но именно та любовь, которой они безгранично любили своего сына… давала им силу пойти на риск, они готовы были допустить несчастный случай с роковыми для мальчика последствиями, но не желали, чтобы он стал безвольной тряпкой. Алексей Николаевич был в восторге от этого решения. Ведь, играя со своими товарищами, он постоянно страдал от докучного надзора. Он обещал оправдать проявленное к нему доверие. Вначале все шло хорошо, и я стал успокаиваться, как вдруг произошел несчастный случай. Взбираясь на стул в классной комнате, цесаревич поскользнулся и, падая, ушибся правым коленом о какой-то предмет. На следующий день он не мог уже ходить. И еще через день внутреннее кровоизлияние продолжалось. Опухоль, образовавшись под коленом, распространилась на всю нижнюю часть ноги; кожа, растянутая до предела, стала твердой под давлением крови… и боль с каждым часом усиливалась.

Я был подавлен, но ни государь, ни императрица не укорили меня ни единым словом. Напротив, единственным их стремлением было успокоить меня… Императрица находилась у постели своего сына с самого начала его болезни. Она окружала его всяческой заботой и любовью, находила тысячи возможностей облегчить его страдания. Государь, улучив свободную минутку, также навещал больного ребенка. Он старался утешить и развлечь ребенка, но ни ласки матери, ни слова утешения отца не могли заставить мальчика позабыть страдания, и вновь раздавались стоны и лились слезы. Время от времени открывалась дверь, и одна из великих княжон, подойдя на цыпочках к маленькому брату, целовала его, принося ему, как порыв ветра, свежесть и здоровье. Ребенок на мгновение открывал огромные, окруженные синяками глаза и почти тотчас закрывал их.

Однажды утром я нашел мать у изголовья сына. Ночь прошла очень тревожно. Доктор Деревенко был обеспокоен тем, что кровоизлияние не прекращалось, а температура продолжала повышаться. Опухоль все увеличивалась, и боли усиливались. Разметавшись на своей постели, цесаревич жалобно стонал. Он положил голову на руку матери, а его исхудалое, смертельно бледное лицо стало неузнаваемым. Иногда он переставал стонать и шептал одно лишь слово „мама“. И мать целовала его волосы, лоб, глаза, словно прикосновением своих губ могла облегчить страдания ребенка и возвратить его к жизни, покидавшей его. Какие же муки выпали на долю матери, наблюдавшей эти страдания, не в силах помочь сыну, и сознававшей, что это из-за нее он страдает, что это она передала ребенку ужасную болезнь, против которой беспомощна наука! Теперь я понял тайную драму ее жизни. И как легко мне было восстановить этапы этого долгого пути на Голгофу».

Глава двенадцатая

Муки матери

Гемофилия – недуг столь же древний, как человеческое общество. С древности до нашего времени дошли легенды об этой зловещей болезни, называвшейся проклятием поколений. В Древнем Египте женщинам, первенец которых истекал кровью от незначительного пореза, впредь запрещалось рожать. Талмуд запрещал обрезание в еврейской семье, где два подряд ребенка мужского пола умирали от кровотечения.

Вследствие того что в продолжение последних ста лет гемофилией страдали представители царствующих домов Великобритании, России и Испании, она получила название «королевской болезни». Ее также называют «болезнью Габсбургов», но это неверное определение, поскольку ни один из представителей этой династии не страдал подобным недугом. Гемофилия и поныне остается одной из самых таинственных и коварных хронических болезней генетического характера. И до сего времени ни причина, ни способ лечения ее нам неизвестны.

С точки зрения медицины это сцепленное с полом наследственное нарушение свертываемости крови, передающееся по женской линии в соответствии с законом Менделя. Таким образом, хотя именно женщины передают дефектный ген, сами они почти никогда не страдают от этой болезни. Недуг обычно поражает только мужчин. Но не обязательно всех мужских представителей какой-то одной семьи. И в генетических, и в клинических категориях это недуг капризный. Члены семьи, представители которой в прошлом страдали гемофилией, при рождении сына никогда не знают, будет ли он поражен болезнью. Если появляется девочка, никому не известно наверняка, является ли она переносчиком гемофилии, до тех пор, пока она не вырастет и у нее не появятся собственные дети. Тайна заключена в структуре хромосом[39].

Хотя современной науке так и не удалось добиться заметных успехов в определении причин или разработать методы лечения гемофилии, ученые собрали огромное количество статистических сведений о ней. Гемофилия, как оказалось, не знает ни географических, ни расовых границ, возникая на всех континентах, среди самых разных народов. На каждые десять тысяч мужчин в среднем приходится один больной гемофилией. В США имеется сто тысяч гемофиликов. Теоретически недуг этот должен был бы поражать лишь те семьи, где прежде были известны случаи заболевания. Однако у сорока процентов всех больных гемофилией в Соединенных Штатах в прошлой истории их семей не было зарегистрировано случаев заболевания. Нередко объясняют это тем, что дефектный ген может затаиться и дать знать о себе лишь спустя семь-восемь поколений. Но, вероятнее всего, гены подвергаются спонтанным изменениям или мутациям. Чем обусловлены эти мутации, не знает никто. По мнению некоторых исследователей, они вызываются новыми и быстро меняющимися внешними факторами. Таковыми могут быть лекарства и радиация. Во всяком случае, количество болезнетворных факторов явно увеличивается.

Самый известный случай спонтанной мутации мы наблюдаем на примере клана королевы Виктории. Крохотная волевая женщина, которая в течение шестидесяти четырех лет правила Англией и приходилась бабушкой большинству представителей царствующих домов Европы, была передатчиком гемофилии, о чем она узнала лишь после замужества. Самый младший из ее четырех сыновей, принц Леопольд, герцог Олбани, страдал гемофилией. Переносчиками гемофилии были две из пяти ее дочерей – принцесса Алиса и принцесса Беатриса. Когда дочери Алисы и Беатрисы – внучки королевы Виктории – вышли замуж за представителей царствующих фамилий России и Испании, их сыновья, наследники обоих этих престолов, оказались поражены роковым недугом.

Узнав, что ее собственный сын страдает гемофилией, королева была удивлена. Не поверив этому сообщению, Виктория заявила, что в ее семье подобной болезни никогда не бывало. Действительно, до той поры гемофилия не проявляла себя. Налицо была спонтанная мутация генетического материала самой королевы или же Х-хромосомы, переданной ей при зачатии отцом Виктории, герцогом Кентским. Как бы то ни было, вскоре после рождения в 1853 году принца Леопольда появились безошибочные симптомы заболевания в виде шишек и кровоточащих ссадин. Когда принцу исполнилось десять лет, во время бракосочетания одного из членов королевской семьи ему поручили присматривать за четырехгодовалым племянником Вильгельмом, будущим германским кайзером, таким же упрямцем, как и он сам. Когда Леопольд принялся отчитывать непослушного мальчишку, тот ударил юного дядю по ноге.

Леопольд не получил никаких внешних повреждений, но королева Виктория рассердилась. Принц Леопольд вырос высоким, умным, влюбчивым и своенравным юношей. В продолжение всего детства и отрочества из-за его своеволия у принца то и дело возникали внутренние кровоизлияния. Дело кончилось хронической хромотой. В 1868 году в «Британском медицинском журнале» появилось сообщение об одном из такого рода несчастных случаев: «Его Королевское Высочество… который прежде был полон сил и здоровья, последнюю неделю страдает от серьезного кровоизлияния. Вследствие большой потери крови он доведен до крайней степени истощения». В 1875 году, когда Леопольду было двадцать два года, в том же журнале указывалось: «Поскольку принц издавна склонен к сильным кровотечениям, он требует постоянного медицинского наблюдения и заботливого ухода… Он находится в руках лиц, которые следят за ним с самых пеленок, превосходно осведомлены относительно особенностей его организма и обладают надлежащими познаниями в области медицины».

Реакция матери была типичной для родителей больных гемофилией детей. Королева, чрезвычайно привязанная к сыну, волновалась за него, нянчилась с ним, чересчур его опекала, твердя, что нужно быть осторожным. Зачастую между ними происходили конфликты. Она наградила принца орденом Подвязки, когда ему исполнилось всего пятнадцать лет – в гораздо более раннем возрасте, чем его братьев, «поскольку он умен не по годам и поскольку я желаю поощрить его и утешить, чтобы компенсировать многочисленные его лишения и разочарования». Когда Леопольду было двадцать шесть лет, королева уведомила своего премьер-министра Бенджамина Дизраэли о том, что принц не сможет представлять ее на открытии Австралийской выставки, как просил премьер. Говоря о себе в третьем лице, королева писала: «Она не может отправить своего сына, у которого столь хрупкое здоровье и который раза четыре или пять одной ногой стоял в могиле [курсив королевы] и который каждые несколько месяцев оказывается прикованным к постели, в столь далекий путь. Иначе он окажется в чуждых ему климатических условиях, подвергаясь опасностям, каковых он, быть может, не сумеет избежать. Но даже в том случае, если он не пострадает, ужасная тревога за него, какую будет испытывать королева, лишит ее сил, необходимых для выполнения ею своих обязанностей как монарха и может подорвать ее здоровье».

Постоянно сталкиваясь со стараниями родительницы оградить сына от всяческих опасностей, Леопольд стремился найти себе какие-то иные занятия. Его старший брат, Берти, принц Уэльский, рекомендовал королеве назначить Леопольда командиром Балморалских волонтеров – военной части, расквартированной неподалеку от королевского замка в Шотландии. Опасаясь, что младший сын повредит больное колено, королева отклонила предложение, после чего Леопольд вообще перестал ездить в Балморал. После того как королева Виктория попыталась запретить сыну покидать Букингемский дворец, где он жил на втором этаже, Леопольд сбежал в Париж и пробыл там две недели. В возрасте двадцати девяти лет, к изумлению родительницы, принц нашел себе немецкую принцессу, Елену Вальдекскую, которая не побоялась недуга и готова была к браку с Леопольдом. Они жили счастливо два года, и молодая жена родила ему дочь. Когда Елена забеременела во второй раз, Леопольд упал, несильно ударившись при этом головой, и в возрасте тридцати одного года скончался от кровоизлияния в мозг. Погоревав о сыне и осиротевшей его семье, королева записала в своем дневнике: «Дорогой мой Леопольд… Мы ничего не могли с ним поделать… Он постоянно стремился к тому, чем не мог обладать… и стремление это в нем не ослабевало, а лишь усиливалось».

Принц Леопольд, первый в семействе английской королевы гемофилик, приходился дядей русской императрице Александре Федоровне. Выходит, все пять его сестер были потенциальными передатчиками болезни, однако лишь Алиса и Беатриса передали ген-мутант своему потомству. Из восьми детей принцессы Алисы две девочки – Аликс и Ирена – были передатчиками гемофилии. Фритти, один из сыновей Алисы, брат Аликс, страдал гемофилией. Когда ребенку было два года, у него трое суток шла кровь из порезанного ушка. Год спустя Фритти с братом Эрнстом вбежали утром в спальню матери, когда та еще спала. Высокие, от самого пола, окна были распахнуты настежь. Фритти споткнулся и с шестиметровой высоты упал на каменную террасу. Кости остались целы. Сначала все решили, что ребенок лишь испугался, отделался ушибами. Однако произошло кровоизлияние в мозг, и к ночи Фритти не стало.

Когда умер брат, Аликс было всего годик, а когда скончался Леопольд – двенадцать. Ни первая, ни вторая смерть не подействовали на нее заметно. Впервые она поняла, что такое гемофилия, когда заметила ее симптомы у двух своих племянников, двух из четырех сыновей старшей сестры Ирены и принца Генриха Прусского. Один из них, четырехлетний принц Генрих-младший, умер, по-видимому, от потери крови в 1904 году, незадолго до рождения цесаревича. Болезнь маленького принца во время его жизни тщательно скрывали, очевидно затем, чтобы утаить тот факт, что один из членов германской императорской семьи страдает этим недугом. Старший брат Аликс, принц Вальдемар, дожил до пятидесяти шести лет и скончался в 1945 году.

Проявление гемофилии у дяди, брата и племянников должно было навести императрицу на мысль, что она сама может оказаться носителем дефектного гена. Генетический закон был давно уже известен. Он был открыт доктором Джоном Конрадом Отто из Филадельфийского университета и подтвержден доктором Христианом Нассе, профессором Боннского университета. В 1865 году австрийский монах и ботаник Грегор Иоганн Мендель на основании двадцатипятилетнего опыта скрещивания гороха вывел свой закон наследственности. В 1876 году французский доктор Грандидье заявил, что «никому из членов семейств, среди которых обнаружены больные гемофилией, не рекомендуется вступать в брак». А в 1905 году, год спустя после рождения Алексея Николаевича, житель Нью-Йорка доктор М. Литтен, хорошо изучивший этот недуг, подчеркивал необходимость присмотра за страдающими гемофилией мальчиками во время их игр и требовал запретить телесные наказания по отношению к ним. «Страдающие этим недугом лица, которые располагают средствами, – указывал он, – должны заниматься учеными профессиями; если это студенты, им нельзя участвовать в дуэлях».

Тогда почему же так поразило императрицу открытие, что сын ее болен гемофилией?

По мнению британского генетика Дж. Б. С. Холдейна, одна из причин могла состоять в том, что, хотя закон наследственности был знаком ученым, подобные сведения не проникали в замкнутый мир королевских семейств. «Возможно, – писал Холдейн, – Николай Александрович знал, что у его невесты были страдающие гемофилией братья, хотя ни в дневниках, ни в письмах царя об этом не упоминается, однако, благодаря односторонности полученного им образования, он не придавал данному обстоятельству никакого значения. Возможно также, что его близкие или их доверенные лица консультировались с врачами. Мы не знаем и наверняка никогда не узнаем… рекомендовал ли лейб-медик не вступать в брак с этой невестой. Если какое-то медицинское светило, далекое от придворных кругов, и захотело бы предупредить Николая Александровича об опасностях, которыми чреват намечавшийся брак, вряд ли оно посмело бы уведомить будущего императора лично или же через печать. Монархов тщательно оберегают от неприятных реалий жизни… Гемофилия цесаревича явилась иллюстрацией той бездны, которая пролегает между троном и действительностью».

По словам Холдейна, нет оснований предполагать, что государь или императрица когда-либо изучали законы генетики с целью выяснить, насколько вероятно появление у них страдающего гемофилией сына. Почти наверняка оба положились на волю Божью. Таким же, по-видимому, было и отношение королевы Виктории, которая вряд ли понимала, каким образом действует закон наследственности при распространении болезни, которая по ее вине передалась стольким ее родственникам. Когда один из внуков королевы умер в детстве, она лишь записала: «Похоже, семью нашу преследует этот ужасный недуг – наихудший из всех мне известных».

Если до замужества Александру Федоровну окружали больные гемофилией родственники, то же самое можно сказать и о большинстве других европейских принцесс. Потомство королевы Виктории было настолько многочисленным – у нее было девять детей и тридцать четыре внука и внучки, – что дефектный ген распространился повсюду. Когда заходила речь о браке и рождении детей, представители королевской семьи относились к гемофилии так, словно это столь же неизбежное зло, как дифтерит, воспаление легких, оспа и скарлатина. Даже наследники престола не чурались женщин, в которых они видели своих будущих супруг, по той лишь причине, что в роду у них были больные гемофилией. К примеру, еще до того, как Николай Александрович добился благосклонности Аликс, ее взаимностью пытался заручиться английский принц Альберт-Виктор. Если бы тот не умер, именно он стал бы королем, а не его младший брат, будущий Георг V. А если бы Альберт-Виктор сочетался браком с Аликс, то гемофилия проникла бы и в эту ветвь английской королевской семьи. Кайзер Вильгельм II был со всех сторон окружен этим недугом. Сам он, как и шестеро его сыновей, убереглись от болезни, но жертвами ее пали его дяди и два племянника. Вильгельм II в свое время был влюблен в Эллу, старшую сестру Аликс. Выйди Элла замуж не за великого князя Сергея Александровича (брак их оказался бездетным), а за Вильгельма, то и у германского императора, возможно, появился бы больной гемофилией наследник.

В те времена в семьях, в том числе и в семьях монархов, было много детей, и пока они росли, случалось, что один или два из них умирали. Смерть ребенка всегда была бедой, но жизнь все равно продолжалась. Однако с Александрой Федоровной дело обстояло иначе. Малейшая угроза жизни младшего чада воспринималась государыней как трагедия – причем не только для нее лично, но также и для династии и всей великой державы. Почему же она так волновалась за сына?

Важно понять, что означало для императрицы рождение Алексея Николаевича. Самым большим ее желанием было дать самодержавной России наследника престола. За десять лет замужества она подарила супругу четырех дочерей – здоровых, очаровательных, любимых. Но мальчика все не было. При Петре I и Екатерине II престол мог наследоваться как по женской, так и по мужской линии. Однако сын Екатерины II, Павел I, ненавидевший родительницу, изменил законодательство о престолонаследии таким образом, чтобы трон переходил лишь к наследнику мужского пола. Следовательно, если бы у царствующей императрицы не появился сын, то престол унаследовал бы вначале младший брат императора, Михаил Александрович, а затем – семейство его дяди, великого князя Владимира Александровича. Всякий раз, как государыня оказывалась в интересном положении, она истово молила Господа даровать ей сына. Но Бог, казалось, не слышал ее молитв. Когда родилась четвертая дочь, Анастасия Николаевна, царь вышел из дворца в парк, чтобы скрыть свое разочарование. Поэтому рождение сына стало для матери не просто появлением еще одного ребенка. Нет, это был апофеоз семейного счастья. Результат долгих часов, проведенных в молитве. Символ Божьего благословения, ниспосланного ей самой, ее супругу и русскому народу.

Все, кто видел императрицу в первые месяцы после рождения наследника, были свидетелями выражения счастья на ее лице. «На руках государыни был наследник, – писала А. А. Вырубова. – Я была поражена его красотой… вся головка в золотых кудрях, огромные синие глаза, белое кружевное платьице». Пьер Жильяр, впервые увидев цесаревича, писал: «В ней [императрице] светилась нескрываемая радость матери, которая увидела наконец исполнившимся свое самое дорогое желание; она гордилась и радовалась красоте своего ребенка. В то время, действительно, царевич был одним из самых прелестных детей, какого можно было себе представить, с его прекрасными светлыми кудрями и большими серо-голубыми глазами, оттененными длинными загнутыми ресницами. Он имел свежий, розовый вид совершенно здорового ребенка, и когда он улыбался, на его полных щеках вырисовывались две маленькие ямочки».

Государыня так долго ожидала и так горячо молила Бога даровать ей сына, что известие о болезни наследника поразило ее, словно гром среди ясного неба. С той поры для императрицы началась беспросветная жизнь, уготованная всем матерям, чьи дети поражены этим недугом. Видеть, какие муки испытывает любимый ребенок, не в силах ничем помочь ему, – что может быть страшнее для женщины! Как всякий другой ребенок, Алексей Николаевич искал защиты у родительницы. Когда происходило кровоизлияние в сустав и адская боль заставляла его забыть обо всем на свете, ребенок находил в себе силы прошептать: «Мамочка, помоги, мамочка, помоги!» Каждый крик мальчика ножом вонзался в материнское сердце.

Еще более тяжким для государыни испытанием, чем кровотечения, была неопределенность, повисшая над ее головой, словно дамоклов меч. Если ребенок поражен какой-то иной хронической болезнью, он может страдать, а мать мучиться, но со временем оба как-то приспосабливаются к действительности. Когда же речь идет о гемофилии, положение безвыходно. Еще минуту назад ребенок беззаботно играл, а через мгновение он может упасть и получить травму, которая поставит его на край могилы. Это может быть травма головы, носа, полости рта, почек, суставов, мышц.

Естественной реакцией государыни, как и королевы Виктории, была излишняя опека ребенка. В испанской королевской семье больных гемофилией детей перед прогулкой в парке облачали в подбитые ватой костюмы, а к деревьям привязывали подушки. Александра Федоровна нашла иной выход: она приставила к сыну двух матросов, которые ни на минуту не спускали с него глаз. Однако, как указал ей Жильяр, такая опека подтачивала бы в ребенке уверенность в собственных силах, превратила бы его в лишенную самостоятельности и воли личность. И тогда государыня проявила мудрость и отвагу. Она удалила обоих матросов, предоставив сыну самому совершать промахи, принимать собственные решения и – если уж на то пошло – падать и получать ушибы. Однако, решив пойти на риск, императрица взвалила на себе еще одно бремя – бремя вины, если случится беда.

Нагрузка оказалась невыносимой для бедной матери. Она не знала ни минуты покоя. Лишь когда ребенок спал, можно было вздохнуть свободно. После длительного напряжения императрица чувствовала себя обессилевшей. Она испытывала ту же усталость, какую испытывают бойцы на фронте, только тех с передовой отводят на отдых в тыл. Но для матери больного гемофилией ребенка передышки не бывает. Битва идет постоянно, и поле битвы – повсюду.

Для женщины гемофилия означает одиночество. Вначале, при появлении на свет больного младенца, мать начинает отчаянно бороться. Ведь есть же какой-то специалист, который скажет, что допущена ошибка в определении недуга, что спасение рядом, рукой подать. Она обращается к одному врачу за другим. И один за другим они печально качают головой. Особое ощущение защищенности, какую испытываешь в присутствии доктора, исчезает. Мать сознает, что она одна.

Смирившись с этим, мать начинает думать, что так оно и лучше. Посторонние, занятые своими мелочными заботами, кажутся ей людьми холодными и бесчувственными. Поскольку окружающие не могут помочь и понять, бедная женщина замыкается в себе. Прибежищем ее становится семья. Здесь ей незачем скрывать свои тревоги, нет нужды отвечать на вопросы и притворяться. Подлинным миром для матери становится ее собственный внутренний мир. Так произошло и с государыней, уединившейся в Царском Селе. Пытаясь преодолеть тоску и разочарование, которые нередко охватывали ее, она решила найти поддержку и утешение в религии. Русская Православная Церковь взывает к чувствам христианина, огромное значение придается здесь целительной силе искренней веры и горячей молитвы. Поняв, что доктора не в силах помочь ее сыну, императрица решила вымолить у Бога чудо, надеяться на которое не позволяли ей доктора. «Господь справедлив», – заявляла она, вновь и вновь страстно моля Его сжалиться.

Долгие часы проводила государыня в молельне рядом со своим будуаром или же в дворцовой церкви, в полутемном помещении, убранном шитыми тканями. Но больше всего она любила молельню в пещерном храме Феодоровского государева собора, построенного рядом с Александровским парком, прихожанами которого были в основном дворцовые служащие и собственный конвой императора. Здесь, оставаясь в одиночестве, она опускалась на каменные плиты и при свете лампад молила Бога о здравии сына.

Когда Алексей был здоров, в душе у матери вспыхивала надежда. «Господь услышал меня», – восклицала она. Годы шли. Один приступ гемофилии следовал за другим, но Александра Федоровна отказывалась верить, что Бог оставил ее. Она просто решила, что недостойна чуда. Бедную женщину терзало чувство вины: ведь это она передала болезнь сыну. Очевидно, внушала себе императрица, поскольку она послужила орудием пыток, которым подвергается ее сын, ей не стать орудием спасения ребенка. Раз Бог отверг ее молитвы, нужно найти того, кто ближе к Богу, кто станет ее ходатаем перед Господом. Когда в Петербурге появился Григорий Распутин, сибирский крестьянин, которому молва приписывала славу чудотворца, государыня решила, что Всевышний дал ей ответ.

Для большинства оказавшихся в тисках страха и неведения молодых матерей, дети которых больны гемофилией, надежды на облегчение участи мало и на помощь не всегда следует рассчитывать. Самая большая поддержка, на какую может рассчитывать оказавшаяся в столь трагическом положении женщина, это любовь и сочувствие супруга. И тут государь оказался на высоте. Не было мужа, который относился бы к жене с большей предупредительностью и состраданием или уделял бы больше времени и внимания больному ребенку, чем Николай II. Независимо от того, какими качествами обладал последний царь как монарх, его поведение как супруга и отца будет служить примером для многих поколений.

Вторым источником сил, какие может черпать мать больного гемофилией ребенка, может стать сочувствие друзей. Тут у государыни дело обстояло не совсем благополучно. С людьми она сходилась трудно. Друзья ее детства остались в Германии, а когда она приехала в Россию двадцатидвухлетней девушкой, то оказалась в изоляции. И до рождения наследника императрица не жаловала высший свет с его чересчур веселыми балами и никчемной жизнью двора. Ну а после появления на свет сына она была поглощена собственными заботами; и жизнь, свойственная женщине, занимавшей ее положение, показалась бы ей еще более праздной и суетной. Императрицу не интересовало общество модных дам с их пустопорожней светской болтовней. Ей хотелось обрести простое верное сердце. Сердце друга, с которым, вопреки всем преградам, можно поделиться своими страхами, мечтами и чаяниями.

Как-то раз в письме к княгине Марии Барятинской, одной из немногих подруг, появившихся у Александры Федоровны после приезда в Россию, она призналась в том, что она надеется найти в своих друзьях: «Чтобы стать самой собою, мне нужен преданный друг. Я не создана для того, чтобы блистать в обществе. У меня нет таланта вести пустые разговоры или острить. В человеке мне нравится его внутренняя сущность. Именно это привлекает меня в людях. Ты же знаешь, я из тех, кто любит проповедовать. Я хочу помогать ближним бороться и нести свой крест».

Это стремление помочь ближним в борьбе за жизнь, помочь им нести свой крест объяснялось в известной мере собственными неудачами государыни. Никто так не разочаровывает и не подрывает веру в себя, как невозможность, несмотря на все старания, что-либо изменить. Матери детей, страдающих гемофилией, очень часто испытывают непреоборимое желание помогать тем, кому они в состоянии помочь. В отличие от гемофилии, в мире есть много недугов, с которыми можно бороться. Помогая другим, императрица пыталась сохранить собственную веру и душевное здоровье.

Одной из тех, кому Александра Федоровна оказывала поддержку, была грузинская княжна Соня Орбелиани. Приехавшая в 1898 году в Петербург в возрасте двадцати трех лет, невысокого роста, белокурая жизнерадостная девушка была отличной спортсменкой и превосходной музыкантшей. Императрица любила Соню за ее ум и веселый нрав, но после того, как в результате несчастного случая во время поездки императорской семьи в Дармштадт Соня упала и стала калекой, государыня стала принимать в ней особое участие. Оставив все дела, не обращая внимания на упреки дармштадтских родных и свиты, императрица ухаживала за больной фрейлиной. Соня получила травму позвоночника, болезнь оказалась неизлечимой. Но в продолжение целых девяти лет, которые еще прожила молодая женщина, царица делала все, чтобы скрасить жизнь калеки.

