Book: Инспектор и бабочка



Инспектор и бабочка

Виктория Платова

Инспектор и бабочка

Купить книгу "Инспектор и бабочка" Платова Виктория

Глава первая:

Отель «Пунта Монпас»,

23 июля, 20 ч. 45 мин. по среднеевропейскому времени

– …Так кто все-таки обнаружил тело?

Кажется, этот вопрос он уже задавал. И даже получил вполне вразумительный ответ, вот только ответ в памяти не зафиксировался. Не то чтобы память Ике́ра Субисарре́ты была дырявой, как чулки уличной шлюхи, – вовсе нет. С памятью у Икера Субисарреты все обстояло блестяще, и она легко подпадала под определение «цепкая», «профессиональная» и даже «фотографическая» – 360 дней в году.

Триста шестьдесят – за вычетом пяти, приходящихся отнюдь не на Рождество, собственный день рождения (Икеру не так давно исполнилось тридцать пять) или день рождения любимой девушки (у Икера нет любимой девушки).

Любимой девушки нет, а пять дней есть. Пять июльских дней: они выстроились в цепочку и крепко держатся друг за друга и, если посмотреть на них непредвзято, они лучше любой любимой девушки. Лучше всех девушек, вместе взятых. А «непредвзятый взгляд» – это взгляд самого Икера, и ничего более субъективного придумать невозможно.

Непредвзято-субъективный субисарретовский взгляд упирается в клавишные, духовые и ударные, а еще – в губы, способные извлекать звук из духовых. И в руки, способные извлекать звук из ударных и клавишных. Все вместе это называется:

«Джаззальдия».

Пять дней неистового джаза, которые ежегодно накрывают Сан-Себастьян во второй половине июля; Сан-Себастьян, а вместе с ним и Икера Субисаррету – джазового фаната и инспектора криминальной полиции по совместительству. Лет десять назад именно пятидневная jazz-интифада заставила Икера сменить Бильбао на Сан-Себастьян; именно она, а не расхожее мнение, что-де в курортном Сан-Себастьяне дела с преступлениями обстоят намного лучше, чем в Бильбао (их там почти не случается). И основное занятие ленивых сан-себастьянских полицейских – пинать балду в длинных, как пляж Сурриола, промежутках между расследованием краж носовых платков из номеров пятизвездочного отеля «Мария Кристина». Там обычно останавливаются залетные голливудские знаменитости, и именно им принадлежат носовые платки, украшенные монограммами.

WhG – Вупи Голдберг.

ShS – Шэрон Стоун.

Ch… – последняя буква не читается, она залита чем-то темным (соус? вино?), и это дает толчок воображению: то ли Чарли Шин, то ли вовсе Шарлиз Тэрон.

Полицейское управление Бильбао (предыдущее место работы Икера), несомненно, склонилось бы к Шарлиз. Да и сам Икер предпочел бы Шарлиз (краденый платок Шарлиз как повод познакомиться с кинодивой поближе), вот только никаких заявлений от звезды не поступало. Служба безопасности в «Марии Кристине» – выше всяких похвал.

А ночь, проведенная в «Марии Кристине», стоила бы Шарлиз, а заодно и Шэрон, а заодно и Вупи, две тысячи евро, как минимум. Сколько платков можно нашить на эти деньги?..

Даже будь они из тончайшего батиста с золотой каймой – все равно счет пойдет на сотни, так станет ли кто-то из рассеянных голливудских небожителей заморачиваться кражей одного-единственного? Вывод напрашивается сам собой: в полицейском управлении Бильбао сидят завистливые дураки, понятия не имеющие, что такое Сан-Себастьян.

И в Сан-Себастьяне случаются преступления. И убийства тоже случаются, так что пинать балду Икеру Субисаррете до сих пор не удавалось. Но он и не жалуется – работа есть работа: работа убийц – убивать, работа Икера – ловить убийц, круговорот дерьма в природе не знает выходных. А теперь выпачканным в дерьме оказался и единственный праздник, милый сердцу Икера Субисарреты. Выпачканным – если, конечно, смотреть не со стороны духовых и клавишных (никакое дерьмо к ним не пристанет), а со стороны полицейского инспектора.

Стоящего сейчас посреди одноместного номера в отеле «Пунта Монпас».

«Пунта Монпас» далеко до «Марии Кристины», две звезды против фешенебельных пяти, но гостиница не так чтобы плоха – совсем напротив. Ее даже можно назвать милой, хотя и тесноватой на вкус Икера: крошечные номера, где стены душевой кабинки упираются в изголовье кровати; карликовые, с претензией на авторский дизайн, холлы; узкие и крутые, напоминающие корабельные трапы, лестницы. И окна под стать лестницам – такие же узкие, они зависают где-то под потолком. Правда, крохи пейзажа, доставшиеся окнам, чудо как хороши! Бухта, часть пляжа и – изменчивое атлантическое небо над всем этим великолепием. Небо просматривается лучше всего, а двух тысяч евро, сэкономленных на ночи в «Марии Кристине», милашке Шарлиз хватило бы, чтобы не только снять всю «Пунта Монпас», но и устроить здесь пижамную вечеринку с коктейлями и Melody Gardot в качестве приглашенной звезды.

Наличие пижамы – краеугольный камень дресс-кода.

Облаченная в пижаму Шарлиз выглядела бы ослепительно.

Облаченная в пижаму приджазованная Melody выглядела бы пикантно.

И лишь облаченный в пижаму труп совсем не греет сердце Икера Субисарреты. Во-первых, потому что он – труп. Во-вторых, потому что пижама на нем дурацкая: рождественские шары на красном фоне. В чертовы шары чего только не понапихано: птицы, окарикатуренные олени, мелкие зверюшки мультяшного вида. А учитывая, что надета она на взрослого, а не на ребенка… Это должен быть какой-то особенный взрослый, а попросту – сентиментальный, подзадержавшийся в детстве недоумок. Или «человек с осами в голове», как любил выражаться Альваро.

Но самое неприятное заключается в том, что этот пижамный труп с несостоявшейся вечеринки Шарлиз Тэрон напрочь испортил Икеру сегодняшний вечер – третий по счету в пятидневном джаззальдийском марафоне. А этот вечер обещал инспектору не кого-нибудь, а самого Джорджа Бенсона!.. Нет-нет, вчерашние толстухи из «Чикаго-блюз» тоже были замечательными, и совсем юный мальчик-саксофонист (надо бы уточнить его имя, оно было указано в программке), но Бенсон… Послушать Бенсона живьем – разве не об этом мечтал Икер Субисаррета? Раньше он уже слышал живьем Би Би Кинга, и Майкла Фрэнкса, и еще с десяток знаменитых и великих джазменов. И Бенсон просто не имел права не пополнить этот – во всех отношениях выдающийся – список. Поутру, еще толком не проснувшись, Икер предвкушал великолепие сегодняшнего вечера, а перепетый Бенсоном хит «Marvin said» так и звучал в его ушах, – и вот, пожалуйста… Вместо Джорджа он вынужден лицезреть мужской труп в дурацкой пижаме.

Мужчина (подзадержавшийся в детстве недоумок) лежал на кровати ничком, лицом вниз, в луже крови, по цвету сильно напоминающей его же собственный прикид; кровь вытекла из зияющей на затылке раны. Такой огромной, что в нее без всякого усилия можно было бы затолкать рождественский шар – не из тех, что украшали пижаму, самый настоящий. Запекшаяся чернота пролома резко контрастировала со светлыми волосами покойного, и Икер тотчас переключился на рассуждения о том, чем мог быть нанесен удар.

Уж точно – не духовыми и не клавишными.

Мысль о каминной кочерге инспектор отбросил сразу же: слишком широк был пролом, да и в номере, где едва умещались кровать и душевая кабинка, ни о каком камине и речи быть не могло. В качестве орудия преступления могли бы выступить молоток, ледоруб, гантель или бейсбольная бита, но ничего подобного в номере не обнаружилось.

Зато обнаружился небольшой чемодан с лейблом «Mandarina Duck» (такие обычно берут в качестве ручной клади в салон самолета), щегольской кожаный портфель и пара костюмов, висящих во встроенном шкафу. От костюмов за километр веяло элегантностью и респектабельностью, в них смело можно было бы обрядиться, выпрыгнув из постели красотки Шарлиз, но отнюдь не из припадочной детской пижамы. Да и кожаный портфель больше соответствовал «Марии Кристине», чем «Пунта Монпас», но портфелем Икер займется позже.

Сначала – труп (интересно, что там поделывает Джордж Бенсон? И исполнил ли он уже свой незамерзающий хит «Marvin said»?)

– Так кто все-таки обнаружил тело?..

– Я уже говорил вам… – менеджер отеля промакнул платком покрытый испариной лоб и зачем-то поправил и без того идеально сидящий на рубашке бейдж с надписью «AINGERY, administrador». – Горничная, Лаура.

– Пригласите ее сюда.

– Да-да, конечно. А я… вам больше не нужен?

Вид у Аингеру был неважнецкий – того и гляди в обморок хлопнется, оно и понятно: изголовье кровати и стенка душевой кабинки заляпаны кровью и мозговым веществом; стенам номера тоже досталось, и выглядят они так, будто кто-то облил их красной анилиновой краской из пульверизатора. Стошнить от всего этого малоаппетитного зрелища может кого угодно, даже видавшего виды полицейского, что уж говорить о гостиничном персонале?..

Бедняга Аингеру, он с трудом подавляет в себе рвотные позывы, хотя и производит впечатление крепкого и здорового парня, отнюдь не слизняка. А инспектору Субисаррете еще предстоит разговор с женщиной, горничной по имени Лаура. Она, поди, и рта раскрыть не сможет от ужаса, или – паче того – хлопнется в обморок. А падать здесь особенно не на кого, исходя из размеров одноместной клетушки.

Либо на самого Икера, либо на труп.

– Пока нет, – инспектор ободряюще кивнул несчастному администратору «Пунта Монпас». – Но вы, наверняка, понадобитесь. Чуть позже. Так что я не прощаюсь.

– Я буду на ресепшене, – Аингеру судорожно сглотнул и снова поднес платок ко лбу. – А Лаура сейчас подойдет.

…Вопреки ожиданиям Субисарреты, ни в какой обморок горничная падать не собиралась. И довольно охотно раскрыла рот, чтобы почти не закрывать его на протяжении получаса. Чрезвычайно обходительный молодой человек, и жаль, что с ним произошло такое несчастье, очень, очень жаль, – с порога заявила Лаура, выпустив из глаз целый поток слез. Которые почему-то показались Икеру крокодиловыми, поскольку существовали отдельно от маленьких, цепких и колючих глаз. Слишком маленьких для такого обширного лица. Для огромной картофелины, по недоразумению прилепленной в месте, где должен был находиться нос; для свернувшейся в кольцо холодной змеи, довольно удачно исполняющей роль рта.

Или речь идет о двух змеях поменьше, соединенных между собой головами и кончиками хвостов? О двух реликтовых червях, прорывших ход прямиком из позднего мезозоя? – Икер еще не решил, на чем именно остановиться.

Червивые губы Лауры не слишком-то ему нравятся.

– Когда вы обнаружили тело?

– А сколько сейчас времени? – вопросом на вопрос отвечает горничная.

– Без трех девять.

– Ну так вот, еще восьми не было. Я сразу же сообщила о случившемся этому недотепе Аингеру. Сразу же. Я даже в комнату не входила…

– С порога поняли, в чем тут дело?

– И понимать особо не пришлось. Кровища по стенам, вся подушка ею залита, здесь и последний дурак смекнул бы что к чему…

И дурак бы, да. А горничная – совсем не дура, про таких говорят: выйдет сухой из воды, что предполагает наличие немаленького жизненного опыта и особую хватку. Лаура – не басконка, и даже не испанка, об этом можно судить по чудовищному акценту: слова, выползающие из змеиного гнезда, подогнаны неплотно, как доски в сколоченном наспех заборе. Разнокалиберные доски, разношерстные: тут и подгнившие древесные стволы, и занозистые, плохо обработанные плашки; и краденые верстовые столбы, и коринфские колонны… Сквозь огромные щели просматривается не слишком-то веселый, местами скудный пейзаж. Оставленный когда-то ради грязных простыней в «Пунта Монпас», ради не смытых окурков в унитазе и забившихся в раковину чужих волос.

Кто она, Лаура?

Румынка, боснийка, болгарка?..

– …Целый день на дверях болталась табличка «Не беспокоить», – продолжает Лаура.

– А около восьми?

– Около восьми ее не стало. Вот я и открыла дверь… В номере нужно было прибраться, пока постояльца нет. Тут-то я увидела всю эту кровищу… И сразу отправилась за Аингеру, ни секундочки не медлила…

– Так прямо и ни секундочки? Увиденное вас не потрясло?

– Я в своей жизни и не такое видала, уж поверьте. В той стране, откуда я приехала, кровь – что вода…

– Откуда же вы приехали?

– Косово. Слыхали про такое?..

Когда-то там шла война, вот и все, что известно Икеру о Косово, и он вдруг чувствует легкий укол стыда за свое относительно благополучное существование. Это все Лаура, ее острые глаза: они скребут душу инспектора, подобно наждачке. Вот чего хочет горничная: вызвать у Икера сочувствие, переключить его внимание с одного-единственного трупа на множество других; ими завалена незнакомая Субисаррете война. Еще секунда – и две змеи, отклеившись от лица Лауры, вползут Икеру в уши, нашептывая об ужасах косовской бойни.

И красная пижама по сравнению с этими ужасами – ничто.

Лаура вовсе не так проста, какой кажется на первый взгляд, какой пытается представить ее небрежно вытесанное лицо. Но и инспектора не проведешь, за двенадцать лет службы в криминальной полиции он многое перевидал. И такие вот дамочки – не исключение. Наивно пытаются разжалобить, чтобы…

Чтобы – что?

Еще пять минут назад она оплакивала печальный конец совершенно незнакомого ей мужчины, и это как будто бы говорит о ее впечатлительности и тонкой душевной организации. Но много переживший (в том числе и войну) человек не станет так затрачиваться на чужую, никак к нему не относящуюся смерть. Или внутри Лауры сидит кто-то еще? Кто-то очень ранимый, возможно, маленькая девочка, девушка, довоенная Лаура, с волосами не такими сальными, как у Лауры-горничной, и толстых седых нитей в них еще нет. Зато есть другие нити: именно по ним слезы карабкаются к глазам и выбираются наружу. И что-либо поделать с ними твердокаменная Лаура-горничная не в состоянии.

– …Значит, в номер вы не входили?

– Мой деверь работает в полиции, в Приштине. Так что я знаю, что к чему. Вдруг еще наслежу ненароком, а лишние следы вам не нужны, ведь так?

– Допустим, – вынужден согласиться Субисаррета. – И ничего подозрительного возле самого номера вы не заметили? Может быть, человека, выходящего из двери?

– Нет. Ничего такого не было. Да и не моя это работа – следить за дверями. Следить за людьми.

– Но кто-то же снял табличку?

– Думаете, убийца? – для просто горничной Лаура проявляет завидную сообразительность. Или она многое почерпнула из полицейской практики своего приштинского деверя.

– Вряд ли в планы убийцы входило, чтобы труп обнаружили так скоро. Ведь если бы табличка продолжала висеть, никто бы в номер не вошел, не так ли?

– Так и есть.

– А когда вы в последний раз видели постояльца живым?

– Точно мне не вспомнить… Погодите… Вчера была не моя смена… Кажется, позавчера. Позавчера утром. Я как раз закончила прибираться в соседнем номере, а он выходил из своего. Тогда еще у меня упало полотенце, а он его поднял.

– Из этого вы сделали вывод, что он – обходительный юноша?

Глаза Лауры на секунду стекленеют: уж не сболтнула ли она лишнего? не слишком ли перегнула палку с эпитетами в адрес постороннего? В адрес клиента отеля, к которым обслуживающий персонал, как правило, равнодушен. Если речь не идет о щедрых чаевых.

– Разве я сказала – «юноша»? «Молодой человек», вот как я сказала. Примерно вашего возраста.

– Мне тридцать пять.

– Все едино, для меня вы – молодые люди.

Лауре – далеко за сорок, и ее точка зрения вполне имеет право на существование, вот только Икер не желает иметь ничего общего с трупом в пижаме, хотя бы речь шла и о возрасте. Он предпочел бы, чтобы трупа не было вовсе или он материализовался совсем в другом месте, за которое Икер не несет никакой ответственности. В Бильбао, в Ируне, в соседнем напыщенном Биарицце, спел ли Бенсон свой бессмертный хит или нет?

В любом случае Икеру Субисаррете не суждено его услышать.

И «Marvin said» волей-неволей придется заменить на «Laura said».

– А третьего дня, – говорит Лаура. – Он попросил меня об услуге.

– Кто?

– Постоялец.

– И какого рода была эта услуга?..

– Ну… Не знаю, поможет это делу или нет… Мне нужно было отнести записку в один тапас[1]-бар на улице Урбьета.

– Разве это входит в обязанности горничной?

– Это была личная просьба.

Меньше всего Лаура похожа на агента по особым поручениям. Да и молодые упругие ноги Аингеру справились бы с бутербродным заданием намного лучше. И намного, намного лучше было бы не доверять личных записок никому из посторонних, быть может, тогда душевая кабинка не оказалась бы заляпанной кровью, а инспектор Субисаррета слушал бы сейчас Джорджа Бенсона, а не подпирал бы стены одноместной клетушки в «Пунта Монпас».

Лаура совсем не так проста, как кажется, совсем.

Ее цепкие наждачные глаза еще и умны; в период «Джаззальдии» и без того буйное воображение Икера расцветает пышным цветом, – вот и теперь… Теперь ему кажется, что недюжинный ум горничной сродни пухлому телу, части которого то и дело вываливаются из трещащего по швам платья глаз. Ей самой хотелось бы совсем обратного – прикинуться простушкой, но швы не выдерживают напора, трещат и трещат…



Сам Икер не доверил бы ушлой горничной даже стельки в его ботинки затолкать, но покойник, видимо, был о ней совсем другого мнения. И когда только он успел его составить?..

– Сколько вы уже работаете здесь, Лаура?

– Два года. А до этого работала в «Арризуле» и «Леку Эдер», а до этого – в нескольких отелях в Бильбао, и отовсюду уходила с прекрасными рекомендациями… Прекрасными!

– Нисколько в этом не сомневаюсь.

– Правда, и таких конфузов со мной прежде не случалось…

– Что вы имеете в виду?

Лаура кивает массивным подбородком в сторону распростертого на постели трупа и тяжело вздыхает.

– Ну, думаю, это вряд ли отразится на вашей репутации… Разве что на репутации отеля. Кстати, об отеле… Этот человек никогда не останавливался здесь прежде?

– Нет. Во всяком случае, я его не видела, а память на лица у меня хорошая. Но вам лучше спросить об этом у администраторов.

– Так и сделаю. В какой именно бар вам нужно было отнести записку?

– Э-э… «Папагайос». Именно так.

– И о содержимом записки вы не имеете никакого представления?

То, что глаза Лауры прошлись по записке, – и к гадалке не ходи, все и так понятно. Непонятно только, зачем она вообще о ней упомянула? Неужели ей и впрямь небезразлична судьба мертвеца? Если отбросить маленькую довоенную русалку, сидящую в Лауре… Русалку, чьи слезы время от времени орошают безжизненное плато ее лица… Никакая судьба, даже самая печальная, не в состоянии задеть образцовую горничную. Разве что – ее собственная. Разве что – судьбы ближайших родственников: детей (есть ли у Лауры дети?), мужа (есть ли у Лауры муж или он пополнил список убитых на войне?). Сюда же можно приплюсовать деверя из Приштины и собаку (есть ли у Лауры собака?).

– У вас есть собака, Лаура?

– Что?

Икер и сам понимает, что сморозил глупость, но отступать некуда, иначе покажешься еще бо́льшим дураком.

– Собака…

– Я не люблю собак. Кошки – вот кто мне по душе. Вы почему спросили про собаку?

– Мне показалось, у вас должна быть собака… Большой такой пес…

– Я работаю по шестнадцать часов в сутки, так что мне не до собак. – В голосе Лауры слышна легкая укоризна. – А что касается той записки… Я прочла ее.

– Сунули в нее нос совершенно случайно, да? Кому она адресовалась?

– Никому.

– Как это «никому»?

– А вот так. – Лаура явно насмехается над замешательством инспектора, тянет время. Месть за идиотский вопрос о собаке, не иначе.

– Но вы же кому-то ее передали?

– Никому я ее не передавала. Всего-то и нужно было, что оставить записку на доске в «Папагайос». Знаете, в некоторых барах висят такие доски для всяких посланий…

– М-м… Примерно представляю. Пробковые?

– Именно! Кто бы отказался сделать это за двадцать евро? На жалованье горничной особо не разгуляешься, так что лишняя копейка никогда не помешает.

Ну, конечно! Двадцать евро – именно такова стоимость входного билета в клуб «обходительных молодых людей». Мотивы Лауры абсолютно ясны, но мотивы пижамного покойника по-прежнему скрыты в тумане. Утоплены в луже крови, разлитой по подушке. Почему он сам не отправился в тапас-бар «Папагайос»? Почему нужно было привлекать к этому третьих лиц? Тем более таких сомнительных, как физиономия Лауры…

– Так что же было в записке?

– Ничего особенного. Одна фраза. «Ургуль. Статуя Христа. Двадцать четвертое июля. Двадцать тридцать».

– И всё? Вы хорошо запомнили?

– На что-что, а на память я никогда не жаловалась, говорю же вам!..

– Именно «двадцать тридцать»?

– Да.

– Интересно, как человек, которому была адресована записка, понял бы, что это послание именно для него? Ни для кого другого…

– Вы у меня спрашиваете? – надменно интересуется Лаура.

– Нет. Просто рассуждаю вслух.

– А вот Арбен, мой приштинский деверь, обязательно бы спросил…

– И что бы вы ему ответили?

– Что то была не простая бумажка.

– Что значит «не простая»?

– Купюра, вот что это было! – Голос Лауры исполнен торжества. – Я таких купюр в жизни не видала, уж больно она цветастая. И до страны, где ею расплачиваются за фасоль и свежую рыбу, мне тоже не доехать.

– И… что это была за страна?

Именно такой вопрос задал бы неведомый Икеру обстоятельный Арбен, от которого у Лауры нет никаких секретов. Всего-то и надо – хоть немного соответствовать приштинскому полицейскому, будь он неладен. Вот Икер и старается.

– Азиатская. С одной стороны… там, где было написано про Ургуль… какой-то храм с каменными змеями. С другой – корабли. Большие такие корабли… Камбоджа, так она называется, эта страна. А Камбоджа – это ведь в Азии, верно?

– Да.

– Так на купюре и было указано: Камбоджа. И цифрами – целая тысяча. Это больше двадцати евро или нет? Если в пересчете… – запоздало волнуется Лаура.

Уж не продешевила ли она?

Номинал камбоджийской купюры ни о чем не говорит Икеру. Как и храм со змеями, а большие корабли есть везде. Достаточно заглянуть в порт Сан-Себастьяна, чтобы в этом убедиться. Про саму же Камбоджу он знает еще меньше, чем про Косово. Только то, что где-то в Азии есть такая страна. Бывал ли в ней с гастролями Джордж Бенсон?

Вряд ли.

Что касается покойного – инспектор Субисаррета вполне допускает такую возможность. От мужчины, скрывающего под дорогими костюмами мультяшную пижаму, можно ожидать чего угодно. Даже того, что он содержал набитый малолетними азиатскими цыпочками бордель или стриг купоны с сети сомнительных клиник по перемене пола. Возможно, ситуацию с ним прояснит кожаный портфель (там Икер надеется обнаружить документы, проливающие свет на личность убитого), а пока необходимо успокоить Лауру.

– …Не думаю, что больше. С азиатскими деньгами всегда так – нули в них особого значения не имеют. Иногда от нулей в глазах рябит, а на поверку оказывается, что и простую зажигалку на них не купишь.

– А вы там бывали, в Азии?

Дважды Икер выезжал в Германию, один раз – в Голландию, один раз случились Доломитовые Альпы и еще один – Брюгге. Город, поразивший воображение Икера не меньше, чем выступление Би Би Кинга на одной из «Джаззальдий». Краткосрочные командировки в Германию и Голландию были связаны с работой, Доломитовые Альпы – с Альваро, лучшим и единственным другом, весело же они провели там время!.. Брюгге тоже опосредованно связан с Альваро, вернее, с его исчезновением. Икер отправился туда за собственный счет, в надежде разыскать его следы, но миссия успехом не увенчалась. А об Азии инспектор даже не помышлял, слишком уж она далека. Но что ответил бы деверь Лауры? Скорее всего – «да», чтобы поддержать полицейский авторитет.

– Бывал. И не раз.

– Говорят, там едят собак. Правда, что ли?

– Ну… Ходят такие слухи…

– А кошек?

«Джаззальдия» – вот что всему виной!.. Произойди убийство в другое время, а не в эти пять июльских дней, горничная «Пунта Монпас» увидела бы совсем другого Субисаррету. Она увидела бы профессионала, ведущего опрос свидетелей без всяких лирических отступлений. Который уж точно не позволил бы втянуть себя в бессмысленный треп о кулинарных жертвоприношениях. Даже думать неловко, как это выглядит со стороны, наверняка как застольная беседа Арбена и Лауры где-нибудь в его приштинском доме. На веранде, увитой плющом и воспоминаниями о войне, о которой и захочешь – не забудешь. Хорошо еще, что пока не приехали эксперты (вся Cuerpo Nacional[2] подняла бы его на смех), а двое низших полицейских чинов слишком далеко, чтобы скалить зубы. Один дежурит в конце коридора, а второй – и вовсе на ресепшене, так что осудить инспектора Субисаррету некому. Кроме Лауры, – ведь сравнений с Арбеном не избежишь.

Но непохоже, чтобы Лаура осуждала, ей просто хочется прояснить судьбу несчастных азиатских кошек, только и всего.

– У кошек в Азии дела обстоят замечательно, никто их и пальцем не трогает. Они там вроде священных животных…

Инспектор не совсем уверен в священности кошек для азиатов, но старается придать своему голосу убедительность и весомость. Раз уж кошки – слабое место Лауры, имеет смысл надавить и на него: не исключено, что выползут еще какие-то подробности относительно трупа в пижаме.

– Вот и славно! У нас в «Пунта Монпас» живут сейчас две чудесные кошки… В двадцать седьмом номере… Если пройти по коридору – третья дверь слева.

Субисаррета уже видел эту дверь – она находится чуть наискосок от номера двадцать шесть: того самого, где произошло убийство и в котором находится сейчас Субисаррета.

– Разве в отеле разрешают находиться с домашними животными? – удивляется Икер.

– Нет, это запрещено. Но… – Лаура заговорщицки улыбается и подносит палец к губам: – Кошки такие очаровательные! И их хозяйка – сущая прелесть. И ее дочурка – что твой ангелочек. Совсем как Флори, когда ей было семь…

Теперь в слезах Лауры нет ничего лживого; довоенная маленькая русалка, сидящая в ней, выросла и успела поседеть, они – одно целое, из которого вырвана существенная, может быть, главная часть – Флори. Незаживающая рана по имени Флори, слезы стекают по щекам горничной и сбиваются в стаю на подбородке, что случилось с Флори после того, как ей исполнилось семь?..

Идущая где-то за стенами отеля «Джаззальдия» определенно размягчает сознание и делает Икера сентиментальным.

– Флори?..

– Арбенова младшенькая, очень уж мы ее любили. Просто обожали, это не девочка была, а ясное солнышко! А как она улыбалась, как ластилась ко всем… Бывало, бежит ко мне навстречу, раскинув руки, и хохочет, хохочет! Обнимает меня и в сумку заглядывает: «Что ты мне принесла, тетя Лаура?» И глаза при этом хитрющие-хитрющие!..

Малютка Флори еще дальше от трупа, чем кошки, а Лауру не остановить. И слезы текут по ее лицу, их поток не иссякает: младшая дочь Арбена погибла при артобстреле, по дороге из Приштины в Тирану, куда Арбен вывез всю семью, спасая ее от войны. Останься они в Приштине, о-о… знать бы, где соломки подложить… останься они в Приштине, Флори была бы жива и выросла бы красавицей, и сейчас бы своих детей нянчила, это уж непременно, это – как Отче наш…

Между Флори и парнем в пижаме лежит целая пропасть, хотя оба они мертвы. И Икер все еще не знает, как перекинуть мостик между ее краями и снова заманить Лауру в сегодняшний день, не особенно ранив ее родственные чувства. В другое время он и заморачиваться этим не стал бы, но только не в период нежной «Джаззальдии»…

– Вы уж простите меня, инспектор, – совершенно неожиданно Лаура сама приходит ему на помощь. – Иногда так бывает – накатят воспоминания в самый неподходящий момент, и ни за что от них не отделаться. Особенно если воспоминания – единственное, что у тебя осталось.

– Я понимаю, Лаура.

– Ну а что касается парня, я сообщила вам все, что знала.

– Если вспомните что-то еще… Даже если это «что-то» покажется вам несущественным… Обязательно позвоните мне.

– Уж будьте уверены. Только не думаю, что вспомню больше, чем уже рассказала.

Прежде чем сунуть визитку в нагрудный карман блузки, Лаура некоторое время изучает ее, а Икер в который раз думает, что давно пора сменить легко мнущийся кусок картона уныло-болотного цвета на что-нибудь более удобоваримое. Что вызывало бы у тех, кто заполучит его, чувство невольного уважения. Что было бы написано на такой визитке?

ИКЕР СУБИСАРРЕТА — похититель снов.

ИКЕР СУБИСАРРЕТА — скаут и небесный охотник.

ИКЕР СУБИСАРРЕТА — машинист поезда на Чаттанугу.

…Тьфу ты, черт! Это все «Джаззальдия»! Это она путает мысли инспектора, запускает ос в его несчастную голову. Ну вот, снова Альваро со своими осами… Почему в период «Джаззальдий» Икер Субисаррета все чаще вспоминает о нем? Ведь никакого отношения к джазу Альваро не имеет. Альваро был его лучшим другом, но не был ни джазменом, ни полицейским, и после той поездки в Доломитовые Альпы они почти не виделись. Кажется, Альваро переживал не самые лучшие времена, тогда бы Икеру и следовало подставить ему плечо, поддержать и приободрить. И почему только он этого не сделал?

Работа.

Работа у полицейского инспектора никогда не кончается. Мусорные кучи, сплошь состоящие из человеческих отбросов, невозможно разгрести до конца, все время подвозят что-нибудь новенькое, еще более дурнопахнущее. Вот Икер и прощелкал момент, когда можно было помочь Альваро.

Закопался в дерьме.

А Альваро был художником. Художники живут в мире, где дерьма не сыщешь по определению. Художников окружают красивые ландшафты и красивые женщины. И даже если женщины не слишком красивы, а ландшафты – оторви и выбрось, художник сделает так, что отвести от них глаза будет невозможно: иначе картину не продашь.

А Альваро продавал свои картины частенько, он никогда не был стеснен в средствах. Поездка в Альпы несколько раз откладывалась только потому, что Икер никак не мог собрать на нее достаточно денег, а отправиться туда за счет Альваро… Увольте, нет! Они как-то даже поссорились из-за этого Икерова ослиного упрямства. Альваро тогда вспылил: какие счеты могут быть между друзьями, которые знакомы с детства? Отдашь деньги, когда сможешь, когда посчитаешь нужным. Но Икер был непреклонен, и Альваро отступил, терпеливо дождался, когда инспектор наскребет нужную сумму. Альваро всегда был чутким, всегда был нежным, даже слишком нежным, по мнению Икера, но он – художник, и это все объясняет.

Все, за исключением таинственного исчезновения в Брюгге.

* * *

Брюгге предшествовала поездка в Овьедо, куда Альваро вырывался хотя бы раз в год, потому что именно там всегда находил отдохновение. И вдохновение тоже, оно поджидало его на узких, чисто вымытых улочках и среди чисто вымытой листвы. Оно было разлито в кристальном до синевы горном воздухе – чуть дрожащем и влажном. Овьедо – самый чистый город в мире, – утверждал Альваро, – чистый во всех смыслах этого слова.

Может быть, все его неприятности начались после последней поездки в Овьедо? Хотя и неприятностями это не назовешь: Альваро просто замкнулся в себе. Закончились их субботние вечера в барах на набережной, а ведь это был почти ритуал. И если что и могло нарушить ритуал, так только занятость самого Субисарреты. И вот поди ж ты, от субботы за кружкой пива стал отнекиваться сам Альваро, и причины находились самые смехотворные. Тут бы Икеру насторожиться, вытянуть из старого друга, чем он так озабочен, но…

К друзьям стандартные методы ведения допроса неприменимы.

Уж не этим ли успокаивал себя инспектор?

«Захочет – сам расскажет», – решил тогда Икер, но Альваро молчал. Лишь однажды позвонил посредине недели, в среду, а вовсе не в пятницу, предшествующую ритуальной субботе.

– Как насчет увидеться сегодня? – спросил Альваро.

– Случилось что-то?

– Может быть, случилось, а может, и нет. Нужно поговорить.

– До субботы разговор не терпит? У меня дела.

– Послезавтра я уезжаю в Мадрид, у меня открытие выставки…

Дела у полицейского инспектора сыщутся всегда, и всегда можно задвинуть их, разве что на голову вдруг упадет срочный вызов на место преступления. А томный вечер среды никаких вызовов не предполагал – и в криминальной среде случаются затишья, – зато в планах стоял матч Лиги чемпионов между «Барселоной» и «Манчестером». Икер Субисаррета – вовсе не футбольный фанат (достаточно того, что он – фанат джаза), но Лигу чемпионов не пропускает даже он. Альваро же, несмотря на всю свою расслабленную нежность, напротив, намертво прилипает к телевизору, когда на экране появляется его обожаемая «Барса». И хотя это чудовищно непатриотично по отношению к «Реалу Сосьедад», за который в Сан-Себастьяне болеет каждая собака, он несколько раз специально ездил на «Камп Ноу»[3] – лишний раз взглянуть на Пуйоля, Иньесту, Хави и Виктора Вальдеса. И променять матч Лиги чемпионов на разговор – пусть и с лучшим другом… Представить такое Икер не в состоянии.

Может быть (невероятно, но факт), Альваро просто забыл?..

– Сегодня Лига чемпионов, – осторожно напомнил он Альваро. – «Барса» – «Манчестер»…

Никакого особого оживления на том конце телефонной трубки не возникло.

– Можем посмотреть матч вместе… В спортивном баре у Хавьера… Заодно и поговорим.

– Там слишком шумно, у Хавьера. И поговорить мы не сможем.

О чем бы ни был разговор – он требует тишины, а ведь она никогда не была главным условием их встреч с Альваро. Достаточно было их двоих, а теперь потребовалось нечто третье, с чего бы вдруг? В этот самый момент Икер и навострил ухо. И тут же предложил компромиссный вариант:

– Что, если перенести разговор на после матча?

– Может быть. Только скажи мне одну вещь… Ты ведь полицейский инспектор, так?

– Вот ты и сподобился узнать, где я работаю. Не прошло и полутора десятков лет!

Не слишком удачная шутка, но таков уж инспектор Субисаррета в период спячки, длящейся от «Джаззальдии» до «Джаззальдии»: не самый остроумный на свете человек. И с юмором у него туговато, в противовес Альваро. Альваро может изящно пошутить и выдать фразу, больше похожую на афоризм кого-нибудь из давно умерших великих. И неуклюжая шутка Икера ни за что не осталась бы безнаказанной, ни за что…



Только не в этот раз.

– Я знаю, где ты работаешь, потому и обращаюсь к тебе. Скажи, ты мог бы найти человека?

– В принципе?

– В принципе найти может любой и любого. Имея на руках определенную информацию. Но я говорю о частностях, которые существенно затрудняют поиск.

– То есть… Определенной информацией ты не обладаешь?

– Не обладаю.

– Но ей могу обладать я? – ввернул Икер первое, что пришло в голову. – Вернее, человек, связанный с полицией… И тот, кого ты намереваешься найти, попадал в ее поле зрения?

– Да нет же! – Альваро как будто даже рассердился на непонятливость Икера. – Поле зрения полиции здесь совершенно ни при чем. Может ли полицейский инспектор найти человека по имени?

– Только по имени? Или есть еще и фамилия?

– Тогда все было бы слишком просто, тогда и разговора бы не возникло.

– А, кроме имени, есть еще что-то?

– Образец почерка…

– Вряд ли это поможет делу… Речь идет о какой-то расписке? – Почему в голове Икера вдруг забрезжила странная идея с распиской?

Альваро перестал быть похож сам на себя – вот почему. Не связано ли это с какой-нибудь малоприятной историей, вроде той, что обычно случается с доверчивыми интеллектуалами? И вообще – творческими людьми, не способными отстоять свои интересы в одиночку. Если приглядеться, в окружении таких людей обязательно найдутся не только женщины, пейзажи и друзья-полицейские, но и парочка мошенников, готовых погреть руки на чужом таланте. Когда-то у Альваро был агент, некий Рамон Гонсалес, мутный тип, вызывавший у Икера стойкую неприязнь: блудливые маленькие глазки, вечно мятые костюмы, дешевые галстучные заколки и перстень на мизинце – он делал Рамона похожим на мафиози средней руки. Из тех, что пожизненно отсиживаются в тюрьмах вместо своих боссов. А то, что по прощелыге Рамону плачет тюрьма, стало ясно после того, как всплыли его махинации с переводом денег от проданных картин. Но устраивать скандала Альваро не стал, ограничившись разрывом деловых отношений, и с тех пор вел свои дела сам.

– Тебя кто-то надул? – напрямую спросил Икер.

– Господи, о чем ты? Что за идиотские предположения?

– Тогда толком объясни мне, в чем дело, чтобы идиотских предположений не возникало.

– Это не телефонный разговор.

– Можем увидеться после матча, – сдался, наконец, Субисаррета. – Если не хочешь у Хавьера, найдем место поспокойнее, и ты мне все расскажешь.

– Отлично. Я перезвоню.

Но Альваро не перезвонил.

Несмотря на обещание и даже несмотря на то, что «Барса» нащелкала «Манчестер» по носу. Молчание Альваро было тем более странным, что именно он являлся инициатором встречи. Засунув в задницу смутное недовольство происходящим, Икер решил отзвониться сам, но ответом ему служили лишь длинные гудки. Выслушивать их у Икера не было никакого желания, да и объяснение телефонному молчанию всегда найдется: поговорив с другом, Альваро вполне мог вернуться в мастерскую, она служила продолжением его большой запущенной квартиры на улице Сан-Роке. Такой вариант не только не исключается, он – самый вероятный из всех возможных.

Успокоив себя столь нехитрым способом, Икер отправился спать, мысленно сделав ставку на то, что Альваро объявится через час-другой, максимум – завтра с утра.

И – проиграл.

Утро четверга закончилось и плавно перетекло в день, но вестей от Альваро все еще не поступало. И лишь ближе к четырем, когда Икер, слегка задавленный ежедневной бумажной рутиной, и думать забыл о вчерашнем нелепом разговоре, Альваро, наконец позвонил.

– Вчера я кое о чем тебя просил… – сказал он.

– Я помню.

– Забудь об этом.

– Что-то случилось?

– Может быть, а может быть, и нет…

– Может быть, все-таки объяснишь, что происходит?

– Когда вернусь.

– Из Мадрида?

– Из Брюгге.

– А это где – Брюгге? – Икер даже не попытался скрыть удивления.

– В Бельгии.

– Странно… Ты же говорил, что в пятницу должен быть в Мадриде. У тебя вроде бы открывается выставка и все такое…

– Да? – теперь уже удивился Альваро.

– А теперь вдруг всплыл какой-то Брюгге… С тобой все в порядке?

– Более чем… Поэтому я и улетаю в Брюгге. Через полчаса.

– А Мадрид?

– К черту Мадрид! Мне нужно быть в Брюгге, и я там буду – в Брюгге…

– Это как-то связано с тем именем? С образцом почерка? – В Икере неожиданно пробудился полицейский инспектор.

Кажется, Альваро еще что-то сказал ему, но из-за шума и электронных голосов на том конце провода (объявляли посадку на какой-то рейс) он так и не услышал – что именно. Впоследствии, уже после того, как Альваро пропал, затерялся в крошечном, как доска для карманных шахмат, Брюгге, Икер так и не простил эти чертовы электронные голоса. Основная часть вины лежала на них, из-за них Субисаррета, возможно, не услышал самого главного. Чего-то такого, что пролило бы свет на последующее исчезновение. Но тогда он просто проорал в трубку:

– Что, что? Повтори!..

– Мне пора, я позвоню из Брюгге. Может быть…

– А может быть, и нет, – проворчал Икер. – Позвони хотя бы когда вернешься…

Альваро не вернулся.

Он не позвонил ни из Брюгге, ни из какого-либо другого места. Никто и никогда больше не видел художника Альваро Репо́льеса, нигде. Ни живым, ни мертвым. Два дня, взятые Икером за свой счет и проведенные в чертовом Брюгге, тоже ничего не дали. Доподлинно было известно, что, прибыв в этот средневековый городишко, он поселился в пансионе с претенциозным названием «Королева ночи», больше соответствующим борделю, чем гостинице. Владелица пансиона, полусонная фламандка средних лет, долго не могла взять в толк, чего хочет от нее симпатичный молодой человек из Сан-Себастьяна и почему он трясет перед ее носом полицейским удостоверением. Такие штуки со мной не пройдут, – заявила хозяйка, это Брюгге, а не какой-нибудь вшивый Чикаго, так что засунь свою бумажку подальше, сынок.

И лишь когда Икер последовал ее совету и отпустил пару дешевых комплиментов «Королеве ночи», согласилась поговорить.

Да, человек по фамилии Репольес останавливался здесь полгода назад, она хорошо его запомнила, и на фото – он самый, только прическа другая.

– Чем-то похож на вас, – сказала фламандка и, пожевав губами, добавила: – Все южане похожи. И все северяне похожи. А Брюгге – это Брюгге. Он ни на что не похож.

– Вернемся к сеньору Репольесу… А потом уже поговорим о Брюгге.

– Отчего же не вернуться. Давайте вернемся.

– Почему вы его запомнили? Он вел себя как-то… – тут Икер задумался, подбирая нужное слово… – необычно?

Хозяйка «Королевы ночи» тоже задумалась, мучимая сходной проблемой: подобрать нужное слово, снимающее как минимум с десяток ненужных вопросов.

– Он… выглядел счастливым, – наконец произнесла она и покачала головой.

– Это как?

– Не знаете, как выглядят счастливые люди?

– Я ведь не живу в Брюгге, – мелко польстил Икер.

– Ну да, бедный вы бедный… Вы никогда не были влюблены?

– А он был влюблен? – Субисаррете все-таки пришлось задать ненужный вопрос. – Встречался здесь… с какой-нибудь девушкой?

– Откуда же мне знать, был ли он влюблен. Но с девушкой он здесь не встречался. И ни с кем другим тоже. Переночевал, но не позавтракал, потому что спешил. Спросил у меня только, где находится башня Белфорт, и все.

– Но вы почему-то решили, что он влюблен.

– Ничего подобного. Я просто сказала, что он выглядел счастливым. А про то, что влюблен, – это чтобы вам, южанам, было понятнее. Все южане счастливы, когда влюблены.

– А северяне? – еще один ненужный вопрос.

– Ну, северяне не такие романтичные. Если северянину жмут ботинки и предоставляется возможность скинуть их, – чем не повод для счастья?

– Действительно… Так сеньор Репольес был ближе к влюбленности или все-таки к ботинкам?

– Думаю, это было что-то третье. Хотя мне, как женщине, хотелось бы думать, что он влюблен. Влюбленные люди нравятся мне больше, чем все остальные. Вы не женаты?

– Нет.

Я даже не влюблен и терпеть не могу разговоров о всякой там любви, – хотелось бы добавить Икеру, но кто их знает, этих странных жителей Брюгге? Вдруг они так же романтичны, как южане?..

– Когда вздумаете жениться и будете выбирать место, где бы провести медовый месяц… Лучше Брюгге вам не сыскать.

– Я уже понял это… Значит, сеньор Репольес интересовался башней Белфорт? Это какое-то особенное место?

– В Брюгге все места – особенные. И башня, и ратуша, и церковь Святой крови Христовой… Да что уж тут говорить!.. Вы и сами все увидите, когда прогуляетесь по городу.

– Обязательно прогуляюсь, как только закончу все дела… Он больше не возвращался в «Королеву ночи»?

– Кто?

– Сеньор Репольес.

– Нет.

– Вы уверены?

– Абсолютно.

– Даже для того, чтобы забрать вещи? Или он отправился к башне Белфорт с вещами? С чемоданом, с дорожной сумкой…

– Почему вы ищете его? – хозяйка понизила голос до шепота. – Он совершил что-то? Преступление?..

– Нет, никакого преступления он не совершал. Он – мой друг. Я просто ищу своего друга, от которого нет вестей уже полгода. Я здесь как частное лицо.

– Господин Репольес должен мне небольшую сумму за проведенную здесь ночь. Сорок евро ведь не слишком обременительная плата за удобства и чистую постель?

Заплатить сорок евро за ночь не составит труда даже для Икера, не говоря уже о таком состоятельном человеке, каким был Альваро Репольес. И почему, кстати, он остановился в сомнительном пансионе, а не выбрал гостиницу подороже? С тем уровнем комфорта, к какому привык? Вот черт… Почему «был»?..

«Королева ночи» неожиданно оказалась тем самым местом, в котором инспектор впервые подумал об Альваро в прошедшем времени. И если быть совсем уж точным, мысль выглядела так: «Альваро больше не стоит искать среди живых». Она была мимолетной, эта крамольная мысль, и Икер тотчас же попытался откреститься от нее. Оттолкнуть подальше, как отталкивают полуразложившийся труп кошки, случайно наткнувшись на него в темноте. Мысль об Альваро-мертвеце и пахла также дурно. Как полуразложившийся кошачий труп. Икер даже затаил дыхание, чтобы вонь не шибала в нос, хотя над маленьким холлом «Королевы ночи» витал довольно приятный жасминовый дух.

Освежитель воздуха, не иначе.

– Правда, за полгода успели набежать проценты…

– Что?

– Небольшие. Скажем, сумма в семьдесят пять евро меня вполне бы удовлетворила. Здесь, в Брюгге, мы не какие-нибудь крохоборы. И чужого нам не надо, но наше кровное – вынь да положь. И не говорите мне, что я неправа. Тем более что ваш друг отправился к башне налегке. А его вещи так и остались в номере.

– Хотите сказать, что…

– Они и сейчас здесь. Лежат у меня в чулане. Вы, наверное, хотели бы их осмотреть, не так ли?

– Если это возможно.

– Вам придется выложить семьдесят пять евро. Не за его вещи, а за ночь, которую он не удосужился оплатить.

– Но…

– И не надо больше пугать меня полицейским удостоверением. Вы здесь не при исполнении, а как друг господина Репольеса. Вы сами об этом сказали, я не тянула вас за язык.

– Хорошо, – вздохнул Икер. – Расплатиться карточкой можно?

– Предпочла бы наличные. И скажите спасибо, что я не выставила его сумку за порог.

После того как расчет был произведен, Икер остался наедине с вещами Альваро в маленьком чулане под лестницей. Впрочем, «вещи» – это сильно сказано. Тусклая лампа под потолком освещала небольшой дорожный саквояж, хорошо знакомый Субисаррете по поездке в Доломитовые Альпы. Правда, тогда к саквояжу прилагался внушительных размеров чемодан и лыжи в чехле. А нынешнее одиночество саквояжа говорило лишь о том, что Альваро не собирался задерживаться в Брюгге дольше, чем на несколько дней. И вещи, в нем лежащие, лишь подтверждали очевидное:

– кашемировый свитер,

– джинсы,

– пара белья,

– футбольный журнал «Don Balо́n» с вратарем Икером Касильясом на обложке – гораздо более удачливым и знаменитым, чем его тезка Субисаррета,

– небольшой пухлый блокнот с эскизами.

Блокнот нисколько не удивил инспектора: Альваро всегда возил с собой блокноты, потому что всегда что-то зарисовывал, его руки ни минуты не оставались в покое. В комплекте с блокнотами обычно шли простые мягкие карандаши, – Икер обнаружил и их (в мягком пенале во внутреннем кармане саквояжа). Но не хватало еще чего-то. Без чего Альваро не был бы Альваро.

Рубашки!

Рубашки и еще носки. И то, и другое Альваро менял по нескольку раз на дню, но в саквояже не обнаружилось ни рубашек, ни носков. Ни одной завалящей пары. И его походного «Cristobal pour Homme» от Баленсьяги тоже не было, зато нашелся флакон с надписью «Cuir Mauresque». Что ж, со времен Доломитовых Альп Альваро вполне мог сменить парфюм, вот только неизвестные Икеру «Cuir Mauresque» были явно женскими духами. Чуть тяжеловатыми, терпкими, с привкусом мускуса и кожи, и все равно – женскими.

И флакон оказался наполовину пуст.

С каких это пор Альваро стал пользовать бабскую парфюмерию?.. С тех пор как отдалился от верного друга Икера Субисарреты в поисках человека, чье имя даже не захотел произнести? С тех пор как ему стали тесны ботинки и он не нашел лучшего места, чем Брюгге, чтобы их снять?..

Скрипнувшая за спиной дверь заставила Икера вздрогнуть. Чертова фламандка, всюду ей нужно сунуть свой нос!

– Все в порядке? – поинтересовалась хозяйка «Королевы ночи», шумно втянув ноздрями воздух.

– Больше вещей не было?

– Здесь то, что я выудила из его номера. Были еще бритвенный станок и зубная щетка, их я положила во внешний боковой карман.

– Саквояж я забираю с собой.

– Забрать его может только хозяин. Ну, или полицейские при предъявлении соответствующих документов.

– Я же предъявил…

– Вы сказали, что вы здесь как частное лицо. И одного удостоверения недостаточно, тем более нездешнего, в нем сам черт ногу сломит! Нужны еще кое-какие бумажки. Мы в Брюгге знаем законы, нас не проведешь.

– Я и не собирался, – проворчал Субисаррета, незаметно сунув в карман блокнот Альваро.

– Чем это здесь пахнет?

Запоздалая реакция патриотки Брюгге на «Cuir Mauresque» застала Икера врасплох:

– Понятия не имею.

– Вроде духами, нет?

– С обонянием у меня не очень, – соврал Субисаррета и застегнул молнию на саквояже.

Прощайте мускус и кожа, прощай везунчик Касильяс с обложки. И мягкие карандаши – прощайте! Неизвестно, увидит ли их еще кто-нибудь, кроме бдительной хозяйки «Королевы ночи». И – самое главное – увидит ли их сам Альваро?

Для этого ему нужно вернуться в Брюгге.

Бритвенный станок, джинсы и кашемировый свитер не такая уж большая потеря для человека, любая из картин которого стоит столько, сколько Икеру и за год не заработать. И пес с ним, с дорожным саквояжем, пусть только Альваро вернется.

Хоть куда-нибудь.

– Опасный запах, – неожиданно сказала хозяйка.

– Опасный?

– У нас в Брюгге так иногда пахнет вода под мостами. В Брюгге ведь куда не кинь взгляд – везде мосты…

– Да, я успел заметить. Вот только не могу взять в толк, при чем здесь опасность.

– Утопленники.

– Утопленники?

– Иногда они всплывают. И в том месте, где они всплыли, вода пахнет именно так.

В неверном, дрожащем свете и сама фламандка на секунду показалась Икеру утопленницей. Метаморфоза тем более поразительная, что до этого она напоминала хрестоматийную, пышущую здоровьем пейзанку, не хватало только чепца и подойника. А вот поди ж ты, на румяные щеки взбежала зелень, в гладко причесанных волосах закопошились морские, жрущие плоть черви; и губы… Теперь это были и не губы вовсе – створки раковины: из тех раковин, что обычно налипают на днище кораблей. Острые края створок терлись друг о друга, издавая неприятный скрежет, и каждое слово, пропущенное через них, выползало наружу с содранной кожей и приобретало зловещий смысл. Икер даже потряс головой, чтобы избавиться от наваждения.

– И часто у вас… случаются утопленники?

– Последнего выловили месяцев пять назад, под мостом Деревянных Башмаков. Пять или около того.

Пять месяцев назад! А со дня исчезновения Альваро прошло полгода. И если бы именно его нашли под мостом с совершенно идиотским названием, то… Где он пропадал еще месяц, без кашемирового свитера, но, главное, без своих карандашей и блокнота?..

– И он был свежим, этот утопленник, я сама видела, – створки раковины распахнулись в подобии улыбки.

– Свежим?

– Пролежал в воде не больше двух суток, так сказали знающие люди.