«Государыня оказывала ей огромную моральную поддержку, – писала ее фрейлина баронесса Буксгевден, на глазах которой все это происходило. – Именно она сумела внушить обреченной женщине, знавшей, что ее ждет, это удивительное чувство христианского смирения. Благодаря чему она не только терпеливо переносила страдания, но и продолжала оставаться такой же жизнерадостной и жизнелюбивой. Не заботясь о собственном здоровье, за девять лет государыня ни разу не поднялась к своим детям, не заглянув в Сонины комнаты, находившиеся рядом с половиной, которую занимали великие княжны. Когда болезнь Сони обострялась, государыня посещала ее несколько раз в день, а то и ночью. И родная мать не могла быть более заботливой и любящей. Для Сони заказывались специальные коляски и особые приспособления с тем, чтобы она могла жить такой же полнокровной жизнью, как и все… Соня сопровождала государыню повсюду».

Скончалась Соня Орбелиани в 1915 году в царскосельском лазарете, в котором императрица вместе с двумя старшими дочерьми проработала хирургической сестрой всю войну, ухаживая за ранеными, прибывавшими с фронта. На панихиду царица пришла в одежде сестры милосердия, не переодевшись в черное траурное платье. «Так я словно ближе к ней, чувствую себя в большей степени человеком и в меньшей – императрицей», – объяснила она. Государыня допоздна сидела у гроба, глядя на умиротворенное лицо Сони, и гладила ее золотистые волосы. Когда императрицу позвали домой, она сказала: «Оставьте меня. Хочу побыть с Соней еще немного».

Соня Орбелиани походила на тот идеал задушевного друга, каким он рисовался государыне. Но даже Соне не удалось исчерпать огромных сокровищ души царицы. Помимо ее близких, единственным человеком, которому она всецело открылась, была грузная, круглолицая молодая женщина, Анна Вырубова.

Анна Александровна Вырубова, урожденная Танеева, была на двенадцать лет моложе государыни. Отец ее, обер-гофмейстер Александр Танеев, был композитором и главноуправляющим канцелярией Его Величества. В доме у Танеевых бывали государственные министры, художники, музыканты и светские дамы. Сама Анна посещала привилегированные танцевальные классы, где ее партнером бывал князь Феликс Юсупов, принадлежавший к самой богатой в России дворянской семье.

В 1901 году Анна Танеева, которой тогда было 17 лет, заболела, и императрица навестила ее в больнице. То было одно из обычных для государыни посещений, но романтичная девушка была поражена заботливостью Александры Федоровны. С тех пор Анна стала пламенной приверженицей двадцатидевятилетней царицы. После того как девушка выздоровела, ее пригласили во дворец. Выяснилось, что она хорошо поет и играет на фортепиано. Вырубова позднее писала: «Государыня и я брали уроки пения у профессора консерватории И. А. Ирецкой. У императрицы было чудное контральто, у меня высокое сопрано, и мы постоянно вместе пели дуэты. Ирецкая говорила о голосе императрицы, что она могла бы им зарабатывать хлеб».

Неудачное замужество Анны Александровны лишь укрепило привязанность двух женщин. Хотя Анна Танеева выглядела чересчур полной и рыхлой, у нее были ясные голубые глаза, красивые губы и доверчивый, милый нрав. «Полная и розовая, вся в пушистых мехах, она как будто преувеличенно ласково смотрела на нас, детей, и не очень нам понравилась», – писала Татьяна Мельник-Боткина. В 1907 году за Анной начал ухаживать лейтенант Вырубов, участник Цусимского сражения. Анне он не нравился, но императрица уговорила ее принять предложение. Анна согласилась. Николай II и Александра Федоровна присутствовали на их свадьбе. Но спустя несколько месяцев брак расстроился. Вырубова вспоминала: «Брак с самого начала оказался неудачным… Мой бедный муж страдал наследственной болезнью. Нервная система мужа была сильно потрясена после Японской войны и гибели флота у Цусимы».

Александра Федоровна сочла себя повинной в семейной трагедии Вырубовой и б́ольшую часть свободного времени стала проводить в обществе новой подруги – этой романтической и одинокой натуры. Летом Анну пригласили отправиться вместе с царской семьей в двухнедельное плавание в финских шхерах на борту императорской яхты «Штандарт». Женщины сидели днем на палубе, а вечером, спустившись в салон, при свете лампы, рассказывали друг другу, что у них накопилось на душе. Александра Федоровна вспоминала о детстве, о том, какие у нее были радужные ожидания, как она почувствовала, что ее в России не любят, делилась тревогами за судьбу сына. Разговоры эти, по словам Вырубовой, сблизили обеих, завязалась преданная дружба, какая возникает только между женщинами. Узы ее стали настолько прочны, что они могли сидеть молча часами, без слов понимая друг друга. Тревоги унялись, раны были залечены, доверие восстановлено. Офицеры яхты говорили Вырубовой, что она «проломила стену, столько лет окружавшую государыню». Сама же она писала позже: «Государь сказал мне, прощаясь в конце плавания: „Теперь вы абонированы ездить с нами“. Но дороже всего были мне слова государыни: „Благодарю Бога, что Он послал мне друга“».

И с той поры А. Вырубова всю свою жизнь связала с государыней. Если по той или иной причине императрица не могла принять ее день или два, Вырубова начинала дуться. И тогда императрица принималась над нею подтрунивать, называя ее «наш большой ребенок», «наша маленькая дочурка». Чтобы очутиться ближе ко дворцу, Анна переехала в небольшой дом в каких-то двухстах метрах от царской резиденции. Это было летнее строение, без фундамента, и зимой из щелей страшно дуло. А. Вырубова вспоминала: «Когда Их Величества приезжали вечером к чаю, государыня привозила в кармане фрукты и конфекты, государь – шерри-бренди. Мы тогда сидели с ногами на стульях, чтобы не мерзли ноги. Их Величеств забавляла простая обстановка. Сидя у камина, пили с сушками чай, который приносил мне мой верный слуга… Помню, как государь, смеясь, сказал потом, что после чая у меня в домике он согрелся только у себя в ванной».

Если Вырубова не принимала августейших посетителей у себя в домике, то сама отправлялась во дворец. Придя туда после обеда, вместе с членами императорской семьи она решала крестословицы, принимала участие в играх и громкой читке. В разговоре она редко касалась политики или выдвигала какую-то оригинальную точку зрения, предпочитая разделять взгляды, выражаемые царем или императрицей. Если супруги расходились во мнениях, она, стремясь никого не обидеть, все-таки вставала на сторону государыни.

В отличие от большинства царских фавориток, ничего, кроме внимания и любви, Вырубова не искала. Она была лишена честолюбия. Никогда не появлялась на придворных церемониях, не требовала наград, званий или денег для себя или своих близких. Иногда государыня дарила ей платье или несколько сотен рублей, но, как правило, Анна возвращала подарки назад. Во время Первой мировой войны сто тысяч рублей, выплаченных ей железной дорогой в качестве компенсации за увечье, Вырубова истратила на устройство одного из лазаретов в Царском Селе.

В придворном обществе, где зависть, интриги, личные амбиции проявлялись так заметно, Анна Вырубова раздражала многих. Одни насмехались над ее непривлекательной внешностью и простодушием, другие полагали, что российская императрица достойна более подходящей наперсницы. Великие княгини, которых никогда не приглашали в царский дворец, возмущались тем, что смахивающая на простолюдинку Вырубова целые вечера проводит в кругу императорской семьи. Французский посол в России Морис Палеолог был просто шокирован обыденной внешностью фрейлины. Он писал: «Какая странная особа!.. У нее нет никакого официального звания… Физически она неповоротлива, с круглой головой, с мясистыми губами, с глазами светлыми и лишенными выражения, полная, с ярким цветом лица… Она одевается с совершенно провинциальной простотой».

Но те самые качества, за которые придворные презирали Вырубову, привлекали к ней императрицу. Если остальные думали лишь о себе самих, то Анна была бескорыстна, что выгодно отличало ее в глазах императрицы. Государыня и слышать не хотела тех, кто критиковал ее юную подопечную. Когда Вырубова видела в ком-то нерасположение к себе и сообщала об этом царице, та лишь удваивала внимание к своей подруге. Императрица отказалась дать Анне официальную должность, что позволило бы ей полнее включиться в придворную жизнь. Вырубова вспоминала: «Герцог Гессенский говорил государыне, чтобы мне дали официальное место при дворе: тогда-де разговоры умолкнут и мне будет легче. Но государыня отказала, говоря: „Неужели императрица всероссийская не имеет права иметь друга!“».

Позднее, во время войны, когда царица стала играть важную роль в политической жизни государства, дружба Александры Федоровны и Анны Вырубовой приобрела политическую окраску. Поскольку на Вырубову смотрели как на наперсницу императрицы, каждый ее жест, каждое слово привлекали к себе всеобщее внимание и становились предметом пересудов. Справедливо или нет, но взгляды, деятельность, вкусы и ошибки Вырубовой в глазах общества ассоциировались с личностью императрицы. Обстоятельство это имело особое значение в связи с безоглядной преданностью Вырубовой сибирскому чудотворцу Григорию Распутину, чье влияние на царя и императрицу, а следовательно, и на жизнь России превзошло со временем все границы. Анна встретила Распутина, когда тот только что появился в Петербурге. Он предсказал, что брак ее будет неудачным, и Вырубова решила, что перед нею человек, угодный Богу. В уверенности, что Распутин сможет облегчить тяжкое бремя, лежащее на плечах государыни, Анна Вырубова стала самой преданной его сторонницей. Именно Вырубова устраивала встречи царицы со старцем. Носила записки и ежедневно телефонировала Распутину. Была его верным глашатаем и внушала царице его взгляды. Сама же Анна никаких собственных мнений не выражала и никаких действий не предпринимала. Все, кто сталкивался с нею лично, – министры, послы, даже секретарь Распутина – в один голос заявляли, что она была передаточным каналом, идеальной граммофонной пластинкой, что сама она ничего не понимала в делах.

Тем не менее в бурные дни, кульминационным пунктом которых явилось падение монархии, простушку Вырубову обвинили в том, что она оказывала важное политическое влияние на государя и императрицу. Ходили слухи один чудовищнее другого, будто во дворце происходят отвратительные оргии. Ее обвинили в том, что она подговаривала Распутина воздействовать на царя с помощью гипноза или наркотических средств. Утверждали, что и государь, и старец были ее любовниками, причем предпочтение отдавалось последнему.

Как ни смешно, но и аристократы, и революционеры повторяли одни и те же байки с одинаковым удовольствием и одинаково повизгивая от возмущения. После отречения царя Анна Вырубова, над головой которой сгустились тучи, была арестована министром юстиции Временного правительства Александром Керенским. Позднее, когда ее решили судить за «политическую деятельность», Вырубова стала оправдываться и прибегла к единственному доступному ей способу защиты. Она потребовала проведения медицинской экспертизы. Такая экспертиза была проведена в мае 1917 года, и, к удивлению всего населения страны, Анна Вырубова, покрывшая себя недоброй славой наперсницы императрицы, оказалась девственницей.

Эмоциональные нагрузки, которые из года в год приходилось выдерживать государыне, стали все заметнее сказываться на ее здоровье. Еще девочкой она страдала от острых невралгических болей в спине и ногах. В течение первых шести лет замужества у нее было четверо тяжелых родов. Борьба с недугом сына истощила ее эмоционально и физически. Во время болезни ребенка государыня, не щадя себя, днем и ночью сидела у его изголовья. Но когда опасность оставалась позади, императрица, обессилев, оказывалась на несколько недель прикованной к постели и могла передвигаться лишь в кресле-коляске. В 1908 году, когда сыну было четыре года, у государыни появились симптомы заболевания, которое она охарактеризовала как «расширение сердца». У Александры Федоровны появилась одышка, она стала быстро уставать. «Она действительно стала больной женщиной, – вспоминала великая княгиня Ольга Александровна, сестра императора. – Дышала она быстро и, по-видимому, с болезненным усилием. Я часто замечала, что у нее синеют губы. Постоянная тревога о здоровье цесаревича окончательно подорвала ее здоровье». Доктор Боткин, который ежедневно приходил к императрице в девять утра и пять часов пополудни, чтобы прослушать ее сердце, спустя много лет, уже в сибирской ссылке, объяснил одному офицеру, что государыня унаследовала фамильную болезнь кровеносных сосудов, которая зачастую приводила к «прогрессирующей истерии». Выражаясь современным медицинским языком, у императрицы наблюдались симптомы психосоматического свойства, обусловленные тревогой за здоровье сына.

Государыня и сама жаловалась на собственное здоровье. В 1911 году она писала прежней своей наставнице мисс Джексон: «Почти все время болею… Дети растут быстро… Я отправляю их вместе с их отцом на смотры воинских частей. Однажды они присутствовали на завтраке среди военных… поскольку я не могла поехать с ними; они должны привыкнуть заменять меня, так как я редко где бываю теперь. А если куда и выезжаю, то после этого долго болею – у меня слабость сердечной мышцы».

Сестре своей, принцессе Виктории Баттенбергской, императрица сообщала: «Не думай, что слабое мое здоровье волнует лично меня. Меня тревожит то, что из-за меня беспокоятся мои близкие и что я не могу выполнять свои обязанности. Но раз уж Господь послал мне мой крест, нужно нести его… Я столько испытала, что готова отказаться от какого бы то ни было развлечения – они так мало значат для меня, семейная же моя жизнь настолько идеальна, что она окупает все, чего я лишена. Маленький [Алексей] становится хорошим товарищем и всюду сопровождает отца. Они каждый день занимаются греблей. Все пятеро завтракают вместе со мной, даже если я недомогаю».

То, что супруга не могла участвовать в жизни общества, огорчало государя. «Аликс остается пока на яхте, чтобы не уставать ходить постоянно по трапам, – сообщал император в письме к матери от 8 июня 1910 года. – Боткин убедил ее в необходимости полечиться раннею весною в Nauheim [курорт в Германии]… А ей необходимо поправиться и для себя, и для детей, и для меня. Нравственно я совсем измучен, беспокоясь о ее здоровье!»

Мария Федоровна сочувственно относилась к невестке. «Грустно и больно видеть ее [императрицу] постоянно недомогающей и не в состоянии ни в чем принимать участие. У тебя и без того хватает забот, чтобы, ко всему, видеть, как страдает человек, которого ты любишь больше всех на свете… Самое лучшее для вас – это отправиться в путешествие… Ей это будет чрезвычайно полезно».

Послушавшись совета доктора Боткина и родительницы, государь отвез жену на воды в Наухайм. Он и сам получал удовольствие от таких поездок. Надев темный костюм и котелок, он гулял, никем не узнанный, по улицам немецкого городка. Тем временем императрица принимала теплые ванны, пила минеральную воду и делала покупки в местных магазинах, сопровождаемая горничной, толкавшей коляску, в которой сидела больная. Спустя несколько недель, Александра Федоровна вернулась домой, в Россию. Она отдохнула, но не вылечилась. Ни для матери ребенка, больного гемофилией, ни для него самого лекарство еще не изобретено.

Русские – народ добрый, они любят детей и понимают, что такое страдание. Почему же они не распахнули свои сердца измученной матери и ее пораженному тяжким недугом ребенку?

Как ни удивительно, но народ России не знал о трагедии. Большинству москвичей, киевлян или, скажем, петербуржцев было неведомо, что у цесаревича гемофилия; те же, кто об этом догадывался, не представляли себе, что это за болезнь. Даже в 1916 году Джордж Г. Мари, американский посол, сообщал: «Ходят всякие слухи насчет него [наследника], но из наиболее надежных источников стало известно, что у него какое-то нарушение кровообращения. Похоже, кровеносные сосуды находятся слишком близко от кожного покрова». Даже лица, близко знавшие царскую семью, такие как Пьер Жильяр, многие годы не догадывались об истинном характере недомогания. Когда цесаревич отсутствовал на какой-то важной церемонии, сообщалось, что он простудился или растянул лодыжку. Никто этим объяснениям не верил, и оттого ребенок сделался предметом самых нелепых домыслов. Говорили, будто из-за контузии в результате брошенной анархистами бомбы он стал умственно отсталым и страдал эпилепсией. Как бы то ни было, таинственность, окружавшая болезнь цесаревича, лишь ухудшала дело, так что о сочувствии и сострадании не могло быть и речи. Именно так вели себя государь и императрица после Ходынки, словно не произошло ничего особенного. Беда состояла в том, что все предполагали, что за фасадом приличий происходит нечто ужасное.

«Их Величества скрывали болезнь Алексея Николаевича от всех, кроме самых близких родственников и друзей», – вспоминала А. Вырубова. Так уж повелось, что о здоровье членов императорской семьи никогда не упоминалось. Что же касается цесаревича, то имя его окружалось особой таинственностью. Родители ребенка настоятельно просили врачей и горничных не разглашать этот страшный секрет. Алексей Николаевич, рассуждали родители, – наследник престола крупнейшей в мире державы и самой абсолютной монархии. Что же станет с ребенком, династией и государством, если русский народ узнает, что их будущий царь – калека, который в любую минуту может умереть? Не ведая ответа и страшась узнать его, государь и императрица предпочли молчать.

Если бы народу стало известно о недуге цесаревича, на долю и царя, и монархии выпали бы новые испытания. Однако стена таинственности представляла собой еще большую опасность. Царская семья становилась мишенью для самых гнусных измышлений. Имя императрицы начали склонять, на царя и престол пало пятно. Поскольку широкие массы народа не догадывались о страданиях цесаревича, они не могли понять и той власти, какую обрел над государыней Распутин. Об императрице у русских было ложное представление. Не ведая о мучениях матери, ее замкнутость несправедливо объясняли нелюбовью к России и ее народу. Годы тревог оставили след на челе государыни; когда она с кем-то разговаривала, с лица ее не сходило выражение озабоченности и печали. Чем больше императрица молилась, тем строже становилась жизнь двора, тем реже царица появлялась на людях.

Вырубова писала: «Она страдала и была больна, а о ней говорили, что она холодная, гордая и неприветливая: таковой она оставалась в глазах придворного и петербургского света даже тогда, когда все узнали о ее горе». И прежде не очень-то жалуемая, императрица становилась все менее популярной. А с началом войны и пробуждением шовинистических чувств все, что ставилось ей в укор, – немецкое происхождение, холодность, преданность Распутину – слилось в сознании обывателей в одно неистребимое чувство ненависти.

Крах императорской России явился гигантской драмой, в которой сыграли свою роль тысячи отдельных судеб. Однако, даже принимая во внимание слепую силу исторических процессов и способствовавшие этому краху действия министров, крестьян и революционеров, мы должны понять характеры и причины поступков главных персонажей. Что касается Александры Федоровны, то никто не удосужился взглянуть на нее попристальнее. А ведь с момента рождения сына главной заботой в жизни императрицы была борьба с гемофилией.

Глава тринадцатая

Путешествия императорской семьи

Каждый год, когда по российским просторам шагала весна, императорская семья, покинув замерзшие пруды и заснеженные парки Царского Села, отправлялась в цветущий Крым. С приближением минуты отъезда настроение у государя неизменно повышалось. «Мне просто жаль вас, что вы остаетесь в этом болоте», – заметил он, обращаясь к великим князьям и министрам, пришедшим проводить его в марте 1912 года.

Существовала определенная система таких переездов. В марте царская семья отправлялась в Крым; в мае переезжала в Петергоф; в июне совершала плавание в финских шхерах на борту императорской яхты; в августе ехала в Польшу, в охотничий замок среди лесов, а в сентябре возвращалась на зиму в Царское Село.

Царский поезд, в котором путешествовал император со своей семьей, представлял собой состав из прицепленных к сверкающему черным лаком локомотиву роскошных синих вагонов с золотыми двуглавыми орлами по бокам.

Вырубова так описывает его в своих воспоминаниях: «Дивный царский поезд, в котором теперь катаются Троцкий и Ленин, скорее был похож на уютный дом, чем на поезд. Помещение государя, обшитое светлым ситцем, с кушеткой, креслами, письменным столом, книгами и фотографиями на полках, отделялось от кабинета государя ванной. В кабинете государя, обитом зеленой кожей, помещался большой письменный стол. Их Величества вешали иконы над диванами, где спали, что создавало чувство уютности. Вагон Алексея Николаевича был также обставлен всевозможными удобствами; фрейлины и я помещались в том же вагоне… В последнем вагоне помещалась столовая, перед нею маленькая гостиная, где подавали закуску и стояло пианино». Царская спальня была размером с три обычных купе; гостиная императрицы была обита бледно-лиловой и серой тканью.

Конструкция ванны была такова, что вода из нее не выливалась даже при наклоне. Мебель в вагоне, где находились купе четырех великих княжон и цесаревича, была выкрашена белой краской. В отделанной панелями из красного дерева гостиной с мягкими коврами и креслами, обитыми сафьяном, собирались фрейлины, адъютанты и другие члены свиты, каждый из которых имел собственное купе. Столовый вагон был оборудован кухней, где стояли три плиты, холодильник и буфет, набитый бутылками с вином. За столом могли разместиться двадцать человек. Даже в дороге соблюдался старинный русский обычай: члены императорской свиты могли закусить, подойдя к столу с яствами. На нем стояли тарелки с икрой, лососиной, сардинами, копченым языком, салями, солеными грибами, редисом, селедкой, огурцами и иными деликатесами. Во время обеда император всегда сидел посередине длинного стола, по бокам его – великие княжны, напротив – граф Фредерикс и другие придворные. За редкими исключениями императрица трапезничала одна или с наследником.

Хотя путешествие доставляло всем большое удовольствие, к радости примешивалась и тревога. Путешественников постоянно терзало опасение, что поезд могут взорвать террористы. Чтобы уменьшить вероятность диверсии, всякий раз отправлялись два одинаковых поезда, двигавшихся на расстоянии нескольких километров друг от друга, поэтому потенциальные убийцы не знали, в котором из них едут царь и его семья. Неизбежными спутниками продолжительных поездок были неудобства и скука. Хотя поезд мог двигаться быстрее, скорость его обычно составляла 25–30 верст в час. Поэтому переезд из Петербурга в Крым занимал две ночи и день. И все это время состав шел, стуча колесами и раскачиваясь по рельсам, проложенным по бескрайним просторам России. Летом крыши вагонов раскалялись, и в салон-вагонах становилось жарко, как в печи. Всякий раз, как поезд оказывался в лесу или возле реки, машинист останавливал состав на полчаса, чтобы дать пассажирам возможность поразмяться и отдохнуть в тени деревьев или насладиться речной прохладой.

Однажды поезд остановился на высокой насыпи. Мосолов пишет: «Дети садились на большие серебряные подносы и, пользуясь ими наподобие салазок, спускались по откосу… Девочки держали пари, кто из них первой прибудет вниз… Генерал-адъютант Струков объявил детям, что он первый очутится внизу. Дети не верили. Когда состязавшимся скомандовали спуститься, Струков в парадной форме, с Александро-Невской лентой, держа свою почетную саблю с бриллиантами (за взятие Адрианополя) в руках, прыгнул с высоты более трех саженей с насыпи, рискуя сломать себе ноги, и, конечно, опередил детей. Императрица очень журила его за эту выходку, но французы [члены депутации] были в восторге».

В отличие от царского поезда, служившего средством передвижения, яхты предназначались для отдыха. В июне царь отправлялся на две недели в неспешное, с остановками плавание вдоль скалистых финских берегов. Днем яхта шла шхерами от острова к острову, а вечером останавливалась на якорную стоянку в какой-нибудь заброшенной бухте, на берегу которой возвышалась одинокая рыбацкая хижина. Проснувшись поутру, пассажиры видели вокруг синее море, сверкающее мириадами солнечных бликов, желтый песок и красный гранит островов, поросших вечнозелеными соснами.

Самой любимой яхтой императора был красавец «Штандарт». Водоизмещением 4500 тонн, с корпусом, выкрашенным чернью, судно было изготовлено по особому заказу на верфи в Дании. Стояла ли яхта на якоре где-нибудь в балтийской бухте или же была пришвартована в Ялте у скал крымского побережья – повсюду она притягивала взоры знатоков своими изящными очертаниями. Размером с небольшой крейсер, оснащенный паровой машиной и работавшей на угле котельной установкой, «Штандарт» тем не менее был спроектирован как парусное судно. Украшенный золотым вензелем огромный бушприт устремлялся вперед, как бы продолжая нос клипера; посреди возвышались три стройные, покрытые лаком мачты и две белые дымовые трубы. Над надраенными палубами были натянуты белые парусиновые тенты, защищавшие от солнца плетеные столы и стулья. Под верхней палубой располагались гостиные, салоны, кают-компании, обшитые красным деревом, с паркетным полом, хрустальными люстрами, бархатными портьерами. Помещения, предназначенные для императорской семьи, были отделаны ситцем. Помимо судовой церкви и просторных кают для царской свиты, на яхте имелись помещения для офицеров, механиков, котельных машинистов, палубной команды, буфетчиков, лакеев, горничных и целого взвода моряков Гвардейского экипажа. Кроме того, на нижних палубах нашлось достаточно места, чтобы разместить духовой оркестр и балалаечников.

«Жизнь на яхте была простая и беззаботная», – вспоминала те дни А. А. Вырубова. Члены царской семьи свободно общались с членами экипажа и знали многих моряков по именам. Зачастую судовых офицеров приглашали на обед к царю. «Старшие великие княжны были в белых юбках, бледно-голубых вышитых блузках, а младшие в красных с серыми горошинками юбках и белых блузках», – вспоминала Т. Боткина. Когда царские дочери гуляли по палубе, завязывались беседы между ними и молодыми морскими офицерами, пытавшимися ухаживать за девушками. Даже зимой, когда яхта вставала на ремонт, узы судовой дружбы не ослабевали. «Если ставилась какая-то опера, в особенности „Аида“, матросов со „Штандарта“ нередко приглашали в качестве статистов, – вспоминала великая княгиня Ольга Александровна. – До чего же забавное зрелище представляли собой эти рослые, крепкие юноши, неуклюже передвигавшиеся по сцене в шлемах, с голыми волосатыми ногами, обутыми в сандалии. Несмотря на отчаянные жесты постановщика, они, широко улыбаясь, глядели на нас [сидевших в царской ложе]».

Когда дети были маленькие, к каждому ребенку прикрепляли матроса-няньку, в обязанности которого входило следить, чтобы подопечный не упал за борт. После того как дети подросли и, уйдя на берег, купались в море, «няньки» продолжали наблюдать за ними. По окончании навигации каждый из опекунов получал от царя золотые часы.