– И… кто это был? – Икер затаил дыхание.

– Пришлый человек. Турист или что-то в этом роде. Но не южанин, как вы. И как господин Репольес.

Хоть какое-то утешение.

– Бледный, как поганка. Со светлыми волосами. Вы можете справиться о нем у полиции. А за пару недель до этого утонул бедняга Андрес. Его я знала, он держал кофейню в квартале отсюда. Теперь там всем заправляет его брат Питер, и дела идут все хуже. А все потому, что Андрес был умником, а Питер – самый настоящий осел. А еще поговаривают, что Андрес влюбился в какую-то женщину… Она всего лишь зашла выпить кофе, и вот, пожалуйста, такие последствия! Никто толком не успел разглядеть эту дамочку, но только Андрес стал сохнуть прямо на глазах. А потом и вовсе свел счеты с жизнью. Хотя особо впечатлительным человеком я бы его не назвала… Любовь иногда проделывает с людьми страшные штуки, милый мой.

Страшные штуки.

Опасные, как мускус из флакона «Cuir Mauresque», намертво приклеившийся к коже инспектора.

Городские сплетни полугодичной давности не слишком-то интересуют Субисаррету, но в этом есть и положительный момент: наваждение кончилось. От червей и ракушечных створок не осталось и следа, на лице фламандки снова играет безыскусный здоровый румянец, – что ж, пора выбираться из чулана на свет божий и заняться, наконец, башней Белфорт и окрестностями.

– И знаете, что я вам скажу? От Андреса в последние дни его жизни пахло так же, как от воды под мостами.

Час от часу не легче, коренные жители Брюгге, несмотря на наплыв туристов с ноутбуками, фотоаппаратами и мобильными телефонами, все еще пребывают в мрачном, опутанном суевериями средневековье.

– И от вас идет тот же запах.

– Я не понимаю…

– Берегите себя, вот и все, что я хочу сказать. Вы долго пробудете в Брюгге?

– Пару дней.

– Не хотите остановиться в комнате, которую занимал ваш друг? Как раз сейчас она свободна, так что можете оставить там свои вещи. Больше, чем с господина Репольеса, я с вас не возьму.

Интересно, речь идет о сорока евро или о семидесяти пяти, уже уплаченных Субисарретой? Инспектор напряженно думает о цифрах, лишь бы не думать о воде под мостами. О ее запахе, который хозяйка назвала «опасным». Это было еще до того, как ее губы превратились в створки мертвой раковины, и неизвестно, как выглядело бы слово «опасный», пропущенное через острые, зазубренные края.

Сними кожу с опасности, сдери продубленную шкуру – что останется в итоге?..

Вещей у инспектора еще меньше, чем у Альваро, а дорожный саквояж заменяет маленькая спортивная сумка через плечо. И из всех туалетных принадлежностей в наличии имеется только зубная щетка, даже бритвенного станка он не прихватил.

Сорок евро или все же семьдесят пять?..

– Как мне найти башню Белфорт?

– Дойдете до Рыночной площади, это в десяти минутах отсюда. Там башня и стоит последние семь столетий. Так мне придержать для вас номер?

«Королева ночи» не показалась Субисаррете слишком уж многонаселенным местом, за то время, что он находится здесь, ни один человек не вошел в нее и ни один ее не покинул, и под сводами пансиона стоит звенящая тишина. Может быть, а может быть, и нет, – хочется ответить Икеру: расслабленно, уклончиво, в стиле пропавшего Альваро. Но, подумав, он отдает предпочтение первой части:

– Может быть. А как называется та кофейня? – еще один ненужный вопрос. Быть может, самый бессмысленный за сегодняшний день.

– Которая принадлежала покойному Андресу?

– Да.

– «Старая подкова». Только с тех пор, как Андреса не стало, кофе там испортился, не говоря уже о горячем шоколаде. Если хотите перекусить, могу посоветовать вам пару приличных мест… И еще у нас в Брюгге есть отличные пивоварни.

– Спасибо, но «Старой подковы» будет вполне достаточно.

– Ну, как знаете. Только не говорите потом, что я вас не предупреждала.

Икер вовсе не собирался пить кофе в «Старой подкове», но вдруг туда полгода назад, когда все было в порядке с кофе и горячим шоколадом, заглядывал Альваро? Подобного развития событий исключать нельзя, ведь кофейня находится совсем рядом. К тому же Альваро любил посидеть в тихих, пропитанных кофейным духом местах с блокнотом и карандашами. Правда, блокнот Альваро покоится теперь в кармане Икерова пиджака, но нет никаких гарантий, что он был единственным. Еще один блокнот художник мог взять с собой, ведь сидеть сложа руки и не рисовать, это так не похоже на Альваро, каким его знал Икер.

Каким его знал – то-то и оно!

Существенная поправка.

Может ли Икер с уверенностью сказать, что Альваро периода Доломитовых Альп и Альваро, позвонивший ему за день до отъезда в Брюгге, – один и тот же человек?

Нет.

Работа была смыслом его жизни, потому и факт, что он попросту забил на персональную выставку («К черту Мадрид!»), променял столь эпохальное событие на скоропалительный отъезд в какой-то там Брюгге, выглядит невероятным. Как будто Брюгге, простоявший на одном месте уйму столетий, не мог подождать его еще несколько дней… Человек, с которым Икер разговаривал по телефону в последний раз, вел себя совсем не так, как обычно ведет себя Альваро. Но в том-то и загвоздка, что этот человек и был Альваро, его голос ни с каким другим не спутаешь: мягкий, чуть глуховатый, обволакивающий. Такие голоса нравятся женщинам и не очень нравятся собакам. Впрочем, собак Альваро никогда не заводил. И к кошкам тоже был равнодушен. Да и женщины, в отличие от работы, не были смыслом его жизни. Скорее, приятным дополнением к ней. «Приятным», другого слова не подберешь. Не особо обременительные для души и кошелька романы и такие же безболезненные расставания. Ничто не могло выбить прежнего Альваро из колеи, а новый… Новый явно был чем-то озабочен. Взволнован. Отсюда и спонтанные решения, необдуманные поступки типа визита в проклятый Брюгге. Что он забыл в этом Брюгге?..

Нестыковки в образе раздражают Икера.

Сколько лет они знакомы? Не меньше двадцати пяти, все начиналось с детской дружбы, освященной глупыми, но захватывающими дух мечтами, болячками на губах и содранными коленями. И эта дружба не прерывалась ни на год, за исключением того времени, что Икер провел в полицейском управлении Бильбао. И за исключением того времени, что Альваро обучался в Королевской академии изящных искусств в Мадриде. Но и тогда они не теряли друг друга из вида.

Теперь Альваро потерян, и единственное, чего боится Икер, – он потерян навсегда.

…Визит в «Старую подкову» никаких результатов не дал. Да и глупо было рассчитывать, что по одной-единственной фотографии хоть кто-то сможет опознать случайного посетителя полугодичной давности. Так ему и заявил мрачный одутловатый тип за стойкой, без видимой надобности тут же ставший протирать и без того чистые чашки: вы бы меня еще спросили о том, кто пил здесь кофе двадцать лет назад.

На вид мрачному типу было не больше тридцати, так что в таком случае мог бы вспомнить десятилетний ребенок?

Всё.

Детская память – цепкая, как репей. Во всяком случае, Икер хорошо помнит себя мальчишкой. Он без труда смог бы восстановить любое лицо из своего тогдашнего окружения, любой предмет. Любую царапину на спинке деревянной скамьи в кафедральном соборе Памплоны, куда дед с бабкой брали его на воскресную службу. Тащили волоком, хотя в списке неотложных дел Икера-мальчика спасение души не значилось. Те воскресенья были скучнее не придумаешь, даже разноцветные стеклянные шарики и машинки, лежащие в кармане, не делали их веселыми. Шарик или машинку не вытащишь посередине проповеди – Иисус этого не одобрит.

А дедушка – тем более.

Но в одно из воскресений все волшебным образом изменилось: тогда в соборе впервые появился Альваро. Он пришел на службу с теткой и большим альбомом. За ухом у Альваро торчал огрызок карандаша, именно на этот огрызок Икер и пялился все то время, пока шла месса и священник бубнил что-то из Ветхого Завета. И лишь звуки органа заставили Икера отвести взгляд. Они с Альваро познакомились чуть позже, когда в его руки, прямо из-за уха, перекочевал карандаш. И он стал зарисовывать что-то в свой альбом. Тогда-то малыш Икер и подошел к малышу Альваро, и самым бесцеремонным образом уставился на лист, который стремительно терял свою белизну. Мгновенно возникающие на нем линии складывались в картинку и не шли ни в какое сравнение с палочками, крючочками и кривыми кругами, которые обычно являлись плодом творчества самого Икера.

Вот пастор.

Вот алтарь.

Вот Икерова бабка собственной персоной.

Вот Иисус.

Все они были почти живыми, во всяком случае, узнаваемыми, у Икера даже захватило дух, так правдоподобно они выглядели на бумаге. И какой-то незнакомый мальчишка с огрызком карандаша в руках показался Икеру намного значительнее, чем Христос и Дева Мария, хотя и они вроде бы совершали чудеса. Но свидетелем тех божественных чудес ему стать не пришлось, а этот хлюпик с тонкими руками и хрупкими пальцами сотворил чудо здесь и сейчас.

От полноты чувств Икер толкнул мальчишку в плечо, а мальчишка с неожиданной для его худосочного телосложения сноровкой ответил ударом на удар. Да еще врезал Икеру по носу ребром альбома. Было больно, но последующее знакомство с Альваро стоило любой боли.

Оно стоило воскресных месс, которые с трудом переносил десятилетний Субисаррета. Оно стоило всех причастий и исповедей, а все потому, что Альваро Репольес оказался самым необычным парнем из тех, кого знал Икер.

Альваро был художником. И не только потому, что ни на минуту не расставался со своими альбомами, а потому что пространство, в котором он находился, удивительным образом менялось, поворачивалось к Икеру новыми гранями. С Альваро легко было потерять чувство реальности, вернее, погрузиться совсем в другую реальность. Альваро часами мог разглядывать какой-нибудь предмет, пусть и самый обыкновенный, вроде пыльной бутылки из-под сидра, а потом… Потом эта бутылка возникала на его рисунках, но была уже не просто бутылкой, а домом для ночных мотыльков, или дневных бабочек, или потерянных детей. Запомнить рисунки Альваро было невозможно, они все время менялись, уже без всякого вмешательства извне, – так, во всяком случае, казалось маленькому Икеру.

Взрослый же Икер даже не пытался заглянуть во взрослого Альваро: того и гляди – провалишься в узкое горлышко сидровой бутылки. Да так, что потом и не выбраться никогда, сколько ни хватайся руками за гладкие стеклянные стенки. А становиться ночным мотыльком, дневной бабочкой или потерянным ребенком вовсе не входило в планы Субисарреты.

Он – полицейский, и этого вполне достаточно.

А тип за стойкой «Старой подковы», если кого и напоминал, то только гусеницу. И воплотиться в бабочку у него не было никаких шансов, даже Альваро с его недюжинным воображением не смог бы превратить его во что-нибудь приличное.

Наверное, это и есть Питер. Осел и брат утопленника Андреса по совместительству.

– Закажете что-нибудь или так и будете на меня пялиться? – спросил осел равнодушным голосом.

Но последние тридцать секунд инспектор пожирал глазами вовсе не нынешнего владельца «Старой подковы», а простенок между кофемашиной и полкой с сиропами. Там, среди нескольких выцветших литографий с видами Брюгге, висел карандашный рисунок.

И это был рисунок Альваро Репольеса.

Подобные прихотливые линии Икер узнал бы из тысяч других. Только Альваро был способен рассказать о человеке больше, чем видно глазу. Чем человек сам знает о себе. Вопреки ожиданиям, на листе бумаги были изображены не пейзаж, не женщина – мужчина.

Не старый, но и не очень юный, возможно, ровесник Икера. Ровесник самого Альваро. Появись он в кафедральном соборе Памплоны четверть века назад, на одного друга в их маленькой компании уж точно стало бы больше. К художнику Альваро и просто сорванцу без особых талантов Икеру прибавился бы еще и мечтатель по имени Андрес.

Почему Субисаррета вдруг решил, что это Андрес? И почему ему показалось, что Андрес был мечтателем и никем другим? Да нет, не показалось. Он точно знал, что Андрес – мечтатель, об этом сказал ему рисунок. Детское восприятие никуда не ушло, вот и сейчас, следуя за линиями на бумаге, как за дудочкой Крысолова, Икер видел недоступное глазу:

мечтателем Андреса сделало одиночество.

Он не смог или не захотел вырваться из Брюгге, переплыть канал, пересечь мост. Он остался там, где жили его предки, он занимался тем же, что и они: варил кофе, разливал по чашкам горячий шоколад. Рассматривал чужие, диковинные судьбы в остатках кофейной гущи и чувствовал себя вполне комфортно, пока однажды не встретил женщину. И… влюбился, как влюбляются только мечтатели: с первого взгляда. Эта женщина была случайной гостьей в Брюгге, в «Старой подкове», и от Андреса она ждала только кофе, а к его любви осталась равнодушной. И тогда…

Стоп-стоп.

О женщине Икер знает от хозяйки «Королевы ночи», об Андресе и Питере – тоже, и рисунок здесь ни при чем. Ценность рисунка вовсе не в том, что он вновь пробудил к жизни детские фантазии Икера, а в том, что он может послужить вещественным доказательством в деле пропавшего художника.

Стоп-стоп.

Нет никакого дела, никто не заявлял о пропаже Альваро Репольеса (единственная его родственница, памплонская тетка, умерла лет десять назад), и Субисаррета приехал сюда как друг, а не как полицейский.

– Это ведь ваш брат, не так ли? – спросил Икер, указав на рисунок за спиной осла Питера.

– Какая вам разница? – огрызнулся тот.

– Никакой. Просто я знаю, кто нарисовал его.

– А я – нет.

– Могу рассказать. Его нарисовал тот самый человек с фотографии, которого я ищу. Выходит, он заходил сюда.

– Что это меняет, если лично я его не видел?

– Он был знаком с вашим братом?

– С моим братом был знаком целый город, что с того?

Лицо Питера болезненно морщится, но не потому, что ему жаль покойного Андреса, а потому, что его раздражают даже случайные напоминания о нем. Так и есть, извечное соперничество двух братьев: всеобщего кофейного любимца и бедняги-неудачника, неспособного управлять даже таким маленьким заведением, как «Старая подкова». Дела в нем идут из рук вон, это видно невооруженным взглядом: кроме Питера в кофейне присутствуют лишь двое: Субисаррета (благоразумно отказавшийся от кофе местного разлива) и девушка-официантка, до сих пор она не произнесла ни слова. И не участвовала в разговоре, больше похожем на ленивую перебранку.

– Но человек с фотографии был приезжим.

– Приезжих здесь полно, все прутся в Брюгге, как будто им здесь медом намазано. Если начнешь вспоминать каждого – жизни не хватит.

Ничего он не добьется от упрямого осла, ничего! Будь здесь все полицейское управление Сан-Себастьяна и полицейское управление Бильбао в придачу – результаты были такими же плачевными.

– Я бы хотел взглянуть на рисунок поближе.

– Не думаю, что это хорошая идея.

Проклятый идиот!

Хорошо еще, что Икер, наученный горьким опытом визита в «Королеву ночи», не стал распространяться о том, что он – «частное лицо». Самое время вынуть свое полицейское удостоверение и нащелкать им по носу проклятому идиоту. Может быть, там где бессильны люди, сработает бумажка?

Ну, что-то ты теперь скажешь, осел?

– И чего вы хотите? – спросил Питер, не проявивший к документам Субисарреты ни капли почтительности.

– Повторяю для особо непонятливых: я хотел бы взглянуть на рисунок поближе. Или мне сходить за кем-нибудь из местных представителей закона, чтобы мы рассмотрели его коллегиально?

На этот раз осел не стал упрямиться и, сняв этюд Альваро со стены, едва ли не бросил его на стойку перед инспектором.

– Давно надо было от него избавиться, – проворчал он.

Икер хорошо помнил привычку Альваро проставлять даты в правом нижнем углу любого из своих рисунков. Иногда, если было настроение, он придумывал к ним забавную подпись. Но подпись могла и не случиться, а даты стояли всегда. Вот и теперь Субисаррета обнаружил искомое:

05.05.

Пятое мая, а из Сан-Себастьяна Альваро вылетел четвертого, все сходится. И лишь вопрос, что он делал в «Старой подкове», остается непроясненным. Ведь, если верить хозяйке «Королевы ночи», он искал башню Белфорт, а вовсе не кофейню. Возможно, Альваро должен был встретиться с кем-то у башни, но у него еще оставалось время. И он завернул сюда, чтобы скоротать полчаса. Или час, или пятнадцать минут. Или – чтобы просто отдышаться и собраться с мыслями. И забросить что-то в желудок заодно. Учитывая, что «Старая подкова» – ближайшее к пансиону кафе, а Альваро ушел от фламандки, не позавтракав, – такой вариант не исключен.

– Значит, вы не видели человека, который нарисовал портрет вашего брата? – еще раз переспросил Икер, не надеясь, впрочем, на положительный ответ.

– Полгода назад? – зачем-то уточнил осел.

– Да.

– В то время меня не было в Брюгге. Здесь вам любой это подтвердит.

С этого и надо было начинать, проклятый идиот!..

– Рисунок я забираю с собой, – заявил Икер. – Раз уж вы так мечтали от него избавиться.

– Как хотите, – Питер пожал плечами.

Прижизненный портрет утопленника тотчас же исчез в недрах спортивной сумки Субисарреты, и инспектор, подталкиваемый в спину недружелюбным взглядом хозяина, покинул кофейню. Недалеко же он продвинулся в поисках друга и – это самое печальное – вряд ли продвинется дальше. Надежда на башню Белфорт не слишком велика: разве что случится чудо и камни вдруг заговорят. Или кто-то из старожилов Рыночной площади окажется обладателем уникальной фотографической памяти, способной рассортировать по полкам миллион туристов, толкущихся в Брюгге. Вот если бы у башни случилось какое-нибудь происшествие, на манер того, что произошло под мостом Деревянных башмаков… Но тогда о нем бы знала хозяйка «Королевы ночи», а следовательно, знал бы и он, Субисаррета!.. А так ничего, кроме полумистической истории о всплывших трупах, ему предоставлено не было, и там Альваро уж точно не фигурировал. Погруженный в собственные, не слишком радужные мысли, Икер прошел метров пятьдесят, когда его окликнули:

– Простите…

Официантка из «Старой подковы», до сих пор делавшая все, чтобы остаться незамеченной.

– Я не стала говорить при Питере… Он неплохой человек, но когда речь заходит о его брате… В общем, это малоприятная для Питера тема.

– Они не ладили?

– Они мало общались. Питер вернулся сюда из Гента только тогда, когда Андреса не стало. Бедный, бедный Андрес… Вы знаете, что с ним произошло?

Еще одна не в меру разговорчивая фламандка!.. Ей лет двадцать на вид, она стройна и довольно миловидна, не то что хозяйка «Королевы ночи». Но Субисаррете снова мерещатся ракушечные края вместо губ.

– Уже наслышан. Кажется, ваш старый хозяин утонул…

– Утопился, – проскрежетала официантка. – А это не одно и то же.

– Да-да, я понимаю.

– Я видела того человека, о котором вы спрашивали. Я хорошо его запомнила. Любой бы запомнил.

– Он вел себя как-то необычно? – тот же вопрос он задавал створкам другой раковины, каков будет ответ на этот раз?

– Он был самый настоящий красавец, – в голосе официантки проскальзывают мечтательные нотки. – В Брюгге таких днем с огнем не сыщешь.

– Он с кем-то встречался в вашем кафе?

– Он кого-то ждал. А это не одно и то же.

– Ждал, вот как? И дождался?

– Нет. Если бы дождался, я бы так и сказала: он встретился с кем-то.

– Да. Это не одно и то же. Вы правы. И как долго… он ждал?

– Не так чтобы очень. Но он успел нарисовать Андреса. Тот самый портрет, который вы забрали…

– Он подарил его хозяину?

– Не совсем так. Он сидел за столиком у окна и что-то рисовал в своем блокноте. Как будто никуда и не спешил вовсе… Лишь изредка посматривал в окно, вот я и решила, что он кого-то ждет. А потом он вдруг поднялся, оставил на столике деньги и выбежал из кафе.

– Выбежал?

– Да. Наверное, увидел кого-то знакомого и просто испугался, что тот пропадет из виду.

– Почему вы так решили?

– Он взял всего лишь чашку кофе. А заплатил столько, будто выпил три, с десертом в придачу. Он не успел попросить счет и… не успел взять блокнот.

– Блокнот остался в «Старой подкове»?

– Да. Я хотела догнать, но на улице уже никого не было. Как будто этот парень растворился в воздухе.

Или ты не очень-то и торопилась, подумал про себя Субисаррета. Из-за денег, оставленных на столе и… из-за блокнота. Любопытство – отличительная черта женщин, и официантки не исключение.

– Он так и не вернулся?

– Нет. Больше мы его в «Старой подкове» не видели.

– А блокнот?

– Я отдала его Андресу. Мы всегда так делаем, если кто-то случайно оставляет сумку, или зонтик, или фотоаппарат, или еще что-нибудь. У Андреса в подсобке есть специальный ящик для забытых вещей… То есть теперь у Питера, конечно.

– Блокнот до сих пор там, в ящике?

– Ну… – официантка закатывает глаза. – С тех пор как Питер стал хозяином, ящик все больше пустует. Посетителей у нас мало. А забыть – означало бы вернуться, но возвращаться никто не торопится. Не то что раньше…

– Сочувствую. Так что случилось с блокнотом? Кто-то все же забрал его? Приходил за ним?

– Нет. Просто когда с Андресом случилось несчастье и мы с Кати… это моя сменщица… разбирали вещи, нашелся и блокнот. И в нем – портрет Андреса. Это была моя идея – купить для него рамку и повесить на стену. В память о покойном, он был прекрасным человеком, и на портрете выглядел таким живым… Вы меня понимаете?

– Да.

– Я думала, Питер станет возражать, он ведь недолюбливал брата. Но он не стал.

– А сам блокнот? Что в нем было, кроме этого наброска?

– Больше ничего. Только набросок и был.

– Один-единственный?

– Это был почти новый блокнот.

– Почти?

– Ну…

– «Почти новый» и «новый» – не одно и то же, согласитесь.

– Хорошо. Там был еще один рисунок. Кошка.

– Кошка?

– Да. Хорошенькая такая кошечка. Я прямо умилилась, когда ее увидела. Кошку я забрала себе, ведь за блокнотом никто так и не пришел. Это же не криминально?

– Нет, – вынужден согласиться Субисаррета. – А сам блокнот?

– Блокнот взяла Кати. Для хозяйственных нужд, так она объяснила.

– Хозяйственных?

– Списки продуктов и все такое. Не пропадать же добру, правда? А что случилось с художником?

– Надеюсь, что ничего страшного, – голос Икера звучит не очень-то убедительно.

Больше говорить с официанткой не о чем. Утонувший Андрес, который так и не стал третьим в их с Альваро детской компании, не слишком-то волнует инспектора, а чутье подсказывает ему: визит в Брюгге оказался напрасным.

Так оно и вышло.

Последующий трехчасовый обход Рыночной площади и окрестностей не принес никаких результатов: ни в одном кафе, ни в одном ресторане никто и не вспомнил об испанце, никто не опознал его по фотографии. Никаких инцидентов с участием приезжих у башни Белфорт не происходило. Вид на город с высоты птичьего полета (именно он открывался с башни) радовал глаз Субисарреты недолго. Стоя наверху и ежась от порывов ветра, он смотрел на остроконечные крыши и думал, что где-то здесь затерялся Альваро.

Вернувшись к концу дня в «Королеву ночи», он уже знал, что Альваро не вылетал из Брюгге самолетом и не уезжал поездом. И ни в одной конторе по прокату машин господин Репольес замечен не был.

И оставшиеся в номере вещи…

Даже если сбросить со счетов весьма скромное содержимое дорожного саквояжа, вряд ли Альваро оставил бы его по собственной воле. Он не расплатился за ночь, проведенную в пансионе, что совсем уж странно: человек, которого Субисаррета знал двадцать пять лет и которого считал своим лучшим другом, всегда был щепетилен в денежных вопросах. Что заставило его поступить совсем не так, как он поступал обычно? Что оказалось важнее, чем щепетильность и дорожный саквояж?.. Разумного или хотя бы утешительного ответа на вопрос не находится, а те, что лезут в голову, нисколько не устраивают Икера. Погружают в скорбную реальность его собственной профессии, где свежевыловленные утопленники без следов насильственной смерти – едва ли не самый щадящий вариант.

Фотографии утопленников были продемонстрированы инспектору местными полицейскими: два мужчины (Андрес и неизвестный блондин) и девочка лет тринадцати (несчастный случай на прогулке по одному из каналов). Кроме утопленников имелся один выпавший из окна пенсионер, три самоубийцы в возрастном промежутке от семнадцати до тридцати. Турист из Словакии, подавившийся бифштексом в ресторане «De Karmeliet», турист из Андорры, не справившийся с управлением на трассе Брюгге – Остенде. Все потерпевшие, за исключением блондина, опознаны, и ни один не является гражданином Испании Альваро Репольесом.

Блондин – тоже не Альваро, к вящей радости Субисарреты и унынию сыщиков из Брюгге: чертов блондин висит на них неподъемным грузом и портит статистику раскрываемости. В отличие от глупых, но вполне объяснимых смертей двух туристов, одного пенсионера и трех самоубийц, случившееся с блондином – самое настоящее преступление.

Умышленное убийство.

Блондин был задушен, а уже потом сброшен в воду.

Слава богу, что это произошло не на подведомственной инспектору Субисаррете территории, слава богу, что блондин – не Альваро. Но где в таком случае Альваро? Если самолет, поезд и прокат машин исключаются, остается просто машина. Чья-то машина, на которой Альваро покинул город. Остаются мотоцикл, скутер, лодка с мотором и пешие прогулки по окрестностям. Все это выглядит несколько экзотично. Кого ждал Альваро в «Старой подкове»? С кем он должен был встретиться у башни Белфорт? С тем, с кем впоследствии покинул город? Но почему он забыл забрать вещи из пансиона?

«Забыть – означало бы вернуться», – сказала Икеру официантка. Грустный афоризм, инспектора не покидает ощущение, что он тоже что-то забыл. Это не касается вещей (спортивная сумка при нем), тогда… чего это касается?

Альваро не вернулся, но вопрос «почему» остается открытым. Не захотел или – того хуже – не смог?..

Ночь в номере, который когда-то занимал пропавший друг, не приносит ничего нового, кроме бессонницы. До сих пор Икер не жаловался на плохой сон, он засыпал мгновенно, где угодно, как только предоставлялась возможность, и никакой шум не мог этому помешать. Привычка, возникшая еще в Бильбао, где работы было существенно больше, чем в Сан-Себастьяне. В Бильбао он частенько оставался на ночь в управлении, а это не самое спокойное место.

«Королева ночи» – напротив, спокойное место. Очень спокойное, почти безлюдное. Субисаррете так и не удалось увидеть никого из постояльцев, кроме пожилой семейной пары – по виду скандинавов. На лестнице, ведущей на второй этаж, лежит толстая ковровая дорожка, призванная скрадывать звук шагов. Полы в коридоре тоже выстелены коврами, а стены обиты тканевыми обоями. И стоило инспектору захлопнуть за собой массивную дубовую дверь номера, как его тотчас же окружила тишина.

О чем он подумал тогда?

Лучшего места для преступления не сыскать.

Если бы он был убийцей и ему (по каким-то причинам) нужно было бы расправиться с Альваро Репольесом, художником из Сан-Себастьяна; или с кем-нибудь другим, хотя бы и с блондином, чья личность так и не была установлена… он сделал бы это прямо здесь. В комнате с вековыми толстыми стенами и отличной звукоизоляцией. Пустил бы в ход пистолет с глушителем, или струну от карниза; сошла бы и подушка, если бы жертва спала и ее не мучила бессонница, как сейчас Икера. Остальное – дело техники: закатать тело в ковер (обилие ковров в пансионе подталкивает именно к такому решению) и вынести через черную лестницу. Есть ли в «Королеве ночи» черная лестница?

Наверняка.

Да нет же, это слишком громоздкий план, неизящный, он зависит от множества случайностей, даже от пары скандинавов. Вдруг им взбредет в голову выйти из номера прямо посреди ночи, по какой-то своей старческой надобности? В поисках стакана воды, в поисках снотворного, которое наверняка найдется на ресепшене; в поисках джукбокса с коллекцией виниловых ретропластинок с записями полузабытой звезды Жюльетт Греко. Да мало ли чего может сгенерировать усыхающий мозг, а Жюльетт Греко всегда нравилась деду Субисарреты. Именно она, ее длинные черные волосы отравляли детство маленького Икера почище воскресных месс. Ее было так много, и она была так вездесуща, со своим вкрадчивым голосом, что вполне могла сойти и за Деву Марию, и за Христа.

И сходила, вот ведь!..

Не факт, что волосы Жюльетт Греко всегда были длинными. Возможно, она иногда носила стрижку, как хрестоматийный Иуда, но Икер запомнил лишь черный водопад, украшающий обложку миньона с заглавной песней «Sans Vous Aimer»[4]. Особо грустной песню не назовешь, и не совсем ясно, страдает ли Жюльетт от чьего-либо отсутствия или относится к этому философски.

Как относиться к отсутствию Альваро, Икер еще не решил. Уж точно не философски: прежде чем исчезнуть, Альваро перестал походить на себя, занимался странными поисками, то и дело напускал туману, и – в течение суток – заменил один важный для себя город на другой, гораздо менее подходящий. Ясность — вот что необходимо Субисаррете. Ясность, а не туман. Хотя бы один точный ответ на любой из вопросов: где? зачем? какого черта? Один точный ответ, за который можно было бы уцепиться, как за толстый черный волос Жюльетт; как за одну из нитей, из которых соткан ковер нынешней тайной жизни Альваро Репольеса.

Как подозревает Икер – гораздо более затейливый, чем вытертые множеством ног и потерявшие цвет ковры в этом странном пансионе: растительный орнамент соседствует с геометрическим и свободно перетекает в него, как… жизнь перетекает в смерть.

Проклятье, ничего подобного здесь, в «Королеве ночи», не случилось и не могло случиться. Тем более с Альваро, взрослым тридцатипятилетним мужчиной. Способным постоять за себя. Впрочем… блондин с фотографии тоже выглядел мужчиной, способным за себя постоять. Что не помешало кому-то захлестнуть удавку на его шее.

Жизнь перетекает в смерть. Уже перетекла, о, да!..

Мысль о смерти тут же всплывает, стоит лишь Икеру подумать (не о блондине, что было бы понятно) об Альваро: всплывает и покачивается, как маленькая желтая резиновая уточка для ванной из Икерова детства. Эта мысль не вызывает у инспектора Субисарреты ничего кроме злости: почему он так легко согласился с тем, что c его лучшим другом произошло непоправимое? Почему не может отвязаться от прошедшего времени и то и дело притягивает его поближе – воображаемой струной от карниза?

Чтобы ей не воспользовался кто-то еще.

Но остается еще пистолет с глушителем, подушка, нож, сильнодействующие яды, каминная кочерга и еще множество внешне невинных предметов, в сердцевине которых таится смерть. Даже карандаши при соответствующих обстоятельствах можно использовать как орудие преступления. И лишь от мягких, легко расслаивающихся на отдельные листы блокнотов ждать подвоха не приходится.

Блокнот.

Ничего, что могло бы пролить свет на произошедшее, Икер в нем не обнаруживает: быстрые, иногда в одну линию, зарисовки. Предметы, люди, детали каких-то интерьеров, жанровые сценки. Ничего такого, что отличало бы именно этот блокнот от множества других блокнотов Альваро. От тех блокнотов, которые сопровождали его в Доломитовых Альпах. Ни одна надпись (а их множество) не подчеркнута, не обведена овалом, не венчается парой восклицательных знаков или хотя бы знаком вопроса. Ближе к концу встречается пара изображений кошек, но инспектор вовсе не так сентиментален, как официантка из «Старой подковы»: кошки никогда не трогали его сердце. Вот если бы в них было нечто необычное, как в бутылке из-под сидра, неожиданно ставшей домом для потерянных детей…

Но ничего необычного в кошках нет.

Это просто наброски. Зарисовки с натуры, вот и все.

Ближе к рассвету Икеру все же удается заснуть, но сон, в который он проваливается, никакого облегчения не приносит. Это не кошмар, как можно было бы предположить (до сих пор, несмотря на издержки профессии, Икеру ни разу не снились кошмары); хотя и к категории обычных снов Субисарреты он не относится.

Главный герой сна – желтая резиновая уточка из детства.

Но плавает она не в ванной – под сводами моста.

Икеру (во сне он стоит на мосту) нестерпимо хочется добраться до проклятой утки, он протягивает к ней руки и едва не касается ее, но… в самый последний момент она ускользает. Чтобы увеличиться в размерах до свободно парящего на водной глади тела.

Это – мужское тело.

Светловолосый блондин из залитых «Cuir Mauresque» воспоминаний хозяйки «Королевы ночи»; он же фигурировал на фотографиях, сделанных сыщиками из Брюгге. Правда, на фото крупным планом было изображено его лицо, теперь же Икер видит только затылок. И против брюгге-обыкновения, в волосах на затылке копошатся не морские черви – мотыльки. Те самые, что до сих пор жили в стеклянной плоти бутылки из-под сидра. И это вызывает в Икере чувство беспокойства, перерастающее в панику. Блондин и Альваро никак не связаны между собой, так почему ему кажется, что лежащий в воде человек, – его друг, Альваро Репольес?

Художник Альваро.

Уточка Альваро.

…За сон Икер расплачивается с фламандкой тридцатью евро вместо сорока («я не какая-нибудь хапуга, не думайте, милый мой»), и обещанием вернуться в «Королеву ночи» с невестой, если на него вдруг снизойдет откровение провести медовый месяц в Брюгге. Или, на худой конец, с хорошими вестями: пропавший друг нашелся. Еще одна хорошая для Икера весть состоит в том, что в следующий раз его ждут скидки в высокий туристический сезон («мы дорожим постоянными клиентами»). Что же касается дорожного саквояжа, – он будет ждать хозяина, уверяет фламандка, из него и нитки не пропадет.

…Альваро так и не нашелся.

Со времени бесплодного, хотя и познавательного визита в Брюгге прошло полтора года, и чувство потери несколько притупилось. А вместе с ним и чувство вины, которое поначалу так мучило Субисаррету: он сделал далеко не все, чтобы докопаться до истины. Он упустил что-то важное, он что-то забыл. Не задал кому-то важный вопрос, проглядел деталь, которая лежала на поверхности. Ухватись он тогда за нее, все могло сложиться иначе. Не для Альваро – для самого Икера с его обостренной жаждой ясности во всем.

Забыть – означало бы вернуться.

Но повода вернуться в Брюгге нет, его не было все полтора года. Лишь сон о чертовой утке, на поверку оказавшейся блондином Альваро, иногда возвращается. Не слишком часто, чтобы свести Субисаррету с ума, три или четыре раза в год, не больше. И в этом нет никакой периодичности, никакой закономерности. Разве что… Сон об утке-Альваро никогда не сопутствовал «Джаззальдии», не отравлял ее, и, как ни странно, закономерность прослеживается именно здесь. Вернее, никуда не девшаяся связь между Икером и Альваро. Его лучший друг знал, как трепетно инспектор относится к джазу, вот и не решается напоминать о себе.

Живой или мертвый – он проявляет чудеса такта.

Щепетильность, так будет точнее.

Сам же сон все время совершенствуется, обрастает фотографическими деталями. Мотыльки, копошащиеся в затылке, – больше не биомасса, какой она впервые предстала перед Икером в Брюгге. Теперь он в состоянии разглядеть особенности любого из них, он видит каждую особь в самых мелких подробностях. Наваждение подробностей так велико, что заставляет Икера обратиться к атласу насекомых (атлас нашелся у Иерая – судмедэксперта и энтомолога-любителя по совместительству). Там он находит всех обитателей затылка:

Deilephila Elpenor,

Laothoe populi,

Gipsy Moth,

Biston Betularia Carbonaria.

Совки, бражники, пестрянки – Икеру удалось идентифицировать даже бабочку «мертвая голова» (Acherontia Atropos), не опознанных не осталось.

Почти не осталось.

Ускользнула лишь одна, не найденная в семисотстраничном атласе, но именно она беспокоит Икера больше всего. Намного уступающая в размерах «мертвой голове» и не несущая на теле стилизованное изображение человеческого черепа, она тем не менее выглядит пугающе. Не сама по себе – как персонаж сна или (что будет точнее) – как вестник. Единственная из всего затылочного сообщества, кто воспроизводит звук. И этот звук – не шелест крыльев, и не язык, на котором бабочки общаются между собой.

Шепот.

Слишком невнятный, чтобы понять его. И слишком назойливый, чтобы вот так запросто от него отмахнуться. И нельзя упрекнуть Икера в том, что он пытается отмахнуться от шепота, совсем напротив: он напрягает все силы, чтобы услышать. Но ничего путного из стараний Икера не выходит, и ему остается лишь ждать очередного прихода сна: в надежде, что шепот перерастет во что-то более существенное.

В послание.

В призыв, в подсказку, или хотя бы – в вопрос. Который Икер должен был задать кому-то из жителей Брюгге, но так и не задал.

Еще Икер надеется услышать имя. То самое, которое Альваро хотел сообщить ему накануне отъезда. Хорошо бы, чтобы в комплекте с именем шло что-то еще (длительность шепота как раз и предполагает «что-то еще»), но все ожидания в конечном итоге оказываются напрасными. В тот самый момент, когда доминирующая над всей колонией бабочка (вместе с затылком Альваро-утки) приближается настолько, что шепот распадается на отдельные слова —

все обрывается.

И Икер выныривает из сна в холодном поту с одной лишь мыслью: чтобы чертово насекомое никогда больше не возвращалось. Правда, как только пот высыхает, он снова жаждет встречи с бабочкой, с шепотом. Только потому, что любит ясность. И точку в конце любой истории, хотя бы это и был бланк полицейского протокола.

* * *

…Почему воспоминания об Альваро Репольесе вдруг нахлынули на инспектора Субисаррету именно здесь, на пороге номера в «Пунта Монпас»? Они уместились в очень короткий временной промежуток между уходом Лауры и прибытием бригады судмедэкспертов во главе с энтомологом Иераем. А это заняло не больше двух-трех минут.

Правда, сюда стоило приплюсовать еще с десяток: все то время, пока Иерай колдовал над телом, а фотограф из управления делал снимки. Икер, подпирающий дверной косяк, не слишком-то следил за происходящим, погруженный в свои собственные мысли. Из оцепенения его вывел легкий свист и последовавшее за этим восклицание Иерая:

– Любопытно!..

– Что там еще? – спросил Икер.

– Подойди-ка сюда. Ты уже видел это? – Иерай, склонив голову набок, рассматривал сквозь лупу пролом на затылке убитого.

– Рану?

– То, что в ране.

Порывшись в своей видавшей виды сумке, Иерай извлек на свет божий пинцет и, поковырявшись им в проеме, вынул нечто крошечное и, бесформенное: то ли кусок хорошо спрессованного волокна, то ли обломок кости… Впрочем, нет, это явно была не кость.

Инспектор знал это. Знание открылось ему, стоило только предмету, вытащенному из раны, оказаться на кончике пинцета. Или – за секунду до этого. И ничего хорошего это знание не несло.

– Что это? – на всякий случай переспросил Икер. И не узнал своего голоса – таким тихим и слабым он оказался. Каждое слово будто покрыто испариной, они едва держатся на ногах, липнут друг к другу, чтобы не упасть:

ЧТОЭТО

– Электронный чип, – Иерай пожевал губами и поднес лупу к пинцету. – Интересно, что он там делает?

Электронный чип – вовсе не бабочка, но мук Субисарреты это не облегчает. Его повторяющийся сон – всего лишь напоминание об Альваро. И дело не только в сне, – во многих других деталях, на первый взгляд несущественных.

Кошки.

Несколько раз Икер ловил себя на том, что всматривается в кошек. Найти их непросто: подавляющее большинство живет в домах, с хозяевами; так уж устроен мир респектабельного Сен-Себастьяна, бездомных кошек в нем почти нет. Но кошки, обремененные домом и хозяевами, иногда выходят на балконы или маячат в окнах. Они – объект пристального внимания Субисарреты, хотя инспектор даже сам себе не признается в такой безделице, как наблюдение за четвероногими домашними любимцами.

Никаких плодов наблюдение не приносит: сан-себастьянские кошки мало похожи на кошек, изображенных в блокноте Альваро. Идентифицировать их по атласу (изданному в той же серии, что и «Атлас насекомых») не удается. Не потому, что это какие-то особенные кошки…

Да нет же, они – особенные!

Проскользнувшие сквозь зрачки Альваро, как сквозь слуховое окно, и грациозно спустившиеся в блокнот с кончика карандаша. Икер почему-то уверен, что, встретив тех самых кошек в жизни, обязательно узнает их. Вот только как допрашивать кошек, чтобы вытянуть из них сведения о сеньоре Репольесе, Икер пока не решил.

Еще одно напоминание об Альваро – вездесущая победительная «Барса».

Еще одно – журнал «Don Ballon». Кто бы ни был изображен на обложке – Иньеста, Санчес или Месси; какая бы форма на них ни была надета, неотъемлемой частью экипировки выступает дорожный саквояж Альваро, оставшийся в подсобке «Королевы ночи». Это не связано с рекламными контрактами футболистов, просто наваждение саквояжа преследует Субисаррету.

Как избавиться от него, инспектор не знает.

– …О чем задумался? – спросил Иерай, аккуратно опуская чип в прозрачный пластиковый пакет.

– Так, ни о чем. Когда примерно наступила смерть?

– Судя по трупному окоченению, часов четырнадцать-пятнадцать назад.

– Ага. Получается между пятью и шестью часами утра. На рассвете.

«Между пятью и шестью» объясняет пижаму, в которую облачен мужчина. И его расслабленную позу. Он не сопротивлялся, не смог защитить себя, возможно, даже не успел проснуться. Остался в своем сне, если ему снились сны.

– Нападения он не ожидал, – подтвердил предположения Cубисарреты Иерай. – И вряд ли сообразил, что происходит, прежде чем отдал богу душу.

– Чем его саданули?

– Исходя из характера раны, чем-то тяжелым.

– Это понятно. Меня интересует, чем именно.

– Свои предположения я изложу, когда обследую труп у себя. Навскидку ничего, что могло бы послужить причиной смерти, в номере я не нахожу.

– То есть убийца унес орудие преступления с собой?

– Да.

– И все же… Что это могло быть?

– Молоток. Или предмет на него похожий.

– Не слишком удобный инструмент для предумышленного убийства, ты не находишь? – проворчал Икер.

– Не слишком. Могу добавить в список гвоздодер. Гантель. Камень-голыш, если это тебя устроит… Забирайте тело, – скомандовал Иерай помощникам.

Красная пижама с идиотскими рождественскими шарами. Напялить такую мог только недоумок с осами в голове, целым осиным гнездом. Забраться в него сквозь естественные отверстия – ноздри, рот, ушные раковины, представляется довольно проблематичным. Или заведомо удлиняет путь. Вот кто-то и придумал альтернативный вход. Прорубил его в затылке, чтобы осы, жрущие мозг, вырвались на свободу. Икер вертит головой во все стороны в поисках крылатых тварей с желто-черными брюшками, но вместо них натыкается на Иерая, фотографа из управления, двух неразлучников Хорхе и Педро (это они сейчас возятся с телом). И наконец, на само тело.

Как было бы здорово, если бы осы облепили физиономию покойника! Намертво приклеились бы к ней, изменив до неузнаваемости. Чтобы оторвать их от кожи, потребовалось бы изрядное количество времени, и все это время Икер пребывал бы в робкой уверенности, что его друг Альваро Репольес жив. Все-таки жив, несмотря на двухлетнее отсутствие.

Но Альваро мертв.

Мертвее не придумаешь.

Потому что труп в красной пижаме – и есть Альваро.

За два года он почти не изменился, разве что превратился в блондина. Но это – Альваро, Альваро! – маленький шрам на подбородке (последствия падения с велосипеда в возрасте одиннадцати лет) никуда не делся. И подбородок никуда не делся. Этот раздвоенный подбородок всегда принадлежал Альваро. И плохо выбритая ямка на нем – тоже. Ямка огорчала Альваро, выкурить из нее щетину – напрасный труд, щетина есть и теперь.

А Альваро нет.

Больше двух лет Икер отгонял от себя мысли о том, что Альваро нет, но не стало его только сейчас. Четырнадцать или пятнадцать часов назад. Четырнадцать или пятнадцать часов – ничто по сравнению с двумя годами отсутствия; в сутках – двадцать четыре часа, в году – триста шестьдесят пять дней, сколько же получится часов жизни, отпущенных Альваро, и, главное, чем они были заполнены? Икер пытается спрятаться от открывшейся ему страшной правды в дурацких арифметических подсчетах, но ничего не получается.

Двадцать четыре нужно умножить на триста шестьдесят пять, а затем удвоить полученную сумму. Или лучше сложить триста шестьдесят пять и триста шестьдесят пять и лишь затем умножить на двадцать четыре? И довесок в сорок пять дней – о нем тоже не стоит забывать.

Маньяк-профессор с его умением складывать бесконечно большие величины и мечтать о бесконечно малых, – вот кто сейчас пригодился бы Субисаррете!..

Но профессор отбывает пожизненное наказание в одной из закрытых психиатрических клиник, и доступ к нему строго ограничен. Никто не навещает его, кроме санитаров в раз и навсегда отведенные часы завтрака, ужина и обеда. Правда, элементарным частицам, которыми так увлекался профессор, ни стены, ни решетки нипочем, но это – не самые лучшие собеседники.

Альваро теперь тоже – не лучший собеседник.

Он не сможет ответить ни на один вопрос, а инспектора мучает масса вопросов. Почему Альваро вдруг стал блондином? Почему он остановился в «Пунта Монпас», а не в своей квартире на улице Сан-Роке? Почему он вырядился в дурацкую пижаму прежде, чем улечься в кровать? Почему он не давал знать о себе два года? И главное – почему и за что его убили?

Икер хватается за эти вопросы, как за соломинку. Все они могли быть заданы в частной беседе с Альваро, а могли бы украсить полицейский протокол. Их основное достоинство состоит в том, что они разумны. Да-да, они разумны, а Икеру необходимо сохранить разум посреди безумия одноместного номера гостиницы экономкласса.

Его пропавший друг найден. Но найден в таком виде, что лучше бы и вовсе не находился.

Ведь убитый и есть Альваро Репольес.

И щетина в ямочке на подбородке больше не будет донимать его. Никогда.

– …Что с тобой? – спросил Иерай. – На тебе лица нет.

Еще бы. И бог с ним, с лицом Субисарреты, вот если бы на трупе не было лица Альваро Репольеса! Любое другое, но только не его!..

Икер знает, что это невозможно, и все равно прикрывает веки и сдавливает глазные яблоки большим и указательным пальцами: в надежде, что дурная реальность вот-вот закончится. Перед глазами проплывают полосы – черная, желтая, снова черная и снова желтая, совсем как на осином брюшке. Куда подевались осы из головы Альваро?

Переместились в голову Субисарреты, вот куда.

– Эй?

– Все в порядке. С утра башка раскалывается, вот и все.

– Мы закончили.

– Отлично. Чуть позже я загляну к тебе. Может быть, к тому времени удастся что-нибудь узнать о чипе…

– Я смотрю, он интересует тебя больше, чем труп. Но для начала не мешало бы установить личность потерпевшего, – Иерай любит указывать сослуживцам, что им делать в данный конкретный момент, вот и сейчас не удержался. – Об этом уже что-нибудь известно?

– Пока нет.

Зачем он соврал судмедэскперту? Как будто мертвый Альваро Репольес может каким-то образом скомпрометировать инспектора Субисаррету, а знакомство с ним – грязная тайна, которую просто необходимо скрыть. Отстранить от дела из этических соображений Икера тоже не могут: в конце-концов, они с Альваро не родственники. Так почему он соврал?

Осы, переместившиеся в голову Икера, не дают сформулировать внятный ответ на вопрос, они жалят и жалят. Осы, в отличие от тараканов, создания агрессивные: тараканы всего лишь шуршат в голове, скользят по поверхности мыслей, не помышляя о том, чтобы внедриться в их глубины, а осы… Осы заставляют мысли съеживаться и страдать от аллергии на укус. Это уже потом, когда в них вонзается жало, мысли распухают и страшно чешутся. Единственное, чего хочется сейчас Субисаррете, – избавиться от людей. Остаться одному, хотя бы ненадолго.

Унять зуд в голове.

Кабинный чемодан «Mandarina Duck».

Кожаный портфель.

Иерай со товарищи уже сняли с них отпечатки, теперь можно изучить вещи внимательно. Икер надеется обнаружить в портфеле блокноты для набросков – этих вечных спутников Альваро Репольеса. Но ни одного блокнота не находится. Нет и мягкого пенала с карандашами; документов, впрочем, тоже нет. Нет портмоне, нет визитницы, нет даже ручки «Паркер», что соответствовало бы статусу портфеля из хорошей кожи. Кроме того, в портфеле легко уместился бы маленький ноутбук, но нет и ноутбука. Это как раз не удивляет Субисаррету (Альваро, как всякий истинный художник, всегда был равнодушен к оргтехнике), а вот отсутствие блокнотов, без которых он и часа не мог прожить, настораживает.

Два отделения портфеля восхитительно пусты, если не считать какой-то англоязычной газеты и завалившегося в нее посадочного талона. Рейс «Барселона – Сан-Себастьян» четырехдневной давности, в графе «имя» значится:

CHRISTIAN PLATT.

Бред. Чушь собачья.

Что еще за Кристиан Платт? Человек, которому принадлежат портфель, чемодан и костюмы в шкафу. Человек, которому и в голову не пришло бы возить с собой блокноты и карандаши, потому что он не имеет никакого отношения к живописи. Рождественская пижама тоже могла принадлежать Кристиану Платту, так почему в ней оказался Альваро Репольес, художник?..

Надежда обнаружить что-либо ценное в чемодане истаивает за пару минут: несколько дорогих (под стать костюмам) рубашек, несколько пар носков, дорожный несессер с массой бесполезных штуковин, брошюра по искусству Бенина (где это? Икер предполагает, что в Африке), девственно-чистый, без единой помарки аукционный каталог; три галстука Christian Lacroix разных расцветок, но выглядящих одинаково респектабельно, а ведь Альваро никогда не любил галстуки.

Чего не скажешь о Кристиане Платте.

Последнее, что находит Субисаррета в сетке бокового кармана «Mandarina Duck», – несколько билетов на «Джаззальдию»! Есть здесь и никому не понадобившийся билет на сегодняшнего Джорджа Бенсона; два других билета датированы соответственно завтрашним и послезавтрашним числом, а ведь Альваро никогда не любил джаз!

Чего не скажешь о Кристиане Платте.

Икер все еще пытается убедить себя, что между трупом в пижаме и Альваро Репольесом нет ничего общего, и ему почти удается сделать это. Почти.

Если бы не ямочка на подбородке, не шрам, по которым он узнал бы своего друга из тысяч, миллионов других людей. Если бы не ямочка, не сам подбородок, не лицо. Это лицо сопровождало Икера двадцать пять лет, он был свидетелем того, как оно менялось, взрослело, мужало, покрывалось отроческим пушком, а затем – юношеской щетиной; с возрастом щетина становилась все грубее, за каким чертом Альваро понадобилось перекрашивать волосы и тащить с собой, в средней руки отель, брошюру по искусству, мать его, Бенина?

«В-жж, в-жж, в-жж», – гудят осы в голове Субисарреты, интересно, куда подевался мобильный телефон покойного? Должен же быть у него мобильный телефон, часы, цепочка на шее – немногочисленные, но знаковые аксессуары любого мужчины. У настоящего Альваро Репольеса такая цепочка была. Да еще с крошечным медальоном: память о покойной матери, погибшей вместе с отцом в автомобильной катастрофе, когда Альваро только-только исполнилось восемь. Уже потом его забрала к себе памплонская тетка, уже потом он познакомился с Икером в кафедральном соборе. Медальон был представлен Икеру чуть позже: не только как фамильная реликвия, – как важная часть жизни. Драгоценный осколок прошлого счастья, отнятого так внезапно.

Субисаррета пытается вспомнить, украшала ли шею убитого хоть какая-то цепочка, – и не может.

«В-жж, в-жж», – гудят осы. Зуд в голове не прекращается ни на секунду.