Но и на борту яхты император не оставался свободен от государственных дел. Хотя он запрещал министрам и полицейским агентам появляться на борту «Штандарта», каждый день из столицы прибывали посыльные суда, доставляя государю доклады и документы. Как бы напоминая о нахождении на «Штандарте» августейшего пассажира, яхту постоянно сопровождал эскорт миноносцев. Они или стояли поблизости на якоре, или же прочесывали горизонт.

Вырубова вспоминала: «Летом мы снова ушли в шхеры… на любимой яхте Их Величеств „Штандарт“. Государь ежедневно гулял на берегу, два раза в неделю приезжал фельдъегерь с бумагами, и тогда он занимался целый день». Когда «Штандарт» бросал якорь неподалеку от поместья какого-нибудь русского или финского вельможи, тот, случалось, замечал у порога своего дома императора, который вежливо просил у владельца разрешения воспользоваться его теннисным кортом. Подчас государь отсылал свитских и гулял с одними лишь детьми, собирая грибы и отыскивая на берегу шхер разноцветные камешки.

Из-за частых недомоганий императрица редко сходила на берег. Большей частью она сидела на палубе, вязала, занималась рукоделием, писала письма, любовалась морем и чайками. Оставшись в салоне, она исполняла на пианино произведения Баха, Бетховена и Чайковского. Подросши, девочки по очереди оставались с матерью. В 1907 году, когда Анна Вырубова была впервые приглашена на яхту, обе женщины проводили дни, греясь на солнце, вязали и беседовали.

К чаю возвращался на судно царь с великими княжнами. Они рассказывали о своих приключениях, приносили с собой лесные цветы, мох, ягоды, кусочки кварца. Чай пили на верхней палубе, слушая исполняемые духовым оркестром марши или же наигрыши балалаечников. Иногда девочки исполняли театральные скетчи. Анна Вырубова описывает случай, когда неподалеку от «Штандарта» бросила якорь «Полярная звезда», на борту которой находилась вдовствующая императрица, навестившая семью сына: «Помню, как вечером, проходя мимо двери Алексея Николаевича, я увидела императрицу-мать, сидящую на его кроватке: она бережно чистила ему яблоко, и они весело болтали».

Больше всего Александра Федоровна любила закат. Когда последние лучи заходящего солнца скользили по стволам деревьев, скалам, поверхности воды, она, поднявшись на палубу, наблюдала за спуском флага и слушала сильные голоса выстроившихся на верхней палубе моряков, произносивших слова вечерней молитвы. Позднее, когда государь играл в биллиард и курил на палубе со своими адъютантами, императрица читала и шила при свете лампы. Спать ложились рано. Укачавшись на волнах, вся семья засыпала, и когда в одиннадцать вечера буфетчики приносили чай в гостиную, там уже никого не было.

В 1907 году плавание на «Штандарте» едва не закончилось трагедией. Судно выходило узким проливом в открытое море. Пассажиры сидели на верхней палубе и пили чай. Внезапно раздался удар. Опрокинулись чашки, упали стулья, попадали на палубу музыканты. В пробоину устремилась вода, судно накренилось и начало оседать. Взвыли сирены, стали спускать на воду шлюпки. Куда-то запропастился трехлетний Алексей Николаевич. Родители места себе не находили, пока ребенок не отыскался. Свидетельница происшествия А. Вырубова вспоминала: «Моментально у правого борта стали миноносцы, конвоирующие яхту, и детей с их няньками перевели на финский корабль. Государыня и я бросились в каюты и с поспешностью стали связывать все вещи в простыни; мы съехали с яхты последними, перейдя на транспортное судно „Азия“… Детей уложили в большую каюту, императрица с наследником поместилась рядом, а государь и свита – в каютах наверху. Всюду была неимоверная грязь… Государь принес императрице и мне таз с водой, чтобы помыть руки. На следующий день пришла яхта „Александрия“, где мы жили две недели очень тесно, пока пришла „Полярная звезда“».

В августе 1909 года «Штандарт» малым ходом проследовал мимо острова Уайт. То был последний визит императорской семьи в Англию. Царь прибыл незадолго до королевской регаты, к самому началу гонок. В честь высокого гостя король Эдуард VII устроил парад своего военно-морского флота. Построившись в три линии, самая могучая в мире армада броненосцев и линейных кораблей встала на якорь. Когда британская королевская яхта «Виктория и Альберт» приближалась к каждой из стальных громад, приветственно приспускались флаги, грохотали орудия, залпы, оркестры исполняли гимны «Боже, Царя храни!» и «Боже, храни короля!», летевшие над морем от одного корабля к другому. На палубе яхты, прижимая ладонь к козырьку, стояли статный король и его русский гость в форме английского адмирала.

После военно-морского парада начались яхтенные гонки – главное событие летнего сезона. Появились сотни парусников, на солнце сверкал целый лес их лакированных мачт. «Обеды и балы устраивались как на берегу, так и на судах, – вспоминал наблюдатель. – Между яхтами и кораблями эскадры сновали сверкающие бронзой труб паровые катера, изящные вельботы и быстрые гички, увлекаемые вперед взмахами длинных белоснежных весел. Днем, словно крылья гигантских бабочек, над синей гладью залива Солент раскрывались паруса яхт; ночью на ониксовом фоне воды горели якорные огни и вспыхивали фонарики, похожие на светлячки. В ночное небо взлетали и рассыпались брызги фейерверка».

То был единственный раз, когда принц Эдуард, ставший позднее герцогом Виндзорским, встретился со своими родственниками из России. Принц Эдуард, которому тогда было пятнадцать лет, и его младший брат принц Альберт, будущий король Георг VI, были кадетами военно-морского училища в Осборне, что неподалеку от Кауса, расположенного на острове Уайт. Предполагалось, что оба принца покажут русским гостям свое училище, но в самую последнюю минуту Альберт простудился, простуда быстро перешла в коклюш. Доктор Боткин высказал опасение, что если Алексей Николаевич заразится от английского принца, то приступы кашля могут вызвать у наследника кровотечение. Принца Альберта изолировали.

«Тогда я первый и последний раз увидел царя Николая II, – вспоминал об этом событии герцог Виндзорский. – В связи с вероятностью покушения… императорское правительство не захотело рисковать жизнью царя-батюшки и настояло на встрече его не в столице, а в Каусе, на острове Уайт, который можно было изолировать почти полностью. Дядя Ники прибыл на регату вместе с императрицей и своим многочисленным потомством на борту яхты „Штандарт“. Помню, как я был удивлен тем огромным количеством агентов, которые наблюдали за каждым шагом царя при посещении им училища в Осборне».

Императрица Александра Федоровна была рада вновь оказаться в стране, с которой были связаны самые светлые ее детские воспоминания. В восторге от радушия и гостеприимства, оказанного ее семье королем Эдуардом, она писала: «Дорогой дядя был чрезвычайно добр и внимателен». Не прошло и года, как английский король умер. Трон занял его сын, Георг V, а юный принц Эдуард стал принцем Уэльским.

Не было ни одного императора, короля или президента в Европе, который бы не ступил на сверкающую чистотой палубу «Штандарта». Кайзер, чья белая с золотом яхта «Гогенцоллерн», водоизмещением в 4000 тонн, была несколько меньше «Штандарта», откровенно завидовал русскому царю. «Он заявил, что был бы счастлив получить ее в подарок», – писал императрице-матери государь. В ответном письме Мария Федоровна не скрывала своего возмущения: «Шутка его… была весьма сомнительного свойства. Надеюсь, он не посмеет заказать здесь [в Дании] такую же. Подобный жест был бы пределом всего, хотя и в его стиле, характерным для его „тактичности“».

Русский царь и немецкий кайзер встретились в последний раз в июне 1912 года, когда «Штандарт» и «Гогенцоллерн», придя в Ревель, встали на якорь борт о борт. В письме от 30 июня государь докладывал родительнице: «Император Вильгельм оставался три дня, и все прошло вполне удачно. Он был чрезвычайно весел и приветлив и много шутил с Анастасией… Он дал хорошие подарки детям и Алексею много игр в миниатюре… Он пригласил в последнее утро к себе на яхту всех офицеров на закуску с шампанским. Этот прием продолжался полтора часа, после чего он… рассказал, что наши офицеры выпили 60 бутылок его шампанского».

Всем остальным местностям своей империи Николай II и Александра Федоровна предпочитали Крым. Для прибывающего с севера поездом путешественника, утомленного многочасовым движением по однообразным просторам украинских степей, Крым являет собой фантастическое зрелище. Южный берег полуострова, омываемый Черным морем, – это крутые скалы, отражающиеся в синей и изумрудной воде. Верхние склоны Яйлы поросли соснами. В долинах и вдоль побережья теснятся кипарисовые рощи, фруктовые сады, виноградники, аулы, пастбища.

Испокон века Крым славился цветами и изобилием винограда. В царствование Николая II ни один зимний бал в Петербурге не обходился без свежих цветов, доставленных поездом из Крыма. Ни одна трапеза у великих князей, в какой бы части страны они ни жили, не обходилась без белого и красного вина из крымского поместья хозяина. Крымский климат благодатен круглый год, но весной цветущие деревья, кусты, виноградники, множество цветов превращают долины полуострова в огромный благоухающий сад. Сирень, глицинии, море фиалок, белая акация. Лесной земляникой были покрыты все склоны гор. Вдоль дороги – виноград всех сортов и оттенков: ешь не хочу. Но больше всего было роз. «Розаны всех сортов, – вспоминала А. Вырубова. – Ими покрыты все стены строений, все склоны гор; в парке – лужайки, беседки». Благодаря изобилию цветов с их нежным ароматом, яркому солнцу, дующему с моря теплому ветру, ореолу свободы и здоровья, с которыми был связан в их сознании Крым, больше всех других своих поместий государь и императрица любили Ливадию.

До 1917 года Крым сохранял первозданную дикую красу. Вдоль черноморского побережья от Ялты до Севастополя тянулись нарядные виллы, принадлежавшие членам императорской фамилии и знати. Половина территории полуострова была отмечена столбами, над которыми реяли золотые двуглавые орлы, обозначая владения царской семьи. Не желая, чтобы тишину и природную дикость этого земного рая нарушали шум и копоть, Александр III и Николай II отклоняли проекты железных дорог в Крыму. Исключение составляла лишь ветка, соединявшая Симферополь с Севастополем. Из этого порта в экипаже – по суше или же морем на судне – добирались до Ялты, небольшой гавани на границе императорских владений. Морское путешествие продолжалось четыре часа, на поездку в карете уходил целый день.

Коренным населением Крыма были исповедовавшие ислам татары – остатки полчищ, вторгшихся в Россию в XIII веке. До XVIII века, когда Крым был завоеван князем Григорием Потемкиным, полководцем Екатерины II, крымскими татарами правил хан. Они жили в живописных белых домиках, разбросанных по склонам гор. Аулы их можно было заметить издалека по стройным минаретам мечетей. Мужчины – мускулистые и смуглые – носили круглые черные шапочки, вышитые куртки и узкие белые штаны. «Когда вы видели кавалькаду всадников, – с восхищением писала Вырубова, – то казалось, что перед вами племя кентавров». Татарские женщины были очаровательными существами, которые красили волосы хной и прятали лица под чадрой. Всем существом татары были преданы царю, видя в нем преемника ханов. Когда царская карета проезжала через татарское селение, ей приходилось останавливаться, с тем чтобы впереди нее, исполняя свой верноподданический долг, смог проехать местный старейшина.

Предметом особенной гордости императрицы был ливадийский дворец. Воздвигнутый на месте старого деревянного сооружения в 1911 году, он был сложен из белого аккерманского камня на вершине скалы, возвышающейся над морем. Его украшенные колоннами балконы и дворики были выполнены в средиземноморском стиле, который пробуждал в государыне радостные воспоминания о дворцах и крытых аркадах, которые она видела во Флоренции еще до бракосочетания. Сады с треугольными цветочными клумбами были украшены фрагментами древнегреческих мраморных скульптур, найденных при раскопках. А. Вырубова так описывает дворец: «Глазам нашим представился новый дворец – белое здание в итальянском стиле, – окруженный цветущими кустами на фоне синего моря… Танцевали внизу, в большой гостиной. Столовая выходила на мавританский дворик, где вокруг колодца были посажены розаны. Спальня Их Величеств выходила на большой балкон с видом на море; налево… был кабинет императрицы… со светлой мебелью и массой цветов». Оттуда в мае она видела снежные вершины гор. «Направо от спальни находился кабинет государя. Наверху помещались… семейная столовая, комнаты великих княжон и наследника и их нянь и большая белая зала. [После прибытия] Их Величества прошли в дворцовую церковь, где был отслужен молебен, и вслед за духовенством, которое кропило здание, последовали в свои помещения». После устройства комнат и размещения вещей императрица принялась развешивать образа, акварели, расставлять фотографии.

Для Александры Федоровны и наследника приезд в Ливадию означал прилив новых сил и избавление от недугов. Мать и сын по утрам оставались вместе: государыня полулежала в кресле на балконе, мальчик возился с игрушками. После обеда она шла в сад или каталась в коляске, запряженной пони, по дорожкам вокруг дворца. Алексей Николаевич купался с отцом в теплом море. Однажды – это случилось в 1906 году – император с четырьмя дочерьми купался в волнах прибоя. Неожиданно прихлынувший вал захлестнул их. Царь и три старшие дочери всплыли на гребне волны, а пятилетняя Анастасия исчезла. «Мы с маленьким Алексеем (ему было два года) сидели на берегу и видели все это, – вспоминала сестра Николая II Ольга Александровна. – Мальчик, разумеется, не осознавал опасности и при виде прибоя хлопал в ладоши. Ники снова нырнул в воду и, схватив Анастасию за длинные волосы, поплыл с ней к берегу. Я похолодела от ужаса».

Несмотря на этот случай, Николай Александрович по-прежнему любил купаться в море. Он считал морские купания настолько полезными для здоровья, что распорядился построить крытый бассейн, наполнявшийся теплой морской водой. Таким образом, семья могла купаться ежедневно, не опасаясь ветреной погоды и низких температур. Видя сына здоровым, государь был преисполнен радости. В 1909 году, прервав на середине письмо императрице-матери, Николай Александрович радостно отметил: «В эту минуту вошел Алексей после своей ванны и потребовал, чтобы я написал тебе, что он крепко целует бабушку. Он хорошо загорел, так же как его сестры и я сам».

В Ливадии государь и императрица чувствовали себя гораздо проще, чем где-либо. Александра Федоровна ездила в Ялту за покупками, чего не делала ни в Петербурге, ни в Царском Селе. «Осенью Ее Величество отправилась с Вырубовой в Ялту за покупками. Вскоре начался сильный дождь, так что, когда Ее Величество вошла в магазин, с ее зонтика натекли большие лужи на пол, и приказчик строго сказал ей, указав на подставку для палок и зонтиков: „Мадам, для этого есть вещь в углу“. Императрица покорно поставила зонтик, но велико же было смущение приказчика, когда Вырубова сказала: „Александра Федоровна“ и он догадался, с кем разговаривал», – писала Т. Мельник-Боткина.

Почти все дни царь проводил в Ливадии на свежем воздухе. Каждое утро играл в теннис. Вместе с дочерьми ездил верхом на соседние виллы, на ферму, откуда поставлялись продукты к столу, в горы к водопаду. Как и в Финляндии, дети вместе с отцом собирали в лесу ягоды и грибы. Иногда осенью царь разводил костер, собрав сухие ветки и листья, наливал в оловянную миску вино и готовил грибы. В 1909 году, когда военное министерство вводило в армии обмундирование и амуницию нового образца, император повелел доставить в Ливадию форму его размера. Надев комплект обмундирования, «государь вышел из дворца совершенно один, прошел двадцать верст и, вернувшись по другой дороге, сделал всего более сорока верст, неся ранец с полною укладкою на спине и ружье на плече, взяв с собой хлеба и воды… Признав новое снаряжение подходящим, впоследствии его утвердили». «Были случаи, когда часовые, не узнав государя, не хотели впустить его обратно в Ливадию», – вспоминала Вырубова.

Командир 16-го пехотного императора Александра III стрелкового полка, в форме которого совершил поход царь, попросил его заполнить солдатскую записную книжку. В соответствующих графах император указал: «Романов»; «Уезда Царскосельского»; «Город Царское Село»; «На службе с 16 июня 1884 г.»; «Стрелок с 24 октября 1909 г.»; «На правах (срок окончания службы): до гробовой доски».

Пасху царская семья обычно встречала в Ливадии. Хотя этот праздник, отмечаемый в императорской России, и был утомителен для государыни, он приносил ей много радости. Императрица не щадила сил, которые собирала по крохе. Христово Воскресение было главным событием года, важнее даже Рождества. Повсюду на лицах людей видели радость и умиление. По всей России в Святую ночь храмы были наполнены верующими. Со свечами в руках, они слушали пасхальную службу. Незадолго до полуночи начинался Крестный ход, который возглавлял священник, епископ или митрополит. За ним, подобно огненной реке, следовали прихожане. Вернувшись к дверям храма, они воссоздавали сцену, когда ученики Христа обнаружили, что камень, закрывавший погребальную камеру, отвален. Заглянув внутрь и убедившись, что храм пуст, священник обращал лицо к пастве и восторженно восклицал: «Христос воскресе!» И прихожане с сияющими от радости глазами громогласно ответствовали: «Воистину воскресе!» В разных уголках России – и перед собором Василия Блаженного на Красной площади, и на ступенях Казанского собора в Петербурге, и в маленьких церквушках в самых отдаленных селениях – русские люди, и князья и простолюдины, смеялись и плакали от счастья.

Анна Вырубова вспоминала: «В светлое Христово Воскресение в продолжение двух часов Их Величества христосовались, государь – с нижними чинами охраны, полиции, конвоя, команды яхты „Штандарт“ и т. д., императрица – с детьми местных школ». Когда заканчивалась служба, начинался всеобщий праздник. Люди угощали и угощались, ходили друг к другу в гости, обменивались подарками. Пировать, как правило, начинали после возвращения из храма. Великий пост, во время которого запрещено было, помимо прочего, есть масло, сыр и яйца, оканчивался. Традиционным угощением была пасха, изготовлявшаяся из творога, сметаны и изюма, и кулич – круглый праздничный кекс, залитый сверху белой глазурью, по которой выведены были буквы «ХВ» – «Христос воскресе». Всякий, кто заходил в дом, был желанным гостем, столы были накрыты днем и ночью. Ливадийский дворец превращался в огромный банкетный зал. Наутро приезжали из Ялты похристосоваться школьники, получавшие из рук императрицы и великих княжон куличики. Свитским и лейб-гвардейцам августейшие хозяева дарили свои знаменитые пасхальные яйца. Некоторые из них были незамысловаты: изящно раскрашенная скорлупа, откуда сквозь крохотные отверстия извлекли содержимое. Но были и такие, что представляли собой шедевры ювелирного искусства, – творения бессмертного Фаберже.

Петр Карлович Фаберже был русским французского происхождения. В начале нынешнего столетия, когда он находился в зените своей славы, в мастерских Фаберже было занято пятьсот ювелиров, златокузнецов и подмастерьев. Филиалы его контор находились в Москве, Лондоне и Париже; торговля серебряными и золотыми изделиями, в особенности сервизами из многих предметов, была поставлена у него на широкую ногу. Однако прославился он необычайно высокой художественностью своих ювелирных изделий. Гениальность Фаберже как художника заключается в том, что он не стал злоупотреблять драгоценными камнями. Главным в его работе был замысел. Например, создавая портсигар, мастера Фаберже брали за основу прозрачную синюю, красную или розовую эмаль, обозначая контуры рисунка мелкими алмазами. В результате возникал шедевр сдержанности, изящества и красоты.

Официально Фаберже считался придворным ювелиром, но клиентура его была международной. Постоянным его заказчиком являлся Эдуард VII, который всегда требовал: «Мы не желаем дубликатов», на что Фаберже с завидным спокойствием отвечал: «Ваше Величество, вы останетесь довольны». В один день в 1898 году фирма Фаберже приняла у себя короля и королеву Норвегии, королей Дании и Греции, а также английскую королеву Александру, супругу Эдуарда VII. Ни одно бракосочетание или день рождения членов великокняжеской семьи, ни один полковой юбилей или светское событие не обходилось без брошек, колье, подвесок, портсигаров, запонок, письменных приборов и часов от Фаберже. Чтобы угодить своим августейшим клиентам, Фаберже проявлял чудеса мастерства и изобретательности. Из рук его ювелиров нескончаемым потоком выходили цветы из драгоценных камней, целый зверинец различных животных, фигурки русских крестьян и казаков верхом. Он изготавливал миниатюрные зонтики, садовые лейки, украшенные бриллиантами, создал конную статую Петра I из золота высотой меньше дюйма, золотой секретер в стиле Людовика XVI высотой всего пять дюймов и трехдюймовой высоты золотые с эмалью паланкины, отделанные внутри перламутром.

Вершиной ювелирного искусства Фаберже явились пятьдесят шесть знаменитых пасхальных яиц, созданных им для Александра III и Николая II. Начало этому обычаю положил в 1884 году император Александр III, подаривший изготовленное Фаберже яйцо своей супруге Марии Федоровне. Продолжая традицию покойного родителя, Николай II ежегодно заказывал придворному ювелиру два пасхальных яйца, одно для супруги, а второе для императрицы-матери. Выбор материала и художественное оформление определялись самим мастером, который обставлял создание очередного шедевра чрезвычайной секретностью. С самого начала Фаберже решил использовать яйцо лишь как футляр, внутри которого заключен сюрприз. Открыв яйцо, вы могли увидеть корзинку полевых цветов с лепестками из халцедона и золотыми листьями. Были и другие варианты: у одного из яиц верхняя часть каждый час открывалась, оттуда выскакивал украшенный самоцветами и эмалью петушок, который кукарекал и хлопал крыльями.

Создавать новые шедевры с каждым годом становилось все труднее. Превзойти им же самим созданное в 1900 году пасхальное яйцо знаменитому ювелиру так и не удалось. Поскольку, еще будучи цесаревичем, Николай Александрович был назначен председателем Комитета по строительству Великого Сибирского пути, из голубой, зеленой и желтой эмали Фаберже изготовил яйцо, на котором серебряной инкрустацией была изображена карта Сибири и обозначена трасса железной дороги. Стоило прикоснуться к золотому двуглавому орлу, увенчивавшему это произведение, как крышка открывалась, и взорам зрителя представал сюрприз. То была миниатюрная – длиной в фут и шириной в пять восьмых дюйма – модель транссибирского экспресса, состоявшего из пяти вагонов и локомотива. «Ведущие колеса, двойные шасси, поддерживавшие вагоны и другие подвижные детали, были изготовлены скрупулезно точно. Стоило несколько раз повернуть золотой ключик, вставив его… в локомотив из золота и платины с рубином вместо фонаря, как он начинал двигаться, увлекая за собой состав, – писал очевидец. – К багажному вагону был прицеплен пульман, где половина мест предназначалась для дам, второй вагон – детский… еще один вагон для курящих… и вагон-церковь с православным крестом и золотыми крохотными колоколами на крыше».

Фаберже пережил революцию, но искусство его погибло. Мастерские были разграблены[40], чудо-мастера разбежались кто куда; сам знаменитый ювелир под видом дипломата покинул Россию в 1918 году и последние два года жил в Швейцарии. Первоклассный художник, поставщик двора Его Величества, он был создателем произведений искусства, которые напоминают нам теперь о канувшей в вечность эпохе – эпохе не только изобилия, но также высочайшего мастерства, добросовестности и красоты.

Помимо дворцов и вилл русской знати, южный берег Крыма был усеян лечебницами и санаториями для туберкулезных больных. Государыня была частым гостем в этих лечебных учреждениях. В тех случаях, когда она не могла посетить их сама, императрица посылала туда своих дочерей. «Они должны понять, сколько печали среди всей этой красоты», – объясняла она одной из фрейлин. А. Вырубова вспоминала: «Государыня приняла горячее участие в судьбе туберкулезных, приезжавших лечиться в Крым. Осмотрев старые санатории, государыня решила сейчас же построить на свои личные средства в их имениях санатории со всеми усовершенствованиями… Императрица организовала четыре больших базара в пользу туберкулезных, которые принесли много денег… Она сама работала, рисовала и вышивала для базара… Она не уставала продавать вещи, которые буквально вырывали из ее рук. Маленький Алексей Николаевич стоял возле нее на прилавке, протягивая ручки с вещами восторженной толпе».

Государю и императрице хотелось вести в Ливадии тихий, уединенный образ жизни, но обитатели соседних вилл постоянно устраивали пикники, прогулки на яхтах и балы. Когда великие княжны Ольга и Татьяна подросли, их стали приглашать на эти прогулки и балы. Иногда родители отпускали великих княжон, дав им надежных провожатых. В Ливадийском дворце жизнь императора становилась более активной, чем в Царском Селе. Тут почти всегда было полно гостей: в их числе были министры, приехавшие из Петербурга, местные жители, соседи, офицеры со «Штандарта» или из какого-нибудь полка, расквартированного в Крыму. Здешние порядки отличались от тех, что были заведены в Царском: посетителей неизменно приглашали к обеду. Любимым гостем детей был эмир Бухарский, властитель входившего в состав Российской империи самостоятельного государства, граничившего с Афганистаном. Эмир был высоким, смуглым господином, с окладистой бородой, закрывавшей грудь халата с усыпанными алмазами эполетами русского генерала. Хотя эмир получил образование в Петербургском университете и превосходно говорил по-русски, при официальных беседах с императором он пользовался услугами переводчика. Когда эмир приезжал в сопровождении двух министров с длинными, крашенными хной бородами, он привозил с собой удивительные подарки. Однажды, вспоминала сестра царя, она получила в подарок огромное золотое ожерелье с похожими на языки пламени рубинами.

«В эту осень [1911 года] Ольге Николаевне исполнилось шестнадцать лет, – писала А. Вырубова. – Она получила от родителей разные бриллиантовые вещи и колье. Поскольку государыня не хотела, чтобы министерство двора тратило сразу много денег… великие княжны два раза в год получали по одному бриллианту и по одной жемчужине. Таким образом, у великой княжны Ольги Николаевны образовались два колье по 32 камня, собранных для нее с малого детства. Вечером был бал… Великая княжна, в первый раз в длинном платье из мягкой розовой материи, с белокурыми волосами, красиво причесанная, веселая и свежая… была центром всеобщего внимания.

Танцевали внизу в большой столовой. В огромные стеклянные двери, открытые настежь, смотрела южная благоухающая ночь».