…На ресепшене Икера поджидал бледный, как смерть, администратор Аингеру. Выглядел он так, будто сам порешил хозяина одноместного номера и теперь пребывает в страхе неминуемой расплаты за содеянное.

– Рассказывайте, – бросил Субисаррета, положив на стойку сжатые кулаки. – Рассказывайте все, что успели узнать о постояльце.

– Он зарегистрировался четыре дня назад под именем Кристиана Платта, – проблеял Аингеру. – Номер был предварительно забронирован по Интернету.

– Это произошло в вашу смену?

Администратору очень хочется сказать «нет» (это видно по его перекошенной жалкой физиономии), но, вздохнув, он произносит:

– Да.

– Он говорил с вами по-испански?

– Он поздоровался по-испански, а потом перешел на английский.

– Почему?

– А почему должно быть иначе? Он ведь англичанин, и паспорт у него британский.

– Вы видели паспорт?

– Конечно. Прежде чем отдать ключи, я ознакомился с его документами. Так предписывают правила.

– Паспорт точно был британским?

– Юнайтед Киндом оф Грейт Британ и что-то там про Северную Ирландию, вот что было написано на обложке. Плюс герб со львом и единорогом. И дурак поймет, что паспорт принадлежит англичанину.

– И фотография в паспорте совпадала… м-мм… с лицом этого Кристиана Платта?

– Нет, там красовалась физиономия бен Ладана!.. Вы меня за идиота держите?

– Что он сделал после того, как получил ключи?

– Отправился к себе в номер, что же еще? А-а… ему кто-то позвонил на мобильный. И он отвечал на звонок на ходу.

– Разговор, конечно, тоже шел на английском?

– Я особо не прислушивался, – Аингеру закатывает глаза, пытаясь что-то вспомнить. – Но, кажется, это был не английский.

– Испанский?

– Вы опять пытаетесь выставить меня идиотом. Если бы он говорил по-испански, я бы понял, что именно он говорит. А я не понял.

– Потому что не прислушивались?

– Потому что это был не испанский! И не английский. Какой-то другой язык.

– Какой именно?

«Пропади ты пропадом», написано на лице администратора, ты и твой англичанин; осы перестали жужжать и биться в череп Субисарреты, наконец-то! Альваро не слишком хорошо изъяснялся на английском, во всяком случае, не настолько, чтобы с легкостью заменить им испанский. И английский паспорт… Откуда у него английский паспорт? Почему ему пришлось сменить имя, сменить страну? И заодно овладеть не только английским, но и каким-то другим языком?

– Я не знаю, что это был за язык.

– Итальянский?

Помнится, в Доломитовых Альпах Альваро пытался флиртовать с очаровательными начинающими горнолыжницами и довольно умело жонглировал всеми этими «incantatore»[5], «cutie»[6], «belle gambe»[7]. В отрыве от самого Альваро они смотрелись бы пошловато, но в том-то и дело, что к ним прилагалась его обезоруживающая улыбка. И восхищение, которое казалось вполне искренним. И надежда: если не на любовь всей жизни, то хотя бы на одноразовый гостиничный секс – после предварительного, пусть и несколько вымороженного петтинга в кабинке фуникулера. Разница между любовью и сексом не слишком велика, – именно так всегда считал Альваро, особенно когда времени на первое у тебя не слишком много. Зато на второе оно отыщется всегда. Главное – чистота намерений, которая может быть по достоинству оценена в обоих случаях.

Вот чем всегда отличался Альваро – чистотой намерений!

Но с какими намерениями он поселился в отеле, где нашел свою смерть?..

– Не итальянский, нет, – несмотря на «пропади ты пропадом», Аингеру находит в себе силы заискивающе улыбнуться. – Итальянский я узнал бы сразу, потому что немного говорю на нем. Хотя одно итальянское слово он все же употребил…

– Какое?

– Хло́пок, – после пятисекундного интригующего молчания заявляет администратор.

– Хлопок?

– Ну да. Он несколько раз повторил его на разные лады. Котонэ, котонэ, котонэ…

– То есть говорил он на неизвестном вам языке, а это слово было произнесено по-итальянски?

– Вроде того…

Теперь уже Икер чувствует себя идиотом. Экипировка начинающих горнолыжниц, как правило, не предполагает присутствия хлопка, разве что какая-нибудь простушка, впервые посетившая курорт, напялит на себя обыкновенную майку вместо термобелья. Комбинезоны, которые так приятно расстегивать во время петтинга в кабинке фуникулера, шьются из мембранной ткани; горнолыжные свитера – из флиса, шерстяные шапочки и варежки вообще можно сбросить со счетов или заменить их шлемами из пластика и перчатками с кожаными вставками. Место хлопку так и не нашлось, а может, все эти два года утка-Альваро плавал вдали от Доломитовых Альп?

В каком-нибудь другом месте, где носить термобелье не обязательно, а вещи из хлопка не только удобны, но и функциональны.

Азия с ее вечной жарой и влажностью подошла бы. Почему Икер вдруг подумал об Азии?

Камбоджийская купюра.

Та самая, которая была унесена Лаурой в тапас-бар «Папагайос», и эту купюру горничной вручил никто иной, как Альваро. Вряд ли он рыскал по сан-себастьянским нумизматическим лавчонкам в ее поисках, скорее всего, просто привез с собой. Посадочный талон на рейс «Барселона – Сан-Себастьян» проливает свет на финальный отрезок маршрута, а что было до этого? Ответ, наверняка, отыскался бы в паспорте Кристиана Платта, но паспорт исчез. Вместе с телефоном, по которому Альваро изъяснялся на неустановленном языке с итальянской тканевой прослойкой. Их прихватил с собой преступник? Или тот весельчак, что посчитал нужным пригласить горничную в номер с видом на убийство, перевернув табличку? Весь день, если верить Лауре, на двери маячило «Не беспокоить», но в восемь вечера ветер переменился и неустановленный кто-то решил вытащить труп из тени. Аккурат в тот самый момент, когда Субисаррета собирался послушать Бенсона…

Вот черт.

Это все «Джаззальдия», она не только меняет реальность, но и умеет быть безжалостной. Циничной. Даже сейчас Икер смутно сожалеет о загубленном джазовом вечере и называет труп трупом, хотя это – Альваро, пусть и перекрашенный в британца Кристиана Платта.

Его лучший друг.

– У вас ведь установлены видеокамеры, не так ли?

– Конечно, – Аингеру горделиво выпячивает нижнюю губу. – Одна камера есть в холле, другая – на улице перед отелем.

– А на этажах?

– Нет. Сожалею, но нет. Мы как раз меняем оборудование, и камеры должны были привезти через три дня… Сожалею.

– А на парковке?

– У нас нет парковки.

Ну да. «Пунта Монпас» – не самый выдающийся отель, не «Мария Кристина», с ее безупречной и хорошо отлаженной системой безопасности. Максимум, что может предложить «Пунта Монпас» (помимо слегка жмущих в плечах номеров) – это вид на море, на бухту и на гору Ургуль. Ту самую, где Альваро, переодевшийся в кожу другого человека, собирался встретиться с… кем?

Можно загубить еще один джаззальдийский вечер, заменив его восхождением на Ургуль, которое так и не успел совершить Альваро. Можно попросить у начальства с десяток человек в штатском, но что-то подсказывает Икеру: это будет заведомо провальная операция. Во-первых, потому что на Ургуль вечно толкутся сотни туристов и искать среди них кого-то одного, даже не зная, кого именно, – все равно что искать иголку в стогу сена. Пуговицу на футбольном поле. Во-вторых…

Почему это Икер решил, что одним из встречающихся обязательно должен быть Альваро? Что если ему всего лишь нужно было передать проклятое послание на купюре? В пользу этой версии говорит завтрашний билет, найденный в чемодане. Один человек не может быть в двух местах одновременно, разве что Альваро и Кристиан Платт вдруг оказались бы разными людьми. Но это один и тот же человек, как бы ни хотелось Икеру думать обратное. К тому же, если верить словам Аингеру, фотография в паспорте в точности соответствовала предъявителю, которого инспектор Субисаррета знал как:

Альварито (так ласково звала его памплонская тетка)

Альваро, или Борлито (так иногда звал его сам Икер – «кисточка», из-за страсти к рисованию).

Было еще несколько школьных прозвищ, довольно обидных – что-то на манер «крысеныша», из-за этих прозвищ Икер дрался с обидчиками до крови. А сам Альваро никогда не влезал в драку: не потому, что боялся, а потому что относился к такими укусам (самым что ни на есть крысиным по сути) философски. Много позже, когда они повзрослели, Альваро сказал другу: «Я был не такой, как все, вот и казался им крысой. А они казались мне мотыльками».

Помнится, Икер не нашел, что ответить. Мотыльки – не так уж плохо, нежности в них намного больше, чем в крысах, и они не выглядят отталкивающе, не снуют по помойкам, не волочат за собой измазанные в нечистотах хвосты. Но глаза Альваро вовсе не были полны любви и всепрощения, когда он говорил о мотыльках. Совсем напротив, они заблестели каким-то странным потусторонним блеском. В его глазах не было воздуха, и свет в них казался зыбким – как в той нарисованной, наглухо запаянной бутылке из-под сидра.

А ведь именно там и жили мотыльки Альваро.

Или – умирали? Медленно и мучительно?..

Смерть самого Альваро оказалась мгновенной, и в ней не было ничего сверхъестественного или потустороннего.

– За последние несколько часов… Я имею в виду временной промежуток от шести до восьми… Вы никуда не отлучались с ресепшена?

– Нет, – голос Аингеру звучит не слишком убедительно. – Я… все время находился здесь. Не считая пары-тройки минут… Естественные надобности, так сказать…

– Никто из посторонних в гостинице не появлялся?

– Насколько я знаю, нет.

– Никто не уезжал, не расплачивался по счету?

– Нет. Правда, где-то в районе восьми часов прибыли двое туристов из Норвегии. Пожилая супружеская пара…

Визит в «Королеву ночи» полуторагодичной давности тоже прошел под знаком старых пней из Скандинавии, уж не тех ли самых? Вероятность такого совпадения ничтожна, но она почему-то занимает Субисаррету больше, чем произошедшее с Альваро.

Так и есть.

Он не хочет думать об Альваро, потому что, думая о нем, упираешься в красную пижаму. В раскроенный затылок с застрявшим там электронным чипом. Он даже отдаленно не напоминает мотылька.

– В какой номер заселились скандинавы?

– В двадцать второй. Вы считаете, что они каким-то образом причастны?..

Икер пропускает вопрос администратора мимо ушей, чертовы скандинавы (пожилая супружеская пара) вырастают в его сознании до размеров гигантского цветочного пса у музея Гугенхайма в Бильбао. С той лишь разницей, что пса Субисаррета помнит в мельчайших подробностях, в то время как лица скандинавов постоянно ускользают, прячутся за пологом волос певицы Жюльетт Греко. Жюльетт всплыла в его памяти из-за старых скандинавских пней, что он подумал тогда? Не о певичке, – о скандинавах?

Они вполне могли оказаться свидетелями преступления.

Нет, не то.

Случайные свидетели автоматически переводят преступление в разряд неизящных, а следовательно, легко раскрываемых.

Мысль абсурдная, если учесть, что никаким преступлением в «Королеве ночи» и не пахло. Что же касается «Пунта Монпас»… К убийству, произошедшему здесь, скандинавы явно опоздали. Придется искать других свидетелей, если они вообще есть. Наверняка, есть! Стоит копнуть поглубже, рано или поздно обнаружится человек, который что-то видел (но не придал значения увиденному), что-то слышал (но истолковал услышанное неверно), что-то запомнил (но не смог подыскать нужную ассоциацию). В этом и состоит задача Икера: выйти на такого человека. Распознать его в толпе похожих, но совершенно никчемных, не представляющих никакого интереса для следствия людей. В отличие от «Королевы ночи», этот отельчик густонаселен, и далеко не все спят мертвецким сном в шесть утра: сказывается близость к пляжу и увеселительным заведениям, которых в Сан-Себастьяне в избытке. А есть еще и персонал, бодрствующий по долгу службы, и вряд ли он ограничивается одним лишь трусоватым администратором Аингеру.

– Вы заступили на смену в…

– В восемь утра.

– Кто дежурил до этого?

– Виктор. Ночной портье.

– Где я могу его найти?

– Он уже должен был появиться. Странно, что его нет.

– Странно?

– Обычно он не опаздывает.

– Мне нужен его адрес и телефон. А также запись с видеокамер.

– Обеих?

– Обеих, да. Меня интересуют последние сутки. И подготовьте мне список тех, кто проживает в отеле…

– Вообще-то, это конфиденциальная информация…

– Вообще-то, в вашем отеле произошло убийство. Нет?

Одно лишь упоминание об убийстве делает щеки не в меру впечатлительного Аингеру пергаментными, а глаза – тусклыми и безжизненными. С чего бы ему так близко принимать к сердцу происшедшее?.. Аингеру – патриот отеля, и его репутация для администратора не пустой звук? Не похоже, ведь до сих пор Аингеру производил впечатление легкомысленного парня, который (подобно всем парням его возраста) спит и видит, как бы скинуть постылую гостиничную униформу и облачиться в пляжные шорты. Пинать балду (желательно в обществе симпатичных девушек) и есть основное занятие таких парней. Во всяком случае, именно к этому они всеми правдами и неправдами стремятся. Они, а вовсе не сан-себастьянские полицейские, как ошибочно думают в Бильбао. Или Аингеру знает что-то, что не должен знать, и это знание опасно? Или ему кажется, что оно опасно?

– …Мне понадобится некоторое время, чтобы распечатать список.

– Сколько?

– Минут двадцать. Наш принтер не работает.

– Надеетесь наладить его за двадцать минут?

– Нет. Просто сбегаю в соседний офис. Я в приятельских отношениях с тамошними клерками, и они мне не откажут.

– Вот как? Вы легко налаживаете приятельские связи?

– А что в этом предосудительного? – настораживается Аингеру.

– Ничего. А с постояльцами отеля вы тоже на короткой ноге?

Щеки администратора, еще секунду назад напоминавшие пергамент, неожиданно начинают пылать:

– С чего вы взяли?

– Просто спрашиваю.

– У нас принято соблюдать субординацию…

Ну да, принято соблюдать, но можно и отступить от правил: ответ звучит слишком обтекаемо и потому не засчитывается. Что все-таки скрывает этот идиот? И написанное на пергаменте просматривалось не слишком хорошо, а теперь, когда он залит красным…

– Общение с убитым ограничилось лишь его регистрацией в отеле?

– Ну… Один раз он попросил меня поговорить с соседями. Ему мешал шум из номера на противоположной стороне коридора.

– Какого рода шум?

– Вернее сказать, это был не совсем шум. Музыка.

– Музыка?

– Видите ли, номер напротив занимает парень-саксофонист…

– Пассажи в неурочное время?

– Что-то вроде того.

– А этот парень… Саксофонист… Он что, плохо играет?

– Почему? Очень даже хорошо.

Альваро, как человек далекий от джаза, мог быть недоволен соседством с музыкантом. И саксофон, даже очень хороший, ничего, кроме раздражения, у него не вызывал – такое тоже возможно. Но куда в этом случае заткнуть билеты на «Джаззальдию», найденные в чемодане? В нагрудный карман пижамы Кристиана Платта, вот куда!.. Как бы Икер ни старался смириться с очевидным, он все еще не верит, что его пропавший друг и свежеиспеченный труп из гостиничного номера – один и тот же человек.

– И что?

– В каком смысле «что»? – недоумевает Аингеру.

– Вы поговорили с саксофонистом?

– В общем, да… Только не совсем с ним.

– С кем же?

– С его… м-м… спутницей.

Лицо администратора снова становится пунцовым. На этот раз не потому, что он пытается что-то скрыть, а потому что само упоминание какой-то женщины, спутницы неведомого Икеру саксофониста, вызывает в нем бурю эмоций. И справиться с ними Аингеру не в состоянии. Да и само слово «спутница» звучит как-то странно. И статуса женщины никак не объясняет. Кто она – возлюбленная, жена, импресарио? Просто девушка – из тех экзальтированных особ, что гроздьями виснут на музыкантах, сопровождают в поездках и бескорыстно предоставляют свое тело для одноразового использования? Все они, по мнению Икера, – дуры кромешные. Хотя и могли бы заинтересовать администратора Аингеру, будь он в пляжных шортах. Аингеру, облаченный в гостиничную форму, отнесся бы к ним в лучшем случае нейтрально.

Но Аингеру вовсе не нейтрален.

«Спутница» саксофониста занимает его намного больше, чем сам саксофонист. Чем труп, у которого случились трения с саксофонистом, еще когда он был вполне себе живым и здоровым Кристианом Платтом, гражданином Великобритании. Отсюда и легкий румянец на щеках парня, и выражение лица, которое можно назвать дурацким. А можно – мечтательным.

– Спутницей, вот как? Значит, саксофонист прибыл сюда со спутницей?

– Они живут в разных номерах, хотя и приехали вместе…

– После того как вы поговорили с ней, инцидент был исчерпан?

– Да.

– Ее, конечно же, сейчас нет в отеле?

– Не знаю. Электронные ключи гости обычно забирают с собой, правилами это не возбраняется. Но я могу подняться к ней в номер… Позвать ее, если она на месте. И если вам так уж необходимо, переговорить с ней.

Аингеру готов сорваться с места, бросив на произвол судьбы стойку с компьютером, и это вовсе не любезность. Юнец и пальцем бы не пошевелил, чтобы угодить полицейскому инспектору, но готов использовать малейший предлог, чтобы увидеться с таинственной спутницей саксофониста.

Щенок!..

– Вы собирались распечатывать списки, не так ли? – с видимым удовольствием осаживает щенка Субисаррета.

– Да, но…

– А навестить дамочку я в состоянии и сам. В каком номере она остановилась?

Уже знакомое Икеру «пропади ты пропадом» снова искажает физиономию администратора, и он нехотя выдавливает из себя:

– Двадцать седьмой.

– А саксофонист?

– Рядом, в двадцать девятом.

– Что ж, пойду побеседую с нарушителями спокойствия… Хотелось бы также взглянуть на волшебный офис, который никогда не спит… Тот самый, где стоит принтер. Не находите, что десять вечера – не самое подходящее время для визита, а?

– Вот черт, – на Аингеру жалко смотреть. – Я и не подумал, что сейчас слишком поздно. Они, наверняка, закрыты…

– Наверняка. Но если бы вам вдруг пришлось отлучиться…

– Обычно я нахожусь на месте. И Виктор… Он всегда может подменить меня. Теоретически…

– Теоретически?

– В том смысле, что срываться с работы по какой-либо надобности мне еще не приходилось. Но в случае чего… Виктор – славный малый, добросердечный, он никому не отказывает в помощи. Случись что-то срочное или непредвиденное, он может приехать в течение получаса.

– Но сегодня все не так?

– Похоже…

– Этот самый добросердечный Виктор должен был сменить вас в восемь?

– Да.

– А он до сих пор не явился.

– Я уже говорил, что это странно.

– Может, имеет смысл позвонить… этому самому Виктору?

– Я звонил. Пока вы… э-э… были наверху.

– И?

– Он не отвечает.

– Хорошо, – после секундного молчания изрекает Субисаррета, хотя ничего хорошего в отсутствии ночного портье (одного из потенциальных свидетелей) нет. – Оставайтесь здесь.

– А списки?

– Напишите их от руки. Думаю, что много времени это не займет.

Глава вторая:

отель «Пунта Монпас»,

23 июля, 22 ч. 35 мин. по среднеевропейскому времени

…Подняться на второй этаж «Пунта Монпас» – дело не минуты даже, – двух десятков секунд, но за это время Икер успевает подумать об Аингеру: с чего бы это ему вздумалось морочить инспектору голову с распечатыванием списков? Действительно ли он забыл, что все офисы заканчивают свою работу не в десять часов – много раньше, и нет ли в этой забывчивости двойного дна?.. О ночном портье Викторе, не вышедшем на работу в положенное время, а еще о Лауре (едва ли не точной копии владелицы пансионата «Королева ночи», и почему мысль о почти фотографическом сходстве двух никогда не знавших друг друга женщин пришла только сейчас?). Лаура была мила, она искренне хотела помочь, но что-то в ее поведении не понравилось Субисаррете. Какая-то мелочь, сводящая на нет все ее прекраснодушные порывы. Она была излишне говорлива, она старалась отвлечь Субисаррету от главного, забрасывая это главное сухим хворостом слов. Первыми попавшимися под руку сучьями и ветками. Сук поразвесистее – история ее приштинского деверя Арбена. Трагическая история младшей дочери Арбена Флори – маленькая ветка с одиноким, так и не распустившимся листком. А еще эта нелепая игра в вопросы и ответы об Азии, кошках, денежных знаках далекой Камбоджи – и все для того, чтобы инспектор Субисаррета не задал какого-нибудь вопроса, отвечать на который Лауре было бы неудобно. Вот оно! – горничная вела себя как человек, который боится быть пойманным за руку. В другое время Икер ни за что бы не выпустил эту скользкую руку, но сейчас он слишком занят мыслями об Альваро. О случившемся с Альваро.

Только об этом.

Дверь в номер, где произошло убийство, уже крест-накрест перетянута желтыми лентами, но почему-то приоткрыта. Щель небольшая, человеку в нее не протиснуться, а узкое окно в номере, если память Субисаррете не изменяет, было закрыто наглухо: так что порыв ветра, который мог бы сыграть такую шутку с дверью, исключается. Или это Иерай вернулся?..

Судмедэскперта в номере нет.

На первый взгляд в нем нет вообще никого, да и спрятаться здесь особо негде, но инспектора не покидает ощущение, что кто-то внимательно следит за ним. Наблюдает из укрытия.

– Эй? – произносит Субисаррета неожиданно севшим голосом. – Есть здесь кто-нибудь?..

– Эй? – передразнивает его тихий шелест, идущий неизвестно откуда. – Эй?

– Кто здесь?..

Маленькая девочка лет восьми – вот кто. Она возникает перед Икером так неожиданно, что инспектор вздрагивает. Ничего пугающего в ребенке нет, это самая обычная девчонка, с ясным и чистым личиком, которые принято называть ангельскими. А ангел не может испугать взрослого человека, тем более полицейского инспектора, просто сработал фактор внезапности, вот у Икера и засосало под ложечкой. И еще… он никогда не сталкивался с ангелами лицом к лицу и потому не знает, спускаются ли они с неба (в случае с номером в «Пунта Монпас» – с потолка) и за их плавным приземлением можно проследить, или материализуются из воздуха – и проследить за ними невозможно.

Икер склоняется к последнему, хотя для внезапно материализовавшегося ангела девчонка выглядит вполне буднично. Вместо традиционных крыльев за спиной и струящихся одежд – джинсы и футболка с каким-то мультяшным персонажем: то ли вислоухой собакой, то ли каким-то насекомым.

Слава богу, это не ночной мотылек.

– Ты что здесь делаешь? – спрашивает Субисаррета у псевдоангела.

– А ты? – отзывается ангел.

Где же она все-таки пряталась прежде, чем произнести свое насмешливое «эй»?

– Я первый спросил, – Субисаррета вдруг снова чувствует себя десятилетним мальчиком, но обычное для десятилетних мальчиков чувство превосходства над девчонкой почему-то не возникает.

– Я ищу свою кошку. Теперь ты.

– Я тоже кое-кого ищу.

– Но это не кошка? – уточняет ангел.

– Нет. Человек.

Кажется, Лаура упоминала о ком-то из гостей, приехавших сюда с кошками, хотя правилами отеля содержание домашних животных в номерах не предусмотрено. И упоминала с явной симпатией, а дочь хозяйки кошек и вовсе удостоилась эпитета «ангелочек». Ангел стоит сейчас перед ним, бесцеремонно разглядывая инспектора. Да, пожалуй, взгляд темно-синих (редкий цвет!) глаз можно назвать именно бесцеремонным. Оценивающим. Так, возможно, оценивала бы Субисаррету взрослая женщина, решая про себя пококетничать ли с ним или, быстренько свернув разговор, отправиться по своим делам. Искать кошку в гордом одиночестве.

– Тебе нельзя здесь находиться, – замечает Икер.

– А кошке?

– Кошке тоже… нежелательно.

– А тебе?

– Мне – можно.

– Почему?

– Видишь ли… – Икер трет подбородок, стараясь подыскать нужную формулировку. – Я здесь в некотором роде по долгу службы. Слежу за тем, чтобы с маленькими девочками вроде тебя не случилось какой-нибудь неприятности.

– А что с ними может случиться? – ангел делает ударение на «с ними», непроизвольно отделяя себя от всех на свете маленьких девочек. Девочки – сами по себе, а он – сам по себе.

– Всякое. Если они оказываются в неподходящее время в неподходящем месте.

– Я всегда там оказываюсь, но до сих пор ничего страшного не произошло. А ты, наверное, полицейский, да?

В этом отеле любой, кого ни возьми, способен проявить чудеса проницательности. Сначала горничная Лаура, теперь вот маленький ангел в футболке с насекомым.

– С чего это ты взяла, что я полицейский?

– Желтые ленты, – охотно поясняет девчонка. – Они всегда там, где находится неподходящее место. И куда запрещен вход всем, кроме полицейских. Разве не так?

– Вот именно. И тебе не следовало сюда входить.

– Я ищу свою кошку.

– Я не вижу здесь никакой кошки.

– Конечно. Если бы она была на виду – я бы не искала.

Сказав это, ангел присаживается на корточки и начинает тихонько постукивать кончиками пальцев по полу.

– Может быть, ты просто позовешь свою кошку? – не выдерживает Икер.

– Это как?

– Как обычно их подзывают? Кис-кис-кис… У твоей кошки есть имя?

– Ну… – пальцы ангела барабанят по полу с бешеной скоростью. – Наверняка есть. Только я его не знаю.

– Странно. Выходит, это не твоя кошка.

– Моя, – упрямится ангел.

– А вот и нет, – Субисаррета испытывает страстное желание вывести врунишку на чистую воду. – Обычно хозяева дают своим кошкам имена.

Девчонка презрительно хмыкает, даже не удостоив инспектора ответом, сеанс разоблачения безнадежно провален. Более того, по прошествии нескольких секунд Икер обнаруживает себя на полу, рядом с ней: теперь они оба заглядывают под кровать, на которой совсем недавно лежало тело Альваро Репольеса.

Никакой кошки там нет.

Там нет вообще ничего: ни пылинки, ни соринки (горничная Лаура, как бы ни относился к ней Субисаррета, знает свое дело), и тем не менее он испытывает волнение и безотчетный страх. Совсем как в детстве, когда любой, даже самый простой предмет был исполнен тайн. Что уж говорить о темноте под кроватью!.. По версии десятилетнего Икера, именно там, в этой темноте, пряталось все зло мира, с которым ничего не могли поделать ни дед, ни даже Иисус с Девой Марией. И только его друг, бесстрашный, нежный, немного рассеянный Альваро, был в состоянии справиться со злом, вытащить его из темного угла и заключить в стеклянную бутылку из-под сидра. Или во что-нибудь другое, но такое же прозрачное. Горечь потери по-настоящему настигает инспектора только сейчас, и он… он страшно скучает. Не по художнику Альваро Репольесу, тридцатипятилетнему мужчине, – по своему маленькому приятелю Борлито.

– Не очень хороший день, да? – спрашивает ангел, и Субисаррета, не ожидавший такого взрослого вопроса, вздрагивает.

– Да уж. Приятного мало. Давай-ка я провожу тебя к маме, раз кошка так и не нашлась. В каком номере вы остановились?

– В двадцать седьмом. Только мамы там нет.

Двадцать седьмой, вот оно что! Тот самый, который занимает спутница саксофониста. «Сущая прелесть», по определению Лауры, и двадцать седьмой номер она упоминала тоже. Странно, что инспектор не сопоставил замечание горничной и сведения, полученные от Аингеру, хотя говорили они об одном и том же человеке. А теперь к этому человеку прибавился еще и безнадзорный ангел, путешествующий по отелю в поисках одной потерянной кошки.

И где в таком случае вторая?

Но спрашивать про кошку совсем уж глупо, поэтому инспектор решает сосредоточиться на ангельской матери: вдруг девчонка, со свойственной детям непосредственностью, расскажет ему что-нибудь интересное о предмете воздыханий гостиничного администратора. И о саксофонисте заодно.

– Куда же она подевалась, твоя мама?

Ответ поражает Субисаррету в самое сердце, так он безыскусен и страшен одновременно:

– Ее убили. Как и того человека, который здесь жил.

– Вот черт, —

Икер чувствует себя совершенно беспомощным, остается лишь возненавидеть себя за случайно вырвавшуюся идиотскую фразу, при чем здесь «черт»? Совершенно ни при чем, но и другой, подходящей случаю фразы не находится: все эти «соболезную», «мне очень жаль», «прости», снуют в голове Икера, как рыбы на мелководье, но приноровиться и ухватить хотя бы одну из них не получается.

Рыбак из Субисарреты – тот еще, да и скаут неважнецкий, и небесный охотник, и похититель снов; темно-синие глаза ангела становятся еще темнее, и это – та самая темнота, которой так боялся десятилетний Икер.

Темнота под кроватью.

– Все в порядке, – ровным голосом произносит ангел. – Это случилось давно, когда мне было три года. А теперь мне восемь, и все в порядке.

– Соболезную… – рыба, наконец, поймана.

– Ты не обязан.

– Я просто…

– Я ведь сказала – все в порядке.

– Ладно, проехали, – сдается, наконец, Субисаррета. – Но ты же с кем-то приехала сюда, кроме кошек?..

Скажи она, что путешествует одна (и вовсе не с кошками, а с драконами или саламандрами); придумай любую небылицу, какими обычно бывает забита голова любого восьмилетнего ребенка, – Икер бы поверил ей с ходу. Это противоречит одному из самых важных жизненных правил инспектора Субисарреты, которого он до сих пор строго придерживался: «Если не знаешь человека никогда не верь ему на слово». Но с девчонкой правило не срабатывает, хотя они знакомы не больше десяти минут, ну что за напасть? Самое настоящее стихийное бедствие, а все из-за ее потемневших, неуловимо меняющихся глаз.

– Лали!.. – раздается за их спинами негромкий голос.

Далее следует короткая тирада на неизвестном инспектору, но чрезвычайно мелодичном языке. Или ему только показалось, что язык мелодичен, а все дело в самом голосе? Обернувшись, он видит тонкий силуэт женщины с кошкой на руках, вторая трется об ее ногу, – все животные в сборе, пропажа обнаружилась сама собой.

Ангел вскакивает и тут же небрежно сует руки в карманы, изображая независимость. Но через несколько мгновений, чудесным образом не потревожив ни одну из желтых полос, оказывается рядом с женщиной. За этим следует короткий диалог все на том же языке, после чего девчонка исчезает в пространстве коридора, даже не бросив прощального взгляда на инспектора. До этой минуты Субисаррета даже не задумывался о национальной принадлежности ангела: они разговаривали на испанском, и девчоночий испанский был безупречен. Но ведь они явно не испанки – ни девчонка, ни кошачья богиня… Их выдает масть, слишком светлая; впрочем, разглядеть женщину Икер еще не успел, так откуда же всплыло это определение – кошачья богиня?

Из-за кошек, из-за чего же еще? – мысленно успокаивает себя инспектор. В отличие от ангела, они даже не пытаются изобразить из себя независимых существ, они как будто приклеились к женщине и ни за что не хотят отлипать.

– Ола, – произносит женщина.

– Вы говорите по-испански?

Она качает головой, силясь понять Икера или что-то вспомнить, и, наконец, находит нужное: «ноу абла эспаньол».

Я не говорю по-испански.

На вид ей около тридцати, или слегка за тридцать; короткая стрижка открывает шею и маленькие аккуратные уши. Все остальное так же безупречно: линия лба, тонкие, слегка нахмуренные брови, высокие скулы. Ее можно было бы назвать смуглой, но это не испанская подкопченная смуглость, какая-то другая. На первый взгляд в молодой женщине нет ничего особенного, среднестатистическая милашка, из тех горнолыжных милашек, которым подмигивал Альваро в Доломитовых Альпах. Такой, пожалуй, решился бы подмигнуть и сам Икер, без всяких катастрофических для себя последствий.

Тогда почему в нем нарастает предчувствие катастрофы?

Гораздо более серьезной, чем темнота под кроватью. От детских страхов легко отмахнуться, к примеру, взять и вырасти, стать полицейским инспектором. Но и инспекторы полиции изредка прогуливаются по мелководью с закатанными по колено штанами; отправляются в парк или – паче того, берут отпуск на неделю, чтобы скрыться от всех в охотничьем домике посередине дикого, реликтового леса (одна из предутренних грез Субисарреты, которая никогда не осуществится). Опасность состоит в том, что в лесу можно наткнуться на капкан браконьера, искусно задекорированный листьями папоротника – самого красивого, по мнению Икера, растения. Самого загадочного. И глазом моргнуть не успеешь, как, отвлекшись на папоротник, окажешься в капкане.

И ни одной живой души кругом, это ли не катастрофа?

Капкан – вот что живо напоминает Субисаррете лицо молодой женщины, – загадочное, как папоротник. И такое же красивое. Да, да, его можно назвать красивым, а не милым, симпатичным или приятным. Устоял бы Альваро Репольес перед этим лицом-папоротником, лицом-капканом? Как художник, как мужчина? Неизвестно, но имя одной из жертв уже отпечаталось в сознании Субисарреты: гостиничный примитив Аингеру.

– Я немного владею английским, – произносит Икер.

– Отлично, – оживляется кошачья богиня. – Тогда мы сможем побеседовать. Вы ведь хотели поговорить со мной, не так ли?

Еще одна провидица!

– Не только с вами, но начать можно и с вас. Я – инспектор Субисаррета, представляю здесь полицейское управление Сан-Себастьяна. Вы, наверное, уже знаете, что здесь произошло?

– Дурные вести распространяются быстро.

– Итак…

– Итак? —

во взгляде женщины нет той бесцеремонности, которая сопутствовала взгляду ангела, но и особого любопытства в нем нет. Этот взгляд можно назвать спокойным. Бестрепетным, как если бы она собиралась обсудить падеж крупного рогатого скота в Монголии. Или политическое устройство Непала. Любую вещь, находящуюся на максимальном отдалении от реалий ее собственной жизни.

А ведь речь идет об убийстве, совершившемся совсем рядом, у обычного человека это вызвало бы хоть какую-то реакцию. Хоть минимальный всплеск эмоций.

– Девочка приехала сюда с вами? – инспектор планировал начать разговор с возможной свидетельницей совсем не так, но, что сказано – то сказано.

– Да.

– Вам не мешало бы получше следить за ребенком. Ему вовсе не обязательно отираться рядом с местом преступления. И пропавшая кошка этому не оправдание…

– Лали сказала вам, что искала кошку? – женщина вскидывает бровь.

– Что-то в этом роде…

– Она солгала.

– В смысле?

– Она солгала насчет кошки. Кошки были со мной, и она знала это. Видимо, ей просто хотелось оказаться здесь. Вот она и улизнула из номера.

Теперь уже реакции кошачьей богини выглядят не просто странными, а противоестественными. Как будто речь идет о походе в ближайшую кондитерскую, надо же! Они друг друга стоят – ангел и его компаньонка. Кто они, в каких отношениях состоят? Тетка и племянница? Две сестры с большой разницей в возрасте? Такой вариант тоже имеет право на существование. И снова инспектор задает совсем не тот вопрос, который хотел задать:

– И часто она… лжет?

– Не чаще, чем вы или я.

– Она сказала мне, что с ее матерью… э-э… произошло несчастье. Тоже солгала?

– Нет. Но это старая история, о которой мы предпочитаем не говорить.

Упоминание о матери ангела неуловимо меняет лицо-папоротник, оно кажется Икеру припорошенным инеем, подернутым тонким ледком. И вот-вот сломается, как ломаются обледеневшие листья, распадется на бессмысленные куски, смотреть на это больно. Так и есть, Икер чувствует легкий укол в сердце.

– Тогда давайте поговорим о дне сегодняшнем, если вы не возражаете.

– Нет.

– Как давно вы приехали сюда?

– Пять дней назад.

– Путешествуете по стране?

– Не совсем. Брат Лали получил приглашение на джазовый фестиваль, и мы здесь, чтобы его поддержать. Как-никак это его первое выступление перед серьезной публикой. Такое событие мы пропустить не могли.

– Лихо, – только и может выговорить Икер.

– Вы полагаете?

– Речь ведь идет о «Джаззальдии», да?

– Да. Вы поклонник джаза?

Поклонник – мягко сказано! Кошачья богиня имеет дело с джазовым фанатом, но распространяться об этом у Субисарреты нет никакого желания. «Джаззальдия» делает его мечтательным, излишне мягким, и это вовсе не те качества, которые положительно характеризуют инспектора полиции. А Икер выступает здесь именно в роли инспектора, ни в какой другой.

– Я – поклонник правопорядка. И если на вверенной мне территории случилось что-то из ряда вон выходящее, я докопаюсь до истины. Будьте уверены.

– Несомненно, – губы женщины трогает улыбка.

– Итак, вы прибыли сюда пять дней назад. Примерно в это же время сюда заселился Кристиан Платт, гражданин Великобритании.

– Он – тот самый человек… с которым произошло несчастье?

– Его убили, так будет точнее.

– Да, конечно. Убили, – без всякого выражения произносит кошачья богиня. – Но моя семья не имеет к этому никакого отношения. Мы даже не видели его…

– Неужели? Администратор гостиницы сказал мне, что у вас возникли трения с покойным. Нечто вроде небольшой коммунальной склоки…

– А-а… Вы имеете в виду его жалобу на Исмаэля?

– Исмаэля?

– Исмаэль – брат Лали. Тот самый, что получил приглашение на фестиваль.

– Он ведь саксофонист, не так ли?

– Да. Теперь я вспомнила. Исмаэль говорил мне, что к нему заглядывал кто-то из соседей с просьбой приглушить звучание инструмента.

– И?

– Просьба была выполнена.

– Администратор беседовал с вами о том же?

– Он беспокоился напрасно. Говорю вам: просьба была выполнена. Немедленно. Обычно мы никому не причиняем неудобств.

– Мы?

– Наша семья.

Вот уже второй раз за последние несколько минут звучит это словосочетание: «наша семья». С братом и сестрой все более-менее понятно, но какая роль отведена самой кошачьей богине?

– Я – опекун девочки, – как будто прочитав мысли Субисарреты, заявляет женщина. – Вот уже пять лет, с тех пор как погибли ее родители.

– А кошки?

– Когда я говорю о семье, я имею в виду и кошек.

– Вы всегда путешествуете с ними?

– Дети очень привязаны к этим существам, так что приходится мириться с некоторыми трудностями при переездах. Но в большинстве гостиниц нам обычно идут навстречу.

Стоит ли приплюсовать сюда перелеты, передвижение по железной дороге, морские прогулки на паромах повышенной комфортности? Детские привязанности, должно быть, стоят недешево, да и для домашних животных любое путешествие может обернуться стрессом. Если это… не какие-нибудь особенные кошки! Но присмотреться к кошкам до сих пор не удалось: как ни старался бы Субисаррета – сфокусироваться на четвероногих созданиях не получается, виден лишь общий абрис, да и тот – довольно размыт.

– Вернемся к Кристиану Платту. Значит, вы не сталкивались с ним все это время? Ни в коридоре, ни в холле?

– Определенно, нет.

– А… дети?

– Исмаэль разговаривал с ним, если это тот самый человек, которому так мешал саксофон.

– Это – тот самый человек.

– Тогда вам лучше обратиться с вопросами к Исмаэлю. Когда он вернется.

– Его нет в гостинице?

– Все его время посвящено фестивалю, как вы понимаете. В гостинице он почти не появляется. Уходит ранним утром и возвращается, только чтобы переночевать.

– Как рано он уходит?

– Ему двадцать один, и он – вполне самостоятельный юноша. Так что за его передвижениями я не слежу.

– А девочка? Судя по всему, за ней вы тоже не особенно следите…

– Трудно уследить за ребенком, который считает себя взрослым. Но я стараюсь. Видите ли… Лали не совсем обычная девочка…

– Я это уже понял. Ее родители были испанцами?

– С чего вы взяли?

– Она разговаривала со мной без всякого акцента.

– Без всякого акцента она говорит еще на нескольких языках. И ее родители не были испанцами. Это имеет какое-то отношение к произошедшему здесь?

– Если девочка говорит еще и по-английски… К тому же, как я заметил… она довольно непоседлива… Не исключено, что она общалась и с Кристианом Платтом.

– Вы хотите допросить и ее?

– Я бы хотел побеседовать с ней.

– У вас уже была возможность побеседовать с ней, не так ли?

– Мы перекинулись парой слов о пропавшей кошке, не более того. Я хотел бы поговорить… э-э… более предметно.

– Я могу присутствовать при разговоре?

– Лучше будет, если беседа произойдет с глазу на глаз.

– Ей всего лишь восемь лет, инспектор.

– Послушайте… Вы сами сказали, что она солгала насчет кошки. Что ей просто хотелось оказаться здесь. Почему?

– Это относится к истории, о которой мы предпочитаем не говорить.

– Гибель ее матери?

– Да, – нехотя отвечает кошачья богиня. А кошка, до сих пор смирно сидевшая на ее руках, начинает проявлять признаки беспокойства. Неизвестно, что происходит со второй; той, что жалась к ногам. Ситуация прояснилась бы, если бы Субисаррета бросил на нее хотя бы взгляд, один-единственный, но… Лицо-папоротник (все же лучше назвать его капканом) не отпускает инспектора. Вот почему он не смог сосредоточиться на животных – все это время он глазел на женщину, оттого и кошки оказались в расфокусе.

Неожиданное открытие потрясает. Не то чтобы в жизни Икера не было девушек – они случались; некоторые из них были по-настоящему красивы, некоторые – эффектны, большинство же можно было назвать «симпатичными мордашками». На одной из них, Лусии, секретарше из риелторской фирмы, он даже собирался жениться, но в самый последний момент получил отказ. Лусию, девушку до невозможности хорошенькую и до невозможности же практичную, не устроили ни его работа, ни зарплата, ни жизненные перспективы.

– У тебя ненормированный рабочий день, Икер, – так и заявила она, прежде чем отказать.

– Такое бывает нечасто, – как мог, защищался Субисаррета.

– А если тебя убьют?

– Такое бывает еще реже.

– Но ты же полицейский!

– Не всякий полицейский – кандидат на дырку в голове, уж поверь.

– И у тебя не слишком выдающаяся зарплата. Как ты собираешься кормить семью?

– Как-нибудь прокормлю. У меня большие планы, дорогая моя. Когда-нибудь я стану начальником управления…

– Когда? – работа в риелторской фирме приучила Лусию к конкретике.

– Лет через пятнадцать, – соврал Икер, должность начальника управления не светила ему вовсе. – А там и до министра внутренних дел недалеко.

– Лет через двадцать пять? – немедленно уточнила Лусия.

– Примерно…

– Лет через двадцать пять – все равно что никогда. Вот если бы года через три… Пять – максимум… Я не говорю о министерстве, я – реалистка. Я говорю всего лишь об управлении.

– А через год? Это тебя бы устроило?

– Такое возможно?

– Нет, – вынужден был признать Икер. – Честно говоря, моя работа мне нравится. И я вовсе не тороплюсь просиживать штаны в кресле начальника… Или в министерстве. Если ты меня любишь, то поймешь.

Должно быть, Лусия не слишком любила Икера Субисаррету, поскольку после этого разговора их отношения стремительно покатились к закату. Поначалу она еще находила благовидные предлоги, чтобы отказаться от свиданий, а потом открытым текстом сообщила, что не видит смысла во встречах. Икер, конечно, замечательный парень, но ей нужен кто-то поспокойнее. Понадежнее, с более ясным представлением о будущем. И с самим будущим, если уж на то пошло. А планировать что-то с полицейским, даже не зная, вернется ли он целым и невредимым хотя бы ближайшим вечером, – удовольствие не для нее. Так что пусть Икер поищет себе другую – блаженную страстотерпицу. Мифическую Пенелопу, способную ждать годами, вот так!..

– Это какой-нибудь начальник? Тот, кто тебе нужен? – поинтересовался Икер. – Мелкий прыщ, который со временем обещает вырасти в фурункул?

От прямого ответа Лусия ушла, попросив Икера впредь не беспокоить ее звонками, а спустя полгода, инспектор узнал, что она вышла замуж за своего босса-риелтора, переехала в Валенсию и, кажется, ожидает ребенка.

Тогда Икер мысленно пожелал бывшей подружке счастья и поклялся себе никогда не жениться, а всех хорошеньких (неуловимо похожих на Лусию) девушек обходить стороной. Вторую часть клятвы выполнить не удалось, и время от времени в его жизни возникали красотки, милашки и цыпочки. Но требовали они того же, что и Лусия: гарантированного отсутствия неожиданностей, с которыми так или иначе связана его работа. И самой работе хорошо бы потесниться, пропустив на первое место семью. А таких гарантий честный Икер дать не мог, и все его романы терпели фиаско, один за другим.

…Кошачья богиня, стоящая сейчас напротив, вовсе не была красоткой. Субисаррета даже не знал ее имени, не знал, откуда она приехала и куда направится дальше со своими кошками, ангелом и саксофонистом, – так почему он не может отвести от нее взгляда?

Это все «Джаззальдия», это она превращает циников в романтиков и похитителей снов, почему он не сказал этой короткостриженой женщине, что он – поклонник джаза? Тогда у них возникло бы чуть больше точек соприкосновения, а общение не пришлось бы ограничивать желтыми полицейскими лентами… Мадре миа, и о чем он только думает?

– Забавные создания, – Икер в очередной раз попытался отделаться от лица кошачьей богини, хотя прилагательное «кошачья» можно было бы уже и опустить – за ненадобностью. – Они всегда мне нравились.

– Кошки?

– Да. Как их зовут?

– Никак.

То же самое сказал ему ангел. Но ангелу всего лишь восемь, и голова его забита невесть чем, а вот от тридцатилетней, вполне здравой женщины он мог бы ожидать и другого ответа.

– Странно, вы не находите?

– Нет, – женщина снова улыбается, на этот раз снисходительно. – Мы привыкли.

– Ну, хорошо. У кошек нет имени. А как зовут вас?

– Дарья, – просто говорит она. – Не знаю, как воспроизвести это на испанском…

– Дариа? – старательно повторяет Икер.

– Это русское имя. Я – русская.

Русская!.. За долгие годы работы Икер сталкивался с русскими всего лишь несколько раз, и это были не самые приятные знакомства: парочка мелких наркодилеров, с полдюжины проституток, один международный аферист, специализирующийся на торговле элитной недвижимостью (обладатель коллекции из пяти поддельных паспортов); один владелец автомастерской, где перелицовывали краденые автомобили. В поле зрения полиции русские попадали гораздо реже, чем цыгане, марокканцы или колумбийцы, но это не может служить оправданием тому, что знания Субисарреты о России весьма поверхностны. Вернее, их нет вовсе. Россия – в противовес Испании – холодная страна, там никому и в голову не придет улыбнуться незнакомому человеку. А легкое вино заменяет тяжелая водка, которую пьют, чтобы хоть немного согреться. Кажется, Россия – страна великой культуры, страна философов и поэтов, неплохо было бы вспомнить хотя бы одно сакральное для русских имя!.. Но ничего, кроме проклятой водки, международного афериста и Дианы Бирнбаум (так звали одну из потаскух), Субисаррете на ум не приходит.

Вряд ли Диана Бирнбаум была поэтом, а уж тем более философом, надо бы купить водки в ближайшем к дому супермаркете, чтобы проникнуться русским духом.

– Значит, вы приехали из России… – светский тон дается инспектору с большим трудом.

– Нет. Я давно не была в России.

– А девочка? Она тоже русская?

– Наполовину. Ее отец был англичанином.

Так же как и Кристиан Платт, в котором инспектор Субисаррета упорно не хочет признавать своего друга Альваро. Но сейчас его волнует совсем не национальность родителей ангела.

– Как долго вы пробудете в Сан-Себастьяне?

– Недолго. Через два дня мы уезжаем.

– Если интересы следствия потребуют, вам придется задержаться, – говорит Икер первое, что приходит в голову.

– Не думаю, что в интересах следствия задерживать ни в чем не повинных людей только потому, что они имели несчастье проживать в гостинице, где произошло преступление.

– Убийство, если быть совсем точным. Сегодняшней ночью вы не слышали ничего подозрительного?

– По ночам я сплю достаточно крепко.

– А перед рассветом? Может быть, шум? Голоса? Посторонние звуки?

– Тело обнаружили не так давно, насколько я понимаю? – вопросом на вопрос отвечает русская Дарья.

– Несколько часов назад.

– Если бы кто-то услышал нечто подозрительное, вы оказались бы здесь намного раньше, не так ли?

– Кажется, сроков произошедшего я не уточнял. И не говорил вам, когда именно было совершено убийство.

– Это нетрудно предположить, исходя из логики ваших вопросов. К сожалению, я ничем не могу вам помочь. Я ничего не слышала, ни ночью, ни перед рассветом. Не просыпалась от посторонних звуков, и никакие голоса в коридоре меня не беспокоили.

С самого начала все пошло не так. Полноценный опрос свидетеля обернулся сплошным лирическим отступлением, а когда Икер все же попытался вернуть дамочку к существу дела – получил в ответ пару едва ли не издевательских реплик. Все это злит Субисаррету, но еще больше то, что он по-прежнему не может отвести глаз от ее лица.

– Понятно. Я все же хотел бы переговорить с членами вашей семьи. Девочкой и ее братом. Особенно с братом. Когда он вернется?

– Не знаю. Может быть, через полчаса. Может быть, утром.

– Я оставлю вам свой номер телефона. Как только он появится…

– …я позвоню вам.

– Отлично.

– Я могу идти?

– Да, конечно.

Сейчас она уйдет, исчезнет в глубине коридора, как исчез ангел. Быть может, если бы визитка Субисарреты была другой… со скромной припиской после имени – «машинист поезда на Чаттанугу», это заинтересовало бы ее хотя бы ненадолго, вызвало улыбку и желание поговорить о поездах. О Чаттануге, в конце концов, это всего лишь маленький город в штате Теннеси, да и движение поездов на местную станцию давно прекращено.

Железнодорожный тупик, вот что такое теперь Чаттануга, если смотреть на нее из кабины машиниста.

Тупик, о да! Потому что в настоящей визитке Икера значится «инспектор полиции». И поводов, по которым этой визиткой можно воспользоваться, до смешного мало. И позвонят по указанному в ней телефону всего лишь один раз, когда проявится ангельский брат-саксофонист. Разговор с ним (как подозревает Субисаррета) кардинальных прорывов не принесет: уж таковы все музыканты, живущие в своем собственном мире, а он имеет не так уж много точек соприкосновения с миром, где иногда случаются кровавые преступления.

Сейчас она уйдет, сейчас.

– Вы когда-нибудь бывали в Брюгге? – неожиданно для себя спрашивает Икер.

– Что?

Легкое движение, но связано оно не с самой женщиной – с кошкой. До сих пор она вела себя смирно, сидя на руках у хозяйки (что не очень свойственно этим непоседливым животным), и оживилась лишь однажды, когда русская упомянула о темной истории с матерью ангела. Теперь же ее беспокойство усилилось в разы: она поводит ушами в сторону Икера, приоткрывает пасть и издает странный звук, что-то вроде «ш-ш-ш». Звучит, как предупреждение, только вот – кому? О чем?.. Грациозное создание, ничего не скажешь! Заостренная мордочка, огромные глаза-миндалины, – не зеленые и не желтые, как у большинства собратьев, – скорее, янтарные. Тот самый янтарь, в который частенько бывают впаяны насекомые, навсегда исчезнувшие растения, морские коньки. Икер и сам чувствует себя морским коньком, со всех сторон окруженным тягучим янтарем: невозможно даже пошевелиться, тело цепенеет, он не чувствует рук и ног – как будто их не существует вовсе. Впрочем, это состояние не длится и пары секунд, но оставляет неприятный осадок и легкую дрожь в позвоночнике.

– В Брюгге, – слова даются Икеру с трудом, как будто глотка тоже оказалась залитой зловещей янтарной массой.

– Почему вы об этом спрашиваете?

А отчего забеспокоилась кошка? И отчего бы ее хозяйке просто не ответить на безыскусный вопрос? Например: «Нет, а почему вы об этом спрашиваете?» – и это означало бы, что она не была в чертовом Брюгге. Или – «Да, а почему вы об этом спрашиваете?» – и это означало бы… Ничего бы это не означало, каждый год Брюгге всасывает в себя миллионы туристов и иногда проглатывает с потрохами, как его друга Альваро Репольеса. Чтобы выплюнуть затем Кристиана Платта, гражданина Великобритании с проломом в черепе.