Свет люстры заливал нарядные платья, переливался в драгоценностях дам и орденах на блестящих мундирах офицеров. После бала был ужин за маленькими круглыми столами. Над Ливадийским дворцом взошла луна, и по глади Черного моря пролегла серебристая дорожка.

Глава четырнадцатая

«Твой сын будет жить»

Девятнадцатого августа (по старому стилю) 1912 года императрица Александра Федоровна отправила из Петергофа письмо прежней своей наставнице мисс Джексон, которая, отойдя от дел, жила в Англии:

«Милая Мэджи,

Любовно благодарю Вас за Ваше последнее письмо – простите за то, что я такой ужасно недобросовестный корреспондент. Неделю у меня гостила Виктория, мы с ней восхитительно провели время. Приезжала на три дня и Элла, я с ней снова увижусь в Москве. Эрни с семьей приезжал к нам в Крым, Вальдемар приезжал на 3 дня, гостил на „Штандарте“ в Финляндии, а Ирена приедет к нам в конце сентября в Спалу, в Польшу… На следующей неделе мы отправляемся в Бородино и Москву; празднества будут ужасно утомительными, не знаю, как выдержу. После поездки в Москву весной я долгое время чувствовала себя вконец измотанной – теперь в целом чувствую себя лучше… Здесь у нас стояла одуряющая жара, почти ни капли дождя не выпало.

Если Вам известны какие-то интересные исторические книги для девочек, сообщите мне, поскольку я им читаю, да они и сами начали читать по-английски. Они много читают по-французски, а две младшие сыграли несколько сцен из „Мещанина во дворянстве“, причем весьма недурно… Четыре языка – это очень много, но они им нужны; нынешним летом к нам приезжали немцы и шведы, и я заставила всех четверых дочерей завтракать и обедать со всеми, для них это хорошая практика.

Я начала рисовать цветы, поскольку мне, к сожалению, пришлось оставить занятия вокалом и музыкой, они для меня слишком утомительны.

Должна заканчивать. До свидания, да благословит и хранит Вас Господь.

Нежный поцелуй от Вашей любящей старой P.Q. № 111.

Аликс»

Несмотря на наплыв гостей, лето 1912 года оказалось для императорской семьи спокойным. Девочки взрослели: Ольге Николаевне исполнилось семнадцать, Татьяне Николаевне пятнадцать, Марии тринадцать и Анастасии одиннадцать. Алексей Николаевич, которому минуло восемь лет, являлся источником радости и утешения для родителей. Он был жизнерадостен, шаловлив и подвижен; за этот год здоровье его так укрепилось, что государыня начала надеяться, что Бог услышал ее молитвы и сын поправится.

Через полтора месяца после приведенного выше письма, когда семья переехала в Спалу, от этих надежд не осталось и следа. Осенью того года Николай Александрович и Александра Федоровна стали свидетелями кошмарных событий, происшедших в дебрях Беловежской пущи, которые оставили в их душах неизгладимый след.


Празднества в Бородине, о которых упоминала императрица в письме, были посвящены столетию великой битвы под Москвой, которую в конце концов дал Наполеону фельдмаршал Кутузов. В ознаменование годовщины великого сражения русские инженеры реконструировали поле битвы, воссоздав знаменитые редуты, позиции французских и русских батарей, отметили места проведения пехотных и кавалерийских атак. Император Николай II, верхом на белом коне, медленно объехал Бородинское поле, на котором были выстроены подразделения от полков, принимавших участие в знаменитом сражении. Кульминационным моментом церемонии была встреча императора со 122-летним бывшим фельдфебелем Войтинюком, участником битвы. Тронутый до глубины души, царь крепко пожал руку подошедшему неверной походкой ветерану и поздравил его.

«Там все мы прониклись общим чувством благоговения к нашим предкам», – отметил государь в письме к родительнице от 10 сентября 1912 года.

Торжества завершились в Москве, которая сто лет назад горела на глазах у Наполеона. Благодарственные молебны сменялись приемами, парадами и процессиями. Император побывал в музеях, посетил праздничные балы, дал смотр семидесяти пяти тысячам солдат и семидесяти двум тысячам учащихся.

Императрица, как и следовало ожидать, устала от всех церемоний, в которых ей пришлось участвовать. С небывалым облегчением вместе со всей семьей в середине сентября села она в царский поезд, который повез их на запад, в Польшу, где в Беловеже и Спале царская семья имела охотничьи дворцы. По дороге была лишь одна остановка, в Смоленске. Там состоялась встреча с местным дворянством. В этот день, сообщил 10 сентября матери государь, «Алексей незаметно выпил бокал шампанского и сделался после этого веселым и стал разговаривать с дамами, к нашему удивлению. Когда мы вернулись в поезд, он всё повторял свои разговоры в собрании, а также что у него бурлит в животе».

Охотничий дом в Беловежской пуще, что на востоке Польши, был окружен дремучими лесами площадью в 30 000 акров, где водились лоси и олени. Здесь было единственное место в Европе, где еще встречались зубры. Царскую семью ожидал приятный отдых. Император сообщал матери: «Погода здесь неважная: теплая, но с частыми дождями. По утрам я езжу с дочерьми верхом по отличным лесным дорогам». Алексей Николаевич, которому не разрешалось участвовать в верховых прогулках, катался на лодке по озеру. Однажды, неудачно прыгнув в лодку, он оступился и ударился об уключину внутренней частью бедра. Доктор Боткин осмотрел место ушиба и обнаружил небольшую припухлость чуть пониже паха. Ушиб оказался болезненным, и доктор уложил мальчика на несколько дней в постель. Неделю спустя боль утихла, опухоль спала, и лейб-медик решил, что опасность миновала.

Проведя две недели в Беловежской пуще, царская семья перебралась в Спалу, в прошлом место охоты польских королей. «После часа езды по песчаным дорогам, – вспоминает Вырубова, – мы приехали к месту назначения… Деревянный дворец в Спале был мрачный и скучный. Внизу в столовой постоянно горело электричество. Дворец был окружен густым лесом, через который протекала быстрая речка Пилица… Дорогу Их Величества называли дорогой к грибу, так как в конце пути стояла скамейка с навесом вроде гриба. Государь со свитой или один охотился на оленей. Уезжали они рано утром… возвращаясь только к обеду… После обеда, при свете факелов, государь со свитой выходил на площадку перед дворцом, где были разложены убитые олени».

Именно в тот самый период, когда Алексей Николаевич стал поправляться после травмы, полученной при ударе об уключину, императрица обратилась к П. Жильяру с просьбой начать с наследником занятия французским языком. Это была первая встреча швейцарца с цесаревичем. Тогда Жильяр еще не знал характера заболевания ребенка. Однако занятия пришлось прервать. «С самого начала мальчик мне показался больным, – вспоминал Жильяр. – Вскоре ему пришлось лечь в постель… Я был поражен бледностью его лица и тем, что его несли на руках, словно он не мог идти самостоятельно».

Как всякая мать, беспокоясь о здоровье сына, запертого в четырех стенах мрачного дома, не видя солнца, без воздуха, государыня решила взять его с собой покататься. «Я тоже была с ними, – вспоминала А. Вырубова. – Во время прогулки Алексей Николаевич все время жаловался на внутреннюю боль, каждый толчок его мучил, лицо вытягивалось и бледнело. Государыня, напуганная, велела повернуть домой. Когда мы подъехали к дворцу, его уже вынесли почти без чувств».

Осмотрев мальчика, доктор Боткин обнаружил сильное внутреннее кровоизлияние (гематому) в верхней части ляжки и в паху. В тот же день из Спалы посыпался град телеграмм. Из Петербурга один за другим стали приезжать врачи. Следом за профессором Федоровым и доктором Деревенко прибыли педиатр Острогорский и хирург Раухфус. С их появлением в Спале стало больше встревоженных лиц и озабоченных разговоров шепотом. Однако никто из светил науки не мог помочь страдающему ребенку. Остановить внутреннее кровотечение не удавалось, а болеутоляющие средства применять было нельзя. Из поврежденных кровеносных сосудов кровь продолжала поступать внутрь тканей, образуя огромную гематому, которая захватила бедро, пах и нижнюю часть живота. Нога была подвязана к груди, с тем чтобы увеличился объем внутреннего резервуара. Но кровоизлияние продолжалось. То было началом кошмара.

«Дни от 6-го до 10-го окт. были самые тяжелые, – писал император матери 20 октября 1912 года из Спалы. – Несчастный маленький страдал ужасно, боли схватывали его спазмами и повторялись почти каждые два часа. От высокой темп[ературы] он бредил и днем, и ночью, садился в постели, а от движения тотчас же начиналась боль. Спать он почти не мог, плакать тоже, только стонал и говорил: „Господи, помилуй“».

«День и ночь он [Алексей Николаевич] кричал от боли; окружающим было тяжело слышать его постоянные стоны, так что иногда, проходя его комнату, мы затыкали уши», – вспоминала впоследствии А. А. Вырубова. Одиннадцать суток государыня «не раздевалась, не ложилась и почти не отдыхала, часами просиживала у кровати своего маленького больного сына, который лежал на бочку с поднятой ножкой… Крошечное восковое лицо с заостренным носиком было похоже на [лицо] покойника, взгляд огромных глаз был бессмысленный и грустный». Страдая от невыносимой боли, ребенок говорил: «Мамочка, помоги. Помоги, пожалуйста». Государыня держала мальчика за руку, гладила ему лоб. Обливаясь слезами, она беззвучно молила Бога об избавлении сына от страданий. За эти одиннадцать дней в золотистых ее волосах появились седые пряди.

И все же мать оказалась более стойкой, чем отец цесаревича. «Я с трудом оставался в комнате, – признавался император матери. – Но должен был сменять Аликс при нем, потому что она, понятно, уставала, проводя целые дни у его кровати. Она лучше меня выдерживала это испытание, пока Алексею было плохо, – сообщал государь. – Но зато теперь, когда, слава Богу, опасность миновала, она чувствует последствие пережитого, и на бедном сердце ее это сказалось».

Вырубова писала, что однажды, войдя в комнату больного сына и услышав его отчаянные стоны, «государь выбежал из комнаты и, запершись у себя в кабинете, расплакался».

Родители были уверены, что ребенок умирает. Мальчик думал так же и надеялся, что именно это и произойдет. «Когда я умру, мне больше не будет больно, мамочка?» – спросил ребенок. В следующую минуту, когда он почувствовал облегчение, «Алексей Николаевич сказал своим родителям: „Когда я умру, поставьте мне в парке маленький памятник“».

И тем не менее, как ни казалось это странным Жильяру, на первый взгляд все во дворце шло своим чередом. По-прежнему польские шляхтичи ездили с царем на охоту. Вечером к гостям мужа выходила императрица, ненадолго оставив больного сына, – бледная, но внешне спокойная. Оба супруга старались скрыть от посторонних не только страдания сына, но и собственные муки.

Видя, что происходит, Жильяр едва верил своим глазам. Однажды вечером после обеда его ученицы Мария и Анастасия Николаевны в присутствии родителей, свиты и нескольких гостей должны были сыграть две сцены из пьесы «Мещанин во дворянстве». В качестве суфлера швейцарец стоял на краю импровизированной сцены за ширмами, которые служили кулисами. Оттуда он мог наблюдать за зрителями и подсказывать актрисам.

«Я увидел императрицу, которая сидела в переднем ряду и с улыбкой беседовала с соседями, – писал учитель. – По окончании представления я вышел черным ходом и оказался в коридоре перед комнатой Алексея Николаевича, стоны которого отчетливо доносились до меня. Вдруг я заметил впереди себя императрицу, которая торопливо шла, придерживая обеими руками длинное платье… Я прижался к стене, и она прошла мимо, не заметив меня. Лицо у нее было грустное, расстроенное. Я отправился в залу. Все там были оживленные, веселые; ливрейные лакеи разносили подносы с прохладительными напитками… Спустя несколько минут вошла императрица; выражение лица ее снова изменилось, она улыбалась тем, кто суетился впереди нее. Но я заметил, что государь, занятый разговором, встал таким образом, чтобы можно было наблюдать за дверью, и когда мимо него прошла императрица, он поймал ее полный отчаяния взгляд, предназначенный ему одному… Я остался под глубоким впечатлением сцены, которая позволила мне осознать драматизм этой двойной жизни».

Несмотря на все предосторожности, завеса таинственности начала рваться. Петербург полнился слухами, один фантастичнее другого. Журналисты гадали, что же произошло с наследником. В пространной статье в лондонской «Дейли мэйл» сообщалось, будто в мальчика метнул бомбу анархист и ранил его. После того как доктор Федоров предупредил императора, что не прекращающееся кровоизлияние в область желудка может в любой момент привести к роковому исходу, граф Фредерикс получил указание опубликовать бюллетень о состоянии здоровья Алексея Николаевича. Но упоминания о характере болезни в нем не было.

Официальное сообщение о тяжелом заболевании наследника престола повергло народ в уныние. В огромных соборах и в скромных церквах молились подданные об исцелении болящего цесаревича. Перед чудотворной иконой в Казанском соборе день и ночь стояли верующие. В Спале храма не было, но в саду была натянута палатка с походным алтарем. «Все наши люди, казаки, солдаты и др. были такие трогательные: с первых же дней болезни Алексея они попросили священника Александра Васильева Крестовоздвиж. общины, законоучителя наших детей, отслужить молебен о его здравии на открытом воздухе. Они просили его служить каждый день, пока Алексею не стало лучше, – писал матери Николай Александрович. – Приходила масса поляков-крестьян, и все плакали в то время, что он говорил проповедь! Столько мы получили телеграмм, писем, образов с пожеланиями скорого выздоровления маленькому».

Не раз всем казалось, что наступает конец. Однажды во время завтрака государю передали записку, присланную Александрой Федоровной, сидевшей у постели больного сына. «Алексей так мучается, – писала императрица, – что должен с минуты на минуту умереть». Побледнев, но взяв себя в руки, Николай Александрович дал знак доктору Федорову, тот поспешно вышел из-за стола и направился к больному. Ребенок еще дышал, но испытывал ужасные страдания.

«Как-то вечером после обеда мы поднялись наверх в гостиную государыни, – писала А. Вырубова. – Неожиданно в дверях появилась принцесса Прусская, приехавшая помочь и утешить сестру. Бледная и взволнованная, она просила всех разойтись, так как состояние Алексея Николаевича было безнадежно». Священник отец Александр Васильев пришел со Святыми Дарами к наследнику. В Петербург был отправлен бюллетень, из которого явствовало, что в следующем будет сообщено о кончине наследника-цесаревича.

«Государыня повторяла, что ей не верится, что Господь их оставил» и приказала Вырубовой послать телеграмму Распутину в Покровское.

«Утром 22 октября царица в первый раз сошла в салон, – писал М. Палеолог. – Бледная, похудевшая Александра Федоровна, однако, улыбалась. На обращенные к ней тревожные вопросы она ответила спокойным тоном: „Врачи не констатируют еще никакого улучшения, но лично я уже не беспокоюсь. Я получила сегодня ночью телеграмму от отца Григория, которая меня совершенно успокоила“. Затем она прочитала телеграмму: „Бог воззрил на твои слезы. Не печалься. Твой сын будет жить. Пусть доктора его не мучат“. Сутки спустя кровотечение прекратилось. Ребенок вконец ослаб, но был жив».

Роль, которую сыграла телеграмма Распутина в выздоровлении цесаревича в Спале, остается самой большой загадкой в легенде о Распутине. Ни один из присутствовавших тогда докторов не оставил никакого свидетельства на этот счет. Анна Вырубова, служившая посредницей в сношениях Распутина с императрицей, лишь сообщает в своих мемуарах о телеграмме и выздоровлении Алексея Николаевича, но никак не комментирует эти факты. Пьер Жильяр, в ту пору второстепенный служащий царской семьи, о телеграмме даже не упоминает. Странное дело, но и сам император в письме к матери не сообщил ей о столь важной телеграмме от старца. Вот что он писал родительнице 20 октября 1912 года: «10-го окт. мы решили причастить его утром, и сейчас же ему сделалось лучше, темп. спала с 39,5 до 38,2, боли почти прошли, и он заснул первым спокойным сном».

На следующий день государь сообщил: «Сейчас все мы, многие из свиты, казаки и люди сподобились причаститься Св. Тайн Христовых в походной церкви. После этого батюшка принес Св. Дары к Алексею и приобщил его… Вчера снег шел весь день, но за ночь почти стаял, в церкви стоять холодно – всё же это пустяки, когда сердце ликует и душа радуется!»

То, что царь ни словом не обмолвился в письме о телеграмме, вовсе не означает, что он не знал о ней или о том значении, которое придала ей императрица. Скорее всего факт этот – свидетельство его неуверенности в том, что именно произошло, и его нежелания признать влияние Распутина, тем более в письме к императрице-матери. Мария Федоровна считала Распутина шарлатаном, и письмо от сына, в котором тот заявил бы, что старец спас Алексея от смерти, послав из Сибири телеграмму, огорчило бы вдовствующую императрицу. По этой причине Николай II и промолчал о послании.

Сведения в нашем распоряжении весьма скудны. А. Мосолов, который находился в Спале, предполагает, что своим выздоровлением цесаревич обязан действиям хирурга профессора Федорова. По словам Мосолова, в самый критический момент профессор заявил начальнику канцелярии: «Я с ними не согласен. По-моему, надо бы принять более энергичные средства. К сожалению, они весьма опасны. Однако, лечи я один, применил бы. Как вы думаете, сказать мне об этом императрице, или сделать помимо ее ведома?» «Я ответил, что не берусь давать советы, – продолжает Мосолов. – …В два часа дня врачи пришли ко мне и… сказали, что кровотечение у цесаревича остановилось. При уходе я задержал Федорова и спросил его, применил ли он то лечение, о котором говорил. Профессор махнул рукой и сказал, уже стоя в дверях: „И примени я его, при сегодняшних обстоятельствах в этом не сознался бы!“». Выходит, Федоров ничего не предпринимал. Это подтверждается и тем, что спустя некоторое время он заявил великой княгине Ольге Александровне, что с медицинской точки зрения исцеление совершенно невозможно объяснить.

И все-таки попробуем понять, что произошло. После продолжительного кровотечения у больного гемофилией оно может прекратиться само по себе. Еще в 1905 году доктор М. Литтен писал: «В каждом отдельном случае трудно предсказать, когда кровотечение прекратится; большая потеря крови, по-видимому, сама по себе уменьшает кровоизлияние. Анемия мозга приводит к обмороку, сопровождающемуся падением кровяного давления, после чего кровотечение становится не столь интенсивным. Но иногда оно бывает столь продолжительным, что больной истекает кровью».

В настоящее время задолго до летального исхода кровотечение останавливают посредством переливания плазмы. Но при отсутствии плазмы, по мнению гематологов, гемофилики могут оказаться в положении, которое описано выше.

Поскольку то, что случилось в Спале, настолько непонятно и столь существенно для последующих событий, следует изучить его всесторонне. Прежде всего надо иметь в виду, что телеграмма Распутина сама по себе могла оказать благотворное воздействие.

Начнем с того, что фраза в телеграмме старца – «Пусть доктора его не мучат» – представляла собой превосходную рекомендацию медицинского характера. В присутствии четырех врачей, которые суетились вокруг его постели, измеряя температуру, щупая ногу и пах, больной ребенок лишен был главного условия выздоровления – полного покоя. С трудом образовавшийся тромб можно легко было разрушить вследствие частых манипуляций того или другого врача. Когда же доктора, в конце концов, оставили мальчика в покое – то ли махнув на него рукой, то ли по совету Распутина, – это не могло не сказаться благотворно на здоровье ребенка.

Есть и еще одна возможность, правда сомнительная, но которую следует иметь в виду. Давно высказывалось предположение, что при кровотечениях важную роль играет эмоциональный фактор. Последнее время гипотеза эта получила новое подтверждение. Выступая на международном симпозиуме в 1957 году, доктор Пол Дж. Пойнсард, сотрудник клиники имени Джефферсона при Филадельфийском университете, заявил, что «под воздействием эмоционального стресса больной гемофилией в большей степени подвержен воздействию недуга». Доктор Пойнсард заключил, что «спокойствие пациента наряду с ощущением эмоциональной комфортности, по-видимому, обуславливает менее интенсивные и более редкие кровотечения по сравнению с субъектом, находящимся в стрессовом состоянии».

В тот момент, когда в Спалу пришла телеграмма старца, императрица, единственное лицо, с которым находившийся в полубессознательном состоянии ребенок поддерживал эмоциональный контакт, была возбуждена, чуть ли не в истерике. Очевидно, страх и отчаяние матери передавались Алексею. Именно этим, с точки зрения доктора Пойнсарда, было обусловлено состояние больного. Если это так, то внезапное улучшение морального состояния матери, вызванное распутинской телеграммой, могло благотворно повлиять и на ребенка. Это ощущение спокойной уверенности, конечно, само по себе вряд ли смогло бы остановить кровотечение, но наряду с меньшим объемом крови, теряемой при кровоизлиянии вследствие падения кровяного давления и постепенного образования тромбов, оно могло вызвать положительный эффект. Вполне возможно, как полагала и государыня, именно это обстоятельство и заставило смерть отступить.

Какова бы ни была причина исцеления, все – врачи, придворные, великие княжны, как те, кто верил в Распутина, так и те, кто его ненавидел, – признавали загадочную связь между обоими событиями. Лишь для одного человека тайна эта вовсе не была тайной. Александра Федоровна прекрасно понимала, что произошло. Лучшие врачи России оказались бессильны помочь ее сыну, собственные ее молитвы оставались безответными, но стоило ей обратиться к Распутину, как предстателю ее перед Господом, как свершилось чудо. Отныне императрица была убеждена: жизнь ее ребенка в руках старца. И последствия такой убежденности оказались роковыми.

После того как кризис миновал, жизнь царской семьи вошла в прежнюю колею. Император принимал министров, обсуждая с ними войну, которую Болгария и Австрия вели против Турции. Охотился, играл в теннис, гулял в лесу, катался по реке на лодке. Однажды он повез катать Вырубову. Она вспоминала: «Государь повез меня на лодке по Пилице, мы наткнулись на песчаный островок и чуть не перевернулись».

Выздоровление цесаревича шло медленно. Целыми неделями мать оставалась вместе с ребенком. Он полулежал в постели, откинувшись на подушки, родительница сидела в кресле, читала вслух или вязала.

«Должен предупредить тебя, со слов докторов, что выздоровление Алексея будет медленное, он все еще ощущает боль в левом колене, которое до сих пор не может разогнуть, и лежит с подушками под этой ногой, – сообщал 20 октября государь Марии Федоровне. – Но это их не беспокоит, главное, чтобы внутреннее рассасывание продолжалось, а для этого нужен покой. Цвет лица у него теперь хороший, а раньше был совсем как воск, и руки и ноги также. Похудел он страшно, но зато и начали его питать доктора!»

Месяц спустя наследник поправился в достаточной мере, чтобы можно было возвращаться в Царское Село. По распоряжению императрицы дорога от дворца до вокзала была разровнена таким образом, чтобы на ней не осталось ни единого бугорка. Возвращаясь домой, царский поезд едва тащился, делая всего 25 верст в час.

Прежде чем Алексей Николаевич смог снова ходить, прошел почти год. Левая нога ребенка, прижатая к груди, не разгибалась несколько месяцев. Врачи укрепили на ней металлический треугольник, стороны которого можно было перемещать на различную величину. Треугольник постепенно раздвигался, и нога мало-помалу выпрямлялась. Но и год спустя, когда царская семья жила в Ливадии, чтобы вылечить хромоту, оставшуюся после Спалы, Алексею пришлось принимать горячие грязевые ванны. Все это время на официальных фотографиях цесаревич изображен сидящим или же стоящим на ступеньках, с тем чтобы травмированная нога казалась здоровой.

После Спалы цесаревич стал серьезнее, задумчивее, внимательнее к окружающим его людям. А задуматься восьмилетнему ребенку было над чем. Отец его, монарх, которому были подвластны многие десятки миллионов подданных, властелин величайшей на земле державы, не сумел избавить сына от страданий. Что же до Александры Федоровны, то для нее дни болезни ребенка были днями, проведенными в аду. И сила, которая исторгла ее из этого ада, была ниспослана с небес. Олицетворением же этой силы в ее глазах был Григорий Распутин.

Глава пятнадцатая

Распутин

В Григории Распутине было много отталкивающего. Когда этот сибирский чудотворец впервые появился в 1905 году в самых модных салонах Петербурга, ему было тридцать лет с небольшим[41]. Он носил крестьянскую рубаху, штаны, заправленные в смазные сапоги. Был неопрятен. Просыпался, ложился спать и снова вставал, не удосужившись помыться или переодеться. У него были грязные руки, ногти с трауром и всклокоченная борода, отмечал М. Палеолог. Длинные сальные волосы с пробором посредине свисали косицами на плечи. Не удивительно, что от него исходил острый неприятный запах[42].

Но для его поклонников все это не имело значения. Женщины, вначале находившие его отвратительным, обнаружили, что омерзение – новое и волнующее ощущение, что грубый, пахнущий козлом мужик привлекает их гораздо больше, чем раздушенные и напомаженные гвардейские офицеры и светские львы. Другие, не столь чувственные, заявляли, что вульгарная внешность этого крестьянина – верный признак его духовности. Если бы он не был «святым», убеждали они себя, разве бы он оказался среди них. Успокоив таким образом свою совесть, люди эти вторили тем, кто заявлял, будто Распутин поистине «Божий человек».

Глаза у Распутина были особенные. И друзья его, и враги в один голос отмечали их необычное воздействие. Анна Вырубова, боготворившая сибирского мужика, отмечала, что у него было бледное лицо, длинные волосы, нечесаная борода и совершенно удивительные глаза – большие, светлые, блестящие. Монах Илиодор, который Распутина возненавидел, вспоминал, что у сибирского мужика «стального цвета, глубоко посаженные глаза, глядящие из-под кустистых бровей, пронзительные, как булавки». М. Палеолог, считавший Распутина политическим явлением, тоже обратил внимание на его глаза: «У него темные, длинные и плохо расчесанные волосы; черная густая борода; высокий лоб; широкий, выдающийся вперед нос, мускулистый рот. Но все выражение лица сосредоточено в глазах льняно-голубого цвета, блестящих, глубоких, странно притягательных. Взгляд одновременно пронзительный и ласкающий, наивный и лукавый, пристальный и далекий. Когда речь его оживляется, зрачки его как будто заряжаются магнетизмом».

Пристальный взгляд Распутина трудно было выдержать. Мужчины и женщины, решившие из любопытства повидать его, чувствовали, как зачаровывают, притягивают к себе его мерцающие глаза, в которых светилась неукротимая, таинственная воля. Князь Юсупов, один из убийц Распутина, в своей книге «Конец Распутина» вспоминал: «Старец уложил меня на диван, стал передо мною и, пристально глядя мне в глаза, начал поглаживать меня по груди, шее и голове. Потом он вдруг опустился на колени и, как мне показалось, начал молиться, положив обе руки мне на лоб. Лица его не было видно, так низко он наклонил голову. В такой позе он простоял довольно долго, затем быстрым движением вскочил на ноги и стал делать пассы. Видно было, что ему были известны некоторые приемы, применяемые гипнотизерами.

Сила гипноза Распутина была огромная. Я чувствовал, как эта сила охватывает меня и разливается теплотой по всему моему телу. Вместе с тем, я весь был точно в оцепенении: тело мое онемело. Я попытался говорить, но язык мне не повиновался, и я медленно погружался в сон, как будто под влиянием сильного наркотического средства. Лишь одни глаза Распутина светились передо мною каким-то фосфорическим светом, увеличиваясь и сливаясь в один яркий круг. Этот круг то удалялся от меня, то приближался, и когда он приближался, мне казалось, что я начинаю различать и видеть глаза Распутина, но в эту самую минуту они снова исчезали в светящемся кругу, который постепенно отодвигался. До моего слуха доносился голос старца, но слов я различить не мог, а слышал лишь неясное его бормотанье.

В таком положении я лежал неподвижно, не имея возможности ни кричать, ни двигаться. Только мысль моя еще была свободна, и я сознавал, что постепенно подчиняюсь власти этого загадочного и страшного человека. Но вскоре я почувствовал, что во мне, помимо моей воли, сама собой пробуждается моя собственная внутренняя сила, которая противодействует гипнозу. Она нарастала во мне, закрывая все мое существо невидимой броней.

В сознании моем смутно всплывала мысль о том, что между мною и Распутиным происходит напряженная борьба и что в этой борьбе я могу оказать ему сопротивление, потому что моя душевная сила, сталкиваясь с силой Распутина, не дает ему возможности всецело овладеть мною. Я попытался сделать движение рукой – рука повиновалась. Но я все-таки продолжал лежать в том же положении, ожидая, когда Распутин сам скажет мне подняться и встать. Сеанс гипноза Распутин закончил словами: „Ну, милый, вот на первый раз и довольно будет“».

История, которую приводит Фюлеп-Миллер, немецкий биограф Распутина, указывает на двойственный характер старца: «Очень молодая девушка, наслышавшись о чудесах нового святого, прибыла в столицу из провинции и искала его, чтобы получить духовную поддержку… Его мягкий монашеский взгляд и простая прическа темно-русых волос, обрамлявших обыкновенное лицо, внушали доверие. Когда же он приблизился, она тут же почувствовала, что за добрыми и мягкими глазами прячется совсем другой человек, таинственный, хитрый и похотливый. Он сел напротив, склонился к ней, и тут его глаза из светло-голубых вдруг стали совершенно темными. Из провалов глазниц на нее был направлен острый взгляд, проникающий и сковывающий. Свинцовой тяжестью налились конечности. Он приблизил лицо, искаженное желанием. Она ощущала горячее дыхание на своих щеках и заметила, как его горящий взгляд из глазниц медленно ощупывал ее онемевшее тело. Потом он с чувственным выражением закрыл веки. Его голос превратился в странный шепот. Он шептал ей на ухо необычные похотливые речи. Тут она, околдованная соблазнителем, как бы издалека стала вспоминать, что пришла сюда говорить о Боге. По мере того как стала осознаваться первоначальная цель посещения, тяжесть в теле исчезла и оцепенение прошло. Он тут же заметил перемену в ее состоянии, полузакрытые веки приподнялись. Он встал, наклонился над нею, тихо потрепал девчоночью прическу и поцеловал в лоб бесстрастным и кротким отеческим поцелуем. Его только что искаженное желанием лицо совершенно успокоилось и стало добрым, как у странствующего монаха. В доброжелательном, благосклонном тоне разговаривал он с посетительницей, подняв ко лбу в благословении правую руку. Он стоял перед нею в позе Христа, изображаемого на старинных русских иконах. Его взгляд стал снова мягким, приветливым, почти покорным. И только в глубине маленьких глазок пряталось едва заметное „другое“, похотливое и бесстыжее».

Распутин испытывал силу своего взгляда не только на больных женщинах, но и на министрах царского правительства. По просьбе императрицы он посетил двух премьер-министров России, Петра Столыпина и его преемника Владимира Коковцова.

Столыпин, обладавший огромной физической силой и твердой волей, позднее описал нанесенный ему Распутиным визит своему другу Михаилу Родзянко, председателю Государственной думы.

«Он бегал по мне своими белесоватыми глазами, – говорил Столыпин, – произносил какие-то загадочные и бессвязные изречения из Священного Писания, как-то необычно водил руками, и я чувствовал, что во мне пробуждается непреодолимое отвращение к этой гадине, сидящей против меня. Но я понимал, что в этом человеке большая сила гипноза и что он на меня производит какое-то довольно сильное, правда отталкивающее, но все же моральное впечатление. Преодолев себя, я прикрикнул на него…»

Похожее произошло и с премьером В. Н. Коковцовым, который писал: «Когда Р[аспутин] вошел ко мне в кабинет и сел в кресло, меня поразило отвратительное выражение его глаз. Глубоко сидящие в орбите, близко посаженные друг к другу, маленькие, серо-стального цвета, они были пристально направлены на меня, и Р[аспутин] долго не сводил их с меня, точно он думал произвести на меня какое-то гипнотическое воздействие. Подали чай. Распутин забрал пригоршню печенья, бросил его в стакан, уставился опять на меня своими рысьими глазами. Мне надоела эта попытка гипнотизировать меня, и я ему сказал просто: „Напрасно вы так упорно глядите на меня, ваши глаза не производят на меня никакого действия“».

После встречи с сибирским мужиком как у Столыпина, так и у Коковцова появилась уверенность, что они одолели его. На самом же деле они лишь предрешили собственную участь. Оба свидания были устроены императрицей, пожелавшей, чтобы Распутин составил о них свое мнение. И старец, расставшись с обоими политическими деятелями, заявил ей, что ни тот, ни другой не прислушиваются ни к его мнению, ни к воле Божьей. После таких отзывов, о которых их даже не поставили в известность, репутация двух этих премьер-министров, лучших политических деятелей, каких когда-либо рождала Россия, в глазах двора стала блекнуть.

Основой влияния Распутина были глаза; когда же они его подводили, в ход шел лукавый язык.

Такое явление, как «распутинщина», не могло возникнуть ни в какой другой стране, кроме России. Но даже и в России невоспитанные, нечесаные, неграмотные мужики не так-то часто встречались за чашкой чая с министрами. Однако ни Коковцов, ни Распутин не сочли их встречу настолько странной, насколько нелепой она нам кажется теперь.

Распутин появился в Петербурге под личиной старца – «Божьего человека», аскета, живущего в бедности и одиночестве, который становится наставником страждущих, мятущихся душ. Иногда старец бывал еще и странником – бедным богомольцем, готовым прийти на помощь тем, кто в нем нуждается. Люди такого рода представляли собой распространенное в тогдашней России явление. Испокон веку по русским просторам, от села к селу, от монастыря к монастырю бродили толпы нищих паломников, которые питались подаянием крестьян и монахов. Среди них были юродивые, летом и зимой ходившие босиком, в веригах. Одни проповедовали, о других шла слава как об исцелителях. Если церковным властям становилось известно, что они проповедуют еретические учения, таких проповедников сажали в тюрьмы, но из-за их бедности и готовности к самопожертвованию верующие подчас относились к старцам с большим благоговением, чем к местным священнослужителям.

Русские прислушивались к этим святым людям. Неграмотным крестьянам, которые дальше соседнего села нигде не бывали, те рассказывали о больших городах, заморских странах, чудесных исцелениях и Божьих чудесах. Даже люди образованные отзывались о таких странниках с уважением. В «Братьях Карамазовых» Ф. М. Достоевский писал: «„Старец“ – это берущий вашу душу, вашу волю в свою душу и свою волю. Избрав старца, вы от своей воли отрекаетесь и отдаете ему ее в полное послушание, с полным самоотрешением».

Перед своей кончиной граф Л. Н. Толстой побывал в Оптиной пустыни, ища наставления у почитаемого старца. Лохмотья, вериги, отрешенность от мира испокон веку давали этим людям свободу, какой были лишены остальные. Они чувствовали себя вправе укорять власть имущих, подчас даже царей.

Распутин был ненастоящим старцем. В большинстве своем старцы были угодниками, оставившими мирские соблазны и суеты. Распутин не был старым, имел жену и троих детей, а могущественные его покровители со временем купили ему самый великолепный дом в деревне. Мысли его были суетны, а поведение недостойно. Но он умел надевать личину святого. У него был пронзительный взгляд, ловко подвешенный язык. По словам Вырубовой, старец знал все Священное Писание, у него был низкий, сильный голос, делавший его проповеди убедительными. Вдоль и поперек старец исходил всю Россию, дважды совершил пешее паломничество в Иерусалим. Он изображал из себя этакого раскаявшегося грешника, которого Бог простил и которому повелел творить Божью волю. Людей трогало его смирение: ведь он не сменил прозвища Распутин, полученного в молодости за свои грехи от односельчан[43].

Григорий Ефимович Распутин родился в 1872 году[44] в семье Ефима Васильевича, земледельца, рыболова, в прошлом извозчика. Таким образом, когда он впервые встретился с царской семьей, ему было тридцать три года, и сорок четыре, когда его убили. Родился он в селе Покровском Тюменского уезда Тобольской губернии, расположенном на реке Туре, в четырехстах верстах восточнее Уральских гор. То был суровый, овеваемый всеми ветрами край, где зимой температура опускается до сорока градусов. Чтобы выжить, человеку приходилось быть очень сильным и трудолюбивым. Климат и отдаленность местности накладывали свой отпечаток и на склад ума. Вот почему ни в одной другой области Сибири не появилось столько мистиков, святых и столько самых диких сект, как здесь.

Рассказывают, что впервые Распутин отличился как ясновидец еще в отрочестве. Он лежал больной в темном углу в кухне, когда к отцу пришли соседи и стали обсуждать ужасное преступление – у одного из крестьян украли лошадь. Тут больной ребенок поднялся с постели и, подойдя к одному из них, назвал его вором. Возмущенный крестьянин стал отпираться, и подростка едва не выпороли. Но слова мальчика запали в душу мужикам. Двое из них стали следить за крестьянином, на которого указал Гриша, и той же ночью заметили, как он уводит краденого коня. Конокрада избили до полусмерти, а Григория стали считать провидцем.

Когда Григорий подрос, то из благочестивого отрока, по словам Илиодора, вышел блудодей, табакур, вор и хулиган, которого нередко колотили почтенные отцы семейств и которого неоднократно, по приказанию исправника, наказывали розгами. Затем он занялся извозом, доставлял товары и пассажиров в другие села. Такое занятие позволило ему увеличить количество одержанных им побед. Хороший рассказчик, человек самоуверенный, Григорий не пропускал ни одной встречной девушки. Способ, к которому он прибегал, был прост: схватив девушку, он принимался расстегивать ей кофточку. Естественно, нахал часто получал отпор, его лупили, царапали и кусали, но нередко его приставания приносили и успех. Он сообразил, что даже в недотроге, самой застенчивой девушке в условиях скуки и заброшенности, в каких жила сибирская деревня, существует романтическая тяга к приключениям. Ну а умения поощрять такую тягу наглому и напористому Гришке было не занимать.

Во время одной из таких поездок Распутин вез студента Духовной академии в Верхотурский монастырь. Тот убедил возчика вступить на путь религиозного обновления. И Григорий стал послушником монастыря, где православные монахи исправляли еретиков – последователей секты хлыстов. В монастыре он прожил четыре месяца.

За это время он успел познакомиться с учением секты, согласно которому человек может приблизиться к Богу лишь через грех прелюбодеяния. Члены секты собирались по субботам в избах, занавесив окна, или же на дальних лесных полянах. «Божьи люди» – мужчины и женщины – облачались в длинные белые рубахи и при свете восковых свечей начинали петь свои гимны. Встав в хоровод, собравшиеся принимались танцевать – сперва медленно, затем все быстрее и быстрее. Полураздетых, их стегал ивовыми прутьями местный «пророк». Но вот свечи потушены, «Божьи люди» валятся на пол и падают друг другу в объятия, невзирая на возраст и родство.

Недруги Распутина впоследствии часто обвиняли его в принадлежности к секте хлыстов. Если бы им удалось это доказать, то, возможно, была бы шокирована даже императрица. Но веских доказательств собрать не удалось. Самое большее, что удалось подтвердить – и старец охотно в этом признавался, – что, подобно хлыстам, Распутин видел в грехе первую ступень к очищению духа.

Вернувшись в Покровское, Григорий, которому едва исполнилось двадцать, женился на светловолосой крестьянской девушке на четыре года старше его. Всю свою жизнь, даже в зените недоброй славы старца, жена его, Прасковья, оставалась в Покровском. Она знала о блудодействе мужа, но никогда на него не жаловалась. «У него на всех хватит», – заявляла она с непонятной гордостью. Она родила ему четверых детей – двух мальчиков и двух девочек. Старший сын умер в младенчестве, второй был умственно отсталым; обе дочери – Матрена и Варвара – позднее приехали к отцу в Петербург и получили там образование.

Чтобы прокормить семью, Распутин занялся сельским хозяйством. Однажды во время пахоты Григорию, по его словам, было видение. Он заявил, что ему велено совершить паломничество. Ефим Васильевич посмеялся над сыном: «От лени Гришка заделался паломником». Но Распутин все-таки отправился в странствие и, совершив пешком путешествие в три с половиной тысячи верст, добрался до Афонского монастыря в Греции. Когда два года спустя он вернулся, его окружал ореол таинственности и праведности. Он начал подолгу молиться, благословлять других крестьян; стоя на коленях у постели больных, просить Бога об их исцелении. Перестал пьянствовать и блудить. Начали поговаривать, будто непутевый Гришка – человек Божий. Сельский священник, обеспокоенный популярностью новоявленного угодника, заподозрил в нем еретика и пригрозил дознанием. Чтобы избежать неприятностей, Распутин, которому наскучила жизнь в Покровском, оставил село и снова принялся странствовать.

Впервые попав в Петербург в 1903 году, он прожил в нем пять месяцев. Слава о добродетелях и благочестии старца дошла до холодного, высокомерного Петербурга раньше его самого. Его называли удивительным сибирским мужиком, который, нагрешив и покаявшись, был наделен свыше чудесными способностями. С молодым сибирским пророком пожелал познакомиться отец Иоанн Кронштадтский, последователи которого называли его святым – так велика была сила молитв священника. В собор в Кронштадте, настоятелем которого он был, приходили паломники со всех концов России. Он был духовником Александра III и приезжал в Ливадию перед кончиной императора. Знакомство с самым почитаемым в России священником и его благословение стали важным шагом в карьере Распутина.

В 1905 году старец снова вернулся в Санкт-Петербург. На сей раз его представили престарелому архимандриту Феофану, ректору Петербургской духовной академии, бывшему духовнику императрицы Александры Федоровны. Как и на отца Иоанна, на архимандрита Феофана произвела впечатление набожность Распутина, и он пообещал познакомить его еще с одним иерархом церкви – епископом Саратовским Гермогеном. Общаясь с этими церковниками, Распутин использовал все тот же подход. Он не кланялся, держался запанибрата, словно ровня. Сбив их с толку своим простодушием и искренностью, гость, ко всему, производил впечатление своим талантом проповедника. Святым Отцам Распутин показался находкой, которую можно было использовать, чтобы усилить влияние церкви на крестьянство. Они восприняли его как истинного старца.

Помимо благословения Святых Отцов, «Божий человек» получил поддержку их благочестивых духовных чад, дочерей черногорского короля Николая I, великих княгинь Милицы и Анастасии. Сестры были замужем за двоюродными дядями царя – великими князьями Николаем и Петром Николаевичами. Обе увлекались псевдовосточной разновидностью мистицизма, распространенного в ту пору в самых модных салонах столицы. Эти высшие круги общества, пресыщенные традиционными постулатами православной религии, по словам М. Палеолога, «стали предаваться самым бессмысленным фокусам теургии и оккультизма». В этой атмосфере упадничества, среди карт и золота на зеленом сукне, среди разгоряченных шампанским пар, танцующих все ночи напролет, чтобы затем умчаться куда-нибудь на тройке, там, где на скачках проигрывались целые состояния, возникали благоприятные условия для появления всякого рода медиумов и «ясновидящих». Великие князья и принцы усаживались вокруг столиков, и начинались спиритические сеансы, во время которых присутствующие пытались вступить в контакт с потусторонним миром. В полутемных комнатах слышалось постукивание по столу, раздавались странные голоса, столики как бы сами по себе приподнимались над полом. Во многих дворцах и особняках появлялись призраки. Звучали таинственные шаги, скрипели двери; когда умирал кто-то из членов семьи, невидимые пальцы исполняли на рояле определенную мелодию. Распутин, произведший такое впечатление на Святых Отцов, был с восторгом принят и этими мистиками.

Именно черногорская великая княгиня Милица впервые привезла Распутина в Царское Село. 1 ноября 1905 года государь записал у себя в дневнике: «Познакомились с человеком Божиим – Григорием из Тобольской губ.». 13 октября 1906 года он сделал такую запись: «В 6¼ к нам приехал Григорий, он привез икону… видел детей и поговорил с ними до 7½». А 9 декабря того же года отметил: «Обедали Милица и Стана [великая княгиня Анастасия]. Весь вечер они рассказывали нам о Григории».

В сущности, Распутин был не первым «святым», которого привела в царский дворец великая княгиня Милица. В 1900 году, когда Александре Федоровне страстно хотелось родить государю наследника, Милица рассказала императрице о лионском маге и «целителе душ» месье Филиппе Вашо. Вначале месье Филипп был помощником мясника, но потом сообразил, что зарабатывать себе на жизнь шарлатанством гораздо проще. Многие были уверены, что он может предсказать пол ребенка. Но на французские власти такие способности не произвели никакого впечатления, и его трижды привлекали к суду за медицинскую практику без врачебного диплома. В 1901 году, когда Николай II и Александра Федоровна приехали с официальным визитом во Францию, Милица устроила им встречу с месье Филиппом. Это был похожий на ребенка человечек с высоким лбом и пронзительным взглядом. Когда августейшая чета вернулась в Россию, вместе с багажом она захватила с собой и месье Филиппа.

На беду Вашо, четвертый ребенок, как и первые три, оказался девочкой, которую нарекли Анастасией. В 1903 году месье Филипп заявил, что у императрицы родится сын. В действительности же та даже не была беременна, и акции месье Филиппа сильно упали в цене. Отчаявшаяся Александра Федоровна, щедро вознаградив француза, отправила его домой, где он умер в безвестности. Но перед отъездом он заявил государыне: «Придет день, когда вы встретите другого, такого же, как я, друга, который будет с вами говорить о Боге».

Вначале появление Распутина при дворе не вызвало никаких толков. Рекомендации у него были превосходные. Он получил благословение иерархов церкви, известных своим благочестием. Императрица приняла старца по совету отца Иоанна Кронштадтского и архимандрита Феофана, называвших Распутина истинно верующим крестьянином. Сибирского мужика рекомендовали и представители самых высших слоев общества.

Однако никому из них и в голову не приходило, какое влияние приобретет Распутин в царском дворце. Приходил он обычно перед обедом, когда Алексей Николаевич играл на полу в своем голубом халатике, прежде чем лечь спать. Распутин начинал вспоминать о своих путешествиях и приключениях. А то принимался за сказки: о Коньке-Горбунке, о безногом богатыре да о безглазом богатыре, про сестрицу Аленушку и братца Иванушку, про неверную царицу, превратившуюся в белую птицу, про царевича Василия и прекрасную принцессу Елену. Нередко не только дети, но и сами императрица с государем заслушивались его рассказами.

В один из таких вечеров, осенью 1907 года, впервые увидела Распутина великая княгиня Ольга Александровна. «Не хочешь познакомиться с простым русским мужиком?» – спросил ее царь, и сестра последовала за братом на детскую половину. Все четыре великие княжны и наследник, надев белые ночные халаты, готовились ко сну. Посередине комнаты стоял Распутин.

«По-моему, дети его любили, – вспоминала великая княгиня. – Они чувствовали себя в его обществе непринужденно. Помню, как маленький Алексей, тогда ему было три года, прыгал по комнате, изображая зайчика. Распутин поймал его за руку и повел в спальню. За ними пошли и мы трое. Наступила тишина, словно в церкви. Света в спальне Алексея не было, лишь перед чудными иконами горели свечи. Ребенок стоял не шевелясь рядом с рослым крестьянином, склонившим голову. Я поняла, что он молится. Зрелище произвело на меня большое впечатление. Я также поняла, что мой маленький племянник молится вместе с ним. Не знаю, как это объяснить, но я тогда верила в искренность этого человека. Я видела, что Ники и Аликс хотят, чтобы Распутин понравился и мне…»

Поведение Распутина в присутствии царя и царицы вполне соответствовало роли, принятой им на себя. Он был почтителен, но никогда не заискивал. Громко смеялся и без стеснения высказывал критические замечания. В речь свою то и дело вставлял цитаты из Священного Писания и старинные русские пословицы. Обращаясь к государю и императрице, он говорил не «Ваше Величество» или «Ваше Императорское Величество», а «батюшка» или «матушка», как это принято у русских крестьян. Тем самым сибиряк подчеркивал контраст между ним, «Божьим человеком», представителем русского народа, и лощеными придворными и знатью, которых презирала императрица.

И государь, и императрица говорили с Распутиным обо всем. По мнению царя, Распутин был именно тем, кого он назвал, обращаясь к сестре, – «простым русским мужиком». Однажды, беседуя с одним из своих офицеров, государь определил Распутина как доброго, религиозного русского крестьянина. И продолжал: «Когда у меня забота, сомнение, неприятность, мне достаточно пять минут поговорить с Григорием, чтоб тотчас почувствовать себя укрепленным и успокоенным. Он всегда умеет сказать мне то, что мне нужно услышать. И действие его слов длится целые недели…»

Для Александры Федоровны старец значил гораздо больше. Со временем она внушила себе мысль, что Распутин – святой, посланный Богом для спасения ее самой, ее супруга и всей России. Ведь все признаки налицо: это крестьянин, преданный царю и православной вере. Он представлял триединство Царь – Церковь – Народ. Кроме того, неоспоримым доказательством его божественной миссии было то, что старец мог помочь ее сыну.

Вот где была разгадка. «Именно недуг ребенка привел Распутина во дворец», – писал сэр Бернард Пэйрс. «Каков же был характер влияния Распутина во дворце?» – вопрошал он. И сам отвечал: «В основе всего был тот факт, что Распутин, несомненно, умел облегчить страдания мальчика. На этот счет нет никаких сомнений». С этим соглашаются и очевидцы. «Называйте это как хотите, – заявляла последняя няня цесаревича, Александра Теглева, – но он [Распутин] обещал государыне, что сын ее будет жить, пока жив он сам». По словам Мосолова, Распутин бесспорно обладал даром исцелять. П. Жильяр утверждает, что появление Распутина во дворце было тесно связано с болезнью наследника. У императрицы не было, по его мнению, иного выбора. Распутин был ее предстателем перед Богом. Ее собственные молитвы до Господа не доходили, а слова Распутина были услышаны. Керенский, появившийся во дворце, когда Распутина уже не было в живых, тем не менее утверждал, что не раз на глазах у царя и царицы при появлении Распутина возле постели ребенка, который, казалось, вот-вот умрет, наступало несомненное улучшение в состоянии здоровья.

Каким же образом воздействовал Распутин? Бытует мнение, которое так и не было однозначно подтверждено, что тот гипнотизировал мальчика взглядом своих удивительных глаз и, когда ребенок погружался в гипнотическое состояние, внушал, что кровотечение прекращается. С медицинской точки зрения объяснение это слишком примитивно. Ни один известный в этой области специалист не допускает такой возможности, чтобы сильное кровотечение можно было остановить посредством одного лишь гипноза. Однако есть серьезные основания полагать, что надлежащим образом примененный гипноз может сыграть определенную роль в прекращении кровоизлияния у больных гемофилией.

«Распутин завоевал империю, остановив кровотечение у наследника, – писал Дж. Б. С. Холдейн, британский генетик. – Возможно, то было шарлатанство, но возможно также, что с помощью гипноза или иного метода ему удавалось вызвать сокращение малых артерий. Последние оказывались под контролем автономной нервной системы, и хотя обычно управлять ими по желанию нельзя, можно добиться их сокращения в организме субъекта, погруженного в состояние гипноза»[45].

Хотя и возможно допустить, что Распутин останавливал кровотечение у царевича, прибегая к гипнозу, исторически это никак не подтверждается. С. П. Белецкий, управляющий департаментом полиции, который вел надзор за всеми действиями Распутина, заявил, что в 1913 году тот брал уроки гипноза у одного петербургского преподавателя. Выслав преподавателя из столицы, Белецкий положил этим занятиям конец. Однако исцелять Алексея Николаевича старец начал до 1913 года. Если же все это время он прибегал к гипнозу, то к чему ему было брать уроки?

Понять эту проблему нам помогут проводимые в последние годы исследования сложных взаимосвязей между работой мозга и тела, а также между эмоциями и здоровьем человека. Так, гематологи установили, что эмоциональный стресс может усиливать и даже вызывать кровотечение у больных гемофилией. Гнев, тревога, возмущение или смущение увеличивают скорость потока крови по капиллярным сосудам. Кроме того, имеются данные, указывающие на то, что сильные эмоции могут сказывать неблагоприятное воздействие на прочность и целостность стенок капилляров. Поскольку те становятся более хрупкими и разрушаются под воздействием стресса и к тому же вынуждены пропускать большее количество крови, опасность гемофилического кровотечения увеличивается.