– Мне показалось, что я уже видел вас когда-то…

Животному явно не по душе вранье инспектора, шипение нарастает и звучит теперь с удвоенной силой: к первой кошке присоединилась вторая.

– В Брюгге? – уточняет Дарья.

– Да. Пару лет назад. У меня прекрасная память на лица.

– На этот раз она вас подвела.

– Значит, нет?

Несколько секунд она раздумывает, успокаивающе поглаживая кошку между ушами. И в этот момент откуда-то издали, от лестницы, ведущей на первый этаж, раздается окрик:

– Дарлинг!..

Окрик адресован собеседнице Икера, и, кажется, воспринят ею с облегчением. Тему с Брюгге можно считать закрытой, тем более что косвенный ответ дан.

– Вам повезло, инспектор. Исмаэль появился даже раньше, чем я думала, и вы можете поговорить с ним.

Исмаэль – брат ангела и саксофонист. Третий член семьи, если не брать во внимание безымянных шипящих кошек. И Исмаэль – черный. Хрестоматийный африканец. Таких африканских парней полно на набережных и пляжах Сан-Себастьяна, они торгуют пиратскими дисками, поддельными сумочками «Луи Виттон», дешевой китайской электроникой и солнцезащитными очками. При желании в их карманах можно отыскать пару пакетиков с кокаином, но в обязанности инспектора полиции подобный шмон не входит. Зато любопытно было бы взглянуть на содержимое карманов Исмаэля. Наверняка там обнаружатся ключи от элегантной спортивной тачки, бумажник из хорошей кожи, распухший от кредиток, и… записочки с номерами телефонов, которые суют ему самые очаровательные девушки. На четной стороне улицы, и на нечетной тоже; в лаунж-барах, в клубных чил-аутах, в маленьких бистро. Суют в тайной надежде, что он позвонит им, хоть когда-нибудь. И все потому, что этот юноша по-настоящему красив и, в отличие от вороватой пляжной мелочи, в нем чувствуется порода. Принц крови — наверное, так назвал бы его Альваро, немедленно потянувшись за карандашом и блокнотом. От темнокожего принца веет легкой надменностью никогда и ни в чем не нуждавшегося человека. Он высок, широк в плечах и прекрасно сложен. Свободный летний костюм (брюки и пиджак с закатанными по локоть рукавами) лишь подчеркивает это. Голову африканца украшают дреды, шею – золотой медальон, а запястья – кожаные браслеты, по одному на каждое. Едва появившись, черный Исмаэль отбрасывает гигантскую и такую же черную тень на русскую, делает ее еще более загадочной.

И снова этот язык!..

Всего лишь пара реплик, которыми они обменялись в перерывах между родственным поцелуем и пожатием рук, но и их достаточно, чтобы Икер впал в ярость. О чем шушукаются эти двое? Договариваются, как бы половчее соврать относительно сегодняшнего утра? Относительно саксофонного скандала, относительно кошачьих имен, относительно Брюгге? Чертов Брюгге сидит в голове инспектора раскаленным гвоздем, но вряд ли он будет звучать иначе, чем просто «Брюгге» – на любом языке.

– Это инспектор полиции, Иса, – снова переходит на английский Дарья. – Он хотел задать тебе несколько вопросов.

– Хорошо, – ни капли удивления в голосе, как будто беседа с инспектором полиции – самое будничное на свете дело и с успехом заменяет ежедневное бритье. – Может, лучше пройти ко мне в номер?

– Да, конечно, – нехотя соглашается Икер.

Пройти в номер к африканцу означало бы расстаться с русской. Но и избавиться от янтарного кошачьего взгляда – тоже. Кошки (по крайней мере одна из них) нервируют Субисаррету, вносят смятение в и без того нестройные мысли.

– Я вам больше не нужна? – вежливо напоминает о себе Дарья.

– Я все же хотел бы переговорить с девочкой. Если это возможно.

– Боюсь, что нет. Восьмилетним девочкам в это время положено спать, даже если они считают себя взрослыми.

– Завтра с утра? – не сдается Субисаррета.

– Я позвоню вам.

Тон, которым произнесена последняя фраза, хорошо знаком Икеру: его практиковала Лусия, когда пыталась отделаться от опостылевшего полицейского воздыхателя. И не было случая, чтобы она перезвонила.

Но сейчас речь идет не о любовных отношениях, а об убийстве, и Субисаррета вправе проявить настойчивость.

– Тогда я не прощаюсь.

– Как вам будет угодно.

Сказав это, русская спускает с рук кошку (наконец-то!) и, коснувшись кончиками пальцев локтя Исмаэля, что-то тихо произносит на языке, который Субисаррета уже успел возненавидеть. Непонимание – вот что рождает химеры ненависти. Лингвистическое убежище, в котором эти двое решили скрыться от Субисарреты, выглядит весьма и весьма подозрительно: в углах его притаилась темнота, а янтарные стены испещрены зазубринами, повторяющими конфигурацию раны на затылке Альваро-Кристиана.

Некоторое время оба мужчины смотрят вслед удаляющейся по коридору фигуре; вслед кошкам, семенящим по бокам от нее.

– Что она вам сказала? – спрашивает Икер у африканца.

– Попросила зайти к ней в номер перед сном, – простодушно отвечает тот.

– Зачем?

– Сказка на ночь для моей маленькой сестры. Это наша семейная традиция, но вряд ли она будет вам интересна.

– А язык, на котором вы говорили?..

– Русский. Моя мать была русской.

Странно слышать это от чернокожего человека, хотя… Кто их знает, русских? И разве сама троица не показалась инспектору странной? И кошки… Как бы ни старался Субисаррета думать о них, как о безобидных домашних любимцах, после того как он заглянул в глаза одной из них, – ничего не выходит.

– Я слышал, с вашей матерью произошло несчастье.

– Мне бы не хотелось это обсуждать.

– Я понимаю, простите…

…Номер, который занимает саксофонист, – точная копия номера с убийством. Разница лишь в том, что пространство выглядит более обжитым: тройная фотография на тумбочке у кровати, она забрана в рамку из красного дерева и больше всего напоминает маленький переносной алтарь. У стены с узким окном стоит раскрытый чемодан, а маленький стеклянный столик полностью занят чехлом от саксофона.

– Администратор сказал мне, что у вас произошел конфликт с убитым…

– Это нельзя назвать конфликтом. Меня попросили не играть на саксофоне по вечерам, и я всего лишь выполнил просьбу.

– И больше вы не встречались с соседом из номера напротив?

– В тот вечер мы виделись первый и последний раз.

– А как прошла сегодняшняя ночь? Ничто вас не беспокоило? Может быть, посторонний шум?

– Ночь прошла прекрасно. И шума было предостаточно, учитывая, что я провел ее в клубе… Э-э… «Эль Пахарито», вот как он называется.

«Эль Пахарито». Птичка.

Название ни о чем не говорит инспектору, ведь он не любитель увеселений, тем более ночных. К тому же ему тридцать пять, а не двадцать, как этому сопляку, и трястись на танцполе в столь почтенном возрасте было бы глупо. Конечно, он осведомлен о бурной ночной жизни города и в начале своей сан-себастьянской карьеры даже принимал участие в облавах на продавцов травки и экстази, подвизающихся при клубах и дискотеках, но «Птичка» в списке сомнительных заведений точно не фигурировала.

– Меня пригласили выступить там с программой, – уточняет Исмаэль. – Это джазовый клуб. Он открылся совсем недавно.

Джазовый, да. Икер мог бы сообразить и сам, учитывая саксофон на столике. И название – оно, наверняка, не случайно: Чарли Паркера, великого джазового саксофониста, тоже звали пташкой, нетрудно предположить, что и интерьер новоиспеченного клуба украшен его фотографиями… А в углу стоит старенький джукбокс, время от времени выплевывающий Чарли, и Диззи[8], и Сэчмо[9], и Джона Колтрейна. И – о, счастье! – никакой Жюльетт Греко.

Все это «Джаззальдия».

Именно она заставляет инспектора Субисаррету думать о гениях джаза, в то время как он должен думать о преступлении, совершенном на противоположной стороне коридора.

– Когда вы вернулись?

– В начале седьмого утра. Добрался сюда на такси и еще успел переброситься парой слов с портье на ресепшене…

– Тем, что сидит сейчас внизу?

– Нет.

Ночного портье зовут Виктор, именно на его смену пришлось убийство, именно его ждал к восьми администратор Аингеру. Но Виктор не явился, и ни один его телефон не отвечает.

– Кажется, того звали Виктор. Во всяком случае, именно это имя было написано у него на бэйдже.

– И о чем вы говорили с Виктором?

– О том, что Сан-Себастьян – лучший город мира, о чем же еще? Он посоветовал мне пару модных мест, рассказал, чем пляж Ла Конча отличается от пляжа Сурриолы и еще про Аквариум.

– Про Аквариум?

– Портье – фанат Аквариума в Океанографическом музее, насколько я понял.

– И любитель поговорить?

– Беседа не заняла больше трех минут. После этого я поднялся к себе в номер.

– Никого не встретили на лестнице или в коридоре?

– Нет.

– Все было тихо?

– Да.

– А потом?

– Потом я лег спать и проснулся около полудня. Принял душ, оделся и отправился в город. А до этого созвонился со своими… Они, в отличие от меня, – жаворонки, и уже успели нагуляться, прежде чем я присоединился к ним. Мы вместе позавтракали. Вернее, я позавтракал, а они пообедали. Потом мы отправились в Аквариум.

– По совету Виктора?

– Аквариум значился у нас в программе еще до Виктора. Моей маленькой сестре чрезвычайно нравится все, что касается обитателей подводного мира. И она очень хотела посмотреть на знаменитый туннель с рыбами. И на акул.

– А кошки?

– Кошки?

– Кошки посетили Аквариум вместе с вами?

– Они остались в номере.

Остались в номере, как и положено домашним животным. Субисаррета чувствует странное облегчение: не стоило ему так демонизировать хвостатых. При всей своей экзотичности они всего лишь существа, полностью зависимые от человека. И зло, которое они могут причинить, строго регламентировано: царапины, укусы, на худой конец – лишай; да и ворота в преисподнюю охраняют вовсе не кошки, но кто конкретно – Икер позабыл.

– Не накладно путешествовать с таким зоопарком?

– Мы привыкли, – черный принц крови снисходительно улыбается. – И потом, это кошки, а не тигры.

– Очень красивые создания.

– Ориенталы.

«Ориенталы» – вот как называется эта порода. Не мешало бы запомнить. Заглянуть в Интернет при случае, чтобы узнать повадки ориенталов, а заодно поискать информацию о цвете их глаз.

– Она тоже очень хороша…

Икер снова отвлекается от магистральной темы разговора. Хотя и разговаривать больше не о чем: эту ночь принц провел в клубе (наверняка, найдется сотня свидетелей, которые смогут это подтвердить), он не видел и не слышал ничего подозрительного по возвращении в «Пунта Монпас», беседа с Виктором на ресепшене крутилась вокруг самых незатейливых туристических тем. Так почему бы теперь, когда профессиональный интерес инспектора удовлетворен, не поговорить о личном?

– Она?

– Женщина, которая опекает вашу сестру. Она ваша родственница?

– Она больше, чем родственница. Она многое сделала для нашей семьи. И продолжает делать. У нас особые отношения, но я не намерен это обсуждать.

То, что это «особые» отношения, ясно по прикроватному алтарю. По трем фотографиям в деревянных рамках. На двух из них сняты те, с кем Икер уже успел познакомиться: русская Дарья, ангел и сам Исмаэль (кошек на снимках нет). Один из снимков сделан на открытом воздухе и полон солнца; за спиной троицы просматривается большой приземистый дом, слишком мрачный для солнечного дня. Второй снимок можно назвать интерьерным, и на нем нет уже Исмаэля, только ангел и русская. Русская сидит в высоком кресле с резной спинкой, ангел устроился у нее на коленях. Обе делают вид, что читают книгу, но не забывают при этом исподтишка поглядывать в объектив. Третья фотография (она черно-белая и расположена в центре) резко контрастирует с остальными. Если два других снимка мог сделать кто угодно, пусть даже и кошки, то в этом явно прослеживается рука мастера. Настоящего художника. И объектом приложения его сил стала женщина. Лет тридцати пяти – сорока, очень красивая: перед фотографической, без всяких следов ретуши, красотой этой женщины меркнет и сходит на нет полузабытая красота Лусии и всех девушек, которых знал или когда-либо видел Икер. Даже русская, о которой инспектор неотступно думает, даже она не в состоянии тягаться с женщиной со снимка. Хотя… Они чем-то похожи. Вот только чем? Короткая стрижка, высокие скулы, нежный овал лица – на этом сходство кончается. И… начинается сходство с кошкой. Той самой, чей янтарный взгляд так испугал Субисаррету. Нынешнее внезапное открытие пугает не меньше, от него ломит затылок, а по спине бегут мурашки. Вот черт, за сегодняшний вечер Икера с переменным успехом одолевали самые разные (в основном детские) страхи, но этот страх сильнее всех остальных, вместе взятых. От лица женщины веет опасностью, но это не опасность капкана, из которого всегда есть шанс вырваться. Это опасность зыбучих песков, в которых можно пропасть навсегда.

Наверное, это и есть мать девочки и юного саксофониста, – вот первая мысль, пришедшая ему в голову.

Хорошо, что она умерла, – вторая.

Все последующие мысли не имеют никакого значения, ими Икер пытается защититься от ощущения собственной ничтожности: только ничтожный человек может радоваться чужой смерти, если, конечно, речь не идет о кровном враге. Женщина со снимка – никакой не враг, всего лишь несчастная мать двоих детей, она погибла насильственной смертью. «Ее убили», – вот что сказал Икеру ангел. Возможно, люди, совершившие это злодеяние, думали так же, как инспектор, с поправкой на время: «Хорошо бы ей умереть». Вот и случилось то, что случилось. А он, полицейский, сам того не желая, оказался на одной волне с убийцами, и это удручает больше всего.

– Во время того недоразумения с саксофоном вы общались с соседом по-английски? – говорит Субисаррета, чтобы хоть как-то отвлечься от неприятных мыслей, которые вызвал портрет.

– Естественно.

– Никакого акцента вы не услышали?

– А должен был?

– Я просто задал вопрос.

– Нет, никакого акцента я не услышал. Это важно?

– Может быть. А может быть, и нет.

Любимая фраза Альваро. Ее брал напрокат сам Субисаррета, и не где-нибудь, а в Брюгге. Но с тех пор прошло два года, и все это время фраза пылилась в глубинах Икерова сознания, ни разу не востребованная. С чем связано ее возвращение? С трупом Кристиана Платта в красной пижаме или с обитателями номеров двадцать семь и двадцать девять?..

– Вы когда-нибудь были в Брюгге, Исмаэль?

В отличие от русской, африканец не медлит с ответом ни секунды:

– Мой первый опыт публичных выступлений связан с Брюгге. Прошло не очень гладко, но Брюгге мне понравился.

– И как давно вы были в Брюгге?

– Это имеет какое-то значение? В позапрошлом году. Май или июнь, точно не вспомню, но было довольно тепло.

– А… ваша семья?

– Мы почти никогда не расстаемся, и Брюгге не стал исключением из правил.

Позапрошлый год. Май или июнь. Не исключено, что художник Альваро Репольес и саксофонист Исмаэль находились там в одно и то же время. В одни и те же дни. Или день. И Исмаэль был там не один – с русской Дарьей, которую он зовет Дарлинг. С сестрой и кошками. Но главное – с русской, а она сказала инспектору, что знать не знает ни о каком Брюгге.

Почему она солгала?

Быть в Брюгге — не преступление. Не постыдный факт биографии, который необходимо тщательно скрывать от посторонних глаз. Наоборот, Брюгге – самая настоящая жемчужина в коллекции воспоминаний любого путешественника. Из Брюгге тащат все, что под руку подвернется: тонны фотографий и видеозаписей, рекламные проспекты, сувенирные кружки, брелоки, магниты на холодильник, футболки с надписью «I LOVE BRUGGE»; кружева и шоколад местного производства. Со временем кружева желтеют, а шоколад покрывается белесым налетом, что делает воспоминания о Брюгге еще более щемящими. Даже Икер, приехавший в Брюгге совсем не как турист, не удержался от покупки дурацкого магнита и набора открыток «Западная Фландрия». Открытки, правда, таинственным образом исчезли, а магнит Икер снял с холодильника сам.

Чтобы мысли о пропавшем Альваро не мозолили глаза всякий раз, когда нужно достать пиво.

– Вы действительно никогда раньше не видели Кристиана Платта?

– Кто это? – недоумевает Исмаэль.

– Человек, которому мешал ваш саксофон. И которого убили.

– Вот как? Надеюсь, вы не ищете связь между этими двумя событиями?

– Нет. Просто спрашиваю, не виделись ли вы раньше?

– Я же сказал, в тот вечер я видел его в первый и последний раз.

– Может быть, в Брюгге?

– Определенно, нет.

– Хорошо. Имя Альваро Репольес ни о чем вам не говорит?

– Никогда о таком не слышал.

– Альваро Репольес. Художник.

– Увы.

– Он – один из лучших современных художников Испании, – неуклюжий реверанс в сторону друга; Альваро, будь он жив, только поморщился бы от подобных высокопарных высказываний.

– Живопись не мой конёк, инспектор. Сожалею.

Ни о чем он не сожалеет, этот принц крови. Он улыбается, как и положено принцу, – сдержанно и снисходительно одновременно. И Субисаррета готов поклясться: он уже видел эту улыбку. Вот только где? Не мешало бы отделить ее от лица и рассмотреть пристальнее. Альваро – тот просто перенес бы ее на холст, в блокнот; изменил бы до неузнаваемости, сделал предметом. Или камерой хранения других предметов. Чье первоначальное предназначение позабыто напрочь, как первоначальное предназначение красной пижамы. Теперь это – новая кожа маленького Борлито, которую в трех десятках кварталов отсюда сдирает сейчас судмедэскперт Иерай.

– О живописи вам лучше поговорить с Дарлинг… С Дарьей. Она частенько покупает картины и уже собрала неплохую коллекцию. Но, честно говоря, подписи «Альваро Репольес» я не видел ни на одном из полотен. Думаете, стоит на него раскошелиться?..

В ожидании ответа Исмаэль дергает себя за мочку уха. И этот жест тоже знаком инспектору, ну конечно!.. Второй джаззальдийский вечер! Мальчик-саксофонист, выступавший на разогреве у роскошных толстух из «Чикаго Блюз»!.. Он был по-настоящему хорош, особенно импровизацией на тему классической «’Round Midnight», Икер даже почувствовал комок в горле и подумал тогда… Что он подумал?

Этого мальчишку ждет большое будущее.

И мальчишка так же дергал мочку уха в перерыве между «’Round Midnight» и какой-то сентиментальной, чуть сладковатой балладой. Впрочем, к лежащей на поверхности сладости примешивалась подспудная горечь, и Икер подумал тогда… Что он подумал?

Этот мальчишка не очень счастлив.

А еще Субисаррета почему-то решил, что саксофон – не союзник мальчишки. Слишком разговорчивый малый, слишком доверчивый. И если бы мальчишка вдруг решил скрыть какую-то тайну, связанную с ним самим или с кем-то другим, – саксофон обязательно бы выдал его. Вывел на чистую воду. Впрочем, эта мысль оказалась мимолетной и была немедленно унесена потоком музыки, и больше не возвращалась. А потом Субисаррета и вовсе переключился на чикагских пухлых очаровашек. Но мальчишку-саксофониста он все же запомнил.

– А ведь я видел вас, – говорит инспектор Исмаэлю. – Позавчера. В театре Виктории Эухении. Вы отличный музыкант.

– А вы любитель джаза? – улыбка принца, несмотря на лестный отзыв Икера, не претерпела существенных изменений. Она остается все такой же снисходительной и сдержанной.

– Можно сказать и так. Стараюсь не пропускать джазовые вечера, особенно в период «Джаззальдии». И хотел бы получить ваш автограф.

– Мой?

– Ну да. Вас ждет большое будущее.

«Инспектору Субисаррете с наилучшими пожеланиями. Исмаэль Слуцки», – именно такая запись появляется в истрепанном рабочем блокноте Икера спустя несколько минут. Почерк у Исмаэля – сплошное загляденье, все буквы ровные, приятной округлости. И – в качестве бонуса – инспектор получает еще маленький рисунок, прилепившийся к имени саксофониста: круглая рожица с характерными африканскими губами и вовсе не характерными ушами – треугольными, как у кошек-ориенталов. Рисунок довольно тщательно прорисован, что говорит о том, что Исмаэль Слуцки пока еще не привык раздавать автографы. Чуть позже, когда «большое будущее» наступит, Исмаэль, скорее всего, будет обходиться лишь губами (без рожицы) и росписью (без всяких пожеланий). И почерк изменится в худшую сторону, что и понятно: когда ты нарасхват – каждая минута приобретает ценность. И тратить их на экзерсисы для множества поклонников – непозволительная роскошь.

– У вас красивая фамилия, – замечает Субисаррета.

– Это девичья фамилия моей матери.

Икер невольно бросает взгляд в сторону фотографического алтаря и тотчас же сталкивается со взглядом самого Исмаэля.

– Это она? Та, что в центре?

– Да.

– Красивая женщина. Очень красивая.

– Да.

– Я слышал, она… погибла?

– Да.

– Мои соболезнования. Надеюсь, те, кто совершил это, наказаны.

– Да. Но легче от этого не становится.

– Я понимаю вас. Я тоже потерял мать. Правда, много лет назад и при других обстоятельствах. Но легче от этого не становится, вы правы.

Исмаэль Слуцки слишком занят собой. Своим прошлым, своей семьей, своим саксофоном, чтобы интересоваться личной жизнью незнакомого ему инспектора полиции. Но это даже и хорошо, ведь спроси он у Икера, что именно случилось с его матерью, – пришлось бы выкручиваться и врать. Икер точно не знает, жива его мать или нет. Она оставила семью, когда ему не исполнилось и двух лет, сбежала в Аргентину с профессиональным танцором. Таким был итог посещения танцевальной студии, где танцор обучал всех желающих аргентинскому танго. Поначалу от матери приходили письма: у нее все в порядке, она почти счастлива, а абсолютно счастливой ей мешают стать мысли о малютке Икере, она думает о нем денно и нощно, но сейчас нет никакой возможности забрать его. Затем письма сменили открытки без обратного адреса, которые приходили раз в месяц, затем – раз в два месяца, затем – только на Рождество. Правда, однажды мать расщедрилась на небольшую бандероль с матросским костюмчиком для Икера, платком из органзы для бабушки и трубочным табаком для деда. Костюмчик оказался мал и навсегда был похоронен в бабушкином шкафу, а все остальное пришлось кстати.

Уже после смерти деда и бабки, разбирая вещи, Икер нашел тот детский костюм, и платок – в него были завернуты письма и открытки. Перечитывать всё он не стал, ограничившись парой писем, – тех, где мать еще скучала по малютке Икеру. Почему он не стал разыскивать ее? Почему не сообщил о смерти стариков?

Ответа на этот вопрос нет и сейчас.

Но тогда неожиданно нашедшиеся открытки (собачонка с розовым бантом, два голубка, две мыши в костюмах пастухов гаучо и прочая сентиментальная дребедень) не вызвали в нем ничего, кроме ярости. А хуже всего были сами тексты – такие же приторно-сентиментальные, как изображения на открытках. Такие же фальшивые. У бабки хранился целый альбом с фотографиями молодой девушки, которая впоследствии стала матерью Икера. Кажется, она была довольно хорошенькой, но лица ее Икер не помнил. Не мог запомнить, как ни старался. Оно исчезало из памяти моментально, стоило ему захлопнуть альбом. А вместо него всплывало лицо певицы Жюльетт Греко, обрамленное черными волосами. Потом, на смену опостылевшей Греко, и вовсе пришла одна из мышей в костюме пастуха гаучо.

Имело ли смысл разыскивать мышь, пусть и облаченную в красное пончо?..

– Вижу, вы любили ее, – осторожно замечает Икер.

– Почему любил? Я люблю ее и сейчас. И буду любить всегда.

– Она гордилась бы вами.

– Надеюсь. Надеюсь, что она гордится…

Глава третья:

бюро городской судмедэкспертизы,

24 июля, 01 ч. 20 мин. по среднеевропейскому времени

…Полное имя Исмаэля – Исмаэль Дэзире Слуцки.

Полное имя кошачьей богини – Дарья Зарубинская.

Полное имя ангела – Умалали Барбер, имена кошек нигде не запротоколированы. Исмаэль и Дарья (Darya) являются гражданами Швейцарии, если верить Аингеру, который вроде бы видел их паспорта. В списках, которые он подготовил для инспектора, значится еще несколько десятков человек, половина из них – туристы из Южной Кореи. Корейцы богаче основной массы путешествующих китайцев, которые обычно останавливаются в хостелах или в гостиницах побюджетнее – где-нибудь на выселках, за грузовым портом Пасахес. При этом корейцы существенно беднее японцев, а у японцев нынче свои трудности – их страна медленно, но верно погружается в морскую пучину и скоро вовсе исчезнет с лица земли. Гибель Японии – тема, гораздо менее актуальная, чем гибель Кристиана Платта, но именно о Японии рассуждает сейчас судмедэксперт Иерай Арзак.

– Как думаешь, куда они все подадутся, когда их острова затопит окончательно?

– Не знаю, – Субисаррета не может отвести взгляда от мертвого тела Альваро, лежащего на прозекторском столе.

– Может быть, в Австралию? В Австралии полно места.

– Может быть.

– Или в Россию. Там места еще больше.

– Там холодно.

– Не тропики, да. Но когда негде жить, выбирать особенно не приходится, ведь так?

– Ты так печешься о японцах…

– Я большой поклонник супа мисо и старика Миядзаки. Слыхал про такого?

– Нет.

– Он снимает анимэ.

– Мультяшки?

– Ты темный человек, Икер. Анимэ – никакие не мультяшки, анимэ – вещь серьезная и даже философская. Посмотри на досуге хотя бы «Унесенных призраками» – и ты все поймешь.

«Унесенные призраками» звучит весьма актуально в свете лежащего на столе тела Альваро. Два последних года его жизни иначе, как призрачными, не назовешь. Кто окружал художника все это время, чем он занимался и какое из этих занятий в конечном итоге привело его к смерти? Вопросы тонут в густом тумане, окружающем Альваро; и туман так плотен, что в нем невозможно разглядеть ни одной тени, ни одного предмета, за который можно было бы ухватиться. Иерай, если сбросить со счетов увлечение энтомологией и теперь вот еще японские мультики, – неплохой профессионал, может быть, с его помощью туман хоть немного рассеется?..

– Крашеный блондин, – заявляет Иерай. – Твой парень – крашеный блондин. Причем красится он уже давно.

– Как давно?

– Если исходить из изменений в структуре волос – несколько лет, как минимум.

– Несколько – это сколько? Год, два?

– Не меньше двух. Последний раз он красил волосы дней десять назад. Темные корни только-только обозначились. Тебя интересует натуральный цвет?

И без судмедэксперта Икер знает: Альваро – брюнет, но все же говорит:

– Валяй про натуральный.

– Изначально волосы были темными. Типичный южанин, одним словом. Я бы назвал его уроженцем Средиземноморья… Греком, португальцем или итальянцем. Может быть, испанцем. Но уж точно не причислил бы его к скандинавам или британцам. А ведь по паспорту он англичанин… И имя английское.

– Интересно, зачем ему понадобилось перекрашивать волосы?

– Не знаю. Может быть, он педик?

Досужие измышления Иерая ранят Субисаррету в самое сердце. Его друг Альваро никогда не был гомосексуалистом, он любил женщин, а женщины любили его. И какие женщины!.. Затрапезному Иераю с его неопрятной щетиной и пальцами-сосисками такие могут привидеться лишь в самых лучезарных снах, потому как в жизни они не обратят на него никакого внимания. В лучшем случае поблагодарят за то, что он поднес к их машине пару пакетов из супермаркета.

– С чего ты взял, что он педик?

– Просто предположил. Впрочем, это легко проверить. Заглянем к нему в задницу?

– Не думаю, что это актуально, – Икер едва сдерживается, чтобы не двинуть судмедэксперта по мятой физиономии.

– А что это ты так разнервничался? Ты ведь хочешь исчерпывающих характеристик? Я делаю все, что могу.

– И при чем здесь его задница?

– Всего лишь дополнительный штрих к портрету покойного. Он мог оказаться педиком, а у педиков чрезвычайно популярны преступления на почве страсти. Представь, он повздорил с любовником, и тот пришпилил его в аффекте…

– В аффекте пришпилил спящего? – хмыкает Субисаррета. – Обошелся одним-единственным ударом по затылку? Неправдоподобно, хотя и мелодраматично.

– Я просто выдвигаю версию, которая бы всех устроила.

– На всякий случай, если ты вдруг забыл: версии здесь выдвигаю я. И меня интересует истина, какой бы она ни была. Пусть даже не слишком удобной для кого-то.

– Ну да, – скалит прокуренные зубы Иерай. – Ты у нас известный изыскатель, готовый влезть в любую навозную кучу, лишь бы чертова истина восторжествовала. Лично мне до нее никакого дела нет, но задницу парня я все же навещу, если ты не возражаешь…

В вотчине Иерая Арзака даже в самый жаркий день царит прохлада, но освежающей ее не назовешь. Здесь нет окон, но сияние, идущее от флуоресцентных ламп, ослепляет. Все поверхности стерильны и отливают металлическим или стеклянным блеском, отдохнуть глазу просто не на чем. Субисаррета бывает здесь нечасто, но после каждого посещения ему хочется выпить или хотя бы встать под душ, чтобы смыть с себя мысли о быстротечности бытия. О его конечности. Кем бы ты ни был, чего бы ни достиг в жизни, в финале тебя ждет прозекторский стол, белая простыня, бирка на большом пальце правой ноги и кто-то похожий на Иерая Арзака. Собачья все-таки у него работа!.. Если имеешь дело с трупами, часто – не очень свежими и попросту изуродованными, шансы стать циником и мизантропом увеличиваются в разы. Впрочем, мизантропом Иерая не назовешь, он – жизнелюб. Большой любитель шумных вечеринок и хорошей кухни, и нет ни одного приличного ресторана, где бы ему не делали скидок при заказе спиртного.

Жаль все же, что здесь нет окон, хоть какого-нибудь окна, за которым простиралась бы сан-себастьянская ночь, наполненная самыми разными (в основном приятными) запахами и звуками. Тогда можно было бы всмотреться в нее, хоть на некоторое время абстрагироваться от Иерая, копающегося в чужом мертвом теле…

В теле Альваро, который вовсе не был чужим инспектору Икеру Субисаррете. Почему он не сказал судмедэксперту, что это его друг? Глядишь, и отношение к тому, что осталось от Альваро, было бы гораздо более почтительным. Но что сделано – то сделано, теперь уже поздно выступать с заявлениями.

За неимением окна Икеру ничего не остается, как прикрыть глаза, и перед его внутренним взором тотчас возникает фотографический алтарь из номера саксофониста. Логично было бы предположить, что на одном из снимков изображен дом, где живут Исмаэль Дэзире и Darya, вот только природный ландшафт мало соответствует швейцарскому. Конечно, Субисаррета небольшой знаток флоры и не дока в архитектуре, но даже он в курсе, что пальмы в Швейцарии не растут. И сам дом не имеет ничего общего с традиционными для горной местности шале.

Это, скорее, тропики. Африка или Латинская Америка.

Или… Камбоджа.

Далась ему эта Камбоджа! До сегодняшнего (уже вчерашнего) вечера Икер и думать о ней не думал, но благодаря чертовой горничной и ее купюре Камбоджа в сознании инспектора выросла до размеров целого материка. Никем и никогда не исследованного: там обитают самые диковинные в мире животные, все, как один, с янтарными глазами; молодые джазмены с ушами кошек, русские девушки, давно позабывшие, как выглядит их родина; несовершеннолетние ангелы, целые популяции ночных мотыльков. При желании в Камбоджу можно впихнуть все, что угодно, даже детские страхи Икера, даже психушку, где сидит профессор-маньяк. Воистину – Камбоджа и есть темнота под кроватью.

Лучше туда не соваться.

– …Он не педик.

– Что?

– Ты не слышишь меня? С ним все в порядке… – Иерай тут же поправляется. – В том смысле, что при жизни гомосексуальных связей он не имел. Но я обнаружил татуировку под правым коленом. Довольно занятную. Иди-ка, взгляни.

– Татуировку?

Альваро не был любителем украшать себя татуировками и всегда относился скептически к подобного рода боди-арту, но в том зазеркалье, из которого он прибыл, прежние жизненные принципы кардинально поменялись. И следа от них не осталось, как от блокнотов с набросками, вечных спутников Борлито. И неизвестно, какие еще неожиданности и открытия поджидают Икера на пути к зазеркалью покойного друга. При условии, что оно согласится впустить в себя инспектора.

А ведь может и не впустить.

– Странное место для татуировки, ты не находишь? – разглагольствует Иерай, пока Субисаррета вглядывается в участок кожи, испещренный мелкими, едва заметными глазу символами. – И сама она какая-то странная… Впечатлить такой ни одну девушку не получится, как ни старайся.

Девушку – может быть, но сам Субисаррета впечатлен. А ведь это – всего лишь крохотные треугольники, сосчитать их количество не представляется возможным. Треугольники сплетаются друг с другом в произвольном порядке и в какой-то момент кажутся Икеру движущимися лопастями неизвестного летательного аппарата. Поверхность каждой из них украшена пиктограммой, но ни с чем конкретным проассоциировать пиктограммы невозможно: так, набор коротких штрихов, кружков и квадратов. Чем дольше Икер вглядывается в лопасти, тем сильнее они начинают вращаться. Контуры их исчезают, и перед инспектором предстает правильной формы круг, светящийся молочным светом. Там, в кругу, Икер замечает бегущего человечка: таких условных человечков рисовал он сам, на полях школьных тетрадей. Чтобы затем быстро пролистнуть страницы и оживить статичное изображение. Наверное, именно с этого начинал и мультипликатор Миядзаки, о существовании которого инспектор узнал двадцать минут назад. Вряд ли его первый опыт сильно отличался от первого опыта Икера, и человечки были похожи, составлены из кружков и палочек разной величины. И… человечкам ничего не угрожало, в отличие от бегущего в центре молочного круга.

Икер почти физически ощущает ужас преследования. Как будто он сам оказался там, в молоке, и в затылок ему дышит что-то страшное, необъяснимое, не укладывающееся в привычные рамки. И это необъяснимое вот-вот настигнет его, спастись не удастся.

– Эй, дружище! Что с тобой? – голос Иерая доносится до инспектора, как сквозь толщу воды.

– Что?..

– На тебе лица нет. Очнись!

Лопасти, издав скрежещущий звук, замирают, круг снова распадается на множество треугольников. Человечек внутри круга исчезает, а вместе с ним отступает и страх. Лишь во рту остается привкус чего-то металлического.

– Все в порядке…

– Что-то непохоже, – судмедэксперт недоверчиво качает головой.

– Сфотографируй мне эту татуировку.

– Само собой.

Вглядываться еще раз в штрихи и треугольники у Икера нет никакого желания, но он утешает себя тем, что, переместившись на снимок, вращающиеся лопасти утратят свою мистическую власть над сознанием. Интересно, испытал ли Иерай что либо подобное тому, что испытал Субисаррета? Судя по всему – нет, толстяк выглядит совершенно безмятежным, ни один из двух его подбородков даже не шелохнулся.

– Как думаешь, что означают эти треугольники?

– Откуда же мне знать? – Иерай равнодушно пожимает плечами. – Полистай каталоги, может быть, и найдешь что-нибудь похожее.

– Боюсь, что наши каталоги не помогут.

– Поговори с мастерами тату, поройся в Интернете. Но, сдается мне, эту татуировку делали не в Европе…

– В Азии?

– Говорю же тебе, я не спец по такого рода вещам. И по чипам тоже. По поводу чипа тебе лучше проконсультироваться с кем-нибудь из специалистов. Но, возможно, он выполняет те же функции, что и чипы, которые вшиваются собакам. Отслеживать животное в случае, если оно потеряется, это и есть его главное предназначение.

И без судмедэксперта Икеру известно предназначение электронных чипов, вот только Альваро, даже в обличье Кристиана Платта, – не животное. Человек. И лучший друг Икера Субисарреты.

– Хочешь взглянуть на него поближе?

Микроскоп стоит тут же, на рабочем столе Иерая, нисколько не похожем на самого Иерая. Иерай в жизни – толстый, не всегда опрятный человек, с целым мешком заезженных старых анекдотов на все случаи жизни. Все его разговоры крутятся вокруг еды, выпивки и секса, самым большим эстетическим потрясением он называет оперетту Имре Кальмана «Марица» и всегда ходит в непарных носках, потому что найти парные – большая проблема в его домашнем хлеву.

Огромный, едва ли не размером со стадион «Камп Ноу», рабочий стол Иерая нисколько не похож на хлев, он выдает в хозяине педанта и незаурядную личность. Аккуратные стопки книг по самым разным отраслям знаний, среди которых попадаются самые настоящие букинистические раритеты. Толком прочесть названия доброй половины из них Субисаррета не может до сих пор: ни испанским, ни баскским на корешках не пахнет. Это какие-то другие языки, возможно, санскрит, возможно, иврит; единственное, что поддается хоть какой-то классификации, – арабская вязь. Большинство книг – каталоги, справочники и атласы, большинство атласов – энтомологические. Почетное место на столе занимает вертушка с десятком музыкальных дисков, но это не оперетты. Марика Рёкк, Илзе Вернер, Зара Леандер – эстрадные дивы Третьего рейха со своими unvergessene FILMSCHLAGER[10], вкусы судмедэксперта Иерая Арзака странным образом совпадают со вкусами Адольфа Гитлера. Единственный прокол – наличие в коллекции Марлен Дитрих, которую фюрер страстно ненавидел.

Как певица она и впрямь не слишком хороша.

Карандаши на столе Иерая всегда лежат перпендикулярно листам бумаги, ручки – строго параллельно записным книжкам, экран и клавиатура большого компьютера поражают стерильностью. Линзы микроскопа протерты и блестят.

Именно в микроскоп и пялится сейчас Икер. Ничего особенного в чипе, даже увеличенном микроскопом, нет. Крошечная микросхема, только и всего.

– Думаю, чип был вшит изначально, – Икер непроизвольно касается собственного затылка. – И убийца не знал о его существовании. Иначе он обязательно бы его вытащил.

– А мог и не вытаскивать. Не исключено, что этот чип для убийцы вообще ничего не значил. А главной задачей было просто замочить бедолагу англичанина, и с ней он справился довольно успешно.

– А… покойный? Знал ли о чипе он?

– Инородное тело трудно не заметить…

– Выходит, знал?

– Я не сказал этого, – осторожничает Иерай. – Представь, к примеру… Ты становишься жертвой несчастного случая… Автомобильная авария, или камень на голову свалился… Да мало ли что может произойти! И вот, придя в себя… где-нибудь в частной клинике, обнаруживаешь шрам на затылке. Не станешь же ты вскрывать себе череп кухонным ножом, чтобы посмотреть, что там под шрамом?

– Нет, – вынужден согласиться Икер. – Что, если он вставлен не только для того, чтобы определять местоположение человека в пространстве и таким образом следить за ним на расстоянии?

– Для чего же еще?

– Мало ли… А если предположить, что он каким-то образом влияет на психику человека? Заставляет его совершать определенные поступки… Полностью диктует модель поведения. Как тебе такая мысль?

– Электронный зомби? – Иерай хмыкает и качает головой. – Я не любитель научной фантастики, извини.

– Считаешь, что это невозможно?

– Ну почему… Во всяком случае, это объяснило бы идиотские действия большинства политиков, и не только наших.

– На такие обобщения я не замахиваюсь, – вздыхает Икер. – Ну ладно, с чипом попробую разобраться сам. Что еще скажешь относительно трупа?

– Как я и предполагал, смерть наступила на рассвете, где-то в районе пяти тридцати – пяти сорока. Люди в этот временной отрезок спят особенно крепко, вне зависимости от того, насколько чиста их совесть. Покойный не только не успел сообразить, что происходит, он даже не проснулся.

– Предполагаемое орудие преступления?

– Похоже на биту для бейсбола. Во всяком случае, в ране я обнаружил микроскопические щепы. Удар был единственный, но очень мощный.

Не то чтобы выводы судмедэксперта не удовлетворили Субисаррету, но он ощущает смутное недовольство сказанным. Стройной картины не получается, связать высокие технологии (а чип относится именно к ним) и такую простецкую вещь, как бита для бейсбола, никак не удается. Элегантный пистолет с глушителем смотрелся бы выигрышнее. Снайперская винтовка и бомба с часовым механизмом, вмонтированная в запонки, – тоже. За этим стоят серьезные люди с серьезными намерениями, а кто может стоять за бейсбольной битой? Отморозок или группа отморозков, не имеющих никакого представления об элегантности.

– Значит, бейсбольная бита? – еще раз переспрашивает Икер в надежде услышать совсем другой ответ.

– Что-то вроде того.

– Выходит, ты не совсем уверен? Тебя что-то смущает?

– Сама рана. У нее слишком острые края. При ударе именно бейсбольной битой края получились бы более скругленными. И площадь повреждений была бы несколько шире.

– Как насчет трости?..

Трость всплыла в сознании Субисарреты внезапно, но это не абстрактная трость, вполне конкретная. Такую он видел прошлым вечером у старика-норвежца, того самого, что заселился в «Пунта Монпас» около восьми вечера. Инспектор столкнулся с ним и его женой в коридоре, выйдя из номера саксофониста.

Норвежцы стояли у двери номера Кристиана Платта и рассматривали желтые ленты.

– Что здесь произошло? – спросил старик, когда Икер поравнялся с ними.

– Разве непонятно? – ответила вместо инспектора жена старика. – Ничего хорошего от таких тесемок ждать не приходится. И подарки ими не перевязывают.

Субисаррета так и не смог вспомнить, видел ли он эту парочку в Брюгге или это были какие-то другие путешествующие старики, которых можно встретить в любом уголке Европы. Старость – лучшее время для путешествий, к тому же возникает дополнительный шанс избежать смерти: она может просто не застать тебя дома. А эти двое, к тому же, привыкли перемещаться налегке; оба – в летних куртках, кроссовках, немарких футболках и не сковывающих движение брюках. За спинами – маленькие рюкзаки, где легко поместится все необходимое: сувениры, походная аптечка, карты города; схема метрополитена, если он имеется в городе; термос с кофе и пакет с бутербродами. Старик и старуха выглядели самыми настоящими близнецами – кряжистые, основательные, с одинаково морщинистыми обветренными лицами. Разница состояла в незначительных деталях: на голове старухи красовалась легкомысленная панама цвета фуксии, старик же был в бейсболке с надписью «BOSTON RED SOX». Дешевый индийский браслет на правом запястье старухи уравновешивался такими же дешевыми электронными часами на левом запястье старика, и трость…

Старик опирался на трость.

Их не было в «Королеве ночи» полтора года назад, иначе Субисаррета обязательно бы запомнил эту трость, во всех отношениях примечательную. Черная, с массивным деревянным набалдашником в виде песьей головы, она никак не вязалась ни с бейсболкой, ни с копеечными часами. Голова пса показалась инспектору смутно знакомой, но это было опосредованное знакомство, скорее всего, связанное с какой-то просветительской телевизионной программой.

Не об Индии, как можно было бы предположить исходя из старушечьего браслета, – о другой стране, другой цивилизации, очень древней.

– Занятная вещь, – произнес Субисаррета, разглядывая стилизованную песью голову.

– О чем вы, молодой человек? – живо отреагировала старуха.

– Я имею в виду трость.

– А я что говорил? – старик улыбнулся и нежно погладил пальцами набалдашник. – У молодого человека хороший вкус. Не то что у тебя, Грета.

– Дело не во вкусе, а в твоей привычке тащить с барахолок всякую дрянь, Каспер. Она меня пугает, эта проклятая трость.

– Тебя пугал даже молочник, который мы купили в Остенде. Помнишь его, дорогая?

– Как не помнить, Каспер! Всякий раз, когда ты наливал из него молоко, я молила бога, чтобы он разбился.

– Так это тебя нужно благодарить за то, что он и разбился в конечном счете?

– Уж не знаю, меня или бога, но дышать мне сразу стало легче.

Старуху зовут Грета, старика – Каспер, и это единственное, что выяснилось из мелкой перепалки двух замшелых пней. Да еще то, что они по-разному смотрят на самые обычные вещи, будь то молочник или трость. Икер пытается представить себе ставший камнем преткновения молочник, но ничего, кроме невинного куска фарфора, не вытанцовывается.

– И я бы в жизни не подошла к этой трости, – продолжает брюзжать Грета. – Не говоря уже о том, чтобы отвалить за нее целое состояние.

– Ты считаешь, что сто евро – это состояние? Ты всегда была скрягой, Грета.

– А ты – самый настоящий транжира, Каспер. Вот вы, молодой человек… Вы потратились бы на трость?

– Нет, – Икер произносит это как можно мягче, чтобы не задеть старика и в то же время потрафить старухе. – Просто потому, что трость мне пока не нужна.

– Ему, – панама энергично кивает в сторону бейсболки, – тоже не нужна. Не была нужна до сегодняшнего дня. Но как увидел трость, вцепился в нее, словно ненормальный. А у меня от этой собаки мурашки по коже. Она – еще хуже молочника, вот что я скажу!..

– Темная ты женщина, Грета! – старик с нежностью поглаживает набалдашник трости. – Это не собака. Это – Анубис, древнеегипетский бог.

Анубис!

Проводник в загробный мир, судья в царстве мертвых, перед Икером как будто проплывает картинка из учебника истории. Бог с телом человека и звериной физиономией: то ли шакала, то ли собаки с непомерно длинными, стоячими ушами.

– Едва лишь мой недотепа купил эту трость, – голос престарелой Греты мгновенно выводит Икера из задумчивости, – как я сразу сказала ему: жди беды.

– Да?

– Вы не поверите, молодой человек, но стоит ему раскошелиться на совершенно бесполезную вещь, как где-нибудь поблизости обязательно случается неприятность.

– Не говори ерунды, дорогая, – старик устало морщится.

– Ерунды? – палец старухи упирается в желтую полицейскую ленту. – Это, по-твоему, ерунда? С тем молочником было то же самое.

– Что именно? – скорее из праздного интереса спрашивает Икер.

– А что произошло здесь?

– Э-э… Несчастный случай с одним из постояльцев.

– Вот и тогда, в Остенде…

– Вечно ты все путаешь, Грета! Вводишь в заблуждение не только всех вокруг, но и саму себя. Это произошло не в Остенде, совсем в другом городе.

Остенде в сознании Икера почему-то оказывается привязанным к Брюгге, как собака к крыльцу лавчонки, торгующей парным мясом и колбасами. У собаки – длинные, стоящие торчком уши и вытянутая морда, но на кличку Анубис она вряд ли отзовется… А-а, турист из Андорры, чью фотографию Субисаррете демонстрировали бельгийские сыщики полтора года назад. Он погиб на трассе Брюгге – Остенде, примерно в то же время, когда из канала были вытащены мертвые тела Андреса и неизвестного блондина.

Интересно, не тогда ли старые пни приобрели чертов молочник?

– Возможно, это был и не Остенде, – прикусывает бесцветную нижнюю губу Грета. – А постоялец, с которым случилось несчастье… Он жив?

– Увы.

– Так я и предполагала! Сердечный приступ?

– Скорее, кровоизлияние в мозг, – пугать стариков не входит в планы Икера, а версия с кровоизлиянием кажется вполне щадящей.

– А ленты? Зачем здесь ленты? Не хотите же вы сказать, что сердечному приступу… кто-то поспособствовал?

– Пока неизвестно, – в очередной раз уходит от прямого ответа Икер.

– Бедняга! Кто же теперь позаботится о кошке?

Снова кошка! У Икера начинает сосать под ложечкой от обилия хвостатых тварей, не слишком ли их много на один квадратный метр злосчастной гостиницы?

– Какая кошка?

– Мы ведь видели кошку, не правда ли, дорогой?

– Точно, – с готовностью подтверждает Каспер. – Кошка была.

– Сейчас я расскажу вам, как все произошло, молодой человек.

– Меня зовут Икер.

– Очень приятно, – Грета прикладывает руки к груди. – Так вот, когда сегодня вечером мы поднялись сюда, чтобы заселиться в номер, я услышала кошачье мяуканье, очень жалобное…

– Грета преувеличивает. Кошка просто мяукала, к тому же не очень громко. – Похоже, пререкаться с женой – любимое развлечение Каспера. – Я бы не обратил на это никакого внимания, если бы не моя дражайшая половина.

– В последнее время ты стал глохнуть, Каспер.

– Ничего подобного!..

– Ты глохнешь, не спорь! И если бы вместо дурацкой трости мы купили тебе слуховой аппарат, толку было бы больше.

– Так что кошка? – Икеру не терпится вернуть старуху в главное русло повествования.

– Она мяукала, и, помнится, я сказала Касперу: запирать животное в номере гостиницы – злодейство. Что, если она проголодалась?

– А я сказал: не наше это дело.

– А потом кошка показалась из-за двери. Вот этого самого номера, – заключает Грета, тыча пальцем в желтые ленты. – Прелестное создание, таких прелестных созданий я никогда не видела.

– Показалась из-за двери? – Икер удивлен. – Выходит, дверь в номер была приоткрыта?

– Выходит, что так… Я просто не обратила внимания… Но по-другому ведь и не могло получиться?

– Никак.

– Вот и я думаю. Кошки – магические существа, но даже они не могут проходить сквозь двери. А у этой были удивительные глаза. Точь-в-точь как у Каспера в молодости.

– Придумаешь тоже! – ворчит старик. – Сравнила меня с кошкой…

– Такие теплые, янтарного цвета. Когда Каспер признался мне в любви, а это случилось лет сорок пять назад… его глаза светились так же.

Нынешний цвет глаз Каспера внятному определению не поддается: что-то среднее между зеленоватой болотной жижей и не слишком чистым речным песком. Зато с кошкой все прояснилось и пришло в относительное равновесие. Старые пни столкнулись с одним из членов семьи саксофониста.

– И куда кошка делась потом?

– Не знаю, – голос старухи звучит не слишком уверенно. – Наверное, она вернулась обратно в номер. Это все Каспер. Он возился с электронным замком, никак не мог открыть. Естественно, что мне пришлось брать все в свои руки. А когда я обернулась, кошки уже не было.

– Понятно.

– Вот что. Если тот человек умер… Мы с Каспером могли бы приютить осиротевшее животное. Забрать его с собой в Тронхейм, у нас хороший дом и маленький садик при нем, кошке там будет хорошо. Мы могли бы это сделать, не правда ли, дорогой?

– Ну уж, не знаю…

– Как думаете, молодой человек… Нам имеет смысл переговорить с кем-то из администрации?

– Боюсь, что ничего не получится, – Икер разводит руками. – У этой кошки есть хозяева. Они живут здесь же, в двадцать седьмом номере.

– Какая жалость… – старуха выглядит искренне огорченной.

– Значит, вы видели кошку около восьми вечера?

– Мы приехали сюда без пятнадцати восемь, и на регистрацию ушло не больше нескольких минут. Юноша на ресепшене оказался очень расторопен и мил.

– За исключением кошки вы никого не видели? Здесь, в коридоре или на лестнице?

– Никого.

– Никого, кроме горничной, – уточняет Каспер. – Она катила свою тележку где-то в конце коридора.

– Да-да, – с готовностью подтверждает Грета. – Я ее помню. Неприятная женщина, и взгляд у нее какой-то недобрый.

– А вы не заметили таблички на двери, из которой показалась кошка? Знаете, такая стандартная табличка с просьбой не беспокоить?

– Ну кто обращает внимание на подобные пустяки?

– Об этом вам лучше спросить у обслуги, – впервые Каспер выступает единым фронтом с женой. – А вы тоже постоялец гостиницы? Что скажете о здешнем сервисе?

– По-моему, сервис здесь вполне на уровне, – уходит Икер от прямого ответа на вопрос старика.

– Обычно мы останавливаемся не в гостиницах – в пансионах. Недорого, уютно и по-домашнему… – голос Греты журчит, как ручей, старательно обтекая мысли Икера:

«Королева ночи» – пансион, а не гостиница. Сраный молочник старики купили в Остенде, и невозможно, побывав в Остенде, не побывать в Брюгге, это – стандартный туристический маршрут. Черт побери, все вертится вокруг Брюгге, где когда-то пропал Альваро: Исмаэль Дэзире Слуцки выступал там в одном из клубов, и его семья находилась поблизости. Теперь все собрались в одно время и в одном месте, – том самом, куда Альваро вернулся, чтобы найти свою гибель.

Случайно ли такое совпадение?

Об этом Икер думал и после расставания со стариками, слишком любознательными для своего почтенного возраста, слишком подвижными. Несмотря на поздний час, они отправились в город, и, какой бы ни была их прогулка, она намного приятнее, чем мрачные посиделки с судмедэкспертом.

– …Трость? – Иерай морщится в досаде, что такая оригинальная мысль пришла не ему. – Любопытная версия, при условии, что трость достаточно тяжела.

– И одного удара достаточно, чтобы проломить череп?

– Вполне. К примеру, в деревянный набалдашник был залит свинец, что автоматически утяжеляет его в несколько раз… Если умножить все это на хорошо рассчитанную силу удара – летальный исход обеспечен. Только все это, – Иерай щелкает пальцами, чтобы подобрать нужное сравнение. – Подванивает викторианской Англией, вот что.

– Что ты имеешь в виду?

– Какой-то несовременный способ убийства.

– Если брать в расчет трость?

– Ее. Бита тоже выглядит не слишком рационально. Она хороша для спонтанного выплеска ярости, а не для тщательно спланированного преступления. И потом, обе эти чудесные вещицы не спрячешь в карман и в сумке они не поместятся. Можно было бы задрапировать их пальто или плащом, но сейчас лето. Не зима.

– Тростью можно пользоваться вполне легально, – замечает Икер.

– Ну да. Если ты старик или приходишь в себя после перелома. Старик с тростью не вызовет подозрений, вот только нанести смертельный удар он вряд ли сможет.

– Почему?

– Сила не та. Что ни говори, а к старости все хиреют.

– Так уж и все?

– Почти…

Заселившийся в «Пунта Монпас» жилистый Каспер (счастливый обладатель трости) не произвел на Субисаррету впечатления заморыша. Напротив, это крепкий старик, по виду похожий на человека, всю жизнь занимавшегося физическим трудом. Первое, что приходит на ум: шахтер или докер на пенсии. Дед Икера до самой смерти без видимого напряжения таскал тяжести, да и рука у него была не из легких. В этой жизни возможно все, вот только совместить уточку-Альваро с каким-нибудь стариком, который ненавидел его настолько, чтобы хладнокровно раскроить череп, никак не получается.

– Ты уже просмотрел записи с видеокамер, старина?

– Как раз собираюсь этим заняться.

– Валяй, может быть, обнаружишь в кадре кого-нибудь в экипировке бостонских «Красных носков».

– Что еще за носки?

– Ну как же! – Иерай снисходительно улыбается. – Одна из самых знаменитых бейсбольных команд Америки. «Бостон Рэд Сокс». За них болеет сам Стивен Кинг…

Икер и не подозревал, что Иерай Арзак является почитателем таланта короля ужасов, в обширной настольной коллекции его книг нет. Зато у престарелого Каспера есть бейсболка с надписью «BOSTON RED SOX». Нити странных совпадений опутывают инспектора Субисаррету подобно кокону, а самая прочная нить – та, что много лет связывала его с Альваро Репольесом, лучшим другом. Вот и сейчас инспектора не покидает ощущение, что Альваро, пусть и мертвый, что-то хочет сказать ему: как тогда, в телефонном разговоре перед отлетом в Брюгге. Его последние слова расслышаны не были, вот Альваро и решил действовать по-другому.

Он подает знаки, важно лишь правильно интерпретировать их.

– Что с отпечатками в номере?

– Большинство принадлежит убитому и горничной. Есть еще пара на зеркале в ванной, но идентифицировать их я пока не смог. И вот еще что… На подоконнике и спинке кровати обнаружились следы кошачьих лап. Довольно свежие.

– Угу.

– Ты как будто не удивлен? – Иерай вопросительно поднимает бровь.

– Я просто знаком с кошкой, которая там наследила. Она живет в одном из номеров напротив.

– И у нее есть хозяин?

– Да. Хозяева, скажем так.

– Но при этом кошка шастала в гости к соседу?

– Кошки – страшно любопытные создания…

– Кстати, под ногтями жертвы я тоже нашел кое-что любопытное.

– Что же?

– Следы какого-то порошка. Отправлю их на анализ в лабораторию, возможно, к сегодняшнему вечеру будет готов ответ…

Глава четвертая:

полицейское управление Сан-Себастьяна,

24 июля, 06 ч. 55 мин. по среднеевропейскому времени

…Ему нужен Виктор, ночной портье «Пунта Монпас».

Почему Субисаррета не озаботился его поиском сразу же, как только получил информацию, что именно он дежурил на ресепшене в утро убийства? Этой ночью за прогульщика отдувался Аингеру, и сейчас администрация отеля в срочном порядке решает, кем заменить бедолагу-администратора на предстоящий день, обстановка там царит нервозная.

Икеру следовало отправиться к ночному портье еще вчера, следовало серьезнее отнестись к тому, что Виктор не появился в «Пунта Монпас». Ведь, по словам Аингеру, Виктор – парень ответственный, что еще известно о Викторе?

Немногое.

Он работает в отеле чуть больше года, до этого несколько лет подвизался официантом в паре прилегающих к порту сомнительных баров. Виктор – венгр по национальности (его фамилия – Ва́ради), но давно живет в Испании и в совершенстве владеет не только испанским, но и баскским. Вообще, изучение языков – конек ночного портье. Какие-то он знает лучше, какие-то хуже, но объясниться, даже не прибегая к вездесущему Inglés, он может практически с любым клиентом отеля. А клиенту всегда приятно, когда обслуга говорит на его родном языке. Виктору не раз предлагали поменять смену, но он постоянно отказывался, мотивируя это тем, что ночью у портье гораздо меньше работы, чем днем. «Меньше работы» означает больше свободного времени, которое так необходимо Виктору: он готовится к поступлению в университет.

Что еще?

Виктор – чрезвычайно закрытый молодой человек, он никому не рассказывал о своем прошлом и своей семье; единственное, что доподлинно известно, – семья Виктора эмигрировала в Канаду, а кто-то из его родственников был связан с кино и работал на киностудии «Мафильм». За время работы в отеле он ни разу не брал отгулов и отпусков и за пределы провинции Гипускоа не выбирался: любое, пусть и недальнее путешествие стоит денег, а все деньги Виктор Варади откладывает на учебу. С персоналом отеля он держится ровно и приветливо, но дружеских отношений не завел ни с кем. Некое подобие приятельства существует только с Аингеру, да и то ограничивается рамками приема-сдачи смены и необязательным трепом относительно прибывающих в гостиницу гостей. Администратор «Пунта Монпас» никогда не бывал у портье в гостях, никогда не пил с ним пиво и не совершал вылазок на городской пляж. А все предложения Аингеру попинать балду где-нибудь на дискотеке или в клубе, познакомиться с красивыми девчонками и просто оттянуться на коктейльной вечеринке вежливо отклонялись.

В личном шкафчике ночного портье (Аингеру сунул нос и туда) лежит несколько словарей, учебник по фонетике испанского языка, книга этнографа Хосе Мигеля Барандиарана «Баскская мифология», путеводитель по Торонто (очевидно, именно там осела семья Виктора), жестяная коробка, наполненная старыми открытками, пожелтевшими буклетами и прочим бумажным хламом; сменная обувь в пакете, пара чистых носков, футболка и упаковка жевательного мармелада «HARIBO».

Виктор любит жевательный мармелад.

Очевидно, рот его забит мармеладом и сейчас, поскольку мобильный Варади до сих пор не отвечает. У того же Аингеру Икер разжился адресом Виктора: он снимает маленькую квартирку в Ируне, минутах в пятнадцати езды от Сан-Себастьяна, жилье в самом городе ему не по карману.

Видимо, Субисаррете придется отправиться в Ирун, чтобы задать венгру несколько вопросов.

Они возникли сразу же после того, как инспектор просмотрел пленки с гостиничных видеокамер. На просмотр ушла добрая половина ночи, и все это время глаза Икеру мозолил нескладный молодой человек лет двадцати трех – двадцати пяти, с копной черных вьющихся волос, спадающих на плечи. Волосы – самое примечательное в Викторе, лица которого почти невозможно запомнить, настолько оно невыразительно.

У ночного портье и впрямь не слишком много работы. Это понятно даже в режиме ускоренной перемотки. Большую часть времени Виктор просидел за стойкой, не поднимая головы: очевидно, что-то читал. Чуть позже, когда портье поднялся поразмять затекшие от долго сидения конечности, Субисаррета увидел и книгу – толстенный том с заложенным в него ярлычком закладки. Выход из-за стойки был единственным за всю ночь, вплоть до начала шестого утра (вернее, до 5.18, о чем свидетельствовала беспристрастная мерцающая надпись в правом углу).

Ничего настораживающего Виктор не совершил. Всего лишь прошелся по холлу, на ходу засовывая в рот пригоршню мармеладок. Затем, еще толком не прожевав, пару раз подпрыгнул на месте, корча из себя баскетболиста: вскинутая рука, отправляющая в воображаемую корзину воображаемый мяч. После этого Виктор нагнулся, перевязал шнурок на правом мокасине и подошел к входным дверям. Но на улицу так и не вышел, снова вернулся за стойку.

В двенадцать ночи по холлу прошествовала небольшая группа корейцев, спустя двадцать минут – влюбленная парочка средних лет, намертво сцепившаяся руками, и после этого поток возвращающихся из города гостей «Пунта Монпас» иссяк.

Самое интересное началось около пяти утра, когда на ресепшене появились кошки.

Ориенталы из номера двадцать семь, Субисаррета сразу узнал их. Единственное, что осталось за гранью понимания инспектора, – каким образом кошкам удалось достичь стойки незаметно. В 5.09 животных рядом с Виктором не было и в помине, а в 5.10 они уже разгуливали возле гостиничного компьютера, грациозно изгибали спины и пытались выловить конфеты из стоящей тут же небольшой вазы. Инспектор отматывал пленку несколько раз – отматывал и запускал снова, но понять, откуда именно пришли кошки, так и не смог. Не из воздуха же они материализовались?

Похоже, что из воздуха.

Еще более странным выглядело поведение Виктора, никак не отреагировавшего на появление ориенталов. Кошачье хамство и игры с конфетами в вазе могли возмутить и раздосадовать, а могли вызвать умиление или любопытство. Любая реакция была бы оправданной, кроме… полного ее отсутствия. Добро бы Виктор все еще пялился в книгу, но к десяти минутам шестого он уже отложил ее. После чего не закрыл глаза в полудреме, – просто откинулся на спинку кресла, забросил руки за голову и сфокусировал взгляд, – не на кошках, нет, – на пространстве перед собой.

В 5.18 кошки прекратили суету на ресепшене и уселись на стойке так что инспектор мог видеть только их спины: ни дать, ни взять изящные статуэтки из фарфора, а не живые существа. Очевидно, они смотрели прямо на портье, но на его лице снова ничего не отразилось. Виктор не пытался прогнать их, но и приманивать не стал: словом, вел себя так, как будто находился в холле совсем один. Дорого бы дал Субисаррета, чтобы изображение на пленке оказалось чуть более качественным!.. Однако он имел дело с самой обычной камерой, снимавшей происходящее примерно метров с десяти: понять, что происходит с человеком, какие эмоции его одолевают, с такого расстояния невозможно.

В гляделки они играют, что ли?

В 5.29 ориенталы одержали над Виктором окончательную победу: портье надавил большим и указательным пальцем на глазные яблоки, затем потер подбородок, тряхнул головой (волосы разлетелись по плечам десятком маленьких черных змеек) и положил в рот очередную порцию мармелада. После этого он резко поднялся и направился к лестнице. Ожившие фарфоровые статуэтки, мгновенно спрыгнув со стойки, последовали за ним.

Это была странная процессия.

Человек, идущий чуть впереди, и кошки, семенящие в отдалении, по обе стороны от него. С третьей стороны (там, где находился сейчас Субисаррета) это напоминало конвой. Именно так он и подумал, совершенно спонтанно:

конвой.

Подумал и тотчас попытался отвязаться от дурацкой мысли, кошки – не тигры и не львы, они не представляют никакой опасности. Но ощущение, что кошки конвоируют Виктора Варади, ведут его туда, куда нужно им, а вовсе не ему, не проходило.

Инспектор снова и снова пересматривал это место на пленке: вот портье, он идет к лестнице. Вот кошки, взявшие его в кольцо. Виктор не выглядит зомби или сомнамбулой, все его движения осмысленны: он останавливается возле лестницы, ставит ногу на нижнюю ступеньку и нагибается, чтобы подтянуть шнурок на мокасине (тот снова развязался, никакого с ним сладу!).

Он останавливается возле лестницы – и кошки останавливаются тоже. Терпеливо ждут, пока Варади разберется со шнурком, после чего движение продолжается.

В 5.30 все трое исчезают из поля зрения камеры.

В пять тридцать утра ночной портье Виктор Варади поднялся на второй этаж гостиницы «Пунта Монпас», и там же, приблизительно в это время, произошло убийство. Между пятью тридцатью и пятью сорока, как утверждает судмедэксперт Иерай Арзак. Следовательно, Виктор мог видеть убийцу: либо входящим в номер, либо выходящим из него.

В случае если убийца не вошел раньше и не вышел позже того времени, что Варади пробыл на этаже. Но что в таком случае там делал он сам? Побродил по коридору, попрыгал на месте, корча из себя баскетболиста, заработал три очка за удачно брошенный в воображаемую корзину мяч; постоял на голове, несколько раз отжался от пола, полил не в меру разросшееся растение монстеру (кадка с ней стоит на площадке перед лестницей)… Ничего более остроумного относительно времяпровождения Виктора на втором этаже Субисаррета придумать не может. Конечно, Варади мог подняться наверх по просьбе кого-то из постояльцев, но на ресепшен никто не звонил. Во всяком случае, камера этого не зафиксировала. Устные договоренности? Такой вариант тоже не стоит сбрасывать со счетов, но подтвердить или опровергнуть его может только сам Виктор.

А его телефон по-прежнему вне зоны доступа.

Кошки!

Виктор великодушен и наверняка знал, в каком номере обитают ориенталы, вот и решил собственноручно проводить их, чтобы животные зря не болтались по гостинице. Вариант с водружением кошек в лоно семьи кажется Субисаррете самым логичным, и инспектор наконец-то обретает почву под ногами. Правда, твердой и незыблемой она остается несколько минут, после чего Икера снова начинают одолевать сомнения.

Виктор вел себя так, как будто был один, а кошек рядом с ним и вовсе не существовало. Но даже если отбросить странности в его поведении; даже если отбросить то, что это кошки провожали его, а вовсе не наоборот… Портье должен был постучать в дверь двадцать седьмого номера, чтобы ему открыли. И открыть ему могла только русская Дарья. Когда тебя будят на рассвете стуком в дверь, ты, наверняка, это запомнишь. Машинально зафиксируешь в памяти. Но на вопрос инспектора «не случилось ли чего-либо необычного между пятью и шестью часами утра» кошачья богиня ответила отрицательно.

Выходит, эпизода с кошками и сердобольным портье не было вовсе и все это – фантазии инспектора Субисарреты.

Или… русская соврала, как соврала насчет Брюгге. Виктор Варади – вот кто должен внести ясность и расставить все по местам, но его телефон не отвечает. Зато Аингеру, несмотря на раннее утро, тотчас же снимает трубку.

– Гостиница «Пунта Монпас».

– Инспектор Субисаррета, – сразу же представляется Икер. – Есть новости от вашего сменщика?

– Никаких.

– Как обстоят дела в отеле?

– А как они могут обстоять после того, что случилось? Все пребывают в унынии… Я имею в виду персонал. А у меня еще пропала сменная рубашка… В общем, ничего хорошего.

– Никто в срочном порядке не выехал?

– Нет.

– Значит, волнений среди постояльцев не наблюдается?

– Нам пришлось снять ленты с двери номера, это нервировало клиентов и вызывало ненужные вопросы…

– Я понимаю.

– Но дверь пока остается опечатанной, не волнуйтесь.

– И не думал волноваться. Все вопросы с номером управление утрясет с вашей администрацией чуть позже. Скажите, Аингеру, этот Виктор… Он что, увлекается баскетболом?

– Насколько я знаю, он не фанат.

– Может быть, играет в какой-нибудь любительской команде?

– Вряд ли. Книжный червь – вот кто такой Виктор. Единственное его развлечение – Аквариум, я как-то встретил его там, опять же с книгой под мышкой. Он сказал, что рыбы действуют на него успокаивающе.

– А у него есть поводы для беспокойства?

– Ну… Поводы для беспокойства всегда есть. Особенно когда зарплата не слишком велика и никак не удается собрать достаточное количество денег на учебу.

– У персонала гостиницы… Тех, кто отвечает за номера… Наверняка есть электронные ключи от всех дверей?

– Единый электронный ключ есть у горничных. Еще один хранится на ресепшене…

– То есть в случае необходимости вы или Виктор можете им воспользоваться?

– Да. Но таких случаев на моей памяти почти не было.

– Вы ведь виделись с Виктором вчера утром?

– В восемь утра. Он сдавал мне смену.

– Ничего необычного в его поведении не заметили?

– Нет, все было как всегда…

– А как бывает всегда?

– Э-э… Перебросились парой фраз относительно погоды, в этом году очень ветреное лето… Я спросил, как продвигаются его дела с университетом… А-а… Вспомнил! Он попросил меня передать маленький пакет в номер двадцать семь.

Вот так новость! Инспектор чувствует легкое покалывание в пальцах: так бывает всегда, когда в непонятном деле вдруг возникает неожиданный просвет. И в абсолютном тумане появляется украшенный разноцветными лампочками и еловыми гирляндами канат, за который можно ухватиться и добрести до места, где туман начинает рассеиваться. Легкое покалывание – именно так: как будто маленький, чрезвычайно потешный фокстерьер по кличке Истина покусывает Икера за кончики пальцев, пытаясь обратить на себя внимание.

– А сам Виктор не мог передать этот пакет по назначению?

– Ему было неудобно беспокоить людей в такую рань. Оттого он и решил прибегнуть к моей помощи.

– И что же было в пакете?

– Ничего особенного. Кошачьи консервы.

– Кошачьи консервы? – инспектор удивлен и разочарован одновременно. – С чего бы вдруг? Кто-то из жильцов двадцать седьмого номера попросил портье купить корм для животных?

– Нет. Это была инициатива самого Виктора.

– Разве кошки голодают? Я видел их вчера, и они показались мне вполне довольными жизнью.

– Я бы тоже был доволен жизнью при такой-то хозяйке, – позволяет себе вполне понятную мужскую вольность Аингеру. – Кошки не голодают, конечно. Просто они очень нравятся Виктору, вот он и принес им гостинец.

– Значит, Виктор испытывает к кошкам симпатию?

– Он сам мне об этом говорил.

– К кошкам или к хозяйке?

– Ну… – в голосе администратора появляются ревнивые нотки. – Вроде бы у Виктора в детстве была кошка той же ориентальной породы. Когда он еще жил в Венгрии… Вот парень и расчувствовался.

– А… что это за консервы?

– Какие-то английские, очень недешевые. Две маленькие банки, по одной на каждую бестию… В смысле – на каждого ориентала.

– Вы передали их?

– Конечно. Как только они спустились, хозяйка кошек и девчонка… Это было часов в девять утра. Хозяйка еще спросила меня относительно дворца Мирамар[11]. Они как раз собирались туда отправиться, вот и интересовались, как лучше добраться.

– А как русская отреагировала на подарок Виктора?

– Она удивилась.

– Но консервы все же взяла?

– Да, положила их к себе в сумку.

– А возвращаться обратно в номер, чтобы отнести их, не стала?

– Это совсем небольшие банки, очень легкие, они и ста граммов не весят. Да. – Голос Аингеру съеживается до шепота в очередном приступе ревности. – Девушка еще сказала: «Как мило, я тронута! Передайте вашему коллеге, что я тронута и что мы благодарим его за заботу. Впрочем, я сама передам ему это». А потом она спросила, когда он появится. Вот ведь сукин сын!..

– Кто?

– Виктор. Решил таким дешевым способом втереться к ней в доверие…

Аингеру на другом конце телефонного провода запоздало сожалеет, что светлая мысль прикупить кошачьи консервы пришла не ему.

– А саксофонист? – Икер благоразумно переводит тему в другое, не связанное с кошками русло.

– А что саксофонист?

– Его не было с девушкой?

– Нет. Он покинул гостиницу позже, уже после полудня.

– Вернемся к Варади. Вы сказали, что в случае необходимости он может добраться до «Пунта Монпас» за полчаса. Но ведь он живет в Ируне…

– У него есть машина. Старый дурацкий «форд», та еще развалюха. Ему лет сто, не меньше…

– Сто? Это вряд ли, – Субисаррета не особенно жалует художественные преувеличения.

– Ну, пятьдесят, как минимум. Такая длинная дура красного цвета, с парусиновым верхом. В него и сесть-то страшно, только и думаешь, как бы не развалился. Уж не знаю, где Виктор откопал этот раритет… Не иначе как на автомобильной свалке! Однажды он подвозил меня, так я проклял все на свете. Магнитолы там нет, дверные ручки постоянно заедают и вечные мучения со стеклами. Если опустишь – не поднять толком. И наоборот.

– Номерной знак этого раритета вы, конечно, не запомнили?

– Не задавался такой целью, но могу посмотреть в бумагах… Если вы подождете минутку.

– Подожду.

Спасительный канат, украшенный еловыми гирляндами, больше не просматривается в тумане, ни одна лампочка не горит. И покалывание в пальцах прекратилось само собой; фокс по кличке Истина потерял к Субисаррете всякий интерес, отправившись по своим неотложным собачьим делам: гонять птиц и велосипедистов и задирать ногу на колеса припаркованного черт знает где «форда» Виктора Варади. И лишь к ориенталам фокстерьер считает за лучшее не подходить.

Или он не замечает их, как не заметил Виктор?

Чем больше инспектор думает о сцене, разыгравшейся на ресепшене, тем гуще становится туман. Сказанное Аингеру («Варади относился к кошкам с симпатией») идет вразрез с поведением портье. Почему Виктор не покормил кошек сам, ведь банки с едой были при нем? Почему он не окликнул их, не погладил, не почесал за ухом?

И что он делал на втором этаже гостиницы?

Портье вернулся на ресепшен в пять сорок четыре утра, так утверждают цифры на пленке. Вернулся один, легко сбежал по лестнице, на поначалу направился не к стойке. Снова подошел к входным дверям: в отличие от прошлого, – ночного раза – почти вплотную. Подышал на стекло, поводил по нему пальцем, затем отступил назад на несколько шагов, постоял, склонив голову набок. И только после этого занял привычное место и снова раскрыл книгу.

С одеждой Виктора все было в порядке, ни единого темного пятна, ни единой сомнительной складки; лишь волосы, до того распущенные, оказались забранными в хвост. Неужели четырнадцать минут ушло только на приведение в порядок прически?..

– Вы слушаете меня, инспектор?

– Да.

– Номерной знак – ноль восемь восемьдесят VPJ.

В принципе, для поисков «форда»-развалюхи номерной знак не так уж важен. Исходя из описаний Аингеру, речь идет о «Thunderbird» – культовом американском авто, не теряющем своей притягательности даже в убитом состоянии. Не то чтобы инспектор хорошо разбирался в марках машин (он рассматривает их как средство передвижения, не более), но Альваро…

Икер снова упирается лбом в раскроенный затылок Альваро, его другу нравилась именно эта машина, так же как она нравилась покойному американскому президенту Джону Кеннеди и Мэрилин. Об автомобильных предпочтениях сладкой парочки ему тоже рассказал Альваро, еще в Доломитовых Альпах. К чему были пристегнуты восторги относительно «форда-Thunderbird», Икер, честно говоря, позабыл. Но хорошо запомнил описание машины, и кабриолетный парусиновый верх там фигурировал. Или – кожаный?.. Несмотря на наплыв туристов, Сан-Себастьян – город маленький и что-то, отличное от стандартных «сеатов», «рено», «пежо» и «ниссанов», инспектор заметил бы всегда. Но «форд-Thunderbird» не попадался ему на глаза ни разу.

Теперь придется искать его целенаправленно.

– Спасибо. Скажите, Аингеру… Туалет для персонала…

– Туалет находится на первом этаже, справа от ресепшена.

– А на втором?

– Вас интересуют именно туалеты?

– Э-э… любые подсобные помещения.

– Там есть комната, где горничные хранят моющие средства. Бельевая…

– Эти помещения запираются?

– Естественно. Но единый электронный ключ подходит и к ним.

– Вы ведь были на ресепшене, когда русская вернулась в гостиницу?

– Вы же знаете…

– Просто уточнил. Это вы рассказали ей, что произошло?

Мгновенно воцарившееся на том конце трубки молчание спустя несколько мгновений сменяется судорожным вздохом:

– Ну… В подробности я не вдавался…

– Вы только сообщили, что произошло убийство.

– Не совсем так.

– Но в целом – так. – У Икера нет никакого желания выслушивать оправдательный лепет Аингеру. – Насколько я помню, она собиралась лично переговорить с Варади. Она удивилась, увидев на ресепшене вас, а не его?

– После всего что произошло… это было уже не существенно. Виктор… О нем никто и не вспомнил.

– А как она отреагировала на новость… о прискорбном событии?

– Довольно спокойно, я бы сказал – философски.

– Философски? Что значит «философски»?

– Это значит – никак. Поинтересовалась только, можно ли ей и девчонке подняться в номер. И я взял на себя смелость…

– Понятно. Вы скорчили из себя хозяина отеля. И положения заодно. В котором часу они вернулись?

– Точного времени я вам не назову, но, очевидно, в самый разгар следственных действий. А что… У вас возникли какие-то подозрения?..

Даже если бы подозрения и возникли, юнец Аингеру был бы последним человеком, с которым Субисаррета решил бы ими поделиться.

– Еще один вопрос. У вас в гостинице не принято останавливаться с животными, не так ли?

– Это так, – снова жмется Аингеру. – Я уже говорил вам… Но этим милым людям просто невозможно было отказать.

– Почему? Разве они являются постоянными гостями «Пунта Монпас» и имеют определенные привилегии?

– Нет, они здесь впервые. Во всяком случае, на моей памяти. Честно говоря, я думаю, что и Сан-Себастьян для них в новинку.

– Почему вы так решили?

– Потому что девушка расспрашивала меня о Мирамаре. А еще раньше о Дворце конгрессов Курсааль, где проводится кинофестиваль, и других достопримечательностях. Если бы они бывали у нас раньше, такие вопросы не возникли бы.

В чем-чем, а в логике юнцу не откажешь. И общение Аингеру с русской выглядит теперь чуть более разносторонним, чем казалось инспектору: они успели поболтать о важных пунктах приложения туристических сил, не только о жалобах Кристиана Платта на саксофон.

– А кошки могут свободно разгуливать по отелю?

– Н-не думаю… Я видел их только один раз, когда все трое, включая саксофониста, заселялись в номера.

– Надо полагать, горничные, которые убираются в номерах ежедневно, видели их чаще?

– Скорее всего. Но вам лучше спросить об этом у Лауры и Хайат…

– Хайат?

– Это наша вторая горничная. Они с Лаурой работают посменно. Второй этаж целиком лежит на их плечах.

Ночью все иначе.

Именно об этом думает сейчас инспектор: Аингеру видел ориенталов лишь единожды, следовательно, днем они не выходят из номера. А если и выходят, то в холл гостиницы не спускаются. Но ночью все иначе, ночь – их время, и кошки вольны гулять не только сами по себе, но и там, где им вздумается. Только так можно объяснить их появление на ресепшене в ночь убийства. Или в другие ночи, иначе как бы Виктор Варади узнал об их существовании?

Действительно, как?

– Эти кошачьи консервы стали для вас неожиданностью? – спрашивает Субисаррета.

– В каком смысле?

– Их покупка означает, что Виктор знал о кошках из двадцать седьмого номера. А вы утверждаете, что номер они не покидали.

– Ничего я не утверждаю…

– Тогда как ночной портье мог узнать об ориенталах?

– То, что я их не видел, не означает, что не видели другие… Вот и все. Нашептать о них Виктору могли Лаура или Хайат… Или девчонка, у нее шило в заднице…

– Шило в заднице?

– Она очень общительная, только это я хочу сказать.

– Вот как? Она общалась и с вами?

– Со мной лично – нет. Но она разговаривала с Хайат, я сам видел. И с Лаурой. И кажется, подарила ей какую-то мелочь.

– Какую?

– Спросите у нее.

– Эта Хайат… Она ведь не испанка?

– Нет. Приехала откуда-то с Балкан. Кажется, Лаура перетащила ее с прежнего места работы. Женщина небольшого ума, но дело свое знает. И жалоб на нее не поступало.

Вряд ли женщина небольшого ума так уж досконально разбирается в кошачьих породах. Но и без Аингеру инспектору Субисаррете понятно: о кошках Виктор Варади узнал не из третьих рук. Прошлой ночью они навестили его на ресепшене, хотя в непосредственный контакт с портье не вступали. А было еще несколько ночей, и все они зафиксированы на пленке. Которая рано или поздно будет отсмотрена вся, а пока ему нужно найти Виктора.

«Найти Виктора» – главный лозунг сегодняшнего утра и главная задача на сегодняшний день, все остальное может подождать. Пленка – тоже. Не сейчас, потом.

В этом потом есть известное лукавство, потом похоже на тяжелое лоскутное одеяло, которым Икер укрывался в детстве, прячась от собственных страхов. Надежнее убежища не сыщешь, в нем можно – в относительной безопасности – пережить темноту и дождаться первых лучей солнца. Темнота была кошмаром маленького Икера – не потому, что в ней ничего не было видно, как раз напротив: стоило глазам привыкнуть к темноте, как из нее начинали выползать всякие чудовища и монстры, один за другим. Днем они прятались в самых обычных вещах и предметах: в кресле с накидкой из светлого льна, бабушкином зеркале, книжном шкафу, птичьей клетке, похожей на старинный замок с башенками, – птицы там не водились отродясь.

Именно в клетке и заключалось для Икера главное зло; именно оттуда, из готического замка, тянулись к нему щупальца, раздвоенные языки и костлявые скрюченные пальцы. Как было бы замечательно, если бы взрослые, от которых зависит все в этом мире: дед, бабушка или Иисус, – поселили бы в замке веселого щегла или длинноклювого зимородка. Или в один прекрасный день пришла бы посылка от Девы Марии – с двумя почтовыми голубями. Но вместо этого пришла посылка от матери – с матросским костюмчиком, который оказался Икеру слишком мал. Возможно, он подошел бы по размеру большому попугаю: их Икер не раз видел по телевизору – широкогрудых, с непомерно длинными красно-голубыми хвостами, с лапами-корнями и глазами-бусинами. Даже такая внушительная птица легко уместилась бы в клетке, но…

Это – очень ценная вещь.

Так всегда говорила бабушка. Клетка – старинная, из красного дерева, с позолоченными маленькими качелями внутри, а перекладина на качелях обита темно-красным бархатом. Островерхие башенки украшены крошечными, не потерявшими цвет флажками: на них можно разглядеть звезды, короны, львов, стоящих на задних лапах, и геральдические лилии. Так можно ли отдать такую красоту на откуп глупой птице, которая немедленно загадит ее, испортит, искромсает в щепы безупречно отполированное веками красное дерево?

Икер – не из тех парней, кто устраивает истерики, если какое-то их желание не исполняется немедленно. Он сам, согласно своему детскому разумению, пытался населить замок живыми существами – из тех, что были под рукой: жуками, гусеницами, прохладными лягушками. Но жуки и гусеницы легко просачивались сквозь прутья, а лягушек выгребала бабушка, после чего Икер, сопровождаемый охами и подзатыльниками, отправлялся в угол и громко (так, чтобы было слышно на кухне, где бабушка готовила обед) читал «Pater Noster».

Сто раз кряду.

А иногда и сто пятьдесят. Молитва – единственная вещь, способная выкроить из лоскутков плохого мальчишки матросский костюмчик хорошего: да так ладно, что он не будет морщить и жать в плечах. В этом была свято уверена бабушка, и дед тоже, и Иисус. И почти наверняка Дева Мария, от которой Икер так и не дождался почтовых голубей.

А еще были бабочки и стрекозы.

Но удержать их в клетке было еще сложнее, чем гусениц. Они… исчезали.

А у Икера никогда не хватало терпения дождаться того момента, когда они исчезнут. Всякий раз он давал себе слово не спускать глаз с клетки, но в какой-то момент обязательно отвлекался на ничего не значащий пустяк. Пустяк был явно в сговоре со стрекозами и бабочками, потому что, когда взгляд Икера снова сосредотачивался на позолоченных качелях и темно-красном бархате, никого внутри клетки не оказывалось.

Пустота.

Самым удивительным было то, что и в комнате ни стрекоз, ни бабочек не оказывалось тоже. Они не садились на книжный шкаф и не прятались под льняной накидкой, не шуршали крыльями в корешке толстенной «Библии». Они как будто растворялись в пространстве комнаты, хотя Икер предусмотрительно закрывал окно и дверь. Икер однажды признался Борлито, что боится темноты, боится бабушкиного зеркала и большой вазы с бумажными цветами – флоксами, розами и пунцовыми мальвами.

Боится клетки.

Клетка произвела впечатление на Борлито, особенно башенки с флагами.

– А если бы там жил кто-нибудь, тебе не было бы так страшно? – спросил он, после того как замок из прутьев и красного дерева был обследован со всех сторон.

– Щеглы – насмешники, – секунду подумав, заявил Икер. – А у зимородков – длинные крепкие клювы. А у попугаев лапы такие же сильные, как руки у дедушки. И крылья… Их крылья подняли бы ветер, самый настоящий ураган. А при урагане и носа из замка не высунешь. Они бы справились с чудищами, каждый из них.

– И даже щегол? Щегол ведь маленький, совсем крошка.

– Щегол – весельчак. Он бы рассмешил чудищ до смерти, захохотал.

– А лягушки?

– Лягушки – холодные, и чудища замерзли бы рядом с ними.

Железная логика Икера вроде бы убедила Борлито, он отошел от замка-клетки, устроился на краешке кресла, которое по ночам превращалось в безглазую тушу носорога, раскрыл блокнот и вытащил простой карандаш из-за уха. А из заднего кармана штанов – плоскую железную коробку с цветными.

– Собираешься рисовать? – забеспокоился Икер.

– Не подглядывай!..

Через пять минут Борлито сделал то, чего прежде не делал никогда: вырвал страницу из своего драгоценного блокнота. Еще через три минуты к вырванной странице присоединилась еще одна, а за ней последовали две других.

– Вот, – сказал Борлито. – Теперь никого бояться не стоит.

…Их было четверо – рыцарей в шлемах с плюмажами разных цветов: зеленым, оранжево-синим и красно-голубым. Последний – четвертый – плюмаж был украшен шутовскими бубенчиками, и Икер вдруг услышал, как они звенят. Это был совсем тихий звон, но Икеров рот расползся до ушей. В звон бубенчиков вплеталось позвякивание шпор, а на доспехах рыцарей сияли солнце и корона, устрашающе рычали львы и цвели геральдические лилии.

С такими защитниками и впрямь не испугаешься!

– Это мои рыцари? – прижимая рисунки к груди, спросил Икер.

– Твои, – заверил Борлито. – Только оставь раскрытыми двери замка.

Эта идея не слишком понравилась Икеру.

– Почему еще?

– Рыцарям нужна свобода маневра, чтобы защитить тебя… И вообще, никто не должен сидеть в клетке.

– Даже чудища?

– О них не беспокойся.

Икер и не беспокоился. Больше не беспокоился. Он почему-то сразу уверовал, что три несуществующие птицы и один лягушонок, преображенные талантом Борлито в самых настоящих смельчаков, отведут от него щупальца и раздвоенные языки. А костистые пальцы никогда не сомкнутся на горле.

Он едва дождался ночи, так ему хотелось посмотреть на битву титанов. Он больше не цеплялся за бабушку, когда она пришла украдкой поцеловать его перед сном. Украдкой – потому что дед терпеть не мог проявления телячьих нежностей, не порть мальчишку, – заявлял бабушке строгий дед, – если будешь его обслюнявливать и кудахтать над ним, из него никогда не вырастет мужчина.

Бабушка – тоже строгая, но отходчивая: за подзатыльниками всегда следовала конфета, или сладкая капустная кочерыжка, или какая-нибудь другая вкусность, а уж от поцелуя на ночь она и вовсе никогда не отказывалась. Обычно Икер крепко держал ее за запястья во время смазанного пергаментного поцелуя и долго не хотел выпускать их.

– Ну что, что еще? – спрашивала бабушка.

Икера так и подмывало уткнуться ей в передник и рассказать про собственные муки, связанные с темнотой. Но что-то останавливало его, и этим «что-то» была бабушкина болтливость. У нее нет никаких тайн от деда, а дед, едва прознав про страхи Икера, тут же начнет их искоренять. Как он будет делать это – тоже понятно: запрет трусишку в темное место, где сами собой должны произрасти бесстрашие и воля.

Два качества, необходимые мужчине, как правая и левая нога. Как правый и левый глаз, как обе руки. А без чего-то одного (правого глаза – воли и левой ноги – бесстрашия) никто не может чувствовать себя по-настоящему полноценным.

В темноте не так много шансов вырасти, – сказал бы деду Икер, если бы осмелился, – даже у цветка. Больше того, цветы гибнут в темноте, и другие растения тоже, а ведь растения гораздо более выносливые и отчаянные существа, чем человек. Иногда они пробивают камни, просачиваются сквозь бетонные плиты, – человеку, а уж тем более маленькому мальчику за ними не угнаться. Конечно, есть еще бумажные флоксы и мальвы, которым все равно, что их окружает – свет или тьма. И в полной темноте ничего особенного с ними не случится. Что ж, можно взять как пример для подражания и их, но тогда бесстрашие и воля тоже получатся бумажными.

Ненастоящими.

И вряд ли обрадуют деда. Точка зрения Иисуса на этот счет не совсем ясна.

Да, в тот вечер все было иначе. И Икер не ухватился за сухонькие бабушкины запястья, как случалось всегда, напротив, выпростал из-под одеяла руки, сжал их в кулаки и вообще – повел себя совершенно независимо.

– С тобой все в порядке? – забеспокоилась бабушка.

– Да.

– Уж не заболел ли ты, часом?

– Нет.

– Точно?

– Не люблю телячьи нежности.

– Неужто? – От изумления у бабушки округлились глаза. – Ну ладно, храни тебя бог, малыш. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, ба.

Особенно спокойной ночи Икер не ждал, ведь любая битва – довольно шумное мероприятие, она предполагает скрежет клинков, яростные и торжествующие крики победителей, вздохи и стенания побежденных. Но ничего подобного не произошло. То есть до него доносились какие-то приглушенные звуки, и шли они от птичьей клетки, где в каждой из четырех башенок Икер предусмотрительно расположил своих защитников. Нарисованные Борлито на листках, они вовсе не были бумажными, как унылые бабушкины цветы, – самыми настоящими.

Так казалось Икеру, глаза которого потихоньку привыкали к темноте. Где-то там, в самом ее сердце, отважные рыцари обороняли мальчика от чудовищ, и впервые он заснул спокойно. И в эту ночь, и во все последующие: страх ушел навсегда.

Повзрослев, Икер так и не смог вспомнить, куда подевались птичьи листки из блокнота Борлито. Быть может, их выбросил дед или бабушка спрятала их в свой огромный комод, на ту же полку, где лежал так никому и не понадобившийся матросский костюмчик. Или сами рыцари, посчитав, что их миссия исполнена, отправились к какому-то другому мальчишке, нуждавшемуся в защите.

Эта версия кажется предпочтительной даже взрослому Икеру, особенно в период «Джаззальдии», настраивающей самые черствые души на поэтический лад. А в пропаже стрекоз и бабочек нет никакой поэзии, и думать, что рыцари разделили их участь, невыносимо. Даже взрослому Икеру, ибо здесь он снова вступает на территорию тьмы.

Она никуда не ушла, как он ошибочно подумал в детстве. Она просто дала ему передышку, чтобы маленький Икер успел вырасти и стать полицейским инспектором. Озабоченным теперь поисками ночного портье Виктора Варади.

Субисаррета потратил слишком много времени на детальное изучение прошлой ночи, а ведь у Виктора были и другие ночи, не исключено, что и в них происходило что-то интересное. Дни тоже нельзя сбрасывать со счетов: хотя в них вряд ли сыщется Виктор, но почти наверняка обнаружится Кристиан Платт – живой и здоровый, без красной пижамы и пролома в голове.

Кристиан Платт, бывший когда-то Альваро Репольесом, лучшим другом Икера. У Альваро, каким его знал Субисаррета, не было странной татуировки под коленом и уж тем более микрочипа. Вот чего боится инспектор: столкнуться с Альваро лицом к лицу (пусть и на пленке) – и не узнать его. Или – узнать с какой-нибудь другой стороны.

Темной.

Темной, несмотря на светлые волосы. Черноволосый Альваро был, скорее, светлым человеком. Обаятельным и легким, способным покорить любое сердце, не только женское. Что же произошло с тобой, Альваро? Что происходило в каждый из дней на протяжении целых двух лет? Обрывки последних пяти суток, их мелкие крохи зафиксировала пленка, но вряд ли они прольют свет на двухлетнее отсутствие. Куда больше Икер надеется на запросы, посланные в Британию: если уж нельзя ухватиться за Альваро, может быть, всплывет что-нибудь любопытное, связанное с Кристианом Платтом? Еще один запрос он отправил швейцарским коллегам – относительно колоритной троицы со второго этажа. Субисаррета и сам не может объяснить, почему так поступил. Он не подозревает их в убийстве: девчонка слишком мала, ее черный брат-саксофонист – слишком талантлив… Русская? Представить ее хладнокровно наносящей удар бейсбольной битой по затылку беззащитного человека никак не получается. Кошки?.. После вчерашних зыбучих песков в глазах одной из них, после игры в гляделки с Виктором, инспектор вправе ожидать от ориенталов чего угодно. Но и они – не убийцы, при всем настороженном к ним отношении. Вцепиться кому-нибудь в горло, полоснуть когтями по коже, даже выцарапать глаза они смогли бы. Но проломить голову?

Такое – ни одной кошке не под силу.

Пару минут Субисаррета развлекает себя тем, что пытается представить кошку, которая держит биту в лапах: получается забавно, но при этом кошка теряет черты животного и приобретает человеческие. И ничего, кроме вечного мультяшного неудачника Тома, не вырисовывается. Том смешной, а то, что случилось в номере Кристиана Платта, вовсе не смешно.

А ведь была еще женщина-кошка! И не одна, целых две, Икер видел фильмы с их участием: голливудская муть, на которую его когда-то таскала Лусия. Имени актрис инспектор не запомнил, лиц – тоже, только облегающие черные комбинезоны из кожи.

Русской пошел бы такой комбинезон.

Почему он подумал о русской?

Потому что оба ориентала принадлежат ей, потому что она нелепо солгала о Брюгге и потому что… Субисаррета не прекращал думать о ней с тех пор, как они расстались вчера вечером. Нельзя назвать эти мысли навязчивыми, они держатся особняком, не привлекая к себе особого внимания. Они ведут себя как кошки, сопровождавшие Виктора Варади к лестнице на второй этаж: чтобы увидеть их, нужно обернуться, остановиться. Когда Икер думал о Лусии, все было понятно: Лусия вызывала вполне определенные желания, другие девушки – тоже. Никаких особых желаний (сосредоточенных, как правило, в районе паха) русская не вызывает. Но Икеру хотелось бы еще раз взглянуть на лицо-папоротник. И хотелось бы, чтобы этот папоротник рос где-нибудь в гордом одиночестве, на чистой почве, свободной от мелких корешков, коротких и жестких кошачьих волос, сгнивших прошлогодних листьев, – всего того, что составляет окружение русской Дарьи. Сюда еще можно добавить забитый землей мундштук от саксофона и парочку потерянных ангельских перьев – и картинка будет полной.

«Дарлинг», – так назвал русскую черный принц крови, дарлинг – дорогая.

Звучит фамильярно и немного пошловато, но не исключено, что это всего лишь производная от не слишком удобоваримого русского имени. Если бы Субисаррете представился случай… Нет… если бы они с русской познакомились при других обстоятельствах…

Они бы никогда не познакомились при других обстоятельствах.

И дело не в том, что в гостинице «Пунта Монпас» (как и в любой другой гостинице Сан-Себастьяна) Икер не возник бы в ином качестве, кроме полицейского инспектора. И не в том, что он не смог бы подойти к Дарье на улице (он никогда не знакомился с женщинами на улице). Все намного проще и сложнее одновременно.

Эта негромкая, насмешливая, немного отстраненная девушка как-то связана с убийством. С раной на затылке. Не обязательно той, что явилась причиной смерти Кристиана Платта, и убийство могло быть совсем другим, совершенным не в Сан-Себастьяне, где-нибудь в другом месте. В другое время, которое давно прошло или еще не наступило. Воображению Субисарреты, подстегиваемому «Джаззальдией», легко представить пролом в черепе – как край обрыва.

И на краю сидит она, русская, болтая ногами над бездной.

Инспектор всеми силами пытается отогнать от себя видение, не иначе бессонная ночь виной тому, что оно возникло. И русская, и саксофонист выглядели вполне респектабельно, ангел был мил, как и положено бойкой и живой восьмилетней девочке, и… Не стоит так демонизировать кошек. Не стоит воскрешать маленького Икера со всеми его неизжитыми страхами.

Маленький Икер давно вырос, стал полицейским инспектором, обладающим крепкой волей и немалым бесстрашием. А сейчас ему понадобится еще и удача, чтобы разыскать Виктора Варади.

Глава пятая:

квартира Виктора Варади, Ирун,

24 июля, 10 ч. 10 мин. по среднеевропейскому времени

…Крысиная нора.

Именно это определение пришло на ум инспектору, едва он оказался в жилище ночного портье. Никто не впускал его туда, но проникнуть внутрь большого труда не составило, хотя у Икера и не было электронного ключа от всех дверей.

Смутная мысль о том, что хозяин, скорее всего, отсутствует, брезжила в сознании Субисарреты с самого начала. Поэтому, прежде чем отправиться в Ирун, он заехал домой захватить связку с отмычками (за долгие годы службы ему удалось собрать целую коллекцию), а заодно переодеться и принять душ. Еще пятнадцать минут инспектор потратил на бритье. Более тщательное, чем обычно. А потом размазал по щекам чуть больше одеколона, чем следовало. А потом (чего и вовсе никогда не случалось) минут пять рассматривал себя в зеркале.

Особенным красавцем Икера не назовешь, но ничего отталкивающего в лице нет. Среднестатистическая физиономия среднестатистического мужчины, со всеми полагающимися возрасту и полу складками, порами и легкими морщинами. В модели и киноактеры Субисаррета никогда не стремился; не урод – и ладно. Некоторые женщины даже находили его чрезвычайно привлекательным, особенно отмечая пронзительность взгляда, – интересно, как относятся к пронзительному взгляду папоротники?.. Вдруг они решат позвонить и назначить встречу? А на гладко выбритое лицо смотреть намного приятнее, чем на двухдневную неопрятную щетину.

Если русская не позвонит до полудня, придется побеспокоить ее самому, ведь разговора с девчонкой никто не отменял. Кроме того, нужно расставить все точки относительно Брюгге и выяснить у русской, почему она солгала. Джинсы или брюки?

Летние светлые брюки подойдут, а еще – однотонная белая футболка без всяких раздражающих надписей и пиджак. Этот пиджак Икер купил года четыре назад, по настоянию Альваро, отвалив за него немалую сумму денег. Иначе, чем помутнением рассудка, акт покупки такой непрактичной (Альваро называл ее «дизайнерской») вещи не объяснить. В случае Икера, разумеется: он слишком много работает, разгребает человеческую грязь похлеще любого ассенизатора, а белые щегольские пиджаки – униформа тех, кто пинает балду. С момента покупки Икер надевал пиджак лишь дважды, все остальное время он спокойно провисел в шкафу. Видимо, пришла пора вытащить его на свет и напялить на себя, чтобы…

понравиться русской.

«Понравиться», вот черт! Жалкая предательская мыслишка, всплывшая неизвестно откуда, приводит Субисаррету в ярость, русская здесь совершенно ни при чем! Летний день обещает быть не особенно жарким (ветер с Атлантики уже побеспокоился об этом), так что пиджак не помешает, довольно ему отсиживаться в шкафу.

Из тех же соображений яркого летнего дня, яркого летнего города, которому волей-неволей приходится соответствовать, Субисаррета помыл на ближайшей к дому мойке свой зеленый «сеат», попутно обнаружив пару новых царапин и столько же сколов на бампере. В другое время он бы и внимания на это не обратил, но если ты хочешь понравиться русской…

Пора освободиться от этого наваждения, только как? Стукнуться головой в лобовое стекло? Попрыгать на одной ноге? Ситуацию мог бы разрядить телефонный звонок от Иерая с новостями о порошке из-под ногтей Кристиана Платта – вдруг эти новости оказались бы из разряда сногсшибательных?

Но Иерай не звонит.

Зато успел отзвониться один из помощников Субисарреты – Ми́кель: он пробивал службы аэропорта на предмет прилетевшего из Барселоны Кристиана Платта.

– Вы слушаете меня, шеф?! – заорал в трубку Микель.

– Да.

– Рейс был транзитным. Женева – Барселона – Сан-Себастьян.

– Ясно.

– Но это еще не все. Женева – не отправная точка. В Женеве Кристиан Платт пробыл всего лишь два дня, а прилетел он… – тут Микель на секунду замолк, видимо, сверяясь с текстом, написанным на бумажке, – …из Бенина.

– Бенин? – Субисаррета удивился даже не географической всеядности Кристиана-Альваро, а тому, что уже сталкивался с упоминанием о Бенине, и совсем недавно. – Бенин? Так-так… Африка, что ли?

– Африка, да. Рейс авиакомпании «Ройял Эйр Марокко», Котону – Женева, с одной пересадкой в Касабланке.

– А Котону…

– …крупнейший город в этом самом Бенине. Финансовая столица и все такое прочее, я о нем пятнадцать минут назад узнал. Мне копать дальше? Или переключиться на что-нибудь еще?

– Попробуй связаться с чертовым Бенином, а там видно будет…

Ничего особенного видно не будет, даже если въедливый, похожий повадками на норную собаку, Микель пророет тоннель до Бенина, а с него станется.

Ничего особенного видно не будет – Бенин слишком далеко.

И он слишком другой, нисколько не похожий на любую из европейских стран, всех вместе и каждой по отдельности; где можно чихнуть в какой-нибудь Португалии, а из какой-нибудь Швеции тебе донесется «Будь здоров!». С Бенином такие штуки не пройдут.

Есть ли среди тех парней, что торгуют на набережных солнцезащитными очками и поддельным «Луи Виттоном», уроженцы Бенина? Даже если есть – никто из них толком не объяснит, что забыл в экзотическом Бенине его друг Альваро Репольес. И что забыл там щеголь Кристиан Платт… Вот Икер и вспомнил, почему само название страны показалось ему знакомым:

брошюра по искусству Бенина.

Она была найдена в вещах убитого, в пару к ней шел аукционный каталог. Надо бы изучить оба печатных экземпляра поподробнее. И пристальнее вглядеться в саксофониста Исмаэля, он ведь тоже черный, без всяких примесей, несмотря на фотографию безупречно-белой матери, стоящую подле его кровати в гостинице. Он – африканец, как и ребятишки с набережной, несмотря на швейцарское гражданство. Швейцарское, а Альваро-Кристиан прилетел из Женевы.

Слишком много совпадений на один квадратный метр «Пунта Монпас». Но об этом Субисаррета подумает позже, а сейчас его ждет Ирун.

…Инспектор нашел дом Виктора Варади довольно быстро – в старом, не слишком опрятном квартале, рядом с забитым фурами пустырем. На противоположной стороне пустыря маячил унылый одноэтажный мотельчик, в таком обычно останавливаются на ночь дальнобойщики. Субисаррета несколько раз бывал в Ируне, но ни этого квартала, ни пустыря, ни мотеля не замечал.

Странно.

Еще более странным (вернее, неопрятным) выглядел сам квартал. Такие Субисаррета видел лишь в Картахене и в одном из районов Валенсии, и жили там то ли цыгане, то ли албанцы: не самая благополучная часть населения. Машины, стоящие вдоль тротуара, были под стать домам: старые, обшарпанные и запыленные малолитражки с разбитыми бамперами.

Раритетного «форда» среди них не оказалось.

Минут десять Икер искал место для парковки, затем ему пришла счастливая мысль припарковаться на пустыре, рядом с фурами и грузовиками.