Отсюда следует антитеза. Весьма вероятно, что уменьшение эмоциональной нагрузки оказывает благотворное воздействие на больного при кровотечении. По мере того как к пациенту возвращаются спокойствие и ощущение комфортности, объем протекающей по капиллярам крови будет уменьшаться, а прочность стенок сосудов увеличиваться. Если учтем приведенные выше факты, то вопрос, оказывал Распутин гипнотическое воздействие на наследника или же нет, становится чисто техническим. Если это и не было гипнозом, то тем не менее было мощным внушением – рассказ князя Юсупова дает представление о силе воздействия Распутина. Когда старец применял такого рода способности в отношении к цесаревичу, рассказывая ему при этом разные истории, происходило то же самое. Своим сильным голосом, звучавшим в полумраке, он завораживал ребенка, изнемогающего от боли. И потом, когда Распутин не оставляющим сомнений тоном убеждал мальчика, что скоро тот подымется на ноги, что они с ним поедут любоваться красотами Сибири, цесаревич начинал верить, что именно так и произойдет, и боль отступала. Чувство уверенности и комфортности, вызываемое в ребенке могучим потоком успокаивающих слов, приводило к разительной перемене в его эмоциональном настрое. Настрой этот, словно по волшебству, воздействовал на организм цесаревича. Интенсивность кровотечения ослабевала, исстрадавшийся ребенок засыпал, после чего кровотечение и вовсе прекращалось. Никому другому – ни измученным родителям, ни перепуганным докторам – добиться такого результата не удавалось. Лишь твердо уверовавший в свое могущество человек мог передать эту уверенность и ребенку.

Это лишь домысел, одно из возможных объяснений. Но домысел подкреплен современными научными данными. На то же указывает и свидетельство дочери старца, Матрены Распутиной: «Энергия и сила, излучаемые глазами отца, его необычно длинными и красивыми руками, всем его проникнутым мощью существом, его разумом, сосредоточенным на одном желании… передавались ребенку – существу чрезвычайно нервному и впечатлительному – и каким-то образом… наэлектризовывали его. Вся нервная система ребенка реагировала вначале на воздействие потока чувств, а затем силы внушения, стенки кровеносных сосудов сокращались, и кровотечение останавливалось».

Каким именно образом воздействовал Распутин на наследника, мы не узнаем никогда. Свидетельств врачей, где описывались эти эпизоды, было немного, и ни одно из них не сохранилось. Даже лица, знавшие тайны царской семьи, не были посвящены в то, что происходило у постели больного ребенка. Великая княгиня Ольга Александровна, тетка наследника, утверждала: «На этот счет нет никаких сомнений. Я сама наблюдала чудесные результаты, которых добивался Распутин, причем не однажды. Мне также известно, что самые знаменитые врачи вынуждены были признать это. Профессор Федоров, самый знаменитый хирург, лечивший Алексея, не раз говорил мне об этом, но все врачи недолюбливали Распутина».

Однако, хотя Ольга Александровна и наблюдала «чудесные результаты», каким образом они достигались, она не ведала. Она даже не видела, что именно происходит у постели больного ребенка. Единственный случай, когда великая княгиня была свидетельницей чуда, описан ею следующим образом: «Бедный мальчик страдал, глаза его были обведены темными кругами, все тело как-то съежилось, нога ужасно распухла. От докторов не было никакого проку… Перепуганные больше нас, они о чем-то шептались… Было уже поздно, и меня уговорили пойти к себе в покои. Тогда Аликс отправила телеграмму Распутину в Петербург. Он приехал во дворец в полночь или даже позднее. К тому времени я уже была у себя, а рано утром Аликс позвала меня в комнату Алексея. Я глазам своим не поверила. Мальчик был не только жив, но и здоров. Он сидел на постели, жара у него как не бывало, глаза были чистые и светлые, от опухоли на ноге не осталось и следа. Позднее я узнала от Аликс, что Распутин даже не прикоснулся к ребенку, он только стоял в ногах постели и молился».

Возможно, великая княгиня не знала определенно, насколько тяжелым было состояние больного и насколько быстро он выздоровел. Но, возможно, так было на самом деле. Одна из таинственных особенностей этой болезни заключается в том, что восстановительные способности у ее жертв, особенно у детей, исключительно велики. Ребенок, еще недавно почти калека, может поправиться очень быстро. Даже ночной сон может вернуть краску щекам и блеск взору. Опухоли спадают медленнее, а пораженные суставы могут принять нормальный вид лишь спустя несколько недель или даже месяцев. Однако для таких поверхностных наблюдателей, как великая княгиня Ольга Александровна, разница между тем, что она наблюдала накануне вечером и на следующий день утром, вполне могла показаться разительной.

Были и такие лица, которые скептически относились к Распутину как целителю. К примеру, Пьер Жильяр полагал, что старец был ловким мошенником, который имел сообщника во дворце. Подозрение его, разумеется, падало на Вырубову. По его мнению, когда Алексей Николаевич болел, Распутин дожидался минуты кризиса. А после того, как кризис проходил, по сигналу своего сообщника старец приезжал во дворец, и исцеление приписывалось ему[46]. Но, как признает и сам Жильяр, теория эта весьма шатка. Во-первых, для того, чтобы сыграть такую роль, Вырубовой следовало обладать достаточными познаниями в области медицины, каковых, судя по ее книге, она не имела[47]. К тому же это было бы рискованно. Приди Распутин слишком рано или слишком поздно, он бы раскрыл свои карты. Но самым слабым местом теории является тот факт, что она подразумевает б́ольшую преданность Вырубовой Распутину, чем императрице. В действительности дело обстояло совсем иначе.

Единственным лицом, которое могло судить, оказывал ли действенную помощь ребенку Распутин, была императрица Александра Федоровна. Она верила, что старец обладает способностью прекращать кровотечения у наследника, и полагала, что он добивается этого своими молитвами. Поэтому всякий раз, как Алексей начинал поправляться после кровоизлияния, она приписывала исцеление сына исключительно молитвам «Божьего человека».

Глава шестнадцатая

«Святой черт»

Успех Распутина в царском дворце служил залогом его популярности и в светских кругах. По мере того как повышалось его положение в обществе, улучшался и его гардероб. На смену рубахам из домотканого полотна пришли шелковые косоворотки голубого, ярко-красного, лилового и светло-желтого цвета. Порой их шила и вышивала сама императрица. Вместо грязной мужицкой одежды он стал носить шаровары из черного бархата и сапоги из мягкой кожи и не простым ремешком перепоясывался, а шелковым шнуром с кистями небесно-голубого или малинового цвета. На шее на цепочке висел прекрасной работы золотой крест – тоже подарок Александры Федоровны.

В своем новом качестве Распутин уверенно шагнул в светские гостиные и сразу оказался в центре внимания. Нарядная одежда не сочеталась с грубым морщинистым крестьянским лицом, нечесанной шевелюрой, свалявшейся бородой, широким, в оспинах носом и загорелой кожей. Подойдя к новому знакомому, старец хватал его за руки большими мозолистыми ладонями и впивался своим пронзительным взглядом. Не сводя с собеседника глаз, Распутин принимался, по своему обыкновению, подтрунивать над ним и подчас задавал неуместные вопросы. Когда Ольгу Александровну спросили, что менее всего привлекало ее в Распутине, великая княгиня отметила его назойливое и не знающее меры любопытство. Такое у нее осталось впечатление от первой встречи со старцем в Царском Селе.

«Поговорив несколько минут с Алики и Ники у нее у будуаре, – писала великая княгиня, – и подождав, когда прислуга накроет на стол для чая, Распутин стал засыпать меня самыми неуместными вопросами. Счастлива ли я? Люблю ли мужа? Почему у меня нет детей? Он не вправе был задавать мне такие вопросы, и я ничего не ответила. Думаю, Ники и Алики чувствовали себя неловко. Помню, какое облегчение я испытала в тот вечер, покидая дворец. „Слава Богу, что он не стал меня провожать до вокзала“, – сказала я, садясь в личный вагон поезда, отправлявшегося в Петербург».

Даже на людях Распутин был готов давать советы самого интимного свойства. Фрейлина императрицы Лили Ден познакомилась с Распутиным в тот момент, когда не могла решить, отправиться ли ей с мужем в увеселительную поездку или же остаться с маленьким сыном. «Наши взгляды встретились, – писала она. – …Его глаза цепко держали мои. Сверкающие, стальные глаза, которые, казалось, видят тебя насквозь. Подойдя, он взял меня за руку… „Тебя что-то тревожит… В жизни нет ничего такого, из-за чего стоит тревожиться. Все пройдет, сама понимаешь. Вот так-то“. Потом он посерьезнел. „Верить надо. Один Господь твоя подмога. Ты разрываешься между мужем и ребенком. Кто из них слабей? Ты думаешь, что твой ребенок беспомощнее. А зря. В своей слабости ребенок ничего не натворит. А мужчина может наделать делов“».

И в новых нарядах Распутин оставался мужиком. Он похвалялся тем, что его, простого крестьянина, принимают в самых изысканных салонах, и он выставлял напоказ свое происхождение перед титулованными поклонницами. Когда аристократы, сняв с себя меха и бархат, отдавали лакею верхнюю одежду, старец протягивал ему свой простой крестьянский кафтан. В светские разговоры сибиряк вставлял непристойные выражения. Срывались у него с языка они отнюдь не случайно. Напротив, вульгарные словечки Распутин произносил часто и со смаком, наслаждаясь произведенным им впечатлением. Любил описывать неприличные любовные сцены, какие наблюдал у лошадей в Покровском. Потом, неожиданно повернувшись к какой-нибудь красивой даме в декольте, говорил: «Эй, ты, красивая кобыла!» Этот мужик убедился, что в светских салонах его рассказы о Сибири слушают с таким же интересом, как и во дворце. Бывало, рассевшись где-нибудь в элегантной гостиной, он укоризненно качал головой: «Да, вот, милые вы мои. Больно вы тут изнежились… Поедемте-ка со мной летом в Покровское, на сибирские широкие просторы. Рыбу будем ловить, в поле работать. Вот когда вы научитесь понимать Бога-то!» За столом он себя вел некультурно. Поведение старца за обедом описал ювелир Арон Симанович, помощник и секретарь Распутина: «Он за столом руками распределял среди своих поклонниц куски пищи». Но, вместо того чтобы вызывать отвращение, вульгарные манеры «Божьего человека» только восхищали манерных, чопорных аристократов.

Вначале в светском обществе Распутин вел себя осмотрительно. Однако вскоре убедился, что многих окружающих его женщин привлекает в нем не только религиозность, но и чувственность натуры. Возбуждался Распутин легко. Охваченный похотью, он начинал жестикулировать, глаза загорались, в голосе появлялось что-то непристойное, скабрезное. За первыми легкими победами последовали другие, еще более легкие, а скандальная репутация лишь усиливала интерес к этому таинственному «святому». Много женщин «освятилось» через старца Григория: и знатные дамы, и жены офицеров, несших службу вдали от дома. И актрисы, и простолюдинки искали грубых, унизительных ласк сибирского мужика. Отдаться немытому крестьянину с нечесаной бородой и грязными руками было новым и острым ощущением. По словам Симановича, Распутину не было отбоя от женщин.

Распутин поощрял своих поклонниц, излагая собственную теорию спасения души. Дескать, спастись можно только через раскаяние. Выходит, чтобы покаяться, надо сперва согрешить. Так что Распутин олицетворял собой и грех, и раскаяние, и спасение. Фюлеп-Миллер писал: «Григорий Ефимович давал возможность женщинам удовлетворить сразу две потребности – спасения души и удовлетворения плотских желаний… Поскольку Григорий был для женщин воплощением Бога, совокупление с ним не могло быть греховным; так что впервые в жизни женщины обретали счастье, не испытывая угрызений совести».

Во многих случаях «честь» служить объектом похоти «отца» Григория являлась предметом гордости не только самих дам, но и их мужей. «Распутинка» Е. Джанумова, сама противившаяся объятиям «Божьего человека», удивленно спросила одну из его поклонниц: «Да неужели же вы согласились бы?» – «Конечно, я принадлежала ему и считаю это величайшей благодатью». – «Но ведь вы замужем, как же муж?» – «Он знает это и считает это великим счастьем. Если отец пожелает кого, мы считаем это величайшей благодатью, и мы, и мужья наши, если у кого есть мужья».

Каждый день на квартиру к Распутину приходило множество его поклонниц. Усевшись в столовой, они прихлебывали вино или чай, сплетничали и слушали разглагольствования старца. Те, кто не мог прийти, телефонировали, слезно прося простить их за отсутствие. Одна из его поклонниц, оперная певичка, часто звонила Распутину и пела в телефонную трубку его любимые песни. Поднеся трубку к уху, старец кружился по комнате в танце. Сев на стул, гладил руки и волосы своих соседок. Иногда, поставив на стол рюмку мадеры, сажал к себе на колени какую-нибудь молоденькую девушку. Едва на него находило вдохновение, он бесцеремонно вел избранницу в спальню, которую «распутинки» называли «святая святых». Уже занятый «делом», старец при необходимости успокаивал партнершу, шепча ей на ухо: «Ты думаешь, что я тебя оскверняю? Я тебя очищаю».

Опьянев от побед и не в силах уняться, Распутин попытался ухаживать даже за великой княгиней Ольгой Александровной, сестрой императора. Однажды после обеда она пошла с государем и императрицей в гости к Вырубовой.

«У нее сидел Распутин, – вспоминала великая княгиня. – Он, похоже, был рад моему приходу. Когда хозяйка вместе с Ники и Алики вышли на несколько минут из гостиной, Распутин встал, обнял меня и начал мне гладить руку. Ни слова не говоря, я отодвинулась от него. Потом поднялась и присоединилась к остальным…»

Через несколько дней в петербургском дворце великой княгини появилась, вся красная и растрепанная, А. А. Вырубова. Она стала умолять Ольгу Александровну принять Распутина: «Ну пожалуйста, он так хочет вас видеть». «Я отказалась наотрез, – пишет великая княгиня. – Насколько мне известно, Ники мирился с появлением Распутина во дворце лишь оттого, что старец действительно оказывал Алексею помощь».

Хотя «чудотворец» ничего не позволял себе по отношению к великим княжнам, появление его в детских бросало тень на девочек. После того как дети надевали ночные сорочки, Распутин иногда поднимался к ним наверх, как бы для того, чтобы помолиться вместе с ними.

Пьер Жильяр в мемуарах вспоминал: «Мадемуазель Тютчева, гувернантка великих княжон, первая сделала попытку при дворе снять маску с обманщика, но все ее старания разбились о слепую веру ее государыни… Она попросила, чтобы Распутин, по крайней мере, не поднимался бы в тот этаж, где проживали дети». Дело кончилось тем, что императрица разгневалась не на Распутина, а на Тютчеву, посмевшую усомниться в святости «Божьего человека». Понимая неуместность визитов сибирского крестьянина в спальни дочерей, Николай II запретил ему там появляться. Позднее Тютчева была уволена, по ее мнению, по настоянию Распутина, под влиянием которого, как она полагала, находилась императрица. Тютчева вернулась в Москву, где жили ее влиятельные родственники. В частности, она была знакома с великой княгиней Елизаветой Федоровной. История гувернантки вскоре стала известна всей Москве. Тютчева умоляла великую княгиню поговорить с младшей сестрой и открыть ей глаза на происходящее. Элла охотно согласилась. Сама искренне верующая, она считала Распутина похотливым богохульником и шарлатаном. Всякий раз, когда ей представлялась такая возможность, Елизавета Федоровна говорила государю о старце – иногда осторожно, иногда с горечью и досадой. Но все ее попытки оказались тщетными, приведя к взаимной отчужденности, а затем и разрыву между сестрами.

В 1911 году весь Петербург был возмущен похождениями любвеобильного крестьянина. Не все мужья смотрели сквозь пальцы на его разгул, не всем петербургским дамам было по нраву, когда им расстегивают пуговицы на блузках. Даже великие княгини Милица и Анастасия закрыли перед ним двери своих салонов. Супруг Анастасии Николаевны, «военная косточка», великий князь Николай Николаевич, поклялся не пускать «святого черта» на порог своего дома. Обе черногорские принцессы даже съездили в Царское Село, чтобы рассказать императрице, каково истинное лицо сибирского «чудотворца», но та встретила их холодно.

Первое официальное расследование «художеств» Распутина предприняли представители духовенства. Первым забил тревогу известный своим благочестием епископ Феофан, ректор Духовной академии, представивший в свое время Распутина императрице. После того как женщины, побывавшие в руках у старца, стали исповедоваться в своем грехе епископу, тот отправился к государыне, чьим духовником был ранее. Он попытался открыть ей глаза на гнусные деяния новоявленного «угодника». Александра Федоровна вызвала к себе сибиряка и допросила его. Тот изобразил удивление, оскорбленную невинность и смирение. В результате епископ Феофан, известный ученый-теолог, был сослан в Таврическую губернию. «Заткнул я ему глотку», – злорадствовал в кругу приятелей Распутин.

Затем к царю обратился митрополит Антоний, который указал ему на недостойное поведение старца. Государь ответил, что церковь не вправе вмешиваться в личные дела царской семьи. «Нет, государь, – возразил митрополит, – это дело не одной вашей семьи, а всей России. Цесаревич не только ваш сын, он наследник престола и будущий монарх». Кивнув, Николай II дал понять, что аудиенция окончена. Вскоре митрополит занемог и скончался.

Единственный ощутимый выпад нанес Распутину бывший его приятель, бунтарь по натуре иеромонах Илиодор. Он был моложе Распутина, но успел зарекомендовать себя как яркий проповедник, привлекавший к себе множество верующих. Заявив, что намерен построить большой монастырь («Пусть один принесет доску, другой – ржавый гвоздь!»), он привлек к делу тысячи добровольных строителей, и те на берегу Волги, неподалеку от Царицына, воздвигли обитель.

Илиодор был аскетом и фанатично верил в догмы православия и незыблемость самодержавного строя. Но наряду с экстремистскими монархическими взглядами он проповедовал еще и примитивный крестьянский коммунизм. Он учил, что страной должен править царь, но все подданные его должны быть равны, как братья, и не принадлежать ни к каким сословиям и классам. Вот отчего Илиодор навлек на себя неудовольствие правительственных чиновников, местных властей, знати и иерархов церкви, став одновременно популярным среди простонародья.

Илиодор увидел в Распутине союзника. Когда епископ Феофан впервые познакомил его с сибирским крестьянином, Илиодор отметил наивное и истовое благочестие старца. Но в 1909 году Илиодору открылась подлинная сущность Распутина. Он повез того с собой в обитель под Царицыном. Каково же было изумление молодого проповедника, когда тот убедился, что в ответ на почтительность и благоговение, с которым встретили сибирского «пророка» монахини, тот хватал самых молодых и красивых из них и страстно целовал в губы. Из Царицына Илиодор и Григорий отправились в Покровское, на родину Распутина. В поезде Илиодор огорчился еще более: спутник его принялся рассказывать о своей прошлой непотребной жизни, стал издеваться над целомудрием Илиодора и похваляться своей близостью к царской семье. По словам Распутина, царь вставал перед ним на колени и говорил: «Григорий, ты Христос». «Старец» хвастался тем, что будто бы целовал императрицу в спальне ее дочерей.

Приехав в Покровское, Распутин показал ему пачку писем: «Это всё письма ко мне царицы, девочек ихних, великих княжон и князей… А вот письмо наследника, мотри, какие ховелюги.

– Брат Григорий, дай мне на память несколько писем, – взмолился я.

– Хорошо, выбирай, только письмо наследника не тронь, оно у меня самого одно только.

Я выбрал письма государыни и великих княжон», – писал в книге Илиодор.

Три года спустя отрывки из этих писем стали появляться в печати. На них-то в основном и строилось чудовищное обвинение, будто царица была любовницей Распутина. Больше всего повредило ее репутации в глазах публики следующее письмо: «Возлюбленный мой и незабвенный учитель, спаситель и наставник. Как томительно мне без тебя. Я только тогда душой покойна, отдыхаю, когда ты, учитель, сидишь около меня, а я целую твои руки и голову свою склоняю на твои блаженные плечи. О, как легко, легко мне тогда бывает. Тогда я желаю мне одного: заснуть, заснуть навеки на твоих плечах, в твоих объятьях. О, какое счастье даже чувствовать одно твое присутствие около меня. Где ты есть? Куда ты улетел? А мне так тяжело, такая тоска на сердце… Только ты, наставник мой возлюбленный, не говори Ане о моих страданиях без тебя. Аня добрая, она – хорошая, она меня любит, но ты не открывай ей моего горя. Скоро ли ты будешь опять около меня? Скорей приезжай. Я жду тебя и мучаюсь по тебе. Прошу твоего святого благословения и целую твои блаженные руки. Во веки любящая тебя М[ама]».

Даже на мгновение допуская, что письмо это адресовано Распутину, ничто не дает нам права, не в пример врагам, утверждать, будто они были любовниками. Ни один достойный доверия свидетель тех событий, ни один серьезный историк, описывавший их впоследствии, не поддержал этого обвинения. Сэр Бернард Пэйрс комментирует письмо следующим образом: «Похоже на то, что Александра Федоровна неосмотрительно использовала некоторые фразы, которые циничный читатель мог истолковать как свидетельство личной симпатии». Пэйрс осторожничает. Дело в том, что государыня использовала такого рода цветистый, эмоциональный стиль в письмах ко всем своим близким друзьям. По сути, любое из вышеприведенных выражений могло относиться к Анне Вырубовой или любой другой из ее подруг. Возможно также, что письма были сфабрикованы. Их видел один лишь Илиодор, события же, которые затем последовали, заставляют усомниться в его объективности.

Несмотря на все то, что с удивлением и отвращением увидел и узнал в 1909 году у Распутина Илиодор, они еще два года дружили. Монах продолжал увещевать старца образумиться. Но когда на того нападали, Илиодор стойко защищал приятеля. Однако в 1911 году «Божий человек» попытался соблазнить, а потом и изнасиловать монахиню.

В довершение всего обер-прокурор Синода получил приказание рукоположить Распутина в священники. Произошел всеобщий взрыв гнева и возмущения. Илиодор вместе с несколькими священниками и епископом Саратовским Гермогеном заманили старца в кабинет епископа и допросили. Своим зычным голосом Гермоген спросил у Распутина, правда ли то, что о нем рассказывают. Оглядевшись вокруг, старец пробормотал: «Правда, правда, всё правда». Епископ Гермоген, человек большой физической силы, бил Распутина по голове кулаками и нагрудным крестом, крича во гневе: «Ты, гад, губишь, разбиваешь наши священные сосуды!» Затем старца затащили в церковь и перед мощами заставили поклясться впредь не блудить и не переступать порога царских дворцов. Распутин побожился, что не будет больше грешить. На следующий день старец пришел к Илиодору, стал умолять спасти его. Смягчившись, иеромонах подвел Распутина к Гермогену. Но епископ отвернулся от униженного сибиряка, заявив: «Близко к себе его, скота, не подпущу».

Пришедший в себя после выволочки Распутин несколько дней спустя снова появился в Александровском дворце. Он стал жаловаться государю, будто на жизнь его было совершено покушение. В результате Илиодор был заточен в исправительный монастырь во Флорищеве. Гермоген сослан в Литву в Жировицкий монастырь. Но вскоре Илиодора стали видеть то в одном, то в другом месте. Он со все возрастающим озлоблением обличал Распутина. Крестьянский «святой», которому он протянул руку дружбы, которого хотел использовать как орудие для очищения церкви и приобщения русского народа к исконным ценностям, оставшись все тем же немытым, похотливым, развратным мужиком, разрушил светлую мечту иеромонаха. Репутация Илиодора, этого пламенного проповедника и пророка, была погублена. А подлец, который был тому виной, в царских покоях по-прежнему чувствовал себя как дома и, наушничая императрице, перемещал епископов и благочестивых слуг Божьих, словно это пешки на шахматной доске. Тогда-то и появились первые письма, якобы взятые Илиодором со стола у старца.

Заключенный в монастырь Илиодор ожидал суда несколько месяцев. Из кельи одно за другим слал он в Святейший Синод обличающие письма.

«Не меня нужно увещевать, а вас, поклонявшихся дьяволу. С каждым днем огонь ревности о Правде Божией все более разгорается в душе моей, и все существо мое наполняется жаждой мести против вас, ибо вы забыли Бога и Христа Его… О обманщики, о змеи! О потомки христоубийц! Я разорву ваши мантии… Предатели и богоотступники. Вы все карьеристы. Бедных вы презираете, ездите в каретах, вы горды, надменны… Вы не слуги народа, вас кормящего. Современных пророков вы готовы посадить на кол… С вами, поклонниками „святого черта“, Гришки Распутина, я не хочу быть в духовном общении… Животные, упитанные кровью народною!»

Дело кончилось тем, что Илиодор был лишен духовного сана. «Сорвите с меня рясу и отлучите меня от своей церкви!» – восклицал он и отрекся от православия. Не зная, как быть дальше, бывший иеромонах решил стать пастухом и взял взаймы денег, чтобы приобрести стадо из полусотни овец. Этого Илиодору показалось мало, и он решил начать революцию. 6 октября 1913 года с помощью сотни головорезов он намеревался убить шестьдесят генерал-губернаторов и сорок епископов. Но планы его стали известны полиции, и бывшему иеромонаху пришлось скрываться. «В октябре 1913 года, – писал Илиодор в своей книге «Святой черт», – среди моих гостей образовалась компания из обиженных Распутиным девушек и женщин для оскопления „блаженного старца“». Одна из них, двадцативосьмилетняя Хиония Гусева, бывшая проститутка, решила отомстить Распутину за поруганную честь одной монахини и за отвергнутые ласки самой Хионии. Илиодор, подумав, согласился и, повесив ей на грудь кинжал на цепочке, сказал: «Этим ножом убей Гришку».

Впоследствии, надев на себя женское платье, Илиодор перебрался в Финляндию и начал писать книгу о себе и Распутине. Когда книга была закончена, бывший иеромонах предложил ее императрице за шестьдесят тысяч рублей. Та на шантаж не поддалась, тогда мстительный расстрига отнес рукопись одному американскому издателю. Позже Илиодор признался, что он «малость переборщил».

Пользуясь большим влиянием у государя и императрицы, старец тем не менее был редким гостем в Александровском дворце. Жил он в Петербурге, а когда приезжал в Царское Село, то останавливался у Вырубовой. Идея эта принадлежала не самому «отцу» Григорию, а августейшей чете, не желавшей, чтобы об их встречах знала публика. Дворцовая охрана была бдительна. Стоило кому-то постороннему подняться по черной лестнице, как на другой день об этом знала вся столица. В последние годы своей жизни в Царском Селе Жильяр никогда не встречал во дворце старца. Баронесса Буксгевден, жившая в десятке метров от комнат великих княжон, не видела его ни разу.

Хотя и сама императрица встречалась с Распутиным редко, да и то при благоприятных для него обстоятельствах, она отказывалась верить «срамным вещам», которые писали о сибирском «святом». «На святых всегда клевещут, – говорила она доктору Боткину. – Его ненавидят, потому что мы его любим». Царская семья презирала полицейских, следивших за каждым ее шагом. Государь и императрица были уверены, что полицейские рапорты были сфабрикованы. Александра Федоровна не допускала и мысли, что Распутин способен на подобные мерзости. «Распутина обвиняют в том, что он целует женщин, – писала она царю. – Почитай апостолов; они всегда при встречах целовались».