…Ничто в этом квартале не напоминало о близости яркого и беспечного туристического Сан-Себастьяна, и освежающее дыхание Атлантики сюда не долетало. Да и сам Субисаррета в чистеньком белом пиджаке выглядел инородным телом – для тех, кто, возможно, наблюдал за ним.

И даже – скорее всего, хотя улица была пустынна.

Но провести инспектора было трудно, он кожей ощущал любопытствующие взгляды, устремленные на него из-за приоткрытых дверей, полуспущенных жалюзи, из-за колышущихся занавесей. Когда он уже подходил к дому Виктора, прямо к нему под ноги прилетел грязный футбольный мяч.

Что сделал бы маленький Икер, еще не доросший до пиджаков? Подхватил бы мяч и, недолго подержав его на носке, отправил туда, откуда он прилетел. Взрослый Икер не стал заморачиваться с ударом, просто поставил ногу на мяч и замер в ожидании.

Не прошло и минуты, как к нему подошел парнишка лет тринадцати. Но вплотную не приблизился, остановился чуть поодаль, сунув руки в карманы спортивных брюк из плащовки. Крошечный, щедро залитый дешевым гелем, хохол торчал над мутной физиономией мелкого рыночного воришки.

Цыганский засранец. Лет через пять, а то и раньше, он станет головной болью полицейского управления Сан-Себастьяна, но пока относительно безобиден.

– Привет, – сказал инспектор и перевел взгляд на мяч. – Твой?

Засранец надменно кивнул и засунул руки поглубже в карманы; в них явно лежало что-то еще, – нож-бабочка? Кастет?

– Знаешь такого парня – Виктора Варади? У него старый «форд».

Снова надменный полусонный кивок.

– Сделаем так. Ты меня к нему проводишь, а я отдам тебе мяч.

– Сделаем так, – после непродолжительного молчания лениво процедил цыган. – Я вас к нему провожу, а вы дадите мне десять евро.

– Не многовато ли? – шумно удивился Субисаррета. – Я и так знаю, где он живет. В этом синем доме, за моей спиной. Квартира номер 41-Б.

– Пять. Пять евро, и я кое-что расскажу вам о Викторе.

– Идет.

…Дверь подъезда оказалась незапертой, в отличие от собственного дома Субисарреты, в отличие от любого дома в Сан-Себастьяне. Дверь не заперта и испаскужена граффити, в самом подъезде воняет какой-то кислятиной и нет лифта. Наверх, к квартире 41-Б, ведет захламленная лестница. Трудно поверить, что человек, работающий в приличном отеле, выбрал для проживания такую дыру.

Ах, да. Виктор копит на учебу в университете, и, должно быть, у него каждый евро на счету. А Субисаррета готов расстаться с целыми пятью за сомнительную информацию от сомнительного мальчишки.

– Нам на самую верхотуру, – заявил мальчишка. – Четвертый этаж.

Никакого другого и быть не может, исходя из номера квартиры: эти сведения потянут не больше, чем на двадцать центов.

– Ты живешь здесь? – спросил Субисаррета, довольно ловко огибая лестничный мусор: пустые банки из-под кока-колы, рваные газеты и полиэтиленовые мешки.

– Нет. Здесь живет Виктор. Вам ведь нужен Виктор?

В доме Виктора не слишком хорошая звукоизоляция. До Субисарреты доносятся обрывки телепередач, чьи-то вздохи и всхлипы, звон посуды, тонкий собачий лай.

– Так что ты хотел рассказать мне о Викторе, дружок?

– Деньги вперед.

– Хорошо, – поколебавшись секунду, Субисаррета достал бумажник из внутреннего кармана пиджака и вынул купюру в пять евро. Но не отдал ее ушлому цыганскому засранцу, – помахал бумажкой в воздухе. – Я слушаю.

– Виктор – нищеброд. И он не водит к себе шлюх.

– Небогато.

– Виктор – странный. У него не все дома. И он должен мне двадцать евро.

– Ничем не могу помочь.

– Вы – не его друг.

– Нет.

– Потому что у него нет друзей. Он никому не нужен. Никому не был нужен до вчерашнего дня.

– А что же произошло вчера?

– Он всем резко понадобился.

– Кому?

– Э-э…

Судя по всему, с купюрой все же придется расстаться.

– Так кому мог понадобиться Виктор Варади?

– Пять евро, – снова напомнил мальчишка.

– Держи.

– Одному типу, – процедил засранец, как только деньги перекочевали в его ладонь. – Раньше я его здесь не видел. Никогда. И одет он был так же, как и вы.

– Да? – озадачился Субисаррета.

– Такой же гребаный чистюля.

– Значит, чистюля искал Виктора?

– Он просто спросил, где живет Виктор.

– И ты его проводил?

– Он сказал, что провожать его не нужно.

– А потом?

– Потом они уехали, Виктор и тот тип. Я видел, как они вдвоем выходили из подъезда. Минут через двадцать. Может, через полчаса. Сели в машину Виктора и уехали.

– Когда это произошло? Днем, вечером?

– Во второй половине дня.

– Ближе к вечеру?

– Около четырех.

– А что это был за тип? Ты можешь его описать?

– Наверное.

– Ну?

– Десять евро, – распялив рот в ухмылке, заявил юный вымогатель.

– Мы договаривались о пяти, – напомнил Субисаррета. – И ты их уже получил.

– За Виктора. А тот тип стоит дороже.

Самое время вынуть полицейское удостоверение. А лучше – ухватить цыганского засранца за грудки и уже потом вынуть удостоверение. Но, вместо удостоверения, инспектор, тяжело вздохнув, вынимает десятку и сует ее в руки мальчишки.

– Слушаю.

– Он черный.

– Черный?

– Ну да. Черномазый. Негр. Высокий. С такими маленькими косичками на башке…

– Дредами?

– Ну да. Чертова уйма косичек. А еще у него был золотой медальон.

– И кожаные браслеты?

– Браслетов я не видел.

Дреды. Золотой медальон. Все это вкупе с «чистюлей» и «черномазым» выдает в неизвестном Исмаэля Слуцки – саксофониста, проживающего в той же гостинице, где работает Виктор Варади. Что может связывать респектабельного постояльца отеля и человека из обслуги, даже имя которого нет необходимости запоминать? Уж точно не детская дружба.

– Вспомни хорошенько, что сказал тебе тот тип.

– Он спросил, не знаю ли я парня по имени Виктор.

– И все? Фамилию он не называл?

– Нет. Но я сразу понял, о ком идет речь. Виктор здесь один.

– А потом?

– Потом спросил, где он живет.

– Он не знал точного адреса?

– В руках у него была маленькая бумажка, он все время в нее пялился.

– Тот тип… Он был похож на парней, которые шляются по набережной?

– Черномазых барыг со всякой фигней? Нет.

– А на кого он был похож?

Лицо цыганского засранца выражает страдание: очевидно, интенсивная умственная деятельность дается ему с трудом.

– Он был похож на черномазого, – изрекает, наконец, мальчишка. – У которого водятся денежки. И в каждом кармане по лопатнику.

При первой встрече с Исмаэлем сходные, хотя и не столь вульгарные мысли промелькнули у самого Субисарреты, а еще он подумал о принце крови.

– И что? Ты, должно быть, облегчил его лопатники на пару-тройку монет?

– Нет, – в голосе засранца не слышно сожаления. – К такому за просто так не подъедешь…

А к полицейскому инспектору, значит, можно?.. Икер испытывает совершенно иррациональное желание удавить засранца. Но вместо этого ограничивается вопросом:

– Это еще почему?

– Потому. Связываться с таким – себе дороже.

Цыганские засранцы вне зависимости от возраста – отличные психологи. Разбираться в людях, пусть и интуитивно, – основное условие выживания во враждебном мире. Очевидно, чистюля Исмаэль в глазах мальчишки – намного более серьезная фигура, чем полицейский инспектор Субисаррета; но на чем зиждутся подобные умозаключения?.. Исмаэль – вежливый и воспитанный молодой человек, талантливый саксофонист, от него не исходит никакой опасности. Неужели чумазый щенок увидел в нем что-то, что оказалось скрыто от Икеровых глаз?

– Значит, себе дороже. А со мной…

– Вы просто фараон, – неожиданно заявляет щенок, дернув себя за ухо.

– Откуда ты знаешь? – Субисаррета так удивлен, что невольно повторяет жест щенка.

– Фараонов я чую за километр. Скажете, нет?

– А тот тип? – недавнее желание прищучить мальчишку полицейским удостоверением растаяло, как дым. – Он не фараон?

– Он тот, кто не нравится фараонам. Кого фараонам отродясь не поймать.

Поймать самого мальчишку не составит большого труда, его и инспектора разделяет всего лишь несколько ступенек. Но сейчас Субисаррету занимает совсем не это. И даже не то, что засранец так быстро раскусил его. А вот что означают его слова – «отродясь не поймать»? До сих пор у Субисарреты и в мыслях не было «ловить» Исмаэля, хотя бы и на вранье. Он показался Икеру честным человеком, которому нечего скрывать. Абсолютно лояльным.

Контактным.

Гораздо более контактным, чем его русская спутница.

– На чем он приехал сюда?

– Уж точно не на автобусе.

– На такси?

Мальчишка пожимает плечами:

– Уехали они отсюда на Викторовой колымаге.

– Вдвоем?

– Я ведь уже говорил.

– Может быть, к ним подсел кто-то третий? Молодая женщина?

– Не было никакой женщины. Ни молодой, ни старой.

– А что они делали перед тем, как сесть в машину?

– Ничего. Вышли из подъезда и тут же укатили.

– А как вел себя Виктор?

– Не понял? – мальчишка снова дергает себя за ухо.

– Ну, может быть, он был взволнован? Испуган? Удивлен?

– Да нет. Виктор и есть Виктор. Он странный.

– Он вел себя странно?

– Он вел себя как обычно. Жрал свои конфеты, только и всего.

– В этом заключается странность? В конфетах?

Ум цыганского засранца безнадежно проигрывает интуиции, уж не подстегнуть ли его работу небольшим денежным вливанием? Взвесив все за и против и вспомнив презрительную кличку Фараон, Субисаррета решает воздержаться.

– А что он такого сделал, Виктор? – задавать вопросы намного проще, чем отвечать на них, вот мальчишка и решил облегчить себе жизнь.

– Ничего.

– А черномазый?

– Почему ты называешь Виктора странным?

– Потом сами поймете.

– Когда это «потом»?

– Мы пришли.

Квартира Виктора находится не на лестничной площадке четвертого этажа, куда выходят еще две двери, она расположена на полпролета выше. Огрызок лестницы упирается в деревянную высокую дверь, очень узкую, больше похожую на дверцу платяного шкафа.

«41-Б» выведено мелом на дверце. Мусора здесь даже больше, чем на главной лестнице, и он… выглядит каким-то несвежим. Как будто лежит здесь не одно десятилетие.

– Я пошел, – заявляет цыганский засранец.

– Погоди… Когда он вернулся домой?

– Виктор?

– Да.

– Не знаю, я его со вчерашнего дня не видел. И его колымагу тоже. Обычно она стоит напротив подъезда.

– Ты смог бы опознать того типа?

– Легко. Только он здесь вряд ли появится.

– Откуда ты знаешь?

Ответом Икеру служит топот сбегающих по лестнице ног. Спустя минуту подъездная дверь громко хлопает и Субисаррета остается один на один с дверью квартиры «41-Б». Искать кнопку звонка бесполезно, ее здесь просто нет. Прежде чем постучать, Икер прикладывает к двери ухо: за ней царит мертвая тишина.

Исмаэль (если это действительно был Исмаэль) и Виктор Варади – не друзья. Что сказал инспектору Исмаэль об утренней встрече на ресепшене? Он и Виктор перебросились парой слов о красоте Сан-Себастьяна, портье посоветовал саксофонисту посетить Аквариум, что еще? Ах, да: «Кажется, его звали Виктор. Во всяком случае, это имя было написано у него на бейдже». Просмотренная Субисарретой пленка подтверждает показания Исмаэля. Он действительно вернулся в отель около семи утра и ненадолго задержался у стойки. Постоял несколько минут, облокотившись на нее и склонив голову набок. Виктор отреагировал на пришедшего так же, как отреагировал бы и Аингеру, и любой другой из персонала: почтительное внимание, дежурная улыбка, никаких других эмоций на лице не прочитывается. Жаль, конечно, что разговор, пусть и короткий, записан не был, но вряд ли оба молодых человека говорили о чем-то судьбоносном. О чем-то таком, ради чего имело смысл приехать в Ирун, внедриться в сомнительный цыганский квартал, подняться по захламленной лестнице и выдернуть портье из квартиры. Ни Аквариум, ни другие достопримечательности Сан-Себастьяна этого не стоят.

А что – стоит?

Если это был Исмаэль, почему он не сказал инспектору о визите сюда? Почему упирал на то, что в состоянии идентифицировать Виктора Варади лишь по бейджу на рубашке? В любом случае, отправиться на поиски малознакомого человека Исмаэля могли заставить лишь крайние обстоятельства. Связаны ли они с променадом Виктора на второй этаж, – в то самое время, когда произошло убийство?..

На стук в дверь никто не отвечает, ни единого шороха за дверью.

Подъезд, до сих пор живший своей жизнью, тоже притих в ожидании: что-то теперь ты будешь делать, инспектор? Вторжение в чужое жилище – уголовно наказуемое деяние, а санкции на обыск у Субисарреты нет. Неужели придется убраться восвояси, поджав хвост?

Как бы не так!

С замком Икер справился довольно быстро, мысленно похвалив себя за то, что прихватил конфискованные когда-то отмычки. Но прежде чем толкнуть дверь в жилище Виктора Варади, бросил взгляд на лестничные пролеты.

Никого.

Неприятных объяснений можно не опасаться, но даже если за ним и наблюдают, местные жители не из тех, кто станет беспокоить звонками полицию. Тем более из-за такого пустяка, как гипотетическое квартирное ограбление. Вот если в квартире окажется сам хозяин – щекотливой ситуации не избежать.

Да и черт с ним.

У Икера найдется о чем поговорить с ним помимо открытой с помощью воровской отмычки двери.

Просочившись внутрь и плотно прикрыв дверь за собой, Субисаррета перевел дух и огляделся: никаких сюрпризов при входе и планировка довольно стандартная – маленький тесный коридор и две двери, выходящие в него. Одна из дверей приоткрыта, за ней угадываются очертания совмещенной с салоном кухни: мойка, переполненная грязной посудой, и боковая панель холодильника.

В коридоре не было ничего интересного: вешалка, обувница и какой-то постер на стене. Единственное, что удивило Субисаррету, – обилие шляп на вешалке. Он насчитал целых пять, все одного фасона: мягкий фетр, обвитый лентой, не слишком широкие поля. Три глубокие вмятины на тулье. Фасон называется «федора», он давно вышел из моды. Даже во времена Икерова детства «федора» казалась безнадежным ретро, таким же как и Жюльетт Греко. Но деду Икера было плевать на быстротечность моды, вот он и слушал Жюльетт.

И носил «федору».

В своей ретрошляпе дед был похож на гангстера. Или на частного детектива, использующего в своей работе самые что ни на есть гангстерские методы. А шляпа была одной из немногих вещей, которые сидели на деде идеально. Проблемы с подагрой исключали модельную обувь, проблемы с позвоночником и отвисший живот делали недостижимыми щегольские твидовые костюмы. Зато шляпа компенсировала все видимые недостатки.

Она была неподражаема.

Если бы случилось чудо и на пороге их дома появилась Жюльетт, дед элегантно приподнял бы шляпу, прикоснувшись к тулье тремя пальцами, как и положено по этикету. Этот – слегка киношный – жест наверняка сразил бы Жюльетт наповал.

Жаль, что она так и не узнала о своем верном поклоннике из испанского города Памплона.

Ближняя к Икеру шляпа – точь-в-точь как дедова, даже цвет такой же, темно-серый. Матерчатый кант на несколько тонов светлее, зачем Виктору столько почти одинаковых головных уборов? Он коллекционирует шляпы? Или они достались ему в наследство от такого же сентиментального деда, каким был дед Икера? Или были унесены из реквизиторского цеха той самой венгерской киностудии, где работал один из его дальних родственников? Цыганский засранец назвал Виктора «странным».

Не в шляпах ли заключается странность?

Сам не зная почему, Икер снял с вешалки темно-серый клон дедовой «федоры», водрузил его себе на голову и уже после этого отправился осматривать жилище ночного портье.

Пространство, скрывающееся за полуотворенной дверью, оказалось совсем небольшим – метров пятнадцать или около того. Подобие кухни – слева, подобие жилой комнаты – справа. В кухонном закутке помещались мойка, разделочный стол и старый холодильник c нашлепкой «General Motors» на передней панели. Именно старый, а не какой-нибудь новодельно-винтажный; желтовато-белый, с облупившейся местами эмалью. На какой только свалке Виктор откопал этого монстра?..

Чтобы открыть дверцу холодильника, Субисаррете пришлось приложить некоторое усилие, но ничего выдающегося за ней не обнаружилось: вздувшийся пакет молока, половинка лайма, сморщенное яблоко, огрызок пережаренного стейка на тарелке из пластика, упаковка кока-колы в стеклянной таре и початая бутылка виски.

Негусто. И молоко здесь явно лишнее.

И фотография красотки, прижатая к фасаду магнитом, имитирующим крышку от все той же вездесущей кока-колы, такая же старая, как и сам холодильник.

Фотография старая, а красотка, изображенная на ней, – молодая.

Отличная фигура, упакованная в узкое черное платье. Зажженная сигарета – в правой руке, меховая накидка – в левой; длинные светлые волосы уложены по моде сороковых годов, а плечи – вызывающе обнажены. «Шикарная телка», – сказал бы судмедэксперт Иерай Арзак. «Сэкси-пэкси», – сказал бы норная собака Микель. За комментариями последовало бы обильное слюноотделение и пара неприличных жестов. Альваро Репольес – тот обязательно потянулся бы за карандашом и блокнотом, а сам Икер… Сам Икер предпочел бы не смотреть в сторону красотки, если бы она появилась в поле его зрения.

Слишком уж откровенна ее сексуальность, слишком ослепительна – того и гляди, сожжешь себе роговицу. Но и оставаться безучастным тоже не получается.

– Добрый день, – сказал Икер фотографической красотке, машинально приподняв шляпу тремя пальцами: большим, средним и указательным. – Никогда не видел вас прежде. Каким ветром вас занесло в эту дыру?

Ответа не последовало, да и глупо было ожидать его от фотографии на холодильнике.

– Кто вы?

Одна из голливудских кинодив, кто же еще?

– Как вас зовут?

Подписи под фотографией не было, но если вызволить снимок из-под кока-кольной нашлепки… Может быть, что-то и найдется на тыльной стороне. Что-то вроде «ВИКТОРУ ОТ ДЕВУШКИ ЕГО МЕЧТЫ…».

– Вы подруга Виктора?..

Жаль, что ответа никогда не последует, но диапазон голоса приблизительно понятен, он идет в комплекте с откровенной сексуальностью: низкий и чувственный. Неважно, что именно говорят такие красотки, пусть и глупости; важно – как они это делают. Плетут корабельные канаты из ничего не значащих слов, связывая ими собеседника по рукам и ногам. Иногда в ход идут наручники – «Вы не могли бы проводить меня до лифта, милый?» — бедняга и глазом моргнуть не успеет, как оказывается прикованным ими к батарее.

В доме Виктора нет лифта.

И красотка с фотографии никогда бы не заглянула сюда по собственной воле. Слишком уж непрезентабельно жилище ночного портье.

Самая настоящая крысиная нора.

Даже от единственного окна мало проку: оно не мылось несколько лет. Мутные стекла обезображены грязными разводами, на приспущенных жалюзи лежит пыльный налет с палец толщиной. Узкий и такой же пыльный подоконник завален пустыми пакетиками от мармелада, – мишки, очеловеченные цифры с круглыми глазами и дурацкие crazy fruits издевательски улыбаются Икеру с пакетиков.

За окном неплохо просматривается пустырь с грузовиками и мотельчик на краю пустыря. Теперь можно разглядеть и его название:

D.O.A.

Инициалы владельца? Или просто первое попавшееся сочетание букв? Впрочем, дальнобойщикам (а именно они, судя по всему, составляют основной контингент мотельчика) все равно, как он называется. Важно, чтобы нашлась свободная комната с душем, телевизором и кроватью, где можно трахнуть снятую за небольшие деньги шлюху. Не исключено, что шлюхи живут тут же, в этой цыганской клоаке. Не исключено, что одна из них состоит в близком родстве с малолетним засранцем: тетка или старшая сестра. В душе Субисарреты поднимается запоздалая злость на мальчишку: как мастерски он развел его, как нахально выудил пятнадцать евро! Сумма, учитывая совсем не заоблачную зарплату инспектора, довольно внушительная.

Стоит ли добытая информация таких денег?

«Виктор не водит шлюх, у Виктора нет друзей и он – странный», – вот и все, что удалось узнать. Тоже, секрет Полишинеля! – о некоторых странностях ночного портье можно судить по пленке и сведениям, полученным от Аингеру, причем совершенно бесплатно. А сексуальная жизнь Варади не интересует Икера вовсе: хоть бы тот не водил к себе шлюх, а совокуплялся с электрическими скатами.

Единственное, что заслуживает внимания: визит в крысиную дыру Исмаэля Слуцки. Но почему Субисаррета решил, что Варади посетил именно Исмаэль, никто другой? Исмаэль не единственный чернокожий, который ходит в дредах, носит золотой медальон и выглядит не как отброс с набережной – вполне респектабельно. В его собственном полицейском управлении таких наберется не меньше полдесятка, что уж говорить обо всем Сан-Себастьяне и окрестностях?

Засранец сказал, что мог бы опознать визитера. Но для этого нужна очная ставка. Попробуй затащи на нее немытое отродье!.. Но даже если удастся приволочь мальчишку… Вдруг окажется, что Исмаэль не имеет никакого отношения к таинственному черному незнакомцу? Как он, Икер Субисаррета, будет выглядеть в глазах подающего большие надежды саксофониста?

А в глазах его русской подруги?

Именно этот факт напрягает больше всего.

А еще то, что инспектор никак не может обнаружить на стоянке своего собственного «сеата». А ведь он хорошо помнит, что поставил машину рядом с большим американским грузовиком с красной кабиной. Грузовик стоит и сейчас, а вот «сеат» куда-то испарился. Его место заняло какое-то ретронедоразумение с откидным верхом. Вот черт, это же и есть…

«форд-Thunderbird»!

Машина Виктора Варади, единственная в своем роде. Колымага, развалюха, – каких еще эпитетов удостаивался «Thunderbird»? Какими бы они ни были – отсюда, с высоты четвертого этажа, «форд» смотрится неплохо. Вытянутый сигарообразный корпус являет собой образец элегантности: будь он поновее, в нем не стыдно было бы прокатить даже красотку с фотографии.

Но «форд» совсем не нов, да и выглядит тускловато. Аингеру утверждал, что «форд» – красного цвета, но он не красный. А… какой?

Темный. Просто темный. Все в этом «форде» представляет собой симбиоз темных и светлых тонов, как если бы Субисаррета смотрел старое черно-белое кино.

Но Субисаррета не любит черно-белое кино, цвет – куда приятнее. Взять к примеру агрессивную морду американского грузовика…

Вот черт.

Еще несколько секунд назад она была ярко-красной, но теперь цвет ушел и из нее. То же произошло со всеми остальными машинами, с отелем, с самим ландшафтом. Когда Субисаррета поднимался сюда, было позднее, наполненное солнцем утро. Теперь же определить в точности, какое время суток на дворе, – невозможно.

Черно-белое, вот какое.

Дьявольщина.

Икер потер глаза, затем несколько раз надавил пальцами на глазные яблоки и снова уставился в окно: картинка не изменилась. Та же монохромная срань с «фордом» в эпицентре. Наверное, все дело в грязных оконных стеклах. Свет преломляется в них как-то по-особенному, вот и возникает эффект черно-белого кино.

Так Икер и будет думать. Во всяком случае – пока.

Инспектор вынул из кармана пиджака мобильник и набрал Микеля. Гудки пошли не сразу, им предшествовало легкое потрескивание, а сам голос Микеля прозвучал как из бочки. Как если бы он находился за тысячи километров, где-нибудь в Бенине.

– Шеф?

– Нет, папа римский, – проворчал Субисаррета. – Вот что. Ты должен приехать в Ирун.

– Когда?

– Прямо сейчас.

– А Бенин?

– Бенином займешься позже.

– И что мне делать в Ируне?

– Найдешь пустырь в цыганском квартале, – там сейчас стоянка дальнобойщиков и мотель, он называется D.O.A.

– Как?

– Доа.

– Что-то я не припомню в Ируне цыганского квартала… – голос Микеля прерывается помехами и звучит все тише, перемещаясь из Бенина прямиком в Камбоджу. – Но если вы утверждаете…

– Я как раз здесь нахожусь. Но тебе нужна стоянка дальнобойщиков.

– И что мне может там понадобиться?

– Найдешь старый «форд-Thunderbird» с откидным верхом. Номерной знак ноль восемь восемьдесят VPJ. Записал?

– Запомнил.

– Осмотришь его, ну и вообще… Понаблюдаешь за окрестностями.

– Мне дождаться вас?

– Да. Через сколько ты можешь быть в Ируне?

– Если не будет пробок на выезде…

– Пробок сейчас нет.

– Тогда через полчаса.

– Отлично. И поторопись.

– Уже стартую, шеф.

На кого-кого, а на норную собаку Микеля можно положиться. Ему все еще нравятся игры во всемогущих полицейских; звезд с неба он не хватает, и с воображением у него туго, но Икеру как раз и нужен сейчас простодушный, ничем не замутненный взгляд со стороны. Под этим взглядом «форд» (как надеется Субисаррета) снова станет обычным автомобилем, а не машиной времени, переносящей в старый кинотеатр, где идут черно-белые фильмы.

Дались же ему эти черно-белые фильмы!

Красотка с фотографии на холодильнике кажется выписанной прямиком оттуда, то же можно сказать о виде из окна: за то время, что инспектор разговаривал с Микелем, ничего не изменилось, напротив: сумерки сгущаются. Грузовики на стоянке едва видны, зато название мотельчика, прохладно сияющее неоном, так и лезет в глаза.

D.O.A. – что же все-таки это означает?

Нужно перестать пялиться в окно. И переключиться, наконец, на крысиную нору.

Старый диван с неубранной постелью не первой свежести. Письменный стол справа от него, кресло, заваленное тряпьем, – слева, оно занимает промежуточное положение между диваном и окном. Над креслом висят на гвоздях несколько вешалок с одеждой: рубашки светлых тонов и темный старомодный костюм (под стать шляпе, которая красуется теперь на голове Икера). Гардероб Виктора Варади выглядит убого, что совсем неудивительно: все деньги он откладывает на учебу. И еще – на книги, ими забиты грубо сколоченные полки.

Красотку с фотографии зовут Рита Хейворт.

Субисаррета никогда бы не узнал этого, если бы не наткнулся взглядом на плакат, висящий над диваном, он в точности повторяет снимок.

«GILDA»

написано на плакате, очевидно, так назывался фильм с участием Риты Хейворт. «Rita has never been sexier»[12], утверждает ремарка под названием.

Все может быть.

То, что не вызывает никаких сомнений: Рита Хейворт (киношная Гилда, или Джильда, или как там ее?) – главная женщина в жизни Виктора Варади. Десятки Рит (и когда они только успели выползти из темноты?) окружают инспектора: они заткнуты за стекла книжных полок, оккупировали письменный стол. Целый веер открыток с Ритами прикноплен к стене у изголовья кровати. Лицо Риты – последнее, что видит Виктор, прежде чем заснуть. Лицо Риты – первое, что видит Виктор, просыпаясь.

Может быть, кинодива из сороковых – и есть главная странность портье? Она, а не мармеладки?

Она и есть мармеладка.

Но за один раз проглотить такую не получится, и десяти попыток будет недостаточно, и ста. Женщины, подобные Рите, – сущее несчастье для мужчин. Женщины, подобные Рите, докуривают мужчин до фильтра, а потом выбрасывают, не особенно заботясь, попал окурок в урну или нет. Они допивают мужчин до дна, а потом разбивают бокал. И, не дав себе передышки, тянутся за следующим.

Стол Виктора завален книгами и тяжелыми фотоальбомами, два пластиковых стаканчика полны разноцветных фломастеров, тут же лежит старый фотоаппарат «Zeiss Ikon Ikonta» с выдвижным объективом на кожаной гармошке. Нечто подобное Икер не раз видел на блошиных рынках, стоят такие аппараты намного дешевле, чем может показаться на первый взгляд: всего-то около полтинника. А если хорошенько поторговаться, уйдут за тридцать пять евро. Неизвестно, за сколько отхватил свой агрегат Виктор Варади, но выглядит он отлично. Как новенький – ни единого скола, ни единой потертости, хоть сейчас пускай в дело.

Виктор Варади – фотолюбитель?

До сих пор он представлялся Субисаррете любителем жевательного мармелада, любителем фантомного баскетбола, любителем ориентальных кошек и книжным червем. А теперь еще – и фанатом давно погасшей кинозвезды, уж не дрочит ли он под одеялом на ее светлый образ?..

Все может быть.

Несколько секунд инспектор вертит «Иконту» в руках, и даже щелкает крошечной заслонкой, за которой обычно прячется пленка.

Опс.

Пленка на месте.

Как вытащить ее, не засветив, если есть что засвечивать? Подумав секунду, Икер решает не рисковать: он просто заберет фотоаппарат с собой и передаст умельцам из управления, а уж они-то смогут извлечь пленку и проявить фотографии. Не факт, что на фотографиях окажется что-то интересное. Что-то такое, что придаст следствию толчок, но…

Виктор Варади занимает воображение Икера все больше и больше.

Странный тип.

Странное место, странные костюмы на вешалке, странный вид из окна. Сто против одного, что фотоальбомы забиты фотографиями Риты Хейворт в самых разных ракурсах и самых пикантных позах. Вопрос только в том, что считалось пикантным в сороковых?.. Или пятидесятых. Или… в те времена, когда фотоаппарат «Иконта» только поступил в магазины фототехники и сопутствующих товаров. Почему Икера не покидает ощущение, что времена эти не такие уж отдаленные? Что фотоаппарат был куплен не на блошином рынке и не в антикварной лавке, а именно в магазине и совсем недавно?

Все дело в запахе.

От узкого ремешка на ребре «Иконты» так и тянет свежей кожей. К запаху кожи примешивается еще один, и он смутно знаком Икеру. Где-то (где?), когда-то (когда?) они уже сталкивались. Но вспомнить никак не выходит, и Субисаррета переключается на изучение альбомов.

Вопреки ожиданиям инспектора, в первом альбоме, который он открывает, оказываются вовсе не фотографии, – аккуратно сброшюрованные плотные листы бумаги. Пяти секунд достаточно, чтобы понять:

это комикс.

Не купленный в магазине – самодельный, вот почему пластиковые стаканчики забиты фломастерами! Автор рисунков – не самый изощренный рисовальщик, до Альваро Репольеса ему далеко, но рисунки смотрятся забавно. Основные цвета – красный, синий, желтый.

И черный.

Черного, пожалуй, даже больше, чем остальных.

В качестве главных героев фигурируют блондинка, в которой Субисаррета без особого труда узнает Риту, и мрачный мужчина в шляпе и двубортном костюме с широкими плечами. Шляпа – сестра-близнец той, что красуется сейчас на голове инспектора. Костюм старательно срисован с костюма на вешалке, с той лишь разницей, что под пиджаком легко просматриваются контуры пистолетной кобуры.

На Виктора Варади рисованный герой не похож.

Сюжет комикса ускользает от Икера (он вообще не любитель комиксов), но, очевидно, речь идет о crime-истории. Условной Рите понадобилась помощь мужчины в шляпе (полицейского инспектора? частного детектива?) – вот она и завернула в его тесный офис. Кроме главных героев в комиксе фигурируют ламповые радиоприемники, старые телефоны с дисками вместо кнопок («Ding-Ding-Ding!»), китайская лапша в бумажных коробках: почему-то именно ее любит детектив, – ее, а не мармеладки. Второстепенные персонажи прорисованы чуть менее тщательно, чем коробки из-под лапши: пара комических негров, десяток ушлых типов в костюмах с накладными плечами; крупье из казино, китаец в традиционном халате, шапочке и при косице. Китаец вроде бы приятельствует с детективом, уважительно называя его «ши-фу Эл»; он снабжает детектива лапшой и всякий раз предлагает «пирожок судьбы» в качестве комплимента от ресторанчика, которым владеет. В задних комнатах ресторанчика расположилась опиумная курильня, и «ши-фу Эл» (не то чтобы ее завсегдатай), не прочь провести там пару часов в рассуждениях о самых разных вещах.

Преимущественно философских.

Начинка «пирожков судьбы» – главный двигатель истории. Тонкие полоски бумаги – стоит только вынуть их из теста – предупреждают, увещевают, подсказывают. Ши-фу Эл, поначалу относящийся к предсказаниям довольно скептически, неожиданно (по-другому в такой поверхностной вещи, как комикс, не бывает) начинает верить в их силу и непогрешимость. Примерно с десятой страницы он и шагу ступить не может, не выпотрошив начинку очередного пирожка.

Рисованной блондинке угрожают подельники ее покойного мужа: владельца казино и, по совместительству, оружейного барона, связанного с нигерами и латиносами. Ушлые типы в костюмах и есть подельники, но они не единственные, кто не дает красавице спокойно жить. На полах ее шикарной шубы нависли продажные полицейские, – и ши-фу Эл (выбранный блондинкой не иначе как по наущению других «пирожков судьбы», поданных совсем в другом ресторане) призван спасти сексуальную дамочку и от подельников покойного мужа, и от продажных полицейских.

К двадцатой странице ши-фу влюбляется в псевдо-Риту (сердечки на белом облачке над шляпой); к тридцатой – Рита отвечает ему взаимностью (сердечки на белом облачке над копной волос). Первый робкий поцелуй (MMMMMMMM Smack) случается на пятидесятой, сразу же после перестрелки (Bang-Bang-Bang), в которой ши-фу удается убрать сразу нескольких врагов. Затем следует ночь в сомнительном мотеле, целомудренно выкрашенная в черный.

Ahhhhhhh! Ooooooo! – количество сердечек зашкаливает.

Вдохновленного таким поворотом дела ши-фу уже ничем не остановить. Все враги дамочки отходят в мир иной самыми затейливыми способами и в самых неподходящих местах. Места по доброй традиции диктуются бумажными клочками из «пирожков судьбы», а способы… Изобретательности влюбленного детектива можно только позавидовать:

он ломает врагам шеи (Snap[13]),

крушит затылки монтировкой (Thwack[14]),

топит в мутной в мазутной воде у причалов грузового порта (Gurgle[15]),

решетит из первого, подвернувшегося под руку, дробовика (Ka-Blam[16]),

душит атласной подарочной лентой (Gasp[17]),

сует под ребра разделочный нож, случайно унесенный из китайского ресторана вместе с очередным пирожком (Thrack! Splat! Sizzle[18]) —

словом, ведет себя, как самый настоящий мясник.

Субисаррета и сам не заметил, как втянулся в разглядывание самодельного комикса, интересно, чем все кончится?

Безоговорочной победой над злом и отбытием на пээмжэ в Рио.

Так поступают все замешанные в хрясь!бульк! щелк!ты-дыщ! – засовывают в нагрудный карман пиджака билеты на рейс к пляжам Копакабаны, моральный аспект проблемы не рассматривается вовсе. Утешительный финал в духе Лусии, вот чего она всегда ждет перед заключительными титрами – поцелуя в диафрагму, это вызывало у нее слезы умиления. А у русской?

Он снова думает о русской, вот черт!..

Он ничем не лучше нарисованного ши-фу, которого любовь к сомнительной дамочке сделала мясником.

И что бы сделал он сам, если бы русской угрожала опасность и она обратилась бы к нему за помощью?

Хрясь!бульк!щелк!

Крысиная нора Виктора Варади действует на инспектора самым странным образом, он почти забыл, зачем вообще оказался здесь. Ведь зачем-то он здесь оказался? Уж точно не затем, чтобы изучать говенный комикс. Он ищет связь между Виктором и убийством в «Пунта Монпас».

Ты-дыщ!

Неплохо также было бы отыскать следы пребывания Исмаэля (если это был Исмаэль) – гость Виктора пробыл здесь около получаса. Слишком долгое время, чтобы тупо стоять посреди комнаты; наверняка Виктор предложил гостю чего-нибудь выпить. Тем более что в холодильнике стоит бутылка виски. Предложить выпить – жест вежливости, так поступил бы сам Субисаррета, завались к нему кто-нибудь без звонка.

Не слишком знакомый.

Так поступил бы ши-фу Эл из комикса.

Предложить выпить – жест вежливости, а Виктор, по уверениям Аингеру, очень вежливый парень. Инспектор вертит головой в поисках двух (или хотя бы одного) стаканов, – тщетно. Зато находится телефон, стоящий на полу, возле дивана. Теперь понятно, что телефон из комикса срисован именно с него, осталось только найти ламповый радиоприемник и китайца с недельным запасом «пирожков судьбы». Черный аппарат с рогатиной, на которой висит массивная трубка, выглядит так же хорошо, как и «Иконта». Так же стильно. И единственное, о чем жалеет Субисаррета, – старые модели телефонов не снабжены автоответчиком. Нет его и здесь.

Инспектор вынимает из кармана носовой платок, снимает трубку и прикладывает ее к уху: в трубке слышны длинные гудки.

Аппарат работает, что совсем не удивительно.

Удивляет лишь то, что все старые вещи в квартире Виктора выглядят как новые. Не знай Субисаррета, что на улице двадцать первый век, он легко мог бы поверить, что сейчас середина двадцатого. Идеальную винтажную картинку портят лишь пакетики от мармелада. Впрочем, не исключено, что дизайн пакетиков за последние шестьдесят лет не претерпел существенных изменений.

…За второй дверью в самом конце коридора Икер обнаруживает крохотную ванную, совмещенную с туалетом. И без того небольшое пространство кажется еще меньше из-за огромного плетеного бака для грязного белья; как Виктору удалось втиснуть его между унитазом и фаянсовой расколотой раковиной – загадка. Субисаррета откидывает крышку бака с некоторой опаской: вдруг там валяется чей-то труп (хрясь!бульк!щелк!) – объем бака это позволяет.

Слава богу, никакого трупа.

Ни рисованного, ни настоящего.

Ворох несвежих носков, штанов и футболок. Морщась и вздыхая, инспектор начинает рыться в белье: скорее машинально, чем преследуя какую-то цель. Но то, что он обнаруживает под одной из футболок…

Рубашка.

Свернутая в комок, она поначалу не кажется инспектору грязной. Она много чище, чем все остальные вещи, которые валяются в баке. Скорее всего, Виктор надел ее только один раз. Максимум – два. Но стоит развернуть ее, как сразу становится понятно, почему рубашка была отправлена в бак.

Передняя планка залита успевшей побуреть кровью.

Кровавое пятно на груди и множество мелких брызг: на плечах, на рукавах, на нагрудном кармане с вышитым на нем логотипом гостиницы «Пунта Монпас».

Хлюп! Пшшш!

Зрелище не из приятных, но инспектор за свою долгую службу в полиции видел и не такое. Определить, когда именно кровь попала на форменную одежду, не представляется возможным. Во всяком случае, здесь и сейчас. Это – дело Иерая Арзака, который сидит в Сан-Себастьяне. Но Субисаррета, находящийся в Ируне, почти на сто процентов уверен, что время появления кровавых пятен на рубашке в точности совпадает со временем убийства Кристиана Платта.

Скромняга Виктор Варади – убийца?

Тот человек, которого Субисаррета видел на пленке, похож на кого угодно, только не на убийцу. Неуверенный в себе человек – да. Любитель баскетбола и толстых книг – да. Инспектор готов признать в Викторе небесталанного художника, но убийцу…

«Не тот типаж», – сказал бы Иерай.

Кажется, цыганенок обозвал ночного портье «нищебродом», магистральная мысль понятна: Виктор беден, как церковная крыса, и живет в такой же крысиной норе, он откладывает каждую копейку, чтобы получить возможность учиться в университете. Что, если кто-то заплатил ему за убийство постояльца «Пунта Монпас»?

Не тот типаж.

Не тот, хотя странностей в его поведении было немало. И (это нельзя сбрасывать со счетов) он поднялся наверх как раз тогда, когда было совершено убийство. Гостиничные идиоты не снабдили коридор видеокамерами, а ведь такая простая и недорогая вещь, как камера, могла сразу же снять множество вопросов. Теперь же остается только догадываться, что делал Виктор на этаже, стал ли он свидетелем преступления или замешан в нем напрямую?

Субисаррете не составляет труда вызвать в памяти тот момент, когда Виктор спустился с лестницы и снова занял место за стойкой: никакого волнения, полная расслабленность, чистая рубашка.

Чистая рубашка – вот что важно.

Когда он спустился, на нем была чистая рубашка, а в корзине для белья лежит совсем другая, выпачканная в крови, но тоже форменная. И эта кровь, судя по ее количеству, явно не из носа и не из порезанного пальца. А Виктор – никакой не свидетель, ведь что сделал бы случайный свидетель? Сразу же позвонил бы в полицию. Ничего подобного не произошло. И Аингеру… Не далее как сегодня утром администратор сообщил Икеру по телефону, что у него исчезла рубашка!

Связь здесь из рук вон, но попытаться стоит.

– Инспектор Субисаррета, – сказал Икер, после того как в трубке раздалось «Слушаю».

– Да-да, я узнал вас.

Снова треск, шипение и щелчки, голос Аингеру искажен до неузнаваемости, и все-таки это именно его голос.

– Сегодня утром вы сказали, что у вас пропала рубашка.

– Да. Ума не приложу, кто мог ее взять. Хотел переодеться – и вот, пожалуйста…

– И когда вы видели ее в последний раз?

– Точно не скажу. Может быть, пару дней назад. Я не обращал внимания… Как раз пару дней назад Хайат отдала ее мне. Она стирает и крахмалит мои рубашки за небольшую плату. Так вот, она отдала ее мне, и я повесил рубашку в свой шкафчик. А сегодня с утра я ее там не обнаружил.

– Хайат стирает рубашки только вам?

– В смысле?

– Виктор Варади тоже пользуется ее услугами?

– Не думаю. Хайат ведь делает это не бесплатно, она прижимистая. А у Виктора – каждая копейка на счету, так что ему приходится обходиться своими силами.

Нищеброд и сквалыга, угу.

– Шкафчики персонала закрываются на замки?

– Ну… Замками это можно назвать весьма условно.

– То есть любой человек из обслуги может открыть замок без проблем?

– Некоторые вообще не закрывают свои ячейки на ключ. Да-да, пожалуй, кроме Виктора никто и не закрывает. Иногда просто забывают это сделать, но до сих пор никаких эксцессов не случалось.

– Понятно. И где же стоят шкафчики?

– На первом этаже, возле черного хода есть небольшая комната, там они и стоят.

Теперь и Субисаррета вспомнил: вчера кто-то из полицейских осматривал подсобку у черного хода – и ничего криминального не обнаружил.

– Скажите, а за последнее время… За последние несколько дней… Может быть, неделю… С Виктором Варади все было в порядке? – инспектору почему-то хочется дать книжному червю последний шанс.

– В смысле? – снова переспрашивает Аингеру.

– Какие-нибудь травмы. Дорожные происшествия…

– Вроде бы ничего. Во всяком случае, он не жаловался и не брал больничный.

– Виктор ведь такой же комплекции, как и вы?

– Э-э… Вы намекаете, что это он мог взять мою рубашку? – после секундного молчания произносит Аингеру.

– Да нет.

– Виктор не стал бы ничего брать, тем более украдкой. Да и зачем ему моя рубашка, если у него есть своя…

Не та ли, которая лежит сейчас в корзине белья?

– Ладно. Спасибо, Аингеру.

На раковине стоит пластмассовый стаканчик с зубной щеткой, дешевым бритвенным станком и тюбиком зубной пасты. Полулысый помазок, пена для бритья и дешевая туалетная вода дополняют унылую картину. У зеркала над раковиной отколот нижний левый край, и сейчас в нем отражается веревка, протянутая над ванной.

На веревке сушатся фотографии.

Версия о фотолюбителе Викторе Варади нашла свое подтверждение. А за сомнительной чистоты шторкой с резвящимися дельфинами обнаружились еще и фотопричиндалы. Они стоят на доске, положенной прямо на ванну: громоздкий фотоувеличитель, несколько неглубоких кюветок, рамки, баночки разной формы и величины. Все это выглядит довольно архаично, но не архаичность оборудования волнует инспектора Субисаррету – снимки, прикрепленные к веревке бельевыми прищепками.

Их около трех десятков, и почти на каждом изображен сам Виктор.

На нескольких снимках Виктор предстает в обличье ши-фу Эла из комикса: ретрошляпа, ретро-пиджак и что-то отдаленно напоминающее пистолетную кобуру под пиджаком. Длинных волос нет и в помине (очевидно, они убраны под шляпу), лицо Виктора выражает самые разные чувства:

гнев

боль

удивление

радость

ярость

горе

сарказм.

Очевидно, Виктор добивался абсолютной кристальности эмоций, они поданы в самом что ни на есть чистом виде, оттого и лицо больше похоже на маску.

Смысл других снимков – показать не эмоции, а физическое действие. Позы, которые при этом принимает Виктор, не выглядят естественными. Во всяком случае, они не свойственны живым людям. Только мертвецам, Субисаррета может поклясться в этом: уж он-то в своей жизни перевидал достаточное количество трупов. Вот Виктор лежит, неловко подогнув под себя ногу; вот – сидит у стены, выпучив остекленевшие глаза и вывалив наружу язык. Вот тело Виктора свисает со стула и кажется переломанным пополам.

Если Виктор Варади – модель, то кто же фотограф?

Не исключено, что он сам, если включить на фотоаппарате режим ожидания.

Субисаррета почему-то склоняется именно к этой мысли, потому что… Потому что Виктор одинок и, по всеобщим уверениям, у него нет друзей. И еще потому, что участвовать в таком странном хэппенинге согласился бы далеко не каждый: от всех, без исключения, снимков подванивает гнилью. Именно так пахнут все порочные тайны, которые их носитель во что бы то ни стало пытается скрыть.

Комикс об Эле и псевдо-Рите пах по-другому, хотя его страницы были просто унавожены вытекшей из фломастеров кровью.

Мармеладки, ириски, печенье. И прочие нежные вещи, которыми перебиваешься, когда рассматриваешь цветные картинки. Субисаррете тоже хотелось бросить в рот мармеладку – все то время, что он наблюдал за приключениями парочки авантюристов. А сейчас – не хочется.

Ему нравится комикс и не нравятся фотографии, вот что.

Присев на корточки, инспектор обнаруживает под ванной еще одну кюветку или, скорее, пластмассовый поддон. Очевидно, Виктор сбрасывал туда все, что посчитал ненужным или испорченным: полностью засвеченные снимки, обрезки фотобумаги; неудавшиеся планы каких-то строений, площадок, пакгаузов и причалов. А где, в таком случае, удачные?

Перекочевали прямиком в комикс.

Продолжая рассматривать снимки, Субисаррета снова набирает телефон гостиничного администратора.

– Инспектор? – голос Аингеру звучит еще глуше и невнятнее, чем в прошлый раз, и Икеру приходится напрягаться, чтобы хоть что-то уловить.

– Скажите, Аингеру, вы слышали об увлечении Виктора комиксами?

– Нет. Ни о чем подобном он мне не говорил. Да и не стал бы он тратить время на такую ерунду. Виктор – серьезный парень.

– Ну да. Но когда я говорил о комиксах, я имел в виду, что он сам их рисует.

– Виктор? – недоумевает Аингеру.

– Да.

– Этого я не знал.

– И о том, что Виктор – фотолюбитель, тоже?

– Впервые слышу от вас. Но я же говорил вам, Виктор – очень закрытый человек, и мы не друзья. А вы уже нашли его?

– Пока нет.

– Может быть… Имеет смысл поискать его в Аквариуме? Он частенько там бывает…

Голос Аингеру звучит все слабее, а потом и вовсе сходит на нет, тонет в бесконечном шуршании и потрескивании. Сигнал параллельного вызова тоже оказывается не таким, как всегда. Он слишком слаб и едва слышен.

Микель.

– Я уже на месте, шеф!

– На месте?

– На стоянке. Нашел вашу машину. Но никакого «форда» тут нет.

– Черт!

Черт! Черт! Черт! Надо же быть таким идиотом! Субисаррете нужно отправляться на набережную: торговать поддельной кожгалантереей, а не занимать должность инспектора полиции. «Thunderbird» увели прямо из-под носа, в то время как он околачивался в крысиной норе, собирая малозначительные факты малозначительной жизни Виктора Варади. Единственная ценная находка – его форменная рубаха, все остальное никакого значения не имеет.

Костеря себя последними словами, Икер подходит к окну и видит… «форд-Thunderbird»! Он стоит на том же самом месте, рядом с американский грузовиком.

– Ты меня слышишь, Микель?

– Да, шеф.

– «Форд» все еще здесь, я его вижу.

– Видите? – в голосе Микеля слышится растерянность. – А вы где?

– Неподалеку. В доме напротив. Самом ближнем к стоянке. Синий фасад. Ты видишь четырехэтажный дом с синим фасадом?

– Да, – после непродолжительного молчания заявляет Микель. – Он прямо передо мной. Метрах в пятидесяти.

– Ты стоишь лицом к нему?

– Я стою лицом к нему, рядом с вашим «сеатом».

Дьявольщина.

Если бы бестолковый Микель стоял в пятидесяти метрах от дома, Субисаррета обязательно заметил бы его. И свой «сеат». Но в поле зрения инспектора ни Микеля, ни «сеата» нет, есть только «форд» Виктора Варади, который мокнет сейчас под дождем.

Под дождем, вот как.

Дождь идет в сумерках, потому что за окном сгущаются сумерки, но сейчас… Субисаррета отгибает рукав пиджака и смотрит на часы: начало двенадцатого, он пробыл в квартире Варади почти час, и за это время утро не только успело перейти в день, но и день плавно склонился к вечеру. А на часах всего лишь начало двенадцатого.

Дьявольщина!

– Может быть, это не та стоянка, Микель?

– Э-э… Может быть. Но другой стоянки для шоферов-дальнобойщиков, да еще с мотелем, я не нашел. И ваш «сеат». Он здесь.

Это – та самая стоянка. Та самая, где Икер оставил свою машину в десять часов утра.

– И вы сказали, что мотель называется «D.O.A.»…

– Да.

Мерцающая неоном надпись «D.O.A.» и сейчас перед глазами Субисарреты, ни дождь, ни сумерки не смогли ее приглушить.

– Вообще-то, мотель называется «Королева ночи»…

– Как?

– «Королева ночи». И он, судя по всему, давно не работает… С вами все в порядке, шеф?

Все далеко не в порядке, неоновая надпись явно вступила в противоречие с утверждением Микеля, что мотель «давно не работает». Так же как «сеат» инспектора вступил в противоречие с «фордом» ночного портье. А светлый день вступил в противоречие с сумерками. А о чрезвычайно распространенном названии «Королева ночи» Икеру даже думать не хочется.

Не сейчас, потом.

– Что значит «не работает»?

– Окна заколочены фанерой, на двери – замок. Общее запустение, вот что значит «не работает». Я вам звонил, но вы не отвечали. Вот я и сходил к мотелю, пока было время…

– Кстати, о времени… Ты не подскажешь, который сейчас час? – инспектору нужна хоть какая-то точка опоры.

– Семнадцать минут двенадцатого, – точность – отличительная черта Микеля. – А что?

Слава богу, хотя бы время удалось синхронизировать! Его, Субисарреты, время не отличается от времени, в котором живет Микель.

– И на улице нет дождя?

– Вообще-то, на улице солнце. И ни одной тучки на небе.

– Ни одной тучки, и ты стоишь сейчас у моего «сеата».

– Ну да…

– А что находится рядом?

– В смысле? Вы говорите загадками, шеф.

Происходящее сейчас с Субисарретой – вот главная загадка. Все это – какое-то помрачение, помутнение разума. Но Микель не должен знать, что с его непосредственным начальником что-то не так. Или – не так с этим местом? Или – не так с окном, сквозь которое Субисаррета видит совсем другую реальность?

Не ту ли, что изо дня в день наблюдал Виктор Варади?

– Что находится рядом с моим «сеатом»?

– Грузовик, – после небольшой паузы сообщает Микель. – А рядом – еще две фуры. Мебельный фургон фирмы братьев Гарсиа. Платформа для перевозки домашнего скота, она сейчас пустая. Мини-ваген «хундаи»… Дальше перечислять?

– Тот грузовик – американский?

– Да. «Питербилт», кажется так.

– Кабина темно-красного цвета?

– Вишневого.

В сумерках, глядящих теперь из окна на Субисаррету, цвет грузовика не просматривается. Картинка остается черно-белой, как в старых фильмах с участием Риты Хейворт. Если бы это действительно было кино – за общим планом стоянки последовал бы средний, а затем крупный. Где обязательно произошло бы хоть что-то, кроме дождя.

Но Субисаррета продолжает смотреть на происходящее с высоты четвертого этажа, – и ничего в безмятежном пейзаже не меняется.

– Так что мне делать, шеф? – напоминает о себе Микель в телефонной трубке.

– Стой там, где стоишь.

– Возле вашего «сеата»?

– Да.

– А вы?

– Я сейчас подойду.

Больше всего Субисаррета боится, что за входной дверью окажется еще одна – третья – реальность: не его собственная, в которой топчется сейчас Микель. Не его и не Виктора Варади – ши-фу Эла.

Рисованные ступеньки. Рисованная коробка с лапшой в рисованном пакете (привет от рисованного китайца). Наконец, там может оказаться сама псевдо-Рита с белым облачком над головой. Надпись на облачке такая длинная, что едва укладывается в две строки: «Вас порекомендовал мне один старинный друг, чью фамилию мне бы не хотелось называть. Дело в том, что мне нужна помощь».

Облачко над головой Субисарреты окажется существенно меньше Ритиного:

«Это убийство, моя сладкая».

Слава богу, опасениям инспектора не суждено сбыться. За дверью крысиной норы – все тот же грязный подъезд, все те же обрывки газет и алюминиевые банки из-под кока-колы, пустые и сморщенные. Но инспектор неподдельно радуется даже этой разрухе. Она не рисованная – настоящая.

* * *

…Улица встречает его солнцем, подбирающимся к зениту: на сумерки и дождь нет и намека. Все встало на свои места, всего-то и нужно было, что покинуть жилище Варади. Маленький цыган ошибся: это не Виктор – странный. Странным оказалось место, в котором он обитает. Нужно вернуться сюда еще раз и остаться здесь на подольше.

От этой внезапной мысли Субисаррете становится неуютно. По спине пробегает холодок, ладони становятся влажными, только этого не хватало! Неужели он, инспектор полиции, крепкий тридцатипятилетний мужчина, трусливее какого-то хлипкого ночного портье? Ведь Виктор возвращался в свою нору каждое утро, он проводил здесь достаточно времени и даже сумел организовать некое подобие быта. Интересно, что он видел в окне, выходящем на стоянку? Дать ответ на этот вопрос может только он, осталось лишь обнаружить пропавшего портье. Желательно – живым.

А вот и Микель!

Микель перетаптывается с ноги на ногу у «сеата», ничего с машиной инспектора не случилось: шины не спущены, зеркала не свинчены, лобовое стекло не разбито. Все в порядке и с соседями «сеата» – американским грузовиком, фурами и фирменным мебельным фургоном братьев Гарсиа. Единственное, что настораживает Икера, – полное отсутствие владельцев транспортных средств, – интересно, куда они запропастились?

Судя по всему, мысли об отсутствующих владельцах не особенно тревожат помощника инспектора: выглядит он достаточно беззаботно, как и положено молодому сан-себастьянцу в июльский солнечный день. Физиономия у Микеля простецкая, – из тех, что девушки с претензией называют «деревенской»: не слишком высокий лоб, не слишком твердый подбородок, толстые губы и круглые глаза, опушенные длинными ресницами. Длинные ресницы вводят в заблуждение всех, кто не знает Микеля близко. Они думают, что Микель – безобидный простак, на котором можно ездить всем, кому не лень. Они думают, что Микель – простофиля, вечно влипающий в нелепые истории. Как герой детского комикса, чье главное отличие от героя взрослого комикса состоит в том, что он может позволить себе быть смешным. Иметь смешную собаку, смешное хобби и смешные ботинки; романтические истории с девочками/девушками/женщинами-вамп в контексте собаки и ботинок – исключены.

Но суть состоит в том, что Микель – не герой детского комикса. Не растяпа, не простофиля в волосатом нимбе из длинных ресниц. Микель – хваткий, жесткий и рассудительный парень. Именно на его рассудительность и надеется сейчас Субисаррета. Микель, как никто другой, способен вытащить инспектора из вязкой и не совсем здоровой реальности Виктора Варади. Всего-то и нужно, что отправиться в крысиную нору вместе с Микелем, и все сразу станет на свои места.

– Здравствуйте, шеф, – приветствует Субисаррету помощник. – Может быть, объясните мне, что происходит? И что это за место?

– Тот дом с синим фасадом, о котором я тебе говорил… В нем живет Виктор Варади, ночной портье из «Пунта Монпас».

– Он имеет какое-то отношение к убийству?

– Он дежурил в ночь, когда оно произошло.

– Вы его допросили?

– Я его не нашел, а найти его необходимо. Возможно, он единственный свидетель преступления, если не сказать больше.

– Больше?

– В его квартире я обнаружил окровавленную форменную рубашку, – просто сообщает Субисаррета. Микель – не из тех чрезмерно щепетильных полицейских, кто будет осуждать начальника за незаконное вторжение. Микель, как и сам инспектор, всегда считал, что в деле раскрытия преступления все средства хороши.

– Я должен сосредоточиться на поисках этого самого Виктора Варади? – деловито спрашивает Микель.

– Похоже, что так. Для начала собери о нем сведения.

– А Бенин?

– Бенином я займусь сам. – До сих пор Субисаррета вовсе не собирался заниматься Бенином, но Виктор Варади сейчас важнее, чем Бенин, чем даже Камбоджа с цветастой купюры, – чем все страны, вместе взятые. Они никуда не денутся, не выйдут из своих границ, а Виктор… Вполне возможно, что он уже пересек ту границу, которая отделяет нормального человека от преступника.

– Хорошо. «Форд» тоже принадлежит ему?

– Да. Номерной знак «форда»…

– …ноль восемь восемьдесят VPJ. У меня зафиксировано.

– Отправь ориентировку в полицию трафико. Пусть поищут, – пустые пакгаузы и причалы так и стоят перед глазами Субисарреты. – Пусть поищут в районе грузового порта. Он может оказаться там. Желательно также присмотреться к окрестностям Аквариума.

– Вы сказали, что он был припаркован здесь.

– Возможно… – Субисаррета на секунду замолкает, стараясь подобрать нужное слово. – Возможно, я ошибся.

– Если это та машина, о которой я думаю… Ошибиться довольно трудно, – позволяет себе маленькую дерзость помощник инспектора.

– Это та машина, о которой ты думаешь. Настоящий раритет. Но всякое бывает.

– За то время, что я здесь, ни одно авто стоянку не покидало. Что же касается мотеля «Королева ночи», он давно закрыт. Там, правда, околачивался мальчишка с мячом…

Цыганское отродье!.. Субисаррета ни секунды не сомневается, что Микель напоролся на юного вымогателя, сшибающего деньги у простачков с полицейскими удостоверениями.

– И что мальчишка?

– Он рассказал мне, что об этом мотеле ходили дурные слухи еще тогда, когда он функционировал. Драки, поножовщина, дешевые проститутки, наркотики… Даже пара убийств случилась, после чего это заведение и прихлопнули. Лет десять тому.

– И это была бесплатная информация?

– Абсолютно. Парню просто хотелось поговорить.

В Субисаррете снова поднимается злость на мальчишку, облегчившего его карманы. Она переносится и на Микеля, неожиданно оказавшегося умнее, удачливее и экономнее своего непосредственного начальника.

А это в корне неверно, Микель здесь совершенно ни при чем.

– Прогуляемся к мотелю?

– Как скажете, – Микель пожимает плечами.

…Мотель представляет собой одноэтажное здание с пристроенными по бокам и такими же одноэтажными крыльями. Никакой веранды нет, двери одинаковых номеров (в фасадной части их около двух десятков) упираются прямиком в утрамбованную, окаменевшую землю. Не все двери сохранились, а те, что сохранились, изрисованы граффити. Сквозь искореженные проемы (там, где дверей нет) просматриваются комнаты: совсем крошечные, набитые мусором, со вспученными деревянными полами. Каждой комнате полагается окно, узкое и длинное, – целых стекол почти не осталось. Зато остались кое-какие предметы мебели: сломанные тумбочки, колченогие стулья, остовы диванов.

Картину всеобщего запустения дополняет настенный календарь в одной из комнат, чудом сохранившийся.

С календаря, сквозь дождевые потеки и плесень, Субисаррете улыбается Рита Хейворт.

– Так как называется отель?

– «Королева ночи». Я говорил вам, шеф. Присваивать пышное название какой-нибудь дыре – обычная практика.

– Правда? – хмурится Субисаррета.

«Королева ночи» бельгийского разлива вовсе не показалась инспектору дырой, напротив: пансион в Брюгге – довольно респектабельное заведение. Ни драк, ни поножовщины, семейные пары приветствуются. И район, в котором оно расположено, можно назвать благополучным, – не то что эта цыганская помойка. Связи между двумя гостиницами нет, кроме собственно названия. Но в обоих случаях к «Королевам ночи» Субисаррету привел Альваро. От этого факта не отмахнешься.

– Интересная у вас шляпа, шеф…

– Шляпа?

– Только… немного старомодная.

Субисаррета забыл снять «федору» перед выходом из крысиной норы, что совсем неудивительно. Не хватало еще предстать сентиментальным идиотом в глазах помощника!

Предстать героем комикса.

– Шляпа как шляпа, – ворчит Субисаррета. – Это мальчишка сообщил тебе название?

– Нет. Рядом с дверью в центральный офис сохранилась табличка.

– И где находится офис?

– В правом крыле. Хотите осмотреть?..

Правое крыло здания снабжено маленьким дощатым крыльцом. Доски кое-где прогнили, ступать на них небезопасно, того и гляди – провалишься в древесную труху по щиколотки. И все же Субисаррета взбегает на крыльцо, скользнув взглядом по расколотой надвое и держащейся на ржавых гвоздях вывеске. Так и есть —

«LA REINA DE LA NOCHE»

венценосный статус заведения подтверждает одинокая, косо нарисованная звезда.

Ничего общего с неоновым светом «D.O.A», который инспектор имел несчастье лицезреть из окна квартиры Виктора Варади.

Что здесь, в конце концов, происходит?

В помещении, бывшем когда-то офисом мотеля, не происходит ничего. Здесь царит тот же разор и запустение, что и в остальном здании. На полу валяются какие-то провода, короб с ячейками для ключей перекосило, стойка портье покрыта толстым слоем пыли, под ногами хрустит битое стекло. В отличие от Субисарреты, Микель в офис не зашел, он топчется снаружи, время от времени напоминая о себе:

– Вы ищете здесь что-то конкретное, шеф?

Никакого вразумительного ответа у Икера нет, зачем он вообще вошел в эту комнату с низкими потолками? Два окна, которыми она смотрит на мир, много шире окон в номерах, но они заколочены фанерными листами. Оттого и света здесь немного, он падает лишь из открытой двери на стойку портье. Стойка – единственное освещенное место, все остальное, включая перекошенный короб для ключей, скрывает черно-серая пелена. Граффити на оконной фанере вовсе не так бессмысленны, как может показаться на первый взгляд. Присмотревшись к надписям повнимательнее, Субисаррета неожиданно обнаруживает уже знакомое

Thrack! Splat! Sizzle!

а затем —

Ka-Blam!

Есть и другие надписи – толкающиеся и наступающие друг другу на пятки, но Икера интересуют именно эти. Кто их оставил, к чему они относятся, являются ли они документальным свидетельством произошедших здесь убийств? Что, если Виктор Варади захаживал сюда и надписи, а заодно и влажная Рита с календаря, подтолкнули его к созданию комиксов? Пусть так, но даже это не объясняет неоновой надписи «D.O.A.» и сумерек посреди белого дня.

Hisss! Pprrr! – от этой выведенной красным надписи можно было бы с легкостью отмахнуться, если бы не цифры, приклеившиеся к восклицательному знаку. Двойка и шестерка. Нервы Субисарреты после всего случившегося утром на пределе, повсюду ему мерещатся знаки и предзнаменования. Вот и сейчас он, помимо воли, совмещает обе цифры, чтобы в итоге получить 26.

«26» – номер в «Пунта Монпас», где было найдено тело Кристиана Платта. «26» – номер в пансионе «Королева ночи» в Брюгге: тот самый, где останавливался Альваро и позже сам Субисаррета, почему он вспомнил об этом только сейчас?

Хрясь! Бульк! Щелк!

Стекло по-прежнему хрустит под ногами, каким образом этот звук был бы передан в комиксе о ши-фу Эле? Что скажешь, Виктор?

Zlikt!

Именно это неудобоваримое сочетание букв вертится в мозгу Икера все то время, что он движется по битому стеклу, по направлению к ящику за стойкой портье. Ячейки, где когда-то хранились ключи, пусты, ничего другого ожидать не приходится.

– Микель! – зовет Субисаррета помощника.

– Слушаю, шеф.

– Подойди-ка сюда.

Странно, но под ногами норной собаки Микеля битое стекло ведет себя смирно, ничем не выдавая своего присутствия.

– У тебя есть зажигалка или спички?

Похлопав себя по карманам, Микель извлекает старенькую «зиппо» и протягивает Субисаррете:

– Вообще, бензин в ней почти кончился… Вы что-то обнаружили?

– Пока не знаю.

Лучше не вдаваться ни в какие объяснения, маленький язычок пламени выхватывает из темноты ребристую поверхность короба. Больше всего Субисаррета боится, что цифры под ячейками стерлись от времени и сырости. Вернее, одна-единственная цифра – «26». Только она интересует инспектора.

Только она.

Двойка и шестерка находятся в самый последний момент, когда «зиппо» начинает затухать. Все попытки реанимировать зажигалку ни к чему не приводят, но это уже неважно, цель найдена. Инспектор запускает руку в узкий зев ячейки и поначалу ничего не находит. И лишь спустя несколько мгновений обнаруживаются сразу две вещи: ключ на брелоке и… довольно толстый пакет, прислоненный к стенке ячейки.

Субисаррету колотит дрожь, как в самый ветреный и холодный день на побережье, на излете февраля, а ведь сейчас лето.

Июль. «Джаззальдия».

Снова оказавшись на улице и присев на край крыльца, инспектор рассматривает находки. Ключ, скорее всего, был просто забыт в ячейке. Он лежал у задней стенки короба, вот его и не заметили, когда забирали остальные. Ключ – самый обычный, от английского замка, слегка тронутый ржавчиной. Ржавые пятна можно обнаружить и на цепочке, соединяющей его с брелоком – тонкой алюминиевой пластиной на манер обычного армейского медальона. Но вместо группы крови на пластине выбит номер «26» (ничего удивительного) и название мотеля:

LA REINE DE LA NUIT

Что-то с ним не так.

Спустя мгновение Субисаррета понимает, что именно: это не испанский и не баскский язык – французский. Странно, даже учитывая географическую близость к Франции. Но это не единственная странность. Еще одна поджидает инспектора на другой стороне пластины: в самом ее центре он видит маленькую геометрическую фигуру, круг. Внутри круга – несколько несовпадающих друг с другом треугольников. Круг не идеален, треугольники – тоже; все говорит о том, что инспектор имеет дело не с обычной заводской штамповкой. В отличие от выбитого названия и номера, круг просто процарапан на мягком алюминии. Кто-то потратил время, чтобы оставить этот символ, но кто?

Один из постояльцев мотеля, когда-то занимавший номер 26?

Субисаррете трудно представить серьезного мужика-дальнобойщика, занимающегося такими глупостями в свободное от шлюх и сна время. Коммивояжер тоже не стал бы корпеть над пластиной, как и влюбленная парочка студентов, путешествующая по северу Испании на взятом в аренду «фиате». У парочки найдутся дела поважнее. Католические монашки, любознательные китайцы и идиоты в оранжевом тряпье, что орут «харе кришна» и суют всем цветы, вряд ли когда либо заглядывали в этот вертеп. Артисты передвижного цирка-шапито предпочитают жить в своих вагончиках…

Кто остается?

Никаких соображений насчет неизвестного гравера у Субисарреты не возникает, а ключ, судя по виду, не был в работе со времен закрытия мотеля.

– Как думаешь, где находится номер двадцать шесть? – спрашивает инспектор у Микеля.

– Мне поискать?

– Поищи.

Но вместо того, чтобы сразу уйти, Микель отирается у крыльца, с любопытством разглядывая пакет, который инспектор вынул из ячейки.

– Откуда вы узнали, что в офисе что-то спрятано?

– Интуиция, – Субисаррете не хочется вдаваться в подробности.

– Это связано с убийством в гостинице?

Никакой прямой связи нет, разве что – чисто нумерологическая. Во всяком случае, Икеру трудно проследить ее даже постфактум. Виктор Варади вел себя подозрительно в ночь, когда произошло преступление. В поисках Виктора инспектор отправился к нему на квартиру и обнаружил окно с видом на мотель. Теперь он здесь, с ключом и пакетом, – и все из-за надписей на фанере, удивительным образом перекликающихся с теми, что Икер обнаружил в рисунках ночного портье. Хрясь! Бульк! Щелк! – как руководство к действию, норной собаке Микелю лучше об этом не знать.

И еще неизвестно, что лежит в пакете. Вдруг там окажется пачка прокламаций от ЭТА? или (что смешнее) – купоны от супермаркета «Mercadona»? или (что совсем уж смешно) подметный журналишко, рекламирующий интим-услуги. На потрепанном, с подмоченными краями пакете нет адресов – ни отправителя, ни получателя. Нет марок, нет штампа «Correos» c традиционными рожком и короной. На нем вообще нет ни единой пометки, так что версия с подметным полупорнографическим журналишкой вовсе не исключается. И Субисаррете хотелось бы распечатать пакет в одиночестве.

– Ты еще здесь?

– Почти ушел. А что в пакете?

– Ищи двадцать шестой номер.

– А что искать потом, в номере?

– Ничего. Просто найди номер и возвращайся.

Микель нехотя отходит от крыльца, движется вдоль фасада и, наконец, скрывается за углом. Только после этого Субисаррета принимается за пакет. Его края густо залиты канцелярским клеем, и инспектору ничего не остается, как просто разорвать плотную бумагу пальцами. Внутри оказывается не буклет и не журнал – блокнот.

И снова, как несколько минут назад, по спине Икера пробегает дрожь: этот перетянутый резинкой блокнот он мог бы узнать из тысяч других, потому что именно в таких блокнотах всегда рисовал Альваро.

Альваро!

К волнам в позвоночнике прибавляется боль в затылке – острая и пульсирующая. Такая сильная, что инспектор едва не теряет сознание. Интересно, испытывал ли ту же боль Альваро-Кристиан, беспокоил ли его чип, зашитый в затылок?

Снять резинку с обложки никак не удается, по лицу Субисарреты градом катится пот, видел бы его сейчас Микель, завернувший за угол!..

Жалкое зрелище.

Нужно взять себя в руки, а изучение блокнота отложить на потом, почему же невозможно сорвать эту проклятую резинку, почему?

– Я нашел двадцать шестой номер!

От громкого голоса Микеля Субисаррета вздрагивает:

– Что?

– Я нашел. Он – в противоположном крыле, сразу за углом. Но в комнате ничего нет.

– А дверь на месте?

– Э-э… Вроде бы да.

…На месте оказывается не только дверь, но и врезанный в нее замок. Просто удивительно, что никто не снял его. Хорошо еще, что, сидя с блокнотом Альваро в руках, Икер предусмотрительно дал себе слово ничему не удивляться, – хотя бы в присутствии Микеля. Икер должен все принимать как должное, а анализ он отложит на потом, когда останется один. Вот и сейчас он бестрепетно вставляет ключ в замок и пробует провернуть его.

Тщетно.

– Не подходит? – вежливо интересуется Микель. – Не тот замок?

– Не тот мотель, – парирует Субисаррета. – Я и не ждал, что подойдет. Просто нужно было проверить одну версию.

– И она оказалась неверна?

– Она оказалась верной. Не тот мотель.

– Как это?

Мысль о «не том мотеле» пришла в голову Субисарреты спонтанно, несколько секунд назад, но теперь кажется ему единственно правильной. Испанская вывеска у дверей офиса вступает в явное противоречие с французской – на брелоке. Еще одна известная Субисаррете «Королева ночи» находится в Бельгии, где часть страны тоже говорит по-французски. Но Брюгге – совсем другая ее часть.

Там говорят по-фламандски.

Возможно, где-то существует третья «Королева…», четвертая, пятая. В какой части мира их искать? Можно было бы озадачить поисками венценосных особ разной звездности Микеля, но… У него и без того полно работы по делу Кристиана Платта, которое с сегодняшнего утра можно смело переименовать в дело Платта-Варади.

И Альваро.

Его блокнот.

Не исключено, что подсказка найдется там.

– …Прятать в одном мотеле ключ от номера в другом мотеле? – пускается в рассуждения Микель. – По-моему, это глупо.

– Глупо на взгляд того, кто не видит картины целиком.

– А вы видите?

– Пока нет, но кое-что начало проясняться…

Очередная ложь. Единственное, что может констатировать инспектор: туман сгущается. В его руках оказался целый ворох самых разных фактов. Разных вещей, смонтировать которые не представляется возможным.

– Прежде чем ты отправишься искать «форд», заглянем в одно местечко?

– Куда?

– На квартиру Виктора Варади. Хочу, чтобы ты посмотрел на нее свежим взглядом.

– Чтобы увидеть картину целиком?

– Может быть.

Микель явно польщен. На его щеки взбегает легкий румянец, он с шумом выпускает из себя воздух и неожиданно произносит странное междометие:

– Пррр…

– Что ты сказал?

– Ничего.

– Нет… Вот это «пррр»… Оно к чему?

– Ни к чему. Просто так.

Но Субисаррету с толку не собьешь, он и сам может быть норной собакой не хуже Микеля. Собакой, а Микель сейчас похож на кота. И в том, как он произнес это свое «пррр», Икеру чудится что-то кошачье, как если бы какой-нибудь кот пофыркивал, выражая явное удовольствие. Пррр-пррр!

…Спустя несколько минут инспектор и его помощник оказываются в подъезде Виктора Варади. За время отсутствия Икера здесь ничего не изменилось: все та же грязь и неухоженность, все та же мерзость под ногами.

– Дрянное местечко, – заявляет Микель, искусно лавируя между горами мусора. – И куда только смотрит муниципалитет?

– Думаю, сюда даже полиция не заглядывает.

– Выходит, мы – первые?

Единственное, что интересует Субисаррету, – окно с видом на стоянку. Что увидит в нем здравомыслящий Микель? И что увидит сам инспектор? Он сильно надеется на солнечный день, но этим надеждам сбыться не суждено: в окне по-прежнему маячат промозглые сумерки, по-прежнему горит неоновая надпись «D.O.A» и «форд-Thunderbird», облепленный мелким дождем, все так же стоит возле американского грузовика.

Что может быть хуже, чем сойти с ума? Только одно: сойти с ума на глазах своего подчиненного. Икеру стоит большого труда сохранять самообладание, пока Микель с любопытством рассматривает жилище ночного портье.

– Значит, вы наблюдали за стоянкой отсюда? – говорит он, подходя к Субисаррете и вглядываясь в пейзаж за мутными стеклами.

– Да.

– И не заметили свой «сеат»?

– Не особенно я и всматривался, – бормочет Субисаррета.

– А что тут всматриваться? Он же здесь как на ладони.

Икер чувствует пульсирующую боль в затылке, она не дает собраться с мыслями, а те, которым удалось прорваться сквозь выстроенный болью барьер, совсем не утешительны:

он сошел с ума. Спрыгнул. Сдвинулся. Чокнулся. Он видит то, чего не существует в действительности.

– И мотель, – Субисаррета старается, чтобы его голос звучал как можно более нейтрально. Он не должен ничего утверждать, но и отрицать не должен, чтобы Микель не заподозрил неладное.

– Вы назвали его по-другому.

Субисаррета назвал его ровно так, как указано на вывеске, черт возьми! А Микель не видит ее, не видит! А ведь Икер надеялся, что с появлением в квартире Варади его помощника все станет на свои места.

Не случилось. Но Микель не должен заподозрить неладное.

– Меня неправильно информировали.

– Бывает. Ну и духотища!

Только теперь Субисаррета замечает, что по лицу Микеля градом катится пот, он то и дело приоткрывает рот, как рыба, вытащенная из воды, а на его футболке проступили темные пятна. Сам же инспектор никакого особого дискомфорта не ощущает. Воздух в крысиной норе спертый, – это да, квартиру давно не проветривали.

Но здесь совсем не душно.

Скорее наоборот, прохладно. Как может быть прохладно в комнате без отопления поздней осенью. В то самое время, когда за окном идет нудный дождь. В реальности Субисарреты так и происходит. В реальности норной собаки Микеля, который стоит в полуметре от инспектора, все наоборот. В реальности Микеля – июльская духота запертого дома.

– Я открою окно, если вы не возражаете, шеф?

Отличная мысль! Субисаррета готов едва ли не расцеловать помощника. Сейчас Микель откроет окно и все изменится!

Несколько секунд норная собака, сопя и напрягая мышцы на руках, пытается справиться с рамой, но ничего не выходит. Присмотревшись к окну (то, что не сообразил сделать Субисаррета), Микель наконец изрекает:

– Вот черт! Оно заколочено!

Теперь и Субисаррета видит шляпки гвоздей, вбитые в дерево, их около двух десятков. Виктор Варади использовал самые большие гвозди из тех, что продаются в скобяных лавках, от чего он хотел защититься?

От вечных дождливых сумерек? Икер почему-то уверен, что ночной портье «Пунта Монпас» видел то же, что и он сейчас: черно-белую автостоянку, выписанную прямиком из середины прошлого века. Как долго она маячила у Виктора перед глазами? Достаточно – для того, чтобы обзавестись соответствующим времени гардеробом и нацепить на ветхий холодильник фотографию забытой звезды Риты Хейворт. В щупальцах чертовой стоянки запутались так же раритетный телефон и раритетный фотоаппарат. Или это Рита, с фотоаппаратом в одной руке и телефонной трубкой в другой, открыла временную дыру? Причинно-следственные связи ускользают от инспектора. А стояночный сумрак переползает в его несчастную голову.

Чтобы он не овладел им окончательно, нужно держаться поближе к Микелю, да!

– Даже вентилятора нет! – продолжает сокрушаться помощник. – Что за урод здесь живет?

– Это я и хочу выяснить… Я хочу понять этого самого… урода.

«И заодно понять, что происходит со мной», – мысленно добавляет инспектор.

– Вы говорили, что нашли его форменную рубаху.

– Да. И выглядит она не очень презентабельно. Хочешь взглянуть?

По пути в ванную Субисарретой неожиданно овладевает страх: что, если рубаха и все остальное, включая висящие на прищепках фотографии, являются той частью реальности, где существует мотель «D.O.A.», а вовсе не полуразрушенный мотель «Королева ночи»?

Оправдаться его страху не суждено, Микель некоторое время изучает рубаху, после чего задумчиво произносит:

– Не похоже, чтобы он просто порезал палец… И носовым кровотечением не пахнет.

– Упакуй ее. Отвезем в судмедэкспертизу.

– Хорошо, шеф.

Микель, самый настоящий молодчина, лишних вопросов он не задает. А мог бы, учитывая то, что его непосредственный начальник, проработавший в криминальной полиции больше десятка лет, ведет себя совсем не профессионально. Он вторгся в чужое жилище без санкции прокурора (должностное преступление), провел такой же несанкционированный обыск (должностное преступление) и сейчас производит выемку вещей без всякой описи (должностное преступление).

Целый букет должностных преступлений, но на старину Микеля можно положиться.

– А фотографии? – спрашивает Микель. – Их тоже прихватить?

– Фотографии я отберу сам.

– Это – тот самый урод, что здесь живет? – Микель щелкает пальцем по ближайшей, где запечатлен гневающийся неизвестно на что рисовальщик комиксов и фотолюбитель.

– Да. Виктор Варади собственной персоной.

– Физиономия какая-то… маньяческая…

Микель выходит из ванной, прихватив рубаху ночного портье, а Субисаррета несколько минут раздумывает, стоит ли брать фотографии. Возможно, они имели бы ценность для специалиста, составляющего психологические портреты преступников, но объявлять Виктора преступником (даже учитывая окровавленную рубаху) пока нет оснований.

Он – всего лишь «странный тип». Не больше, но и не меньше, хотя иметь пару снимков Виктора в личном архиве не помешает. Убив еще минуту на изучение снимков, Субисаррета останавливается на трех: Виктор крупным планом, Виктор средним планом и общий план какого-то заброшенного цеха с установленными в несколько рядов большими морозильными камерами. Холодильники инспектор вытащил из поддона с обрезками и засвеченными листами фотобумаги. Почему инспектор выбрал именно этот снимок? Поначалу кажется, – из чисто эстетических соображений: «фотография с настроением» – вот как это называется. Но потом Икер вспоминает, что видел похожий план с холодильниками в комиксе Виктора, в одном из них валялся очередной bang-bangовый трупешник.

Вернувшись в комнату, он застает Микеля за разглядыванием альбома с картинками из жизни ши-фу Эла и псевдо-Риты.

– Нам пора, – сообщает Субисаррета, но Микель вовсе не торопится захлопнуть альбом.

– Лихо, – говорит он, прищелкивая языком. – Просто здорово.

– Не знал, что ты любитель комиксов.

– Вы и не спрашивали.

– Значит, комиксы тебе нравятся?

– Я слежу за новинками, да.

– И… как тебе этот? Видел что-нибудь подобное?

– Немного смахивает на Каналеса и Гуардино[19], хотя и не такой стильный. Но это вопрос техники, а вообще… Замутил автор оо-очень неслабо. Не знаете, кто он?

– Похоже, что хозяин квартиры.

Это известие повергает Микеля в шок. Несколько секунд он беспомощно хлопает длинными ресницами, переводя взгляд с Субисарреты на альбом и обратно.

– Вы шутите… – наконец, произносит он сдавленным голосом.

– Нет.

– Быть не может.

– Так и есть.

– Он талантливый парень. Очень талантливый. С такими способностями – и сидеть в вонючей дыре? Я чего-то не понимаю?

– Чего?

– Он мог продать эту вещь в любое издательство. За очень хорошие бабки. И ее оторвали бы с руками. Я разбираюсь в комиксах, поверьте.

– Думаешь, это имело бы успех?

– Ха! Еще какой! Я был бы первым, кто купил бы такой комикс. И раз в месяц справлялся бы, когда в продажу поступит продолжение…

– Может быть, он и не хотел его продавать, – высказывает предположение Субисаррета. – Рисовал для себя.

– Очень странно, – Микель пожимает плечами.

– Я уже говорил тебе: он – странный тип.

«D.O.A.»

Идиотская аббревиатура украшает торцовую часть видеокассеты, стоящей на ближней к Икеру полке. Она – единственная среди массы книг, самое настоящее бельмо в глазу. И как только он не заметил эту кассету раньше? Теперь же потрепанная вэхаэска притягивает взгляд инспектора не хуже неоновой вывески на несуществующем отеле. Но фильм с таким названием существует (об этом свидетельствует кассета), больше того, имеется и расшифровка аббревиатуры: она обрамлена круглыми скобками —

(Dead on arrival)

Мертв по прибытии.

Вот как.

На фильм с таким названием Лусия не пошла бы по определению, – разве что клюнув на обещание Субисарреты посетить после сеанса ресторанчик на набережной. Лусия была очень хорошенькой, но не слишком умной, а еще она любила черешню; Икер так и видит перед собой крупные темные плоды, исчезающие в провале рта бывшей возлюбленной – один за другим. Губы Лусии при этом сложены сердечком и блестят, почему он думает о Лусии?

Не о русской – о Лусии и о черешне.

Чтобы не думать об Альваро, мертвом по прибытии.

Глава шестая:

тапас-бар «Папагайос», Сан-Себастьян,

24 июля, 13 ч. 55 мин. по среднеевропейскому времени

…Поиски тапас-бара «Папагайос» не заняли у Икера много времени: бар находился в центральной части города, неподалеку от рынка, минутах в десяти ходьбы от пафосного пятизвездочного отеля «Мария Кристина». Прежде чем толкнуть дверь в «Папагайос», Икер прошел мимо трех аналогичных баров, одной йогуртотерии, одной марискерии[20], двух лавчонок с сувенирами и магазинчика, где торгуют футболками и сопутствующими товарами фирмы «Kukuxumusu». Все это потребительское великолепие сосредоточилось в одном, запруженном туристами квартале, ничем не отличающемся от других – таких же запруженных – кварталов. Некоторое разнообразие вносила лишь книжная лавка. Вернее, это поначалу Субисаррета решил, что она – книжная. Но, присмотревшись внимательнее к ассортименту, выставленному на витрине, с удивлением обнаружил, что состоит он не из книг, а из комиксов. Икер посчитал это знаком, тем более что в багажнике его машины лежали сейчас оба альбома из квартиры Виктора Варади.

Спонтанная выемка альбомов произошла в самый последний момент, когда Субисаррета с Микелем уже покидали крысиную нору. Именно тогда Микель неожиданно спросил у своего патрона, можно ли взять комиксы с собой.

– Зачем? – удивился Субисаррета.

– Ну… Просто почитать.

– Разве тебе нечем заняться? По-моему, работы у тебя невпроворот.

– На досуге. Будет же досуг когда-нибудь…

– Вот найдешь Виктора… Если найдешь… И сам у него попросишь…

– Но мы ведь уже кое-что взяли, не спросив.

– Ты имеешь в виду рубашку? Это не одно и то же. Рубашку ты отвезешь к Иераю Арзаку, на экспертизу…

– А комиксы? Я мог бы изучить их внимательнее, вдруг это прольет свет на личность автора? Даст определенные подсказки…

Микель взрослеет, это несомненно. Выпадает из роли норной собаки, проявляя зачатки самостоятельности. В любом другом случае такой внутренний рост вызвал бы у Икера одобрение, но сейчас только раздражает.

– Хочешь выступить в роли агента Варади?

– Нет, но…

– Я сам займусь комиксами, – неожиданно для себя сказал Субисаррета. – А ты займись поисками Виктора и его «форда». Вопросы есть?

Вопросов больше не последовало, но по физиономии Микеля можно было понять, что он огорчен и только субординация удерживает его от дискуссий на тему альбомов с рисунками. Всю дорогу до Сан-Себастьяна Микель молчал, и Субисаррета был даже рад этому: ничто не отвлекало его от мыслей о прошедшем утре в Ируне, во всех отношениях примечательном. Настолько примечательном, что и русская, и черный принц крови, и даже убийство Альваро-Кристиана отошли на второй план, оставив на первом… не Виктора Варади даже, а самого инспектора.

Инспектора и вид из окна.

Инспектора и мотель «Королева ночи», прикинувшийся неоновым мотелем «D.O.A».

Инспектора и ключ с явным французским акцентом.

Инспектора и блокнот его покойного друга, с содержанием которого ему только предстоит познакомиться.

Часть происшедшего не укладывалась в обычные рамки. Иначе, чем мистикой, ее не объяснишь, но об этом Субисаррета подумает позже. Другая часть ничего общего с мистикой не имела, но от этого не легче, – слишком много вопросов она вызывает. Обе эти части существуют в странном симбиозе, обе они – часть целой картины, и доподлинно неизвестно, кто является ее создателем. Какое имя стоит в правом нижнем углу полотна. И мелькало ли это имя в поле зрения инспектора – пусть и на самом общем плане: со стройными рядами холодильников, – или каком-то другом. Имя может проявиться в самый последний момент; имя может никогда так и не всплыть или всплыть затылком вверх, как в застарелом сне Субисарреты.

Разгадать его означало бы разгадать преступление. Найти убийцу Альваро, но об этом Субисаррета подумает позже.

…Лавчонка с комиксами была совсем крохотной – не больше десяти метров полезной площади, с уходящими к самому потолку стеллажами, набитыми яркими альбомами разных размеров. До сих пор Икер только догадывался, что создание комиксов – целая мощная индустрия со своими бестселлерами, хитами продаж и неувядаемой классикой жанра. Теперь догадки переросли в уверенность, а посреди всего этого мельтешащего в глазах буйства красок восседал парнишка. Неуловимо похожий на Микеля и Виктора Варади одновременно. От Виктора парнишке досталась буйная шевелюра, от Микеля – открытая улыбка и длинные девичьи ресницы. Или ресницы были не слишком длинными, и речь шла всего лишь о молодости? – Субисаррета так и не решил.

– Добрый день, – сказал парнишка, отложив комикс с ушастым латексным Бэтменом на обложке.

– Добрый.

– Я могу вам помочь?

– Может быть…

– Интересуетесь чем-то конкретным?

– История о ши-фу Эле, частном детективе. Есть у вас такая?

– Э-э, – лицо юного продавца отразило интенсивную работу мысли, как будто бы он силился припомнить что-то, но не мог. – А как точно называется комикс? Он ведь как-то называется?

– Конкретного названия я не знаю.

– Погодите. Я посмотрю в базе… – пальцы парнишки застучали по клавиатуре компьютера, скрытого от Субисарреты высоким прилавком. – Вы сказали – ши-фу Эл?

– Да.

– Это имя героя?

– Да.

Хрясь! Бульк! Щелк!

– Ничего похожего я не нахожу, – вынес вердикт юнец после двухминутных поисков. – Может быть, вы неправильно запомнили имя? Это переводной комикс? Американский?

– Я не в курсе. Знаю только, что героя зовут ши-фу Эл.

– Сожалею…

Ты-дыщ!

Другого ответа от продавца Субисаррета и не ожидал, жаль только, что парнишка расстроился.

– Вам нужен именно этот комикс? У нас есть и другие. Очень хорошие. Вы сами можете посмотреть…

– Про частных детективов? – спросил инспектор.

– Есть и про них. К примеру о Гэл-Мэлсе или «Живая мишень» – о Кристофере Чэнсе. Или о Джоне Блексэде. Супервещь от Каналеса и Гуардино…

Каналес и Гуардино! Кажется, именно эти имена упоминал знаток рисованных историй Микель. В их контексте прозвучало слово «стильный».

– Я могу на них взглянуть?

– На Каналеса и Гуардино?

– Да.

– Конечно. Второй стеллаж от входа, на нем целая полка, посвященная Джону Блексэду… Сейчас я покажу вам…

– Не надо, я сам разберусь.

Джон Блексэд, частный детектив, был представлен сразу тремя историями. Первая называлась «Где-то среди теней», вторая – «Арктическая нация», третья – «Отчаянная душа». Микель не соврал: вся трилогия выглядела чрезвычайно стильно уже на уровне обложек. Вот только он не успел или не захотел сказать Субисаррете, что Джон Блексэд не человек – кот.

Стилизованный прямоходящий черный кот в костюме и плаще, со вполне человеческой фигурой и черепом, тоже больше смахивающим на человеческий. Лишь физиономия у Блексэда была кошачья, с самыми заурядными, полагающимися породе острыми ушами и белым треугольником в районе пасти. Из белого треугольника торчали традиционные пучки усов, вступавшие в некоторое противоречие с руками Джона. Руками, а не лапами, в наличии имелись все десять пальцев; очевидно, для того, чтобы Джон не особенно парился, удерживая в них пистолет/кофейную чашку/сигарету/женщину.

Женщину-кошку.

Некоторые из женщин-кошек, окружающих частного детектива Джона Блексэда, были блондинками. Некоторые – брюнетками. Некоторые – мертвыми. Собственно, с мертвой кошачьей возлюбленной и начиналась одна из историй: «Неподалеку скрывался убийца, виновный минимум в двух преступлениях: он убил живого человека и мои воспоминания».

Шикарная фраза.

Жаль, что применить ее к Субисаррете невозможно: Субисаррета – не кот, и воспоминания о живом Альваро никуда не делись, они гнездятся где-то в скальных породах Икерова сердца, хлопают крыльями, высиживают птенцов. Их крылья украшены рисунками Альваро, их голоса – суть голос Альваро: гортанно срезонировавший в телефонной трубке во время его последнего разговора: «Мне пора, я позвоню из Брюгге. Может быть…».

Можетбыть, можетбыть — кричат птицы-воспоминания. Можетбыть, можетбыть, – вторит им желтая уточка, покачивающаяся где-то внизу, на волнах. И лишь Икер, парящий над ними в воздушных потоках настоящего, знает: ничего быть не может.

Для Альваро все кончено. Навсегда.

– Здорово, правда? – голос юного продавца, прозвучавший прямо над ухом, заставил инспектора вздрогнуть.

– Да. Лихо, ничего не скажешь. А этот Джон Блексэд… Он черный?

– В смысле?

– Чернокожий? Цветной?

– Я как-то не задумывался… – парнишка пожал плечами. – А это важно?

– Нет. Просто интересно.

Черный принц крови Исмаэль – вот кого напомнил частный детектив Джон Блексэд Субисаррете. Исмаэль, помноженный на любую из кошек, с которыми путешествует святое семейство. Микель похож на героя трилогии гораздо меньше, – даром что служит в полиции. Лишь однажды в его лице промелькнуло что-то кошачье.

Когда он сказал – пррр.

Там, на стоянке. Что означает это чертово «пррр»?

– Вы ведь дока по части комиксов? – спросил Икер у продавца.

– Можно сказать и так, – щеки продавца вспыхнули, как будто он услышал похвалу.

– Тогда объясните мне, что такое «пррр».

– Не уверен, что понял вас.

– Ну, в комиксах же описываются разные звуки…

Хрясь! Бульк! Щелк!

– Есть такое дело.

– Вот я и интересуюсь, что такое «пррр».

Бедняге продавцу очень хочется помочь единственному посетителю лавчонки. Установить с ним доверительные отношения: быть может, тогда он не уйдет отсюда без покупки. Но пррр-вопрос виснет на плечах юноши неподъемной ношей, ответа на него нет.

– Погодите. Сейчас я попробую объяснить графически…

Сказав это, Субисаррета достал свой блокнот и быстро написал на чистом листе: «Pprrr!». А потом, подумав секунду, добавил: «Hisss!» – в полном соответствии с граффити на стене в мотеле, приведшем его к ключу и пакету без адреса. После Икер и сам не мог объяснить себе, зачем сделал это. Наверное, потому, что не любил неясностей на указателях, пусть они и проржавели, стерлись и утратили первоначальную свежесть. Даже если истина скрыта туманом, путь к ней должен быть освещен как можно лучше.

– Так понятно?

– Так – да, – лицо продавца расцвело улыбкой.

– Каковы варианты?

– Вариант, собственно, один. Насколько я могу судить. Кошачье мурлыканье.

– Вы уверены?

– В «Джоне Блексэде» вы, конечно, этого не найдете, но в других комиксах… Детских… Если хотите, я могу поискать.

– Не нужно.

Снова кошки. Они преследуют Субисаррету, достают его не мытьем, так катаньем, реинкарнируются то в героя комикса, то в надписи на стене. Инспектора не покидает чувство, что это Альваро пытается поговорить с ним сквозь толщу небытия; повсюду оставляет знаки – в тайной надежде, что Икер расшифрует их. Если не один, то другой – обязательно.

– Так вы берете «Джона Блексэда»?

– Пожалуй.

– Какую-нибудь конкретную вещь? Я, например, больше всего люблю первую часть, «Где-то среди теней».

– Валяйте сразу всю трилогию.

Покупка такая же бесполезная, как и покупка белого пиджака несколько лет назад. Пиджак понадобился Субисаррете только сейчас, что же касается частного детектива Джона Блексэда… Он может не понадобиться вовсе.

Икеру есть чем заняться в самое ближайшее время, но вежливый и предупредительный мальчишка (полная противоположность цыганскому засранцу из Ируна) должен быть хоть чем-то вознагражден.

…Зажав пакет с комиксами под мышкой, Субисаррета прошел дальше по улице, к стеклянной двери, над которой висела вывеска «PAPAGAYOS». Обе половины двери украшала целая стая рисованных попугаев, инспектор увидел здесь и жако, и какаду, и птиц помельче – корелл, амазонов, лори. Каждый из попугаев был занят делом: держал в клюве веточку или цветок, зарывался головой себе под крыло, чистил перья; пытался ухватить лапой нечто, отдаленно напоминающее гусеницу. Панно, выдержанное в стиле наив, почему-то умилило Субисаррету.

Но умиление прошло, едва лишь он переступил порог. Первое, что бросилось ему в глаза, – огромная птичья клетка. Клетка стояла в нише, справа от барной стойки: настолько громоздкая, что потребовался отдельный стол, чтобы хоть как-то разместить ее. Икер мог поклясться, что хорошо знает клетку – все эти башенки из красного дерева, позолоченные качели внутри, красный бархат перекладины. Не хватало только флажков на башнях – со звездами, коронами, львами и геральдическими лилиями. Не хватало только их, а все остальное в наличии имелось. Икер вдруг подумал, что не знает, куда подевалась клетка из его детства. Когда после смерти стариков он ненадолго вернулся в Памплону, чтобы заняться домом и оставшимися в нем вещами (кое-что можно было продать, кое-что – просто отдать, кое-что – забрать с собой), – клетку он не обнаружил.

Старики отделались от нее еще раньше, что показалось Икеру не совсем логичным. Ведь клетка, по уверениям бабушки, представляла немалую ценность. Тогда Икер не придал значения пропаже, зато теперь башенки и качели вновь напомнили о себе.

И она снова была пустой, клетка, – как тогда, в детстве.

Вряд ли это она, – попытался убедить себя Икер, таких совпадений не бывает. А если бывает, то они должны послужить неким предостережением. Или напоминанием.

Знаком.

Как бы то ни было, при виде чертовой клетки Субисаррета опять почувствовал боль в затылке. Давно изгнанный детский страх вернулся. Он был мгновенным и почти безотчетным, но, чтобы справиться с ним, Икеру пришлось сесть за ближайший столик. Сделав пару глубоких вдохов, он принялся изучать интерьер «Папагайос». Ничего выдающегося в нем не было, если не считать орнитологических литографий на стенах, сплошные попугаи с мелкими вкраплениями пейзажей: сельва, джунгли, водопады. На барной стойке стояла еще одна клетка, – по размеру гораздо меньшая и совсем не пустая: в ней резвились два зеленых волнистых попугайчика. Во всем остальном это был совершенно обычный тапас-бар, к тому же не очень чистый. Под стойкой валялись смятые салфетки, коктейльные трубочки, пустые пакетики из-под сахара и даже пара чайных ложек.

Народу в баре оказалось совсем немного: пожилая испанская пара, компания вездесущих китайцев и девушка с мотоциклетным шлемом. Девушка о чем-то болтала по телефону, постукивая пальцами по шлему, лежащему на коленях. Китайцы о чем-то болтали друг с другом, и лишь старики (отдаленно похожие на деда и бабку Икера) пили свой кофе молча. Еще через полминуты Икер нашел то, что искал. Ради чего пришел сюда:

пробковая доска.

С того места, где он сидел, доску нельзя было разглядеть в подробностях, но было ясно, что заполнена она не целиком: несколько стикеров пастельных тонов, пара открыток, один конверт, бумажная фигурка-оригами и какой-то цветок, тоже бумажный. Икер втайне надеялся, что камбоджийская купюра все еще висит на доске, хотя и понимал, что надежда эта призрачна. Слишком много времени прошло с того момента, как горничная Лаура (в качестве посла по особым поручениям) получила свои двадцать евро – целых три дня! Тот, кому было адресовано это послание, мог появиться здесь в любой из этих трех дней, с утра или ближе к вечеру. Чтобы снять купюру с доски, и минуты не понадобится, для подобных манипуляций не нужно даже заказывать кофе или тинто де верану в качестве отвлекающего маневра: зашел-снял-вышел.

Официантки здесь не особенно расторопны.

Вот уже и компания китайцев организованно покинула помещение, и девушка-мотоциклистка закончила телефонную беседу совершенно феерическим «maldito seas!»[21], а к Икеру никто так и не подошел. Что ж, придется самому выдвигаться к стойке.

Прежде чем приблизиться к ней, Субисаррета сделал небольшой крюк и некоторое время постоял возле пробковой доски: фигурка-оригами оказалась лягушкой, цветок – довольно условным тюльпаном, на стикерах присутствовали всякие романтические глупости, сдобренные сердечками, смайлами и улыбающимися рожицами. Одна открытка (с парусником) беззастенчиво рекламировала бренди «TERRY Centenario», а другая… «Джаззальдию». Черный силуэт саксофониста на темно-голубом, украшенном одинокими серебряными звездами фоне; саксофонист – не менее условен, чем тюльпан, но в его абрисе Субисаррете чудится что-то знакомое. Наверное, именно так выглядел бы Исмаэль Слуцки в момент джазовой импровизации, – чтобы картинка соответствовала черному принцу полностью, не хватает лишь треугольных кошачьих ушей. Именно такие уши Исмаэль пририсовал себе на автографе, который дал вчера вечером Субисаррете. Странно, что Икер не вспомнил о них, когда разглядывал частного детектива Джона Блексэда.

Открытки, оригами, стикеры, бумажный тюльпан, – и никакой купюры. Чудес не бывает. Судьба никогда особенно не подыгрывала инспектору, не подыграла она и сейчас.

Угнездившись на высоком и не очень удобном стуле, Субисаррета несколько секунд наблюдал, как хмурый, заросший щетиной бармен протирает стойку, не особенно обращая на него внимание. После чего сказал:

– Кофе с молоком, пожалуйста.

Только теперь бармен соизволил поднять глаза на посетителя. Ни тени обычной сан-себастьянской (Доностия приветствует вас!) улыбки, вяжущая скука на лице.

Унылое дерьмище.

– Закрываемся на сиесту, – нехотя разжало губы унылое дерьмище. – Приходите после пяти.

– Но кофе-то я успею выпить?

– Боюсь, что нет.

С чего бы такая непочтительность? – да еще в историческом центре, где полно туристов; да еще в самый разгар высокого сезона… Из таких мелочей, как хорошее обслуживание, и складывается общее представление о городе. А ведь это не какая-нибудь малонаселенная дыра в галисийской или андалузской глубинке, это – Сан-Себастьян. Или унылому дерьмищу малосимпатичен именно он, Субисаррета?

– Каброн![22] – чирикнул один из попугайчиков в клетке.

– Куло![23] – подпел ему второй.

Если кто здесь козел и задница, то это, несомненно, бармен.

– Забавные у вас птички, – сказал Субисаррета.

– Приходите посмотреть на них после пяти.

– А та пустая клетка… Она не продается?

– Нет.

– Жаль, мне как раз нужна такая.

– Клетка не продается.

– Ну, раз вы не хотите угостить меня кофе… Тогда придется ответить на парочку вопросов.

– С чего бы?

Полицейское удостоверение, выложенное Икером на стол, слегка подкорректировало физиономию бармена: хотя она и не перестала быть хмурой, но почтения в ней все же поприбавилось. А в голосе унылого дерьмища зазвучали даже заискивающие нотки.

– Не понимаю, что здесь понадобилось полиции… Тем более криминальной. Если вы относительно той майской потасовки… Это был единичный случай. Обычно у нас все тихо.

– Потасовка меня не интересует.

– Что тогда?

Пока Субисаррета размышлял, как бы половчее подвести бармена к воспоминаниям о камбоджийской купюре с доски, перед ним появилась чашка кофе и крошечная плитка горького шоколада, – не иначе как комплимент от недружелюбного заведения.

– Народу у вас, как я посмотрю, не очень много, – начал издалека инспектор.

– По-всякому. Может быть, выберете себе пару закусок?

Только теперь Икер вспомнил, что толком не позавтракал, а сейчас время обеда. Но снимать показания с набитым ртом – себе дороже. Да и сам ассортимент, выставленный на подносах, был не менее уныл, чем король стойки: обветрившиеся крошки-чоризо на кусках багета, поникшие хвосты маринованных перчиков и креветок. Овечий сыр, закамуфлированный яблочным конфитюром, не слишком свеж, хамон – не в меру слезлив, оливки – скукожены, почему Кристиан Платт выбрал именно этот бар, никакой другой?

Кристиан Платт – тот еще сноб, костюмы в гостиничном шкафу это подтверждают, – так почему он остановился на «Папагайос»? Чтобы задобрить идиотскую красную пижаму?..

– …Спасибо. Пока ограничусь кофе. Меня интересует доска, которая висит у вас в баре. На ней оставляют послания только посетители?

– Я не особенно слежу за ней, но, в принципе, да.

– А человек с улицы может что-нибудь туда повесить?

– Это как?

– Зайти, прикрепить сообщение и выйти.

– Такие вещи никому не возбраняются, – пожевав губами, произнес бармен.

– Вы как-то их контролируете? Сообщения, я имею в виду.

– А… каким образом их можно контролировать?