Мнение императрицы разделяла и преданная старцу Вырубова. По ее словам, она часто бывала на квартире Распутина, принося ему записки от императрицы. В них, как правило, речь шла о здоровье цесаревича. Но фрейлина не замечала там ничего предосудительного. Она утверждала, что никакого гарема у старца не было, что, по ее мнению, тот не сумел бы внушить к себе расположение ни одной образованной и воспитанной дамы.

Правда, ни в силу своего темперамента, ни в силу жизненного опыта Вырубова не могла знать, что такое физическое влечение. Однако доклады фрейлины о вполне пристойном поведении Распутина были продиктованы отнюдь не ее недалекой натурой или слепотой. В присутствии Анны Александровны старец вел себя пристойно: ведь о своем приезде та оповещала заранее. А поклонницы сибирского «святого», понимавшие важную роль, какую играла Вырубова в жизни их кумира, следовали его примеру.

Василий Шульгин, ярый монархист, член Государственной думы и один из тех лиц, которые, стремясь спасти монархию, вырвали у Николая II отречение, впоследствии оценил роль Распутина следующим образом: «Царской семье он обернул свое лицо „старца“, глядя в которое царице кажется, что дух Божий почивает на святом человеке… А России он повернул свою развратную рожу, пьяную и похотливую, рожу лешего-сатира из тобольской тайги… И из этого – всё… Ропот идет по всей стране, негодующей на то, что Распутин в покоях императрицы… А в покоях императрицы – недоумение и горькая обида… Чего это люди беснуются?.. Что этот святой человек молится о несчастном наследнике?.. О тяжелобольном ребенке, которому каждое неосторожное движение грозит смертью, – это их возмущает. За что?.. Почему?.. Так этот посланец смерти стал между троном и Россией… Он убивает, потому что он двуликий… Из-за двуличия его обе стороны не могут понять друг друга… Царь и Россия с каждым днем нарастающей обиды в сердце ведут друг друга за руку в пропасть…»

Определение Пьера Жильяра было более лаконичным: «Роковое влияние его [Распутина] – вот что явилось главной причиной гибели тех, кто рассчитывал найти в нем избавителя».

Глава семнадцатая

«…Нам нужна великая Россия»

Единственным лицом, не принадлежавшим к императорской фамилии, способным спасти императорскую Россию, был плотный, с холеной бородкой помещик, занимавший пост председателя Совета министров с 1906 по 1911 год. Подлинный представитель поместного дворянства, Столыпин имел мало общего с великосветской знатью или равнодушным чиновным людом, старательно карабкающимся по ступенькам служебной лестницы, чтобы пополнить ряды петербургской бюрократии. Он внес в императорское правительство чистую, мощную струю молодости и свежего воздуха провинции. Честный, откровенный, пламенный патриот, до краев наполненный энергией, Столыпин решительно принялся за устранение главных причин российских бед. Всецело преданный монархии, он ненавидел революционеров и безжалостно подавлял отголоски революции 1905 года. В то же время он был реалистом и понимал, что монархию можно сохранить лишь в том случае, если правительство и сама структура общества приспособятся к требованиям времени. Вот почему он взялся за переделку системы крестьянского землевладения и начал превращение абсолютной монархии в систему правления, прислушивающуюся к народному волеизъявлению.

Ни одним тогдашним политическим деятелем России не восхищались больше, чем Столыпиным. Крупная, похожая на медвежью, фигура Столыпина тотчас бросалась в глаза, когда он появлялся в Государственной думе. В сюртуке, с цепочкой часов, прикрепленной к жилетной пуговице, он выступал так красноречиво и искренне, воплощая собой «богатыря мысли и дела», что его уважали даже противники. «Не запугаете! – гремел Петр Аркадьевич, обращаясь к левым депутатам Думы. – Вам нужны великие потрясения, нам нужна великая Россия». Его коллеги по министерству были единодушны во мнении о нем. А. Извольский, министр иностранных дел, вспоминал: «Громадная работа, выполненная Столыпиным; высокие душевные качества… и бесконечная преданность долгу… приводили меня в изумление». Министр финансов Владимир Коковцов отмечал, что Столыпин «отличался прямодушием, искренностью и самоотверженной преданностью государю и России». Британский посланник сэр Джон Бьюкенен назвал его «идеальным человеком для ведения дел… Он всегда выполнял свои обещания». Самое главное, он был по душе императору. В октябре 1906 года, спустя всего три месяца после занятия Столыпиным должности, в письме к Марии Федоровне царь писал: «Нет слов, чтобы выразить свое восхищение этим человеком».

Петр Аркадьевич Столыпин родился в 1862 году, когда мать его находилась на курорте в Баден-Бадене. Образование получил в Санкт-Петербургском университете. Отец его был придворным чиновником, мать светской дамой. Сам Петр Аркадьевич предпочитал провинцию, где большей частью и протекала его деятельность. Начало революционной смуты 1905 года он встретил в должности губернатора в Саратове, где принял решительные меры по прекращению беспорядков среди крестьян. Столыпин справился со своей задачей блестяще и малой кровью. Зачастую вместо того, чтобы отдать приказ правительственным войскам подвергнуть обстрелу мятежное село, он отправлялся туда сам и уговаривал руководителя бунтовщиков сложить оружие.

Прославившемуся успешной деятельностью в Саратовской губернии Столыпину в 1906 году был предложен пост министра внутренних дел. Совет министров во главе с графом С. Ю. Витте подал в это время в отставку, и новый состав правительства было поручено сформировать престарелому Ивану Логгиновичу Горемыкину. В своей деятельности Горемыкин руководствовался незыблемым принципом: министры – это слуги царя, и их предназначение – выполнять, а не разрабатывать законы. Сэр Артур Николсон, предшественник Бьюкенена на посту британского посла, нанес визит Горемыкину. Он ожидал, что увидит перед собой издерганного жизнью и заботами государственного деятеля. Но перед ним был пожилой господин с сонным лицом и бакенбардами завсегдатая площади Пиккадилли, который, по его словам, сидел откинувшись на спинку дивана, в окружении книжных шкафов с французскими романами. Продержавшись в своей должности всего три месяца, премьер вышел в отставку, порекомендовав императору назначить на вакантный пост П. А. Столыпина.

Вечером 7 июля 1906 года Столыпин был приглашен в Царское Село государем, который предложил ему пост премьер-министра. Коковцов впоследствии писал: «Столыпин передал нам, что он пытался было ссылаться на свою недостаточную опытность, на свое полное незнание Петербурга и его закулисных влияний, но государь не дал ему развить своих доводов и сказал только: „Нет, Петр Аркадьевич, вот образ, перед которым я часто молюсь. Осените себя крестным знамением, и помолимся, чтобы Господь помог нам обоим в нашу трудную, быть может, историческую минуту“. Государь тут же перекрестил Столыпина, обнял его, поцеловал и спросил только, на какой день всего лучше назначить роспуск Думы».

Заняв новый пост, Столыпин развил кипучую деятельность. Его цель заключалась в том, чтобы воплотить в жизнь вековую мечту крестьян – владеть собственной землей. Но до тех пор, пока не прекратятся нападения террористов на местных чиновников и полицейских, задача оставалась невыполнимой. С целью восстановить закон и порядок были введены военно-полевые суды. Расправа с убийцами была короткой: через трое суток после ареста они уже болтались под перекладиной. К концу лета 600 террористов надели «столыпинский галстук», как окрестили в народе петлю палача. Однако число казненных было гораздо меньше числа их жертв: от бомб и пуль революционеров за это же время пали 1600 губернаторов, генералов, солдат и жандармов.

Мишенью для террористов, ясное дело, стал и сам Столыпин. Спустя всего месяц со дня его вступления в должность, субботним днем на даче премьера на Аптекарском острове произошел взрыв. В минуту взрыва Столыпин сидел за письменным столом. Фасад дачи был наполовину разрушен, тридцать два человека из числа посетителей и прислуги были ранены и двадцать семь убиты[48]. Маленький сын его был легко ранен на верхнем балконе, а дочери Наталье оторвало пятку. Самого премьер-министра лишь обрызгало чернилами. «С дня, отделенного от покушения всего полутора сутками, наша деятельность по Совету министров возобновилась, как будто ничего не случилось, – вспоминал Коковцов. – Все мы были просто поражены спокойствием и самообладанием Столыпина».

Репрессивные меры правительства, ответом на которые явилось покушение на Аптекарском острове, были лишь суровой прелюдией реформ. И пока один за другим поднимались на эшафот террористы, председатель Совета министров решал главные проблемы землеустройства страны. В 1906 году три четверти населения России добывали себе пропитание трудом на земле. С момента освобождения русских крестьян императором Александром II большинство их трудились общинами, которым и принадлежала земля. Такая система была чрезвычайно неэффективной. Создавалась чересполосица, в результате которой крестьянину порой доставалось до пятидесяти крохотных участков, так что больше времени у него уходило на ходьбу от одной полоски до другой, чем на пахоту или косьбу. Введя принцип частной собственности на землю, Столыпин решил поломать эту нелепую систему. Согласно новому законодательству, любой крестьянин был вправе выйти из общины, потребовав от нее выделения ему земельного надела, на котором он становился хозяином. Кроме того, надел должен был быть цельным, а не состоять из участков, разбросанных по разным местам, и передаваться по наследству.

Император с готовностью поддержал программу Столыпина. Чтобы увеличить земельный фонд, он предложил продать правительству четыре миллиона акров (1,6 млн га) принадлежащей короне земли и передать ее во владение крестьянам на льготных условиях. Хотя царю требовалось на это согласие остальных членов императорской фамилии и несмотря на то, что великий князь Владимир Александрович, а также императрица-мать выступили против такого решения, государю все же удалось настоять на своем. Земля эта была продана правительству в надежде на то, что примеру царя последует и знать. Однако этого не произошло.

Столыпинские реформы имели не только политическое, но и экономическое значение. В одночасье возник целый класс, состоявший из миллионов мелких землевладельцев, будущность которых была тесно связана со стабильностью обстановки и уверенностью в завтрашнем дне, обеспечить которые могло лишь императорское правительство. Как это обычно бывает, самые опасные смутьяны и бунтовщики первыми потребовали выделения им земли и стали сторонниками правопорядка и мира. К 1914 году владельцами собственных земельных наделов стали девять миллионов крестьянских семей.

Успех или провал любой политической реформы в России определялся, как правило, урожаем или недородом. Пять лет подряд, с 1906 по 1911 год, природа улыбалась Петру Аркадьевичу. Лето в России стояло теплое, а зима мягкая. Регулярно выпадали умеренные осадки. Такой урожайности русская история не знала. С увеличением производства продовольствия росли и доходы правительства; государственный бюджет был сбалансированным, более того, он стал положительным. С помощью крупных французских займов быстрыми темпами расширялась сеть железных дорог. Угольные шахты и рудники, где добывалась железная руда, показывали рекордную производительность. Открыли свои филиалы в России такие американские фирмы, как «Интернэшнл харвестер» по продаже сельскохозяйственных машин и компания «Зингер» по производству и сбыту швейных машин. Правительство выдвинуло ряд законопроектов, одобренных Думой, с целью увеличить жалованье учителям начальных школ и ввести бесплатное начальное обучение. Была отменена цензура печати, разрабатывались вопросы свободы вероисповедания. «Напрасно полагают, – заявил Столыпин сэру Бернарду Пэйрсу, – что всякое предложение о реформах должно исходить от оппозиции».

Как ни странно, наиболее ожесточенное сопротивление программе Столыпина оказывалось как крайними правыми, так и крайними левыми. Реформы с целью изменения старого, устоявшегося уклада жизни были не по душе реакционерам. Революционерам же было ненавистно всякое улучшение условий, вызывавших недовольство масс. Для Ленина и все уменьшающегося числа его сторонников-эмигрантов эпоха Столыпина была эпохой крушения их надежд. Убежденный, что «революционной обстановки» в России больше не существует, Ленин уныло бродил по библиотекам Цюриха, Женевы, Берна, Парижа, Мюнхена, Вены и Кракова. Он с тоской следил за успехами земельной реформы Столыпина. «Если так будет продолжаться, – писал он, – это вынудит нас отказаться от всякой аграрной программы». Некоторым правоверным марксистам казалось, что почва у них окончательно выбита из-под ног. В 1909 году, отчаявшись, дочь Карла Маркса Лаура и ее муж Поль Лафарг покончили жизнь самоубийством. Ленин отнесся к этому известию с мрачным удовлетворением. «Если не можешь больше работать для дела партии, – заявил он, – надо суметь взглянуть правде в глаза и умереть, как это сделали Лафарги».

Созыв в мае 1906 года 1-й Государственной думы был фактом настолько необычным и непривычным для России, что ни император, ни члены делающего лишь первые шаги представительного органа не знали, как себя вести. Все приходилось начинать с самого начала и на ходу: конституцию, парламент, политические партии. До октября 1905 года в России не было иных политических партий, кроме социал-демократов (эсдеков) и социалистов-революционеров (эсеров), находившихся в подполье. Но, как ни удивительно, тотчас возникли две влиятельные либеральные партии – партия конституционных демократов, или кадетов, руководимая историком Павлом Милюковым, и октябристов, так названная в силу ее приверженности принципам, изложенным в манифесте, опубликованном в октябре 1905 года. Ее возглавил Александр Гучков.

И все-таки пропасть, разделявшая монарха и парламент, была еще слишком велика. «Члены Государственной думы были приняты государем в Тронном зале Зимнего дворца. Опасаясь беспорядков, снаружи дворца были поставлены кордоны полиции и войска. Депутаты выглядели разношерстной публикой: часть была во фраках и сюртуках, большинство же в рабочих блузах, косоворотках, а за ними – толпа крестьян в разнообразных костюмах», – писал В. Н. Коковцов. Вся эта толпа стояла по одну сторону, разглядывая алый с золотом трон, свиту в шитых золотом мундирах, императрицу и фрейлин в придворных платьях. По другую сторону зала стояли придворные и министры, в их числе граф Фредерикс. По его словам, у депутатов был вид шайки разбойников, ждущих сигнала наброситься на министров и перерезать им глотки. «Какие жестокие лица! – проговорил он. – Ноги моей больше не будет в подобном обществе». Фредерикс был не единственным, кому было не по себе. Коковцов продолжал: «Императрица-мать не могла успокоиться от этого ужасного приема: „Лица их дышали какою-то непонятною мне ненавистью“». Коковцов и сам был потрясен. «Особенно выдвигалась фигура человека высокого роста, – вспоминал он, – в рабочей блузе, в высоких смазных сапогах, с насмешливым и наглым видом рассматривавшего трон и всех, кто окружал его». Новый министр внутренних дел П. А. Столыпин, стоявший рядом, заметил Коковцову: «Мы с вами, видимо, поглощены одним и тем же впечатлением, меня не оставляет все время мысль о том, нет ли у этого человека бомбы».

Дума вскоре проявила те настроения, какими были проникнуты ее члены. Едва 524 ее депутата заняли свои места в зале Таврического дворца, как тотчас обнародовали чрезвычайно агрессивный ответ на тронную речь. Царь ужаснулся, узнав, что он содержит такие требования, как обеспечение всеобщего избирательного права, проведение радикальной земельной реформы, освобождение всех политзаключенных, отставка царских министров и назначение вместо них рекомендованных Думой. Повинуясь указанию государя, престарелый Горемыкин, у которого тряслись руки, едва слышным голосом заявил, что отвергает все требования Государственной думы. Когда Горемыкин сел, наступило минутное молчание. Затем, вспоминает Коковцов, «на трибуну выскочил В. Д. Набоков и произнес короткую реплику, закончившуюся под гром аплодисментов известною фразою: „Власть исполнительная да подчинится власти законодательной“». За ним выступали другие ораторы. Их нападки на правительство становилось все язвительнее. Когда же на трибуну поднимались министры, их, по словам Коковцова, «встречали возгласами: „в отставку“ при начале и „все-таки в отставку“ в конце».

Возмущенный подобными выходками, император готов был разогнать этот сброд, но он сознавал, что Горемыкину не справиться с беспорядками, которые последуют[49]. Тогда-то, в июле 1906 года, престарелый премьер и ушел в отставку. На его место был назначен Столыпин. Два дня спустя новый премьер-министр приказал запереть двери Таврического дворца и расклеить на них царский манифест о роспуске Государственной думы. В тот же день часть депутатов отправилась в Финляндию. Собравшись в лесу, депутаты заявили, что заседания Государственной думы продолжаются. Участники встречи приняли «Выборгское воззвание», в котором призывали крестьян не платить государству податей и налогов и не поставлять рекрутов в армию до тех пор, пока не будет вновь созвана Дума. Но «Выборгское воззвание» ничего не достигло. Ошеломленные революцией, русские не хотели новых столкновений ради сохранения парламента.

Возмущенный своеволием членов Думы, государь хотел было положить конец эксперименту с представительным органом, но Столыпин заявил, что, подписав манифест 17 октября, царь обещал народу гарантии, которые не вправе отнять у него. Скрепя сердце царь отказался от разгона парламента и согласился на выборы во 2-ю Думу.

Когда 2-я Государственная дума собралась на первое свое заседание, рухнул потолок. То было достойное начало деятельности Думы, которая оказалась хуже прежней. Левые партии, в том числе эсдеки и эсеры, бойкотировавшие 1-ю Думу, получили двести мест, что составляло больше трети состава 2-й Думы. Решив парализовать деятельность правительства, левые превратили Государственную думу в сумасшедший дом, где раздавались выкрики, оскорбления, вспыхивали ссоры. Экстремисты другого толка – крайние правые – хотели во что бы то ни стало скомпрометировать Думу и закрыть ее раз и навсегда. Левых депутатов обвиняли в заговоре, дебаты превращались в бесцельные споры, выступления депутатов в адрес правительства становились все агрессивнее. И Столыпин ответил знаменитой речью, в которой, в частности, заявил: «Эти нападки рассчитаны на то, чтобы вызвать у правительства, у власти паралич и воли, и мысли. Все они сводятся к двум словам, обращенным к власти: руки вверх. На эти два слова, господа, правительство с полным спокойствием, с сознанием своей правоты может ответить только двумя словами: не запугаете».

Царь стал искать повод распустить и эту Думу. В двух письмах к императрице-матери он дал волю своему раздражению: «И из Англии едет какая-то шутовская делегация с адресом Муромцеву [председателю 1-й Государственной думы] и всем им. Дядя Bertie [английский король Эдуард VII] и английское правительство дало нам знать, что они очень сожалеют, что ничего не могут сделать, чтобы помешать им приехать. Знаменитая свобода! Как они были бы недовольны, если бы от нас поехала депутация к ирландцам и пожелала тем успеха в борьбе против правительства!»

В другом письме он отмечал: «Все было бы хорошо, если бы то, что говорится в Думе, оставалось в ее стенах. Дело в том, что каждое слово, сказанное там, появляется на другой день во всех газетах, которые народ с жадностью читает. Во многих местах уже настроение делается менее спокойным, опять заговорили о земле и ждут, что скажет Дума по этому вопросу. Отовсюду мне посылают телеграммы и адресы с просьбой распустить ее. На это еще рано, нужно дать ей договориться до глупости и тогда – хлопнуть».

Три месяца спустя такой повод появился. На думскую трибуну поднялся восточный человек по фамилии Зурабов. «Зурабов придал своей речи небывалый даже для 2-й Думы тон и построил ее на сплошных оскорблениях армии, уснащая свою речь чуть не площадной бранью и возводя на правительство обвинения в развращении армии, в приготовлении ее к истреблению мирного населения, и призвал к вооруженному восстанию», – описывал этот эпизод В. Н. Коковцов. Этого государь не мог вынести. Был опубликован манифест, обвиняющий членов Думы в заговоре против императора, в Санкт-Петербург были введены войска, и Думу распустили. Тридцать депутатов-эсдеков сослали в Сибирь, а большинство других левых депутатов Думы взяли под надзор полиции.

После роспуска 2-й Думы по инициативе Столыпина выборный закон был изменен. Большее значение получили сословные и национальные элементы. Теперь право на участие в выборах принадлежало главным образом мелкопоместному дворянству. В результате 3-я Государственная дума получилась довольно консервативным органом; среди депутатов оказалось даже сорок пять православных священников. С этим тщательно подобранным составом парламента Столыпин чаще всего находил общий язык. Премьер не разделял органической неприязни к законодательным органам, свойственной императору и большинству министров. На заседаниях Думы Столыпин решительно и твердо отстаивал свои убеждения. И тем не менее, когда депутаты проявляли враждебность, премьер-министр без угрызений совести прибегал к статье 87 основных законов, предоставлявшей государю право издавать «чрезвычайные декреты» во время перерывов между заседаниями Государственной думы. Самый знаменитый столыпинский закон относительно изменений в характере владения землей крестьянами был проведен по статье 87.

Несмотря на преобладание в ней консерваторов, 3-я Государственная дума представляла собой независимый орган. Однако члены ее действовали осмотрительно. Они уже не подвергали нападкам правительство. Депутаты от партий, придерживающихся противоположных взглядов, объединяли свои усилия с целью утвердить значение Государственной думы. По примеру британского парламента Дума рвалась к власти, захватывая финансовые рычаги. На закрытых заседаниях члены Государственной думы были вправе требовать от министров отчета о расходах. Такие заседания, проводимые с одобрения Столыпина, были полезны для обеих сторон. Со временем взаимная враждебность уступила место взаимоуважению. Даже в столь щекотливой области, как военные расходы, которые, согласно высочайшему манифесту от 17 октября, безоговорочно определялись государем, стали объектом изучения бюджетной комиссии Думы. Составленная из патриотов, не менее самого императора озабоченных поднятием престижа русского оружия, бюджетная комиссия зачастую рекомендовала ассигнование сумм, превосходивших предлагаемые.

Сэр Бернард Пэйрс, лично знакомый со многими членами Государственной думы, с чувством ностальгии писал о том времени: «Да будет позволено англичанину, воспитанному в традициях Гладстона и чувствовавшему себя в Думе как дома и имевшего друзей среди представителей всех партий, вспомнить минувшее! Прежде всего, тогда царило чувство уверенности, и на этой почве все прочнее пускали корни смелость и инициатива, растущее взаимопонимание и добрая воля. В атмосфере Думы было что-то свежее, как в школе. Подчас тебя охватывало чувство изумления при виде того, насколько просто устранялись разногласия, казавшиеся неразрешимыми. Ты видел, с каким наслаждением депутаты включались в общую работу на благо всей страны… Самое малое семьдесят членов Государственной думы, составлявших ядро наиболее важных комиссий, вникали в работу друг друга и правительства. Политическая их компетентность увеличивалась с каждым днем. Посторонний наблюдатель убеждался все более, что партийная принадлежность тут мало значила, и в благоприятных условиях совместного труда ради России люди сближались».

Со временем и государь стал испытывать доверие к членам 3-й Государственной думы. «Эту Думу не упрекнешь в стремлении захватить власть, и нет нужды с нею ссориться», – заявил он Столыпину в 1909 году. В 1912 году состоялись выборы в 4-ю Государственную думу. Состав ее был почти таким же, как и у 3-й Думы. «Дума слишком спешила, – заявил царь Пэйрсу в 1912 году. – Теперь она медлительней, но лучше. И надежнее».

Несмотря на плодотворную деятельность премьера, определенные силы постоянно стремились вбить клин между ним и государем. Реакционеры, в их числе такие влиятельные лица из числа придворных, как князь Владимир Орлов, неустанно твердили императору, что само существование Государственной думы – это позор для монархии. Столыпин, нашептывали они царю, – предатель и тайный пособник революционеров, который смотрит сквозь пальцы на усилия депутатов Думы лишить государя его прерогатив как помазанника Божия. Витте тоже плел нити заговора против Столыпина. Хотя не по вине Столыпина граф Витте впал в немилость у царя и стал объектом его презрительного отношения, бывший председатель Совета министров винил во всем нынешнего премьера. Именно Витте был автором манифеста от 17 октября 1905 года, в результате которого возникла Государственная дума, но теперь, кипя злобой, он примкнул к реакционным элементам и начал подрывную работу против Столыпина.

К несчастью, Столыпин навлек на себя и гнев императрицы. В начале 1911 года, встревоженный тем, что такой мерзкий тип, как Распутин, пользуется влиянием при царском дворе, он получил докладную записку командира корпуса жандармов, составленную на основании данных департамента полиции. В ней сообщалось о кутежах и любовных похождениях «Божьего человека». Петр Аркадьевич явился с докладной к царю, чтобы предостеречь его от общества старца. Николай II прочитал записку, но не сказал ничего. Тогда премьер-министр своею властью приказал Распутину оставить столицу. Императрица энергично запротестовала, однако государь не стал отменять распоряжение своего премьера. Распутин отправился в продолжительное паломничество в Иерусалим и по пути корявым почерком писал царице предлинные, цветистые и замысловатые послания.

Изгнание Столыпиным Распутина – еще одно свидетельство трагической изоляции царской семьи и непонимания ее проблем окружающими. Столыпин отнюдь не был бессердечным человеком. Если бы он хоть однажды видел страдания цесаревича и наблюдал облегчение, какое приносит больному своим присутствием Распутин, он не принудил бы того к отъезду. Премьер-министр действовал лишь как здравомыслящий государственный деятель, стремившийся оградить обитателей царского дворца от опасного влияния. Государыня же решила, что Столыпин преднамеренно лишает ее сына помощи человека, поддерживающего жизнь в ребенке, и возненавидела премьер-министра.

От непосильных трудов Столыпин начал сдавать. Изменить за какие-то пять лет порядки, существовавшие столетиями, оказалось не под силу даже такому богатырю, как он. Здоровье Столыпина ухудшилось, он часто болел гриппом, стал раздражителен. Политику, предпочитавшему действовать смело и решительно, трудно было найти общий язык с императором, который был склонен к фатализму и мистике. Например, однажды Николай II вернул премьеру какой-то документ неподписанным, приложив к нему письмо: «Несмотря на вполне убедительные доводы в пользу принятия положительного решения по этому делу, – внутренний голос все настойчивее твердит мне, чтобы я не брал этого решения на себя. До сих пор совесть моя никогда меня не обманывала. Поэтому и в данном случае я намерен следовать ее велениям. Я знаю, вы тоже верите, что „сердце царево в руках Божиих“. Да будет так. Я несу за все власти, мною поставленные, великую перед Богом ответственность и во всякое время готов отдать Ему в том ответ».

В марте 1911 года Государственный совет отклонил законопроект премьера, одобренный Государственной думой, и Столыпин вышел из себя. Он решил, что Государственный совет поступил таким образом из-за того, что царь действовал у него за спиной. Заявив, что, видимо, он не пользуется доверием государя, премьер-министр попросил освободить его от занимаемой им должности – факт неслыханный. Когда два года назад Столыпин вскользь упомянул о возможности его ухода в отставку, Николай II написал: «О доверии или недоверии речи быть не может. Такова моя воля. Помните, что мы живем в России, а не за границей… и поэтому я не допускаю мысли о чьей-либо отставке».

За это время император не изменил своих взглядов, и когда Столыпин начал настаивать, между ними вспыхнул жаркий спор. На попятную пошел царь: «Я не могу согласиться на ваше увольнение, и я надеюсь, что вы не станете на этом настаивать, отдавая себе отчет, каким образом могу я лишиться не только вас, но допустить подобный исход под влиянием частичного несогласия Совета. Во что же превратится правительство, зависящее от меня, если из-за конфликта с Советом, а завтра с Думою будут сменяться министры. Подумайте о каком-либо ином исходе и предложите мне его», – закончил государь.

Когда возник конфликт, императрица-мать послала за Коковцовым. Она встала на сторону Столыпина. «К сожалению, мой сын слишком добр, мягок и не умеет поставить людей на место, – сказала она. – Я понимаю, что у Столыпина опускаются руки, и он не имеет никакой уверенности в том, как ему вести дела». Затем Мария Федоровна стала откровенно обсуждать проблемы, стоявшие перед государем: «Я совершенно уверена, что государь не может расстаться со Столыпиным… Если Столыпин будет настаивать на своем, то я ни минуты не сомневаюсь, что государь… кончит тем, что уступит, и я понимаю, почему он все еще не дал никакого ответа. Он слишком самолюбив и переживает создавшийся кризис вдвоем с императрицею, не показывая и вида окружающим, что он волнуется и ищет исхода… Чем дальше, тем больше у государя будет расти недовольство Столыпиным, и я почти уверена, что теперь бедный Столыпин выиграет дело, но очень ненадолго, и мы скоро увидим его не у дел, а это очень жаль и для государя, и для всей России. Бедный мой сын, как мало у него удачи в людях».

Мария Федоровна не ошиблась в своем прогнозе. Царь добился того, что Столыпин сохранил свой пост, позволив ему приостановить на три дня заседания Государственной думы и тем временем ввести закон в действие. Однако отношения между ними охладились. Понимая, как приободрились его противники после этого эпизода, Столыпин ждал отставки со дня на день. Он жаловался друзьям, что его третируют при дворе.

В конце августа 1911 года Столыпин и Коковцов отправились в Киев на торжества по случаю открытия памятника Александру II. Столыпина игнорировали при дворе, ему даже не нашлось места на царском пароходе, для него не было приготовлено и экипажей от двора. Столыпин и Коковцов разъезжали по городу без всякой охраны. «У меня сложилось впечатление, что мы с вами здесь совершенно лишние люди», – заявил премьер Коковцову.

По случайному, но роковому стечению обстоятельств в тот день в толпе зевак стоял Распутин[50]. Когда карета Столыпина проехала мимо, Распутин заволновался, начал что-то бормотать. Неожиданно он трагическим голосом закричал: «Смерть за ним! Смерть едет за ним!» Весь вечер Распутин твердил о смерти Столыпина.

На следующий день на глазах у царя Столыпин был смертельно ранен. Императорская семья сидела в ложе, выходящей на сцену. В театре состоялся парадный спектакль, ставили оперу Римского-Корсакова «Сказка о царе Салтане». Столыпин с другими официальными лицами сидел в первом ряду партера. Во втором антракте Столыпин стоял, опершись спиной о балюстраду оркестра. Тут с задних рядов к нему стал пробираться молодой человек во фраке. Премьер-министр вопросительно взглянул на него. Незнакомец достал браунинг и дважды выстрелил Столыпину в грудь.

Из своей ложи царь наблюдал происходящее. В письме матери он сообщил: «Ольга и Татьяна были со мною тогда, и мы только что вышли из ложи во время второго антракта, так как в театре было очень жарко. В это время мы услышали два звука, похожие на стук падающего предмета; я подумал, что сверху кому-нибудь свалился бинокль на голову, и вбежал в ложу.

Вправо от ложи я увидел кучу офицеров и людей, которые тащили кого-то, несколько дам кричало, а прямо против меня в партере стоял Столыпин. Он медленно повернулся лицом ко мне и благословил воздух левой рукой.

Тут только я заметил, что он побледнел и что у него на кителе и на правой руке кровь. Он тихо сел в кресло и начал расстегивать китель. Фредерикс и проф. Рейн помогали ему.

Ольга и Татьяна увидели все, что произошло. Пока Столыпину помогали выйти из театра, в коридоре рядом с нашей комнатой происходил шум, там хотели покончить с убийцей, по-моему – к сожалению, полиция отбила его от публики и увела его в отдельное помещение для первого допроса. Все-таки он сильно помят и с двумя выбитыми зубами. Потом театр опять наполнился, был гимн, и я уехал с дочками в 11 час. Ты можешь себе представить, с какими чувствами! На Татьяну известие произвело сильное впечатление, она много плакала… Бедный Столыпин сильно страдал в эту ночь».

Заговор с целью убийства Столыпина оказался гнусным и запутанным делом. Покушавшийся, помощник присяжного поверенного Мордка Богров, был революционером и одновременно агентом охранной полиции. Получив от полиции разрешение продолжать работу в подполье, регулярно отправляя доносы охранке, Богров, по-видимому, оставался верным революции. Общепринятая и наиболее вероятная версия состоит в том, что свое положение полицейского агента он использовал для достижения революционных целей. Еще до приезда царя и премьер-министра в Киев Богров передал полиции подробную информацию о готовящемся покушении на Столыпина. Полиция пошла по указанному своим информатором следу, но слишком поздно убедилась, что он оказался ложным. Тем временем, получив от полиции пригласительный билет, Мордка вошел в оперный театр якобы с целью охранять Столыпина от террористов, которые могли проникнуть сквозь полицейские кордоны. Оказавшись в театре, Богров достал пистолет и выстрелил.

Такова была официальная версия, которая была принята и всеми членами императорской семьи. «У меня нет слов, как я огорчена и возмущена убийством Столыпина, – писала Мария Федоровна. – Ужасное и скандальное дело. Разве можно сказать что-то хорошее о полиции, выбор которой пал на такую свинью, как этот революционер, чтобы использовать его в качестве полицейского осведомителя и телохранителя Столыпина. Это переходит все границы и показывает глупость полицейского начальства». Тем не менее остается открытым следующий вопрос: почему, если в театре находился царь, террорист выстрелил не в него, а в Столыпина? Хотя Богрова повесили и четырех полицейских чиновников сняли с должности за допущенную ими преступную небрежность, существовало подозрение, что убийство Столыпина произошло по указке влиятельных реакционеров, имевших связи с полицией.

Государь был искренне потрясен смертью своего премьер-министра. После покушения на него Столыпин прожил еще пять дней, и, хотя личная охрана советовала царю в целях безопасности немедленно уехать в Ливадию, все это время император оставался поблизости. «Вернулся в Киев 3 сент[ября] вечером, заехал в лечебницу, где лежал Столыпин, видел его жену, которая меня не пустила», – сообщил он императрице-матери. Согласно программе, царь совершил небольшую поездку по Днепру. «6 сент[ября] в 9 час. утра вернулся в Киев. Тут на пристани узнал от Коковцова о кончине Столыпина. Поехал прямо туда, при мне была отслужена панихида. Бедная вдова стояла как истукан и не могла плакать».

Вечером того же дня, когда произошло покушение, Коковцов взял бразды правления в свои руки и предотвратил новое несчастье. Поскольку террорист был евреем, население Киева готовило расправу над его единоверцами. «Всю ночь евреи укладывались и выносили пожитки, а с раннего утра потянулись возы на вокзал. Площадь перед вокзалом осталась запруженною толпой людей, ждавших подачи новых поездов», – вспоминал Коковцов. Перепуганные люди услышали цокот копыт. Появилась бесконечная кавалькада казаков с пиками, выделявшимися на фоне предрассветного неба. По своей инициативе Коковцов вызвал в Киев с маневров три полка кавалерии, чтобы предотвратить погромы. Когда помощник командующего войсками барон Зальца спросил, по чьему распоряжению это делается, Коковцов заявил: «По моему распоряжению, как заступившего место главы правительства». Позднее к министру финансов, исполнявшему обязанности премьера, подошел один из представителей земства со следующими словами: «Ваше Высокопревосходительство, представлявшийся прекрасный случай ответить на выстрел Богрова хорошим еврейским погромом теперь пропал». Коковцов возмутился, но выходка депутата навела его на мысль, что принятые им меры недостаточны «и нужно предупредить возможность эксцессов… Я решил послать… всем губернаторам черты оседлости… телеграмму, требуя решительных мер к предупреждению погромов… до употребления оружия включительно… Государь горячо поблагодарил… за мысль вызова с маневров 3-х казачьих полков для предотвращения погромов».

Император тотчас подтвердил новую должность Коковцова, назначив его преемником Столыпина. Месяц спустя новый премьер-министр посетил царя в Ливадии с целью обсуждения дальнейшей политики правительства. «Мне был оказан самый теплый прием. Придворные наперебой старались проявить ко мне особенную любезность, – писал Коковцов. – …На следующий день, после завтрака, императрица, которой было трудно стоять долгое время, сев в кресло, подозвала меня… Часть разговора врезалась мне в память, поскольку в нем отразилась своеобразная, мистическая натура этой женщины, которой суждено было сыграть необычную роль в истории России».

Императрица заявила: «Я вижу, что вы всё делаете сравнения между собою и Столыпиным. Мне кажется, что вы очень чтите его память и придаете слишком много значения его деятельности и его личности. Верьте мне, не надо так жалеть тех, кого не стало… Я уверена, что каждый исполняет свою роль и свое назначение, и если кого нет среди нас, то это потому, что он уже окончил свою роль и должен был стушеваться, так как ему нечего было больше исполнять. Жизнь всегда получает новые формы, и вы не должны стараться слепо продолжать то, что делал ваш предшественник. Оставайтесь самим собой, не ищите поддержки в политических партиях; они у нас так незначительны. Опирайтесь на доверие государя – Бог вам поможет. Я уверена, что Столыпин умер, чтобы уступить вам место, и что это – для блага России».

В 1911 году, когда Столыпин распорядился провести расследование по делу Распутина, возмущение публики «художествами» лжестарца еще не выплеснулось наружу. Год спустя, когда Столыпина сменил В. Н. Коковцов, они стали достоянием гласности. В выступлениях левых депутатов Думы стали звучать обвинения в адрес «темных сил», стоящих у трона. Вскоре самым модным среди политиканов вопросом стал распутинский вопрос.

«Как это ни странно, – вспоминал в мемуарах Коковцов, – вопрос о Распутине невольно сделался центральным вопросом ближайшего будущего и не сходил со сцены почти во все время моего председательства в Совете министров».

Октябрьским манифестом была отменена цензура, и в печати Распутина начали открыто называть подозрительным авантюристом, по указке которого назначались и смещались иерархи церкви и к мнению которого прислушивалась императрица. В газетах начали печатать обвинения и признания жертв распутинской похоти и вопли несчастных их матерей. Лидер октябристов А. Гучков раздобыл копии находившихся у иеромонаха Илиодора писем, якобы написанных императрицей Распутину, и, размножив их, пустил гулять по столице. «Они [письма] были вполне безобидного свойства, – отмечал Коковцов. – Они содержали в себе главным образом упоминание о том, что великие княжны были в церкви и все искали его… Мы оба [Коковцов и Макаров, министр внутренних дел] высказали предположение, что письма апокрифичны и распространяются с явным намерением подорвать престиж верховной власти и что мы бессильны предпринять какие бы то ни было меры, так как распространялись они не в печатном виде, и сама публика наша оказывает им любезный прием, будучи столь падкой на всякую сенсацию».

Нападки на Распутина усиливались. Газета «Голос Москвы» писала: «…Негодующие слова невольно вырываются из груди православных людей по адресу хитрого заговорщика против святыни церкви государственной, растлителя чувств и телес человеческих – Григория Распутина, дерзко прикрывающегося этой святыней – церковью». Автор статьи в «Голосе Москвы» обличал «страшное попустительство высшего церковного управления по отношению к названному Григорию Распутину». Любое упоминание имени Распутина в прессе было запрещено под угрозой штрафа. Но «старец» был слишком выгодной темой, и владельцы газет продолжали печатать распутинские истории, охотно уплачивая штрафы. Гораздо хуже обстояло с непечатными историями, переходившими из уст в уста. Дескать, и императрица, и Анна Вырубова являются любовницами сибирского мужика. Тот якобы заставлял царя снимать с него сапоги, мыть ему ноги, потом выгонял из комнаты и валился с его женой на кровать. Будто бы изнасиловал всех великих княжон, превратив их спальни в гарем, где девочки, обезумевшие от любви к «старцу», наперебой старались добиться его внимания. На заборах и стенах домов появлялись рисунки, изображавшие Гришку в самых непристойных позах, сочинялись сотни скабрезных частушек.

Государь был глубоко уязвлен тем, что имя и честь его супруги обливается грязью. «Я просто задыхаюсь в этой атмосфере сплетен, выдумок и злобы, – признался он Коковцову. – Сейчас у меня на руках куча неприятных дел, которые я хочу покончить до выезда отсюда». Ни царь, ни императрица не представляли себе, что такое свобода печати, и не понимали, почему министры не могут запретить появление лживых, клеветнических измышлений. Между тем и министры, и императрица-мать сознавали, что беде можно помочь не запретами, а удалением Распутина от престола. Мария Федоровна вновь пригласила к себе Коковцова. Часа полтора оба говорили о Распутине. Она горько плакала и обещала поговорить с сыном, хотя и не надеялась на успех. «Несчастная моя невестка не понимает, что она губит и династию, и себя, – проговорила вдовствующая императрица. – Она искренне верит в святость какого-то проходимца, и все мы бессильны отвратить несчастье».

Назрело обсуждение роли Распутина и на заседаниях Государственной думы. Председатель Думы, грузный Михаил Родзянко, в прошлом кавалергард, был выходцем из аристократической семьи, и его политические взгляды немногим отличались от взглядов какого-нибудь английского сквайра. Сама мысль о дебатах по поводу отношений между Распутиным и царской семьей казалась ему оскорбительной. В поисках совета он тоже посетил вдовствующую императрицу и услышал те же сетования. «Государь так чист сердцем, что не верит в зло», – сказала она.

Тем не менее Родзянко стал настаивать на аудиенции у государя. Он придавал предстоящей встрече такое значение, что перед этим отслужил молебен в Казанском соборе. Придя во дворец, после доклада по текущим делам он перешел к главному. Он заявил, что намерен говорить о старце.

В своих мемуарах Родзянко приводит диалог с царем: «…Я имею в виду… старца Распутина и недопустимое его присутствие при дворе Вашего Величества. Всеподданнейше прошу вас, государь, угодно ли вам выслушать меня до конца или вы слушать меня не хотите, в таком случае говорить не буду». Опустив голову, император произнес: «Говорите…» И Родзянко продолжал: «Ваше Величество, присутствие при дворе, в интимной его обстановке, человека, столь опороченного, развратного и грязного, представляет собой небывалое явление в истории русского царствования…» Говорил Родзянко долго, он перечислил обвинения в адрес Распутина, в том числе предъявленные Феофаном и Илиодором, которые осудили лжесвятого и пострадали за это. Главные из них он привел. Далее Родзянко продолжал:

«– Читали ли вы доклад Столыпина? – спросил меня государь.

– Нет, я знал о нем, но не читал.

– Я ему отказал, – сказал государь.

– Жаль, – ответил я, – всего этого не было бы».

Император, на которого произвели впечатление честность и добросовестность Родзянко, поручил тому лично произвести расследование личности и деятельности Распутина. Родзянко тотчас затребовал свидетельства, собранные Святейшим Синодом и переданные Столыпину, который на их основании и составил первый доклад.

На следующий день в Думу приехал товарищ обер-прокурора Даманский и заявил, что имеет поручение получить обратно все дело о Распутине. «Я выразил удивление такому требованию, – вспоминает Родзянко, – и сказал, что раз состоялось высочайшее повеление по данному делу, то оно может быть отменено только таким же путем – высочайшим повелением или словесно переданным через генерал-адъютанта или статс-секретаря, или письменным повелением. Тогда Даманский, несколько волнуясь, путаясь и понизив голос, стал мне объяснять, что… это требует одно очень высокопоставленное лицо.

– Кто же это, Саблер? – спросил я.

– Нет, повыше, – махнув рукой, ответил Даманский.

– Да кто же? – сказал я, делая удивленное лицо.

Помявшись немного, Даманский отвечал:

– Императрица Александра Федоровна.

– В таком случае передайте Ее Величеству, что она такая же подданная своего августейшего супруга, как и я, и что мы оба обязаны в точности исполнять его повеления. А поэтому я ее желания исполнить не могу».

Оставив бумаги у себя, Родзянко составил-таки доклад, но, когда он испросил у царя новую аудиенцию, чтобы представить доклад, ему было отказано. Тем не менее председатель Думы отправил доклад царю. Император читал его в Ливадии, где в то время находился Сазонов, министр иностранных дел. Впоследствии Сазонов беседовал с великим герцогом Гессенским Эрнстом, братом государыни, который гостил в Крыму. Покачав головой, великий герцог произнес: «Император святой и ангельской души человек, но он не умеет справиться с женой».

Через два года после назначения его на пост премьер-министра Коковцов был смещен. И снова в том повинен был Распутин. Назначая Коковцова министром финансов, царь заявил: «Помните, Владимир Николаевич, что двери этого кабинета всегда открыты для вас по первому вашему желанию». Когда Коковцов передал царю текст выступления перед Думой о бюджете на 1907 год, изучив его, император вернул текст, на котором было начертано: «Дай Бог, чтобы новая Государственная дума спокойно вникла во все это прекрасное изложение и оценила, какое улучшение достигнуто нами в такой короткий срок после всех ниспосланных нам испытаний». Императрица поначалу тоже была расположена к Коковцову. После назначения его на пост министра финансов она сказала: «Я хотела вас видеть только для того, чтобы сказать вам, что государь и я, мы просим вас всегда быть с нами совершенно откровенным и говорить нам правду, не опасаясь, что она иногда нам будет неприятна. Поверьте, что даже если это минутно неприятно, то потом мы же будем благодарны вам за это».

Однако расположения Александры Федоровны и ее желания услышать правду как не бывало после того, как газеты стали нападать на Распутина. Коковцов понял, что произошло, и даже посочувствовал императрице.

«Я… видел очевидные знаки внимания со стороны самой императрицы, когда, несомненно с ее ведома, я был назначен председателем Совета министров, а затем началась в самой острой форме кампания в Думе и в печати против Распутина…» Вместо того, чтобы приказать именем государя, Коковцов развивает теорию о том, что «…нельзя получить в руки способов укрощения печати. Но все резко изменилось разом после посещения меня Распутиным и доклада моего о нем государю. С этого дня следует считать мое удаление неизбежным, [хотя] государь оставался еще целых два года внешне прежним, милостивым ко мне, – вспоминал Коковцов. – Императрица была глубоко оскорблена тем шумом, который подняла Дума и печать кругом Распутина и его кажущейся близости ко двору… На ее верование в то, что каждому дано право искать помощи от Бога там, где он может ее найти, на ее искание утешения в величайшем горе – неизлечимой болезни их наследника, их единственного сына и продолжателя династии, на их надежду найти исцеление в чуде, доступном только Богу, совершено, по ее понятию, самое грубое нападение, и святость их домашнего очага сделалась предметом пересуд печати и думской трибуны… Виноват более всех, конечно, председатель Совета министров… Такой председатель не может более оставаться на месте; он более не царский слуга, а слуга всех, кому только угодно выдумывать небылицы на царскую власть и вмешиваться в домашнюю жизнь царской семьи».

В отличие от императрицы, царь сохранил доброе отношение к премьеру. Тем не менее 29 января (11 февраля) 1914 года фельдъегерь вручил Коковцову небольшой конверт. В нем находился следующий рескрипт:

«Царское Село. 29-го января 1914 года


Владимир Николаевич!


Не чувство неприязни, а давно и глубоко осознанная мною необходимость заставляет меня высказать Вам, что мне нужно с Вами расстаться.

Делаю это в письменной форме потому, что, не волнуясь, как при разговоре, легче подыскать правильные выражения.

Опыт последних лет вполне убедил меня, что соединение в одном лице должности председателя Совета министров с должностью министра финансов или министра внутренних дел неправильно и неудобно в такой стране, как Россия.

Кроме того, быстрый ход внутренней жизни и поразительный подъем экономических сил страны требуют самых решительных и серьезных мер, с чем может справиться только свежий человек.

За последние два года я, к сожалению, не во всем одобрял деятельность финансового ведомства и сознаю, что дальше так продолжаться не может.

Высоко ценю Вашу преданность мне и крупные заслуги Ваши в деле замечательного усовершенствования государственного кредита России, за что благодарю Вас от всего сердца. Поверьте, что мне грустно расстаться с Вами, моим докладчиком в течение 10-ти лет, и что я не забуду своим попечением ни Вас, ни Вашей семьи. Ожидаю Вас в пятницу с последним докладом, как всегда в 11 часов и по-старому, как друга.

Искренне уважающий Вас

Николай».

То обстоятельство, что преемником его станет «свежий человек», полный сил для этой работы, в особенности узнав, что им будет Горемыкин, Коковцова не очень-то утешило. Разумеется, престарелый Горемыкин был иного, чем царь, мнения о собственном предназначении: «Совершенно недоумеваю, зачем я понадобился; ведь я напоминаю старую енотовую шубу, давно уложенную в сундук и засыпанную камфарой… Впрочем, эту шубу так же неожиданно уложат в сундук, как вынули из него».

После отставки Коковцова пригласила императрица-мать. «Я знаю, вы порядочный человек и не имеете зла на сына, – сказала она. – Вы также должны понять, что я боюсь за будущее. Моя невестка не любит меня; она полагает, что я завидую ее власти. Она не понимает, что у меня одна забота – видеть своего сына счастливым. Но я вижу, что мы приближаемся к катастрофе и что государь не слушает никого, кроме льстецов, и не знает и даже не подозревает, что творится вокруг него. Почему вы не решитесь откровенно сказать государю все, что вы думаете и что вам известно, ведь вы теперь вольны это сделать и предупредить его, если еще не поздно, об опасности?»

Расстроенный не менее императрицы-матери, Коковцов ответил, что ничего не мог поделать. Его или не хотели слушать, или не верили ему. Молодая императрица считала его своим врагом. Эта неприязнь возникла в ней еще в феврале 1912 года.

Именно тогда, в середине 1912 года, встретившись за чашкой чая, Коковцов и Распутин невзлюбили друг друга.

Впервые появившись в Петербурге, Григорий Распутин вовсе не собирался становиться опорой российского престола. Подобно всем удачливым авантюристам, жил он одним днем, умело используя те возможности, какие ему представлялись. В результате он проник в высшие круги русского общества, а оттуда, благодаря болезни наследника, добрался и до подножья трона. Но даже и тогда он не интересовался политикой до тех пор, пока его собственное поведение не обрело политическую окраску. И когда министры, члены Государственной думы, представители церковной иерархии и печать обрушивались на него, Распутин хватался за единственное доступное ему оружие: он обращался за помощью к императрице. Старец стал политической силой в целях самозащиты.

Императрица оказалась верной покровительницей. Как только министры или иерархи церкви принимались осуждать сибирского «святого», царица добивалась их смещения. Когда Дума начинала поднимать «распутинский вопрос», а печать возмущаться мерзостями хлыста, императрица требовала разгона первой и преследования второй. Она защищала Распутина столь энергично, что людям стало трудно отделить в своем сознании царицу от мужика. Поскольку императрица ненавидела своих недругов, они платили ей той же монетой.

По мнению С. П. Белецкого, директора департамента полиции, Распутин окончательно установил свое владычество к 1913 году. По мнению Арона Симановича, секретаря Распутина, работавшего с ним в Петербурге, чтобы приобрести то влияние, которое старец использовал последующие пять лет, с 1911 по 1916 год, ему понадобилось пять лет – с 1906 по 1911 год. По оценке обоих этих лиц, поворотным пунктом в карьере Распутина был, пожалуй, 1912 год, когда наследник едва не умер в Спале.

Глава восемнадцатая

Династия Романовых

В 1913 году все были уверены, что начинается золотой век европейской аристократии. А между тем и знать, и простолюдины, составлявшие б́ольшую часть человечества, стояли на краю пропасти. Пройдет пять лет, и погибнут три европейские монархии, три императора умрут или отправятся в изгнание, падут древние династии Габсбургов, Гогенцоллернов и Романовых. Погибнет двадцать миллионов человек – аристократов и простолюдинов.

Но и в 1913 году можно было заметить признаки надвигающейся катастрофы. Знать еще продолжала разъезжать по модным курортам, кататься на яхтах, щеголять в цилиндрах и фраках, носить длинные юбки, держа в руках яркие зонтики, но дряхлеющие монархи, придававшие особенный блеск тогдашнему обществу, готовы были вот-вот уйти в мир иной. Престарелому императору Францу-Иосифу, восседавшему на австро-венгерском троне вот уже шестьдесят четыре года, было восемьдесят три года. В могиле покоилась не только британская королева Виктория, но и сын ее Эдуард VII. После смерти короля Эдуарда VII наиболее влиятельным из всех европейских монархов стал его племянник Вильгельм II. Наслаждаясь главенствующей ролью, кайзер свысока посматривал на своих юных двоюродных братьев, занявших британский и российский престолы. Вильгельм II, менявший мундир пять раз в день, был уверен, что, когда он командует на маневрах войсками, та сторона, которая находится под его началом, непременно одолеет неприятеля.

За нарядным фасадом с декорациями в виде монархов и знати существовал огромный мир, в котором жили и трудились многие миллионы простых людей. Предчувствие беды ощущалось ими в гораздо большей степени. Управляемые королями и императорами, государства превратились в промышленных гигантов. Появились машины и механизмы, позволявшие правителям чувствовать себя намного сильнее, чем прежде. К 1913 году было научно доказано, что распря между представителями разных династий приведет к гибели не тысяч, а миллионов их подданных. Такие катаклизмы таили в себе опасность революции. «Война Австрии с Россией была бы очень полезной для революции штукой, – писал в 1913 году Горькому Ленин. – Но мало вероятно, чтобы Франц-Иосиф и Николаша доставили нам сие удовольс