– Что, если в один прекрасный день там появится порнографическое фото?

– Это вряд ли, – наконец-то бармен позволил себе улыбку, но улыбка вышла косоватой. – У нас приличное заведение, а не какой-нибудь вертеп.

– …Или прокламация, подрывающая основы конституционного строя? – не унимался Субисаррета.

– Господь с вами…

– Записка, координирующая действия террористов…

– А вот это совсем из области фантастики. У нас совершенно невинная доска. Любовная дребедень и все такое. Фигурки, цветы, вы же сами видели.

По большому счету и мотоциклетное «maldito seas!» тоже проходит по ведомству любовной дребедени, ну да.

– Меня интересует, что видели вы.

– Например?

– Купюра.

– Не понял?

– Меня интересует купюра, которая была оставлена на доске около трех дней назад.

– Купюра? – по лицу бармена пробежала тень.

– Вещь заметная, не так ли? Купюра одной из азиатских стран.

– Э-э… Это имеет отношение к террористам?

– Так вы ее видели?

– Что-то не припомню.

Каброн! Куло! – синхронно заорали попугаи в клетке. Конечно же, сукин сын бармен видел камбоджийскую бумажку, не мог не видеть. Это ясно по его блудливой перекошенной роже. Но он не знает, как поступить: рассказать о купюре и о том, кому она была предназначена, или засунуть язык поглубже в задницу.

– Значит, не припомните?

– Нет.

Легко перегнувшись через стойку, Субисаррета ухватил бармена за рубашку, после чего придвинул его к себе и нараспев, почти интимно, прошептал:

– Для начала я прикрою твою забегаловку. Особого труда мне это не составит, поверь. Хотя нет… Для начала мы проедемся в одно место, где тебе живо освежат память. А уже потом я вплотную займусь этим милым местом. Все понятно? Минута на размышление, пока я допиваю чертову бурду. Которая по недоразумению именуется здесь кофе.

На то, чтобы выбрать линию поведения, унылому дерьмищу понадобилось гораздо меньше минуты.

– Уж не знаю, что противозаконного в этой купюре… Но, кажется, я ее вспомнил. Она камбоджийская.

– Верно.

– В подробности я не всматривался, но того, кто водрузил ее на доску, – помню. Женщина средних лет, не самой приятной наружности. Она поступила так, как вы и говорили. Вошла, прицепила купюру и тут же ретировалась.

Что ж, горничная Лаура не соврала, хотя как раз от нее можно ждать любого подвоха.

– И вы хорошо ее запомнили?

– Просто я находился рядом. Поправлял картинки на стене. Их часто задевают все кому ни попадя. Не скажу, что мог бы сразу узнать эту женщину… Таких тысячи…

– Меня интересует не она.

– Кто тогда? – расслабившийся было бармен снова насторожился.

– Тот, кто снял купюру. Может быть, в тот момент вы тоже оказались рядом? Совершенно случайно. Поправляли картинки на стене.

– Честно говоря, несколько дней эта купюра провисела. Ее забрали только вчера, около полудня.

– Кто?

– Мужчина. Очень хорошо одетый.

– Молодой или старый?

– Лет сорока. Может быть, сорока пяти. Точно не скажу. Но человек во всех отношениях примечательный.

– Примечательный?

– Скажем, сразу внушающий уважение. Такие заглядывают к нам редко. Пьют кофе совсем в других местах.

– Например?

– Например, в ресторане «Мартин Берасатегу», если это вам о чем-то говорит.

Упомянутое барменом название не вызвало у Субисарреты никаких ассоциаций, но, судя по всему, речь идет о чрезвычайно пафосном месте, стырить в нем чайные ложечки без последствий не получится.

– Вообще-то, я подумал, что он остановился в «Марии Кристине» и забрел сюда совершенно случайно.

– Почему именно в «Марии Кристине»? – удивился Субисаррета.

– Таким людям подавай сразу пять звезд, на меньшее они не согласны. Он приезжий, да. Не баск и не испанец, приезжий. И у него очень дорогие часы.

– Вы даже это успели заметить?

– Трудно не заметить «Улисс Нардин». Я знаю толк в часах, его потянут тысяч на пятьдесят евро, не меньше.

– Вы так хорошо успели рассмотреть часы?

– Он выпил здесь кофе. Сидел за тем же столиком, что и вы поначалу. Я сам его обслуживал.

– А потом, когда он выпил кофе?

– Потом он подошел к доске и снял купюру.

– И?

– И все. Вышел на улицу.

– Вы могли бы опознать его?

– Его – да.

– Вот что, – Субисаррета на секунду задумался. – Поскольку у вас все равно сиеста, я пришлю человека, который поможет вам восстановить личность мужчины в подробностях.

– Прямо сейчас?

– Да.

– А… что это за человек?

– Штатный художник нашего управления. Составите с ним фоторобот.

Откинувшись на стуле, Субисаррета набрал прямой номер Йонатана, значившегося в его телефонной книжке как «мазила-растаман». Мазила Йонатан был во всех отношениях примечательной личностью: любителем травки, режиссера Тарантино и женщин бальзаковского возраста, годящихся ему в матери. Несколько раз Субисаррета лично вытаскивал его из передряг с наркотой, еще один раз Йонатан засветился в сексуальном скандале с женой высокопоставленного чинуши из мэрии, – после чего был с треском и шумом уволен. Восстановили его примерно через пару месяцев, без всякого шума, по-тихому. А все потому, что чертов дурак Йонатан оказался совершенно незаменимой профессиональной единицей. Наплевав на компьютерные технологии, он работал по старинке – исключительно с карандашом в руках. И результаты его карандашных рейдов по еще не оформившимся физиономиям еще не пойманных преступников превосходили все ожидания. Как ему это удавалось – загадка. Загадкой было и то, что свидетели, до того клявшиеся, что помнят неустановленное лицо весьма приблизительно, при тесном контакте с растаманом вспоминали все – до мельчайших подробностей.

– Как только тебе удается их раскрутить? – спросил однажды Субисаррета у Йонатана.

– Это чоппер[24], детка, – меланхолично ответил Йонатан, и шагу не ступавший без цитат из Тарантино.

При чем здесь чоппер, Субисаррета так и не понял, но пытать Йонатана дальше не имело смысла: все равно не скажет. А если скажет, то запутает инспектора еще больше. Затащит его в хляби наркотических ассоциаций, из которых потом и не выберешься, не выкурив косяк размером с бычью ногу.

Йонатан откликнулся на звонок не сразу, лишь с третьего захода, когда инспектор уже начал терять терпение.

– Субисаррета, – рявкнул Икер в трубку.

– Ага, – голос мазилы-растамана прозвучал расслабленно. Не иначе как курит дурь в своей берлоге с видом на обнесенную стеной и колючей проволокой школу для малолетних правонарушителей, по соседству с грузовым портом.

Курит дурь и слушает замшелую группу «Лед Зеппелин».

– У меня для тебя работа, Йонатан.

– Дерьмо твоя работа.

Интересно, это цитата из Тарантино или нет? Если да, то что должен ответить Субисаррета, чтобы не выпасть из роли?

– Кому-то приходится разгребать и дерьмо.

– Складировать дохлых нигеров – не мое собачье дело.

А вот это – уже наверняка цитата, Йонатан обкурился, сукин сын! По укурке он напрочь теряет связь с какой бы то ни было реальностью, кроме тарантиновской.

– Речь не о нигерах.

– Жаль. У них там все немного не так. В смысле, у них там все точно так же, как и здесь, только немного по-другому.

– У нигеров? – Субисаррета не единожды давал себе слово не втягиваться в словесный бред мазилы-растамана, но иногда случаются проколы. – Не морочь мне голову, Йонатан! За тобой ведь должок, приятель. Тот случай в ночном клубе, когда тебя повязали с карманами, полными травы.

– Надо было взять дробовики…

– Не прикидывайся идиотом, ты хорошо знаешь, чем для тебя все могло закончиться. И закончилось бы, если бы не я.

– Ой-ой-ой, пойду домой и упаду там с сердечным приступом…

– Но сначала ты заглянешь в бар «Папагайос», слыхал о таком?

– Анашой там не приторговывают?

Авторство этой фразы не вызывает у инспектора сомнений: она точно принадлежит Йонатану, отцепившемуся наконец от культовой штанины Тарантино.

– Поинтересуешься у бармена сам. Он же поможет тебе скроить портрет одного человека. Это важно.

– Для кого?

– Для меня, – прибегнул Субисаррета к последнему аргументу. – Считай, что это – моя личная просьба. И дело не терпит отлагательств.

– То есть я должен…

– Ты должен быть здесь. С дробовиком, с чоппером, с коктейльной трубочкой, со складом дохлых нигеров. С чем угодно, но ты должен быть здесь.

– Вообще-то, у меня сегодня выходной.

– У меня тогда тоже был выходной. Но я убил его на то, чтобы спасти твою задницу от каталажки.

– Хорошо, – после недолгой паузы сказал Йонатан. – Я подъеду. Ты будешь там?

– Может быть. А может быть, и нет. Но бармен здесь будет точно. Бар «Папагайос» на улице Урбьета, ты запомнил?

– Урбьета, «Папагайос».

Покончив с Йонатаном, Субисаррета вновь обратился к бармену, который слушал весь разговор с нескрываемым удивлением. А в конце и вовсе запаниковал: это было видно по округлившимся глазам и приоткрытому рту.

– Сейчас сюда подъедет художник…

– С дробовиком? – осторожно уточнил бармен.

– Вряд ли. Вам просто нужно будет описать того парня с дорогими часами. Как можно более подробно. Это все, что требуется.

– А… разве вы не дождетесь своего художника? – отдаленная перспектива остаться один на один с нигероукладчиком Йонатаном не очень устраивала бармена.

– У него будет такое же удостоверение, как и у меня. Так что все в порядке.

– А дробовик?

– Он даже с дамскими револьверами не дружит, не беспокойтесь.

…По уму Субисаррете следовало бы дождаться Йонатана в «Папагайос» и получить изображение ловца камбоджийской купюры с пылу с жару, но, поразмыслив, он решил не терять времени. Пока мазила доберется сюда, пока выудит подробности, пока набросает портрет, – пройдет минимум два часа, а то и больше. А за два часа можно много чего успеть.

Например, достать саксофониста Исмаэля Дэзире Слуцки.

С того времени как они расстались, картина происшедшего существенно изменилась, и Исмаэль возник в той ее части, где Субисаррета вовсе не ждал его увидеть. Что связывает саксофониста с Виктором Варади? Что заставило его отправиться в Ирун и где он раздобыл адрес Виктора? Их утренний разговор (если судить по пленке) занял не больше нескольких минут, и незаметно было, чтобы они обменивались визитками или координатами, наспех нарисованными на листке бумаги. А если бы Исмаэль обратился за адресом к третьему лицу (хотя бы тому же Аингеру), администратор обязательно сообщил бы об этом Субисаррете.

Но ничего подобного не произошло.

И почему Исмаэль не упомянул о визите в Ирун во вчерашней беседе? Понадеялся на то, что свидетелей этого – почти эпохального – события не отыщется? Подобное умолчание (невольное, а, скорее всего, сознательное) – вовсе не мелочь, учитывая обстоятельства дела. И куда делся Виктор после того, как расстался с Исмаэлем? Почему он не вернулся к себе? И при каких обстоятельствах они расстались? Что сказал Исмаэль инспектору относительно вчерашнего дня? Лишь то, что встал он поздно, около полудня, и тотчас отправился в город, где пообедал с другими членами своей семьи – сестрой и русской опекуншей. Вторым номером программы шел Аквариум. И никаких рефлексий по поводу Ируна, как будто его и вовсе не существует.

Посещение чего бы то ни было, будь то Аквариум или Ирун, – частное дело любого человека. Но не в случае, когда произошло убийство: любая частность, любое, пусть и ничтожное, телодвижение может с легкостью обернуться пунктом обвинительного заключения.

Вопросы, толпившиеся в голове, требовали немедленных ответов, но где искать Исмаэля?

В шаговой доступности от русской, вот где.

Он появится рядом с ней, рано или поздно, – следовательно, и Икеру нужно пастись неподалеку. Все было бы проще, если бы у него был номер телефона русской Дарлинг. Но его нет, а судьба визитки с его собственным телефоном – неизвестна. Быть может, Дарлинг бросила ее в ящик стола в своем номере. Или в мусорную корзину. А ее обещание позвонить утром так и осталось обещанием, выполнять его она не собиралась, к трем часам дня это стало ясно окончательно. Возможно, не будь Ируна, Субисаррета смирился бы с таким откровенным кидаловом. И спонтанное желание вновь оказаться под сенью лица-папоротника отправилось бы в шкаф, следом за белым пиджаком. Но теперь все изменилось. Он должен увидеться с русской и всей ее странной семейкой, чтобы получить конкретные ответы на вполне конкретные и не слишком удобные вопросы.

Ничего личного.

Ничего личного, – повторил про себя Икер и набрал телефон Аингеру.

– Вы еще в гостинице? – спросил он у администратора.

– Собираюсь уходить. Слава богу, мне нашли замену…

– Уж не Виктор ли Варади объявился?

– Нет.

Другого ответа инспектор и не ожидал. Наверняка администрация мобилизовала внутренние ресурсы и заткнула дыру на ресепшене кем-то из персонала, не связанного с уборкой номеров.

– Меня интересует саксофонист из двадцать девятого номера. Он на месте?

– По-моему, никого из них нет, – помолчав секунду, ответил Аингеру. – Ни саксофониста, ни его спутниц.

Еще один, вполне ожидаемый ответ. В Сан-Себастьян приезжают вовсе не для того, чтобы сиднем сидеть в гостинице.

– …но я могу подняться на этаж и уточнить.

– Сделайте одолжение. И вот еще что. Сообщите-ка мне дату их выезда из «Пунта Монпас».

После небольшой паузы, сопровождавшейся шуршанием и потрескиванием, голос Аингеру снова зазвучал в трубке:

– Вы меня слушаете, инспектор?

– Да.

– Оба номера, двадцать седьмой и двадцать девятый, были забронированы до полудня двадцать шестого июля.

– То есть до послезавтра?

– Да.

Не то чтобы сказанное Аингеру как-то успокоило инспектора, но, во всяком случае, временной люфт у него появился точно. Рано или поздно, но владельцы ориенталов материализуются, и тогда у Субисарреты будет возможность узнать все то, что живо интересует его последние несколько часов. Хорошо бы еще застать их врасплох, а для этого…

– Знаете, Аингеру… Пожалуй, вам не стоит беспокоить наших друзей со второго этажа.

– Мне оставить записку, что вы хотели с ними связаться?

– И записки не нужно. Вы собирались уходить – вот и уходите.

– Как скажете, инспектор. Я просто хотел быть вам полезным…

Ты просто хотел лишний раз поглазеть на русскую, – подумал Субисаррета. Но разве сам он не преследовал ту же цель еще сегодня утром, отскребая от лица щетину и обряжаясь в пафосный белый пиджачишко? Если такие мысли и посещали его утром, то сейчас – ничего личного.

– Если кто-то из обитателей этих номеров появится в поле вашего зрения… Русская или саксофонист… Ничего не говорите им о нашем разговоре. Вы меня поняли, Аингеру?

– Да.

– Всего хорошего.

Прятать мобильник в карман пиджака Субисаррете не пришлось: телефон тотчас же зазвонил снова. Это была не русская, на что все еще втайне и совершенно иррационально надеялся инспектор, – Иерай Арзак.

– Что за мясницкую срань ты мне передал, дружище? – судмедэксперт так заорал в ухо Субисаррете, что тот поморщился.

– Ты о чем?

– О чертовой рубахе, которая прибыла с твоим недотепой помощником!

– Разве Микель не объяснил тебе?

– Промямлил что-то насчет ночного портье из гостиницы, и все.

– Так и есть. Это рубаха парня, который дежурил в ночь, когда произошло убийство. Меня интересует все, что касается пятен на ней. Когда они появились и как. И еще… Совпадает ли группа крови с группой крови… покойного. Буду чрезвычайно признателен, если ты дашь ответ на все эти вопросы. Как можно быстрее.

– Постараюсь. Вообще-то, я звоню не по поводу рубахи. Помнишь, я говорил тебе о следе порошка под ногтями англичанина?

– Да.

– Так вот. Классифицировать состав полностью мне пока не удалось, но главный компонент я выделил.

– Что-то экстраординарное?

– Можно сказать и так.

– Выкладывай.

– Ты когда-нибудь слыхал о растении ибога?

– Пока не приходилось. Но, надеюсь, ты меня просветишь.

– Прямо сейчас и начну. Ибога – кустарник, растет в Западной Африке. Габон, Конго, Камерун. Вид вполне умиротворяющий, веселые белые цветочки, веселые желтые плоды.

– И в чем подвох? В желтых плодах?

– В корнях, дружище. Самое интересное в ибоге – корень. Самое важное. Корни содержат алколоид, ибогаин. В малых дозах он оказывает стимулирующее действие на центральную нервную систему.

– А в больших?

– Вызывает видения. Короче, мы имеем дело с очень сильным галлюциногеном.

– Наркотическое вещество?

– Да.

– Убитый… был наркоманом?

– Все сложнее.

Все сложнее, конечно. Субисаррета ничего не знает о Кристиане Платте, но представить наркоманом Альваро Репольеса никак не получается. Кажется, в период обучения в Академии изящных искусств, Альваро недолгое время баловался травкой, но это быстро закончилось. Альваро не был сторонником искусственного подстегивания воображения. Он черпал силы совсем в других вещах. Но даже если допустить… только допустить, что наркотическая зависимость настигла его в последние два года, за которые он успел врасти в кожу Кристиана Платта… Человек, занимавший номер двадцать шесть в отеле «Пунта Монпас», вовсе не производил впечатление наркомана со стажем. Он был полностью адекватен. Так, во всяком случае, утверждают люди, которые общались с ним.

– …Ты меня слушаешь, Икер?

– Да.

– Я говорю, что все сложнее. Ибога не вызывает явного привыкания. Такого, как синтетические наркотики или опиаты. Я успел кое-что выяснить о нем. Тебе тоже будет интересно это узнать… В Африке существует целый религиозный культ, полностью основанный на ритуальном использовании корня ибоги. Он называется «бвити». Вещь страшноватая, скажу я тебе…

Исмаэль Дэзире Слуцки – саксофонист и черный принц крови. «Черный» здесь – ключевое слово. Африканец, без всяких примесей. Конечно, делать какие-либо выводы из сказанного Иераем – преждевременно, но…

Бенин.

Во всей этой темной (черной?) истории фигурировал еще и Бенин. Государство, расположенное на том же материке, что и упомянутые судмедэкспертом Габон, Камерун и Конго. Кристиан-Альваро прилетел в Европу из Бенина, в его вещах нашлась брошюра по искусству Бенина, распространяется ли культ бвити еще и на эту страну?

За два года отсутствия с Альваро могло произойти все, что угодно, и следы этого «чего угодно» отыскались даже на его теле: крупицы наркотического вещества под ногтями, странная татуировка под коленом. Слишком необычная, чтобы от нее можно было легко отмахнуться. Татуировки – вещь широко распространенная, Субисаррета знает не меньше пары десятков любителей татушек, имелись они и у бывшей Икеровой возлюбленной Лусии: очаровательный цветок ириса под правой лопаткой.

Ирис умилял, восхищал и выглядел чертовски сексуально.

Татуировка Альваро-Кристиана пугает.

Затягивает.

Гипнотизирует.

Она существует вовсе не для того, чтобы понравиться смотрящему (сложно представить человека, который будет пялиться прямиком под колено другому человеку, так можно и глаза сломать). И она… похожа на клеймо.

– …Ты меня слушаешь? – снова воззвал Иерай.

– Да.

– У меня есть приятель, он как раз занимается экзотическими религиозными культами…

– А можно с ним пообщаться… в ближайшее время?

– К этому я и веду. Парня зовут Энеко Монтойя, он преподает в университете, а сейчас еще и пишет монографию…

– На интересующую нас тему?

– Не совсем, но про культ бвити он тебе расскажет.

– И где мне его найти?

– Ресторанчик «Аита Мари», это неподалеку от Аквариума. Он заседает там ежедневно, с полудня до шести вечера. Мрачный тип с ноутбуком и в свитере с оленями – это он.

– Свитер с оленями? – удивился Субисаррета. – Не слишком актуально для июля месяца, нет?

– Свитер с оленями – его рабочий талисман. Если ты отправишься в «Аита Мари» прямо сейчас…

– Прямо сейчас и отправлюсь. Я ценю все то, что ты делаешь для меня, Иерай.

– Да-да, я в курсе. Жаль, что от тебя не зависит моя зарплата…

– Пока нет, но пару бутылок хорошего вина я тебе обещаю.

Глава седьмая:

ресторан «Аита Мари», Сан-Себастьян,

24 июля, 14 ч. 25 мин. по среднеевропейскому времени

…Идиотская ретрошляпа все еще на нем.

Субисаррета давно мог избавиться от нее, бросить на пассажирское сиденье, или – что не в пример лучше, – сунуть в багажник. Но почему-то не делает этого. Тайные мотивы такого поведения не совсем ясны, если они вообще имеются. А сама мысль о шляпе настигает только тогда, когда Икер видит себя в витринах, зеркалах и прочих отражающих поверхностях, включая зеркало заднего вида в собственном «сеате». Шляпа совершенно не монтируется с белым летним пиджаком и футболкой, она слишком тяжеловесна для легкомысленного июльского дня. Слишком нелепа. Ничуть не лучше свитера с оленями посреди жары. Будь Субисаррета великим джазменом или великим частным сыщиком, шляпу еще можно было бы оправдать, даже стоя в ней под душем.

Причуда гения – вот как это называется.

Но Субисаррета – не частный сыщик, и не джазмен, и уж точно не гений. Он – среднестатистический полицейский инспектор. Главная задача которого не только раскрыть преступление, но и втереться в доверие к любому, кто в состоянии сообщить самую незначительную информацию о нем. А в этой ретро-шляпе он похож на фрика, вот что!

Можно ли доверять фрику? Нет, нет и нет!

Кроме того, потенциальный свидетель может подумать, что Субисаррета скрывает под шляпой банальную плешь, что изобличает его как человека слабого и стыдящегося самого себя. Кредит доверия к слабым людям тоже весьма ограничен. Не говоря уже о том, что они становятся объектом насмешек и зубоскальства. А там, где начинается зубоскальство, откровений не жди.

Несмотря на все здравые рассуждения Субисарреты, шляпа продолжает сиднем сидеть на его совсем не плешивой, а покрытой густой растительностью голове. Она совершает марш-бросок к Аквариуму, еще минут пятнадцать (о-о, чертов Иерай с его «неподалеку от»!) мечется по округе в поисках ресторанчика «Аита Мари» и, наконец, вплывает под его своды.

В отличие от плюгавого «Папагайос», «Аита Мари» оказывается вполне вменяемым симпатичным заведением, с хорошо продуманным интерьером в радующих глаз красно-желтых тонах. Никаких попугаев, сплошные морские звезды на стенах и рыбешки на оконных стеклах. Белые скатерти кажутся хрустящими даже на вид, бокалы на столах сияют чистотой, ни пылинки, ни соринки. Да и закуски, выставленные на барной стойке, возбуждают аппетит, – так они свежи и разнообразны. Появление здесь мужчины в часах за пятьдесят тысяч евро вызвало бы гораздо меньше удивления, чем его же появление в попугайском отстойнике.

Впрочем, Субисаррете нужны сейчас не дорогие часы, а свитер с оленями.

Он находится в самом дальнем углу зала, у окна с видом на площадь Ласта и причалы с яхтами. Энеко Монтойя, что бы он ни строчил на своем ноутбуке, – неплохо устроился.

Такие виды вдохновляют.

Такие свитера – не очень.

Владельцу свитера на вид около тридцати пяти, и «мрачный тип» – вполне исчерпывающая для него характеристика. Ничего другого на ум не приходит, стоит только присмотреться внимательнее: заросший щетиной подбородок, кустистые брови, выгнутый скобкой рот. Левый глаз Энеко Монтойи слегка подергивается, а на лице застыло скорбное выражение. Такие иногда бывают у заядлых курильщиков, временно лишенных доступа к сигаретам.

Перед Энеко стоит одинокая чашка с кофе, пара рыбок, нарисованных на ней, и то выглядят веселее. Так и есть, рыбки улыбаются, ждать же улыбки от Энеко – напрасная трата времени. От таких постных физиономий скисает молоко и вино превращается в уксус. От их близости и кусок в рот не полезет, интересно, по какому праву Энеко Монтойя со своей одинокой чашкой занимает лучшее местечко в ресторане?

Он дружен с хозяином или находится в близком родстве с хозяйкой, ничем другим его привилегированное положение не объяснишь.

– Энеко Монтойя? – спросил Субисаррета, подойдя к столику.

– Допустим, – голос у оленевода оказался глухим и слегка надтреснутым. Не слишком впечатляюще для университетского преподавателя.

– Меня зовут Икер Субисаррета, я – инспектор криминальной полиции и друг Иерая Арзака, судмедэксперта.

– Допустим.

– Он должен был предупредить вас.

– Допустим.

– У меня к вам несколько вопросов, на которые я хотел бы получить ответы.

– Присаживайтесь, – слава богу, хоть какое-то разнообразие в репликах.

Субисаррета отодвинул стул и присел напротив Энеко: вблизи красные олени на белом свитере оказались такими же унылыми, как и их хозяин, и сам свитер был не первой свежести, с затяжками и торчащими из рукавов нитками. Похоже, Монтойя гоняет своих оленей в хвост и в гриву, почище Санты при исполнении.

– Меня интересует религиозный культ бвити.

– Какие именно аспекты? Исторические, теософские, собственно религиозные?

Теософские! Чертов умник! Посоветовать, что ли, чертову умнику отправиться в ближайшую прачечную и выстирать свитер?

– Э-э… Просто расскажите вкратце, что он из себя представляет.

– Ну, хорошо. Попытаюсь. Культ бвити – не что иное, как смесь христианских проповедей белых миссионеров и примитивных языческих верований Африки. Его приверженцами являются некоторые племена Габона и соседних с ним стран. Камерун, Конго…

– А, к примеру, Бенин? – неожиданно для себя спросил Субисаррета.

– Бенин? Вас ведь интересует бвити, не так ли? Или мы в принципе говорим о вудуизме?

– Вудуизме?

– О религии вуду.

Втыкать иголки в куклы, наспех сочиненные из подручных материалов: глины, перьев и воска. Подбрасывать в постель куриные головы и лапы и оживлять мертвецов, превращая их в зомби, – вот что такое вуду. Инспектор еще в бытность шараханий по киношкам с Лусией составил представление об этой малоаппетитной стратегии некоторых известных ему кинозлодеев. Среди них были практикующие колдуны из бассейна Карибского моря и сочувствующие им интеллектуалы с Манхэттена, а также полудикие фермеры из Айовы, – но Бенин не фигурировал вовсе.

– Вуду – это черная магия, я знаю… – осторожно заметил инспектор. – Хотя непонятно, причем здесь Бенин.

– Самим термином «вуду» мы обязаны Бенину, – Энеко наставительно поднял палец. – В переводе с одного из местных языков это означает «дух» или «божество». И религия вуду вовсе не так примитивна, как вы думаете. Магия – лишь одно из ее проявлений. Гораздо более важны сами ее последователи, которые становятся медиумами божеств… Вам прочесть лекцию о вуду?

– Лучше прочтите мне лекцию о бвити. Для начала.

«Медиумы божеств», надо же! Вот чертов умник! Вместо того чтобы отправить умника в прачечную, Субисаррета открыл свой блокнот, вооружился карандашом и произнес:

– Видимо, мне придется кое-что законспектировать.

– Видимо, да, – в голосе Энеко послышались сочувствующие нотки. – Итак, бвити. Как я уже сказал, в культе бвити причудливо смешались проповеди белых христианских миссионеров и языческие верования. Он окончательно оформился в девяностых годах девятнадцатого века и представляет собой вариант некоего параллельного христианства…

– Параллельного христианства?

– Я имею в виду достаточно своеобразное толкование представителями культа библейских событий. Христианская троица Бога Отца, Сына и Святого Духа представлена в бвити божественной троицей Нзами, Гнингоне и Ноне. Где Ноне, тем не менее, отводится роль дьявола. В бвити есть свои аналоги двенадцати апостолов и двенадцати колен израилевых. И конечно же, древо познания. С этой ролью вполне удачно справляется ибога.

– Ну да, ну да, – Субисаррета почесал переносицу кончиком карандаша. – Веселые белые цветочки, веселые оранжевые плоды. Очень сильный галлюциноген.

– Видимо, именно это интересует вас больше всего, инспектор, – скобки губ Энеко слегка приподнялись в подобии улыбки.

– Больше всего меня интересует, как следы африканского растения могли оказаться под ногтями респектабельного европейца.

– Тут я вам не помощник.

– Тогда просто расскажите мне об этой самой ибоге.

Энеко как будто ждал этого вопроса. Он откинулся на стуле, прикрыл глаза и нараспев произнес:

– Ибога, дерево жизни! Дерево, которое являет истину, изгоняющее тени из наших душ и освещающее нас своим святым светом, чтобы привести нас к вечной жизни! С благоговением к святому свету мы воздаем славу Господу на небесах, только через ибогу мы находим путь к нашему Спасителю…

– Это молитва? – высказал предположение Субисаррета. – Что-то вроде «Отче наш»?

Не открывая глаз, Санта из «Аита Мари» продолжил:

– Я благодарю ибогу за то, что она пришла ко мне, укрепила сердце мое божественным светом, о, Господь извечный!

– Аминь. Так это молитва?

– Да. И еще – квинтэссенция отношения к ибоге всех последователей культа бвити. Он и основан на ритуальном использовании ибоги…

– …сильного галлюциногена, так? Все, исповедующие бвити, – наркоманы?

– Нет. В ритуалах ее применяют дозированно. За этим следит нима – нечто среднее между жрецом и священником. Человек, который является непререкаемым авторитетом в общине. Он же разъясняет ритуалы, он же является ответственным за поведение прихожан.

– Не многовато ли обязанностей для одного человека?

– У нимы есть помощники, отвечающие за тот или иной аспект религиозных отправлений… К примеру, комбо и нганга… Первый следит за храмом, второй…

– Это, конечно, чрезвычайно познавательно, – перебил Энеко Субисаррета. – Но хотелось бы, чтобы вы сосредоточились именно на ибоге. Механизме ее воздействия на человека.

Энеко, похоже, не слишком доволен, что его осадили столь бесцеремонно. Он еще сильнее хмурит и без того насупленные брови и скребет пальцами по зверюшкам на свитере. Субисаррета же пытается представить это скорбное существо за университетской кафедрой – выходит не очень убедительно. Вряд ли по Монтойе сохнет женское поголовье аудитории: никакой харизмы, никакого обаяния, бедный-бедный Санта!..

– Ибога подкрадывается к человеку на мягких лапах, инспектор.

– Как это?

– А как подкрадывается леопард, примерно представляете?

– Если только примерно. Он не слышен и не виден, и его присутствие обнаруживаешь только тогда, когда он оказывается у тебя за спиной. Я прав?

– Только ибога никогда не останавливается за спиной. Она проникает в самую душу.

– Все это чрезвычайно поэтично, – Субисаррета поморщился. – Но не обнажает сути.

– Я не медик, не нарколог и не психиатр, но, если хотите… Извольте. Вам знакомо понятие «метаболизм»?

Еще один подарочек, выпавший из оленьей упряжки умника. Само слово не вызывает у инспектора никаких возражений, кажется, он неоднократно слышал его, хотя и не применял в повседневной речи. Площадь Ласта залита солнцем, яхты у пирсов покачиваются на волнах, – можно ли считать это метаболизмом?..

– Э-э… Что-то припоминаю…

– Не стоит казаться умнее, чем вы есть, инспектор, – неожиданно лягнул Субисаррету Энеко. – Метаболизм – это всего лишь обмен веществ. Набор химических реакций, необходимый для поддержания жизни в организме. Так вот, при приеме небольшой дозы ибоги, метаболизм замедляется.

– А это хорошо или плохо?

– Это ведет к снижению частоты пульса и понижению температуры тела. А это, в свою очередь, сказывается на продолжительности жизни.

– Она увеличивается?

– Да.

– Намного?

– Существенно, скажем так.

Шепни об этом на ухо мертвому Альваро-Кристиану, умник!

– Что-то я не видел, чтобы городские аптеки были завалены эликсиром вечной жизни на основе вашего африканского чуда.

– Оно такое же мое, как и ваше…

– И по телевизору об этом не объявляли.

– Видите ли, влияние ибоги на человека до конца еще не изучено. И в профессиональной среде отношение к ней, мягко говоря, неоднозначное. Но когда я говорил о замедлении метаболизма, я имел в виду малые дозы.

– Они же стимулируют нервную систему, не так ли? – об этом Субисаррете в телефонном разговоре сказал Иерай, оставалось только воспроизвести сказанное, что инспектор и сделал.

– Такой эффект тоже имеется.

– С этим все понятно. Переходим к дозам побольше.

– Видения, – Энеко снова поднял палец, и лишь сейчас Икер заметил, что ноготь на нем не пострижен, а обгрызен. – Дозы побольше вызывают самые разнообразные видения.

– Галлюцинации, да?

– То, что обычно называют «трипами». Психоделическим путешествием в глубины подсознания. Не буду мучить вас примерами, скажу только, что речь идет о переживании неких мистических состояний и изменении восприятия мира. Восприятия визуального, пространственного, эмоционального. Само качество мышления изменяется, не говоря уже о том, что возникают трансперсональные переживания.

– Трансперсональные? – старательно повторил Субисаррета.

– Выход сознания за пределы физического тела.

– Это, как если бы я… посмотрел на себя со стороны?

– Упрощенно – да.

Что увидела бы Рита Хейворт, посмотрев на себя со стороны… хотя бы холодильника в норе Виктора Варади?

Саму нору – раз.

Старый плакат со своим собственным изображением («Rita has never been sexier»), старый телефон (ring-ring-r-ring), старое шмотье, размазанное по стене и… окно с видом на стоянку, где идет винтажный дождь.

Дождь не прекращается ни на секунду: в реальной жизни такого не бывает, но если ты сам смотришь на себя со стороны, почему бы и дождю не сделать то же самое? Он вышел из собственной оболочки, и оболочка, оставшись в одиночестве, предается своему извечному занятию: льет, льет, льет. Ничего другого она не умеет.

Дождь в окне, неоновый свет никогда не существовавшего отеля – суть измененная реальность. Неизвестно, как в ней существует Рита Хейворт, но Субисаррете там было неуютно. Неуютно еще и потому, что простодушный, прочно стоящий на земле Микель ничего противоестественного не заметил. В окне он видел летний день, а Субисаррета – дождливую осеннюю ночь, и это отравляет существование. Переводит и без того запутанное дело об убийстве Альваро-Кристиана в разряд мистических историй, которыми любит потчевать своих читателей мастер инфернальных ужасов Стивен Кинг. Минуту назад Энеко Монтойя разглагольствовал относительно мистических состояний, связанных с приемом ибоги…

Но Субисаррета к ибоге и близко не подходил!

Он не набрасывался на недоеденный Виктором стейк, не пил из горла его виски, не поглощал в неумеренных количествах его мармеладки, – куда еще (гипотетически) можно засунуть ибогу? И в каком виде она вообще существует? – спиртовая настойка, таблетки, куски корня, которые издали можно принять за лакричные тянучки?

Субисаррета с детства терпеть не может лакрицу, и… он сегодня даже не завтракал! В любом случае объяснить наличие сраных хлябей в окне с точки зрения не только полицейской, но и обычной логики – невозможно.

Не-воз-мож-но.

– …Вы неважно себя чувствуете, инспектор? – спросил Энеко.

– Почему?

– Вы побледнели.

– Все в порядке.

– Тогда я продолжу?

– Конечно. Но сначала скажите мне, в каких формах ее… э-ээ… принимают?

– Про порошок вы уже осведомлены?

– Да.

– По виду он напоминает размолотый гриб, а получают его из коры, которую соскребают с корней. Иногда в ход идут стружки. Можно также пить отвар. В больших дозах ибогу употребляют, чтобы расколоть голову.

– Как?

– «Расколоть голову» – существует и такой термин. Это означает достигнуть состояния транса, чтобы стал возможным контакт с божеством и душами умерших предков.

– Все это и есть видения, не так ли?

– Упрощенно – да.

– Галлюцинации.

– Да.

– А… можно увидеть дождь? – неожиданно для себя спросил Субисаррета.

– Дождь?

– За окном яркий солнечный день, и ты прекрасно об этом осведомлен. Но видишь совсем другое. Дождливые осенние сумерки. Или, к примеру, автомобильную стоянку с мотелем. Про хренов мотель ты тоже в курсе: он давно закрыт. Но там, в сумерках, он все еще работает.

Энеко забарабанил пальцами по столу и на секунду задумался:

– Не совсем понял вас, инспектор. Вы описываете вид из какого-то конкретного окна?

Обгрызенные ногти Монтойи раздражают, его самого так и хочется вынести за скобки длинных бескровных губ, и зачем только Субисаррета пустился в оконные откровения? Толку от них не будет, тут и к гадалке не ходи!

– Я описываю конкретную ситуацию. Летним солнечным днем некий человек заходит в некую квартиру, натыкается на окно и видит в нем не соответствующий действительности пейзаж.

– Дождливые осенние сумерки?

– Да.

– Вы хотите, чтобы я проанализировал характер видения?

– Нет, черт возьми! Я хочу, получить хоть какое-то объяснение увиденному в окне.

– Человек, о котором вы говорите, употребляет наркотики?

– Нет. Это – самый обычный человек. Без всяких нездоровых привычек, зависимостей и психических отклонений.

– Быть может, одноразовый прием какого-либо средства?

– Исключено.

– Ничего, кроме вида из окна, его не насторожило?

Все. Субисаррету настораживает все, связанное с Виктором Варади. Его квартира, его образ жизни, его привычки, и, наконец – его поведение в ночь убийства и последующее исчезновение. Но все это можно хотя бы объяснить, пусть и со временем, заполучив определенный набор фактов. Объяснить же метаморфозы с окном – невозможно.

Не-воз-мож-но.

– …Вид из окна – главная заковыка.

– Могу предположить, что некий человек, войдя в некую квартиру, получил шанс взглянуть в глаза другой… параллельной реальности.

– Более удобоваримого объяснения нет?

– Я такового не нахожу.

– А я – не особенно верю в мистику.

– И при этом интересуетесь одним из самых мистических растений…

– Всего лишь по долгу службы. Час назад я знать не знал о его существовании. А вы сами когда-нибудь имели с ним дело?

– В каком смысле?

– В самом прикладном. Экспериментальном, так сказать. Чтобы понять что-то, одной теории недостаточно. Словом, испытывали ли вы действие ибоги на себе?

Обгрызенный ноготь Энеко Монтойи, поболтавшись пару секунд в воздухе, нацелился прямиком в переносицу Икера.

– Вы спрашиваете меня как полицейский инспектор?

– Скорее, как друг Иерая.

– В любом случае мой ответ – «нет». Я всего лишь университетский преподаватель. Моя специализация – история мировых религий. А африканские религиозные культы – скромное хобби, не более. И об ибоге мы говорим лишь в контексте моих знаний и представлений о бвити. Просто потому, что сам бвити основан на употреблении этого… м-м… растения.

– Ясно. Незаменимая штуковина эта ибога, да?

– Для исповедующих культ бвити – безусловно. Они так и называются – «едоки ибоги». Кроме того, каждый, кто ежедневно соприкасается с ибогой, способен выдерживать экстраординарные физические нагрузки на протяжении длительного времени. Она многократно увеличивает мускульную силу и общую выносливость…

– Н-да, – хмыкнул инспектор. – С такими рекомендациями от специалиста невольно призадумаешься о закупке пары-тройки тонн этого чудо-средства. Чтобы на все городское полицейское управление хватило. А то работа у нас собачья и рабочий день не нормирован.

– Да. Вот еще что: ибога – отличный афродизиак…

– Э-э, тогда парой-тройкой тонн вряд ли обойдешься.

– Это такой полицейский юмор? – Монтойя подмигнул Икеру дергающимся левым глазом.

– Я совершенно серьезен.

– Ну да. Тем более что и ибога – чрезвычайно серьезное растение. Более всего она ассоциируется со смертью. Причем не только в метафизическом смысле. Во время церемонии инициации…

– Инициации?

– В культе бвити – аналог христианского крещения. Так вот, во время церемонии инициации случаются и летальные исходы.

– Что-то вроде обычного передоза?

– Упрощенно – да. Хотя это, скорее, исключение, чем правило. И зависит от индивидуальных особенностей организма. Обычно нима не промахиваются с дозировкой…

– А видения тоже зависят от индивидуальных особенностей организма?

– В видениях «едоки ибоги» совершают путешествие к своим умершим предкам, а те, в свою очередь, отводят их к богам. Эта схема вполне традиционна и обща для всех. Индивидуальна только картинка самого путешествия. Так сказать, его ландшафт…

Мотели и автомобильные стоянки тоже являются частью путешествия. И вполне традиционной. Вот только кто предпринял это путешествие?

Уж точно не Субисаррета!

– Вообще, ибога – растение, которое позволяет видеть мертвых. И это – растение богов… Надеюсь, вы не посчитаете это пропагандой наркотика, инспектор?

– Нет. Но у меня возник еще один вопрос.

– Относительно ибоги?

– Относительно самого культа. Возможно ли, чтобы его последователем стал европеец?

– В принципе, такая возможность не исключена. Но для этого нужно стать своим в общине, а это, согласитесь, требует времени. Месяцем или даже годом здесь не обойдешься.

– А… двумя?

– Мне трудно сказать. Но испытать воздействие этого растения на себе можно и без религиозной церемонии. В порядке чистого эксперимента. Есть масса свидетельств путешествующих по Африке европейцев, начиная с бельгийских и голландских колонизаторов и миссионеров.

– И все они видели божества?

– Все они видели мертвых и разговаривали с ними.

– Мертвых?

– Своих мертвецов. Ушедших близких.

Ушедшие близкие.

К ним можно отнести деда и бабку Икера. Их отношения с внуком не всегда складывались просто, но Икер скучает по ним. Альваро Репольес тоже был близким. Близким другом, который ушел. Неплохо было бы поболтать и с Альваро. Узнать, что же на самом деле произошло с ним в последние два года. Расспросить о чипе в его голове. Выяснить, почему он перевоплотился в англичанина Кристиана Платта и перестал рисовать. А если он не перестал рисовать, что стало темой его рисунков? И где их можно найти? И что означает татуировка у него под коленом?

– Скажите, Энеко, у исповедующих религию бвити есть отличительные знаки на теле?

– Вы имеете в виду…

– …Татуировки, да.

– Определенные виды татуировок, скорее, указывают на принадлежность к тому или иному племени, а не на принадлежность к тому или иному культу. Вообще, африканцы очень трепетно относятся к тату. Мужчина без татуировки или шрамирования никогда не станет хорошим охотником, женщину без них может ждать неудачное замужество или проблемы с вынашиванием ребенка. Татуировки – это вид оберега, они привлекают добрые божества и отпугивают злые…

– Если я или Иерай… Кто-нибудь из нас… Пришлет вам снимок одного тату, вы сможете сказать, что оно означает?

– Я смогу точно сказать, африканская это татуировка или нет. А все остальное… Впрочем, присылайте ваше тату, посмотрим. У Иерая есть мой электронный адрес.

– Отлично.

– Что еще вас интересует?

– Большинство ответов я получил, но если вскроются новые обстоятельства дела… Вы позволите обратиться к вам еще раз?

– Конечно. Я бываю здесь ежедневно…

– До шести вечера, я уже в курсе.

Приходится признать, что, несмотря на угрюмую внешность, Энеко Монтойя оказался не мизантропом, а вполне контактным человеком и приятным собеседником.

– Можно и мне задать пару вопросов, инспектор?

– Валяйте.

– Что за преступление вы расследуете?

– М-м… Убийство. Вы позволите не утомлять вас подробностями?

– Я понимаю, да. Убитый как-то связан с Африкой?

– Возможно, но это еще предстоит выяснить.

– А то окно… С видом на дождливые сумерки среди ясного летнего дня… Его так никто и не попытался открыть?

– Оно было заколочено, вот и все.

В другом окне, том, что находится сейчас перед глазами Субисарреты, – живет своей жизнью площадь Ласта и по-прежнему покачиваются мачты яхт у пирса. И…

Вот этого Субисаррета уж точно не ожидал!

Метрах в пятидесяти от «Аита Мари» он видит тех, о встрече с которыми думал с самого утра. Всю троицу в полном составе – черного принца крови, маленького ангела и русскую. Троица прогулочной походкой медленно удаляется в глубь пирса, такой шанс Субисаррета просто не имеет права упустить!

– Я еще свяжусь с вами, Энеко, – бросает Субисаррета и поднимается с места.

– Всего доброго, инспектор!..

Глава восьмая:

яхта «Candela Azul», Сан-Себастьян,

24 июля, 15 ч. 40 мин. по среднеевропейскому времени

…Это была прогулочная яхта, – не слишком большая, но и не маленькая. Не слишком новая, но и не старая, отделанная темным деревом, с надписью «Candela Azul» на корме.

«Голубая свеча», а может, «Синий огонек», а может, «Лазурный светлячок», чем поэтичнее, тем лучше: все-таки яхта, а не автомобиль.

Кричать «Погодите!» было как-то унизительно для полицейского инспектора, и, чтобы нагнать троицу, Субисаррете пришлось ускориться. Последние десятки метров он почти бежал, обдаваемый ветром, дующим со стороны бухты. Не слишком сильным, но ощутимым. К «Candela Azul» он поспел как раз вовремя: русская и ангел уже стояли на борту, а Исмаэль отвязывал канат от металлического кнехта.

– Привет! – сказал Субисаррета. Не находящемуся на расстоянии вытянутой руки Исмаэлю (что было бы логично), а Дарлинг.

Саксофонист застыл с канатом в руках, а Дарлинг улыбнулась. Как показалось Субисаррете, несколько вымученно, не очень-то вы мне рады, голубчики!..

– Здравствуйте, инспектор, – вежливо-отстраненно произнесла Дарлинг. – Какими судьбами?

– Чистая случайность. Встречался кое с кем неподалеку и увидел вас. Ведь я так и не дождался вашего звонка утром…

– Ах, да. Кажется, я обещала позвонить. Совсем забыла об этом.

Папоротники никогда ничего не забывают. К тому же все трое гостей Сан-Себастьяна проживают в гостинице, где произошло убийство. Их номера расположены как раз напротив злополучного номера двадцать шесть: такое и захочешь – из памяти не выкинешь.

– Я здесь всего лишь для того, чтобы напомнить…

Несколько секунд Дарлинг о чем-то раздумывала, а потом снова улыбнулась, на этот раз – чуть искреннее, чем раньше:

– Мы собираемся пройтись вдоль побережья, много времени это не займет. Не хотите присоединиться, инспектор?

– Даже не знаю…

– Заодно и поговорим.

– Ну, хорошо.

Очевидно, черный принц крови не ожидал такого поворота дела. Все то время, что длился диалог между русской и Икером, он переводил взгляд то на одного, то на другую, накручивая на кулак конец каната. А после того, как Дарлинг озвучила предложение «присоединиться», нахмурился и что-то буркнул себе под нос. Кажется, это было универсальное международное «фак».

К чему отнести «фак»?

К тому, что в орбите притяжения обожаемой Исмаэлем русской оказался мужчина? Или к тому, что этот мужчина – инспектор полиции? Или к тому, что инспектор полиции может задать не совсем удобные вопросы? Субисаррета склонен думать, что именно последний вывод верен, не очень-то ты мне рад, голубчик!

Поднявшись на борт, он едва не споткнулся о большую плетеную корзину, накрытую льняной салфеткой: из-под салфетки торчали горлышки двух винных бутылок и одной пластиковой.

– Небольшой пикник на воде, – пояснила Дарлинг. – Вы ведь не при исполнении?

– Я всегда при исполнении.

– Но разделить с нами трапезу это не помешает, инспектор?

– Можете звать меня Икер.

Бросив канат на палубу, Исмаэль, обогнув Субисаррету и по-прежнему не говоря ни слова, направился в сторону носа. Как будто и не было вчерашней милой беседы в отеле, как будто не было тщательно выписанного автографа, Исмаэль Дэзире ведет себя неправильно. Он ведет себя как человек, которому есть что скрывать, зато его русская спутница, напротив, – образец дружелюбия. Если поначалу явление на пирсе Субисарреты застало ее врасплох, то теперь она полностью овладела собой.

И улыбается.

– Вы очень симпатичны мне, Дариа, хотя и кое-что скрыли.

– Скрыла?

– Помните, я спросил вас вчера о Брюгге?

Улыбка Дарлинг по-прежнему непробиваема.

– Что-то припоминаю…

– Вы сказали, что не были в Брюгге, а ваш Исмаэль, получасом позже, сообщил мне прямо противоположное. Он выступал там пару лет назад, и вся его семья находилась с ним. Вы и девочка – его семья, не так ли?

– Да. И кошки тоже. Но я не говорила вам, что не была там.

– Разве?

– Вы ведь сформулировали свой вопрос по-другому. Вы намекнули на то, что якобы видели меня, не уточнив, где именно. И добавили, что у вас хорошая память на лица. А я всего лишь сказала, что она вас подвела.

– То, что вы не видели меня, вовсе не означает, что я не видел вас.

– Где же?

– Э-э… Маленькая кофейня под названием «Старая подкова».

Почему он назвал именно это место, а не, к примеру, Рыночную площадь или башню Белфорт, где толкутся тысячи людей? Почему не упомянул «Королеву ночи»? Потому что «Старая подкова» была местом, где Альваро видели в последний раз.

– Что-то не припомню такой кофейни… Это ведь простительно? Мы много путешествуем, и если бы я запоминала все заведения, где приходилось пить кофе… Уфф… Это какое-то особенно выдающееся место?

– Просто кофейня…

– Знаменитая тем, что вы увидели в ней меня? Поверьте, я не совершила ничего противозаконного. Ни в Брюгге, ни где-либо еще. Меня не разыскивает Интерпол, за мной не ведут охоту ни ФБР, ни… та организация, которую в мире привыкли называть КГБ, и… у меня безупречная биография.

Субисаррета повел себя как дурак. Улыбка Дарлинг – совсем близко, она сверкает на солнце подобно золотой рыбке в прозрачных водах, но подцепить ее на крючок не представляется возможным. Так же как и саму русскую.

– Охотно верю вам, Дариа.

– Знаете что? С русскими именами вы справляетесь не очень. Зовите меня Дарлинг, это не так режет слух. А вас я все же буду звать инспектор. Чтобы не забывать, что вы всегда находитесь при исполнении. И любое, сказанное мной слово, может обернуться против меня.

– По-моему, вы излишне драматизируете. К вам у меня нет никаких претензий.

– Надеюсь. Инцидент с Брюгге можно считать исчерпанным?

– Разумеется.

С тех пор как «Candela Azul» покинула причал, прошло минут десять, а Субисаррета еще не видел ни Исмаэля Дэзире, ни маленького ангела. Есть ли на яхте еще кто-нибудь, кроме семейки из Швейцарии? Наверняка. Управлять яхтой – большое искусство, вряд ли оно по силам саксофонисту и восьмилетней девчонке. Отсюда, с кормы, яхта просматривается лишь в незначительных подробностях, единственное, что видит Субисаррета, – небольшой столик прямо перед трапом, ведущим вниз (к каютам или каюте), и три складных деревянных кресла из комплекта садовой мебели. На каждом из них лежит по веселенькому клетчатому пледу.

– Вы поможете мне открыть вино, инспектор?

– Конечно.

Пока Икер возится со штопором и бутылкой, Дарлинг достает из корзины фрукты, орешки и тонко нарезанный сыр; последними извлекаются два узких высоких бокала. После того как импровизированный стол накрыт, Дарья садится на ближайшее к трапу кресло и забрасывает ногу на ногу.

– Отличный день, не правда ли, инспектор?

– Для меня он был довольно хлопотным. Учитывая вчерашний вечер и обстоятельства, при которых мы с вами познакомились.

– Убийство, ах да… Как продвигается расследование?

– Расследование только началось, так что вопросов больше, чем ответов. Хотя и вскрылись некоторые любопытные подробности…

– Относительно покойного?

– И покойного тоже. А так же кое-кого из его окружения. Гостиничного окружения, я имею в виду.

Лицо Дарлинг по-прежнему безмятежно, глаза полуприкрыты. Она наслаждается солнцем и легким бризом, и ничто не может этому помешать, а уж тем более такая малость, как разговор об убийстве.

– В преступлении замешан кто-то из обслуги?

– Я бы не был так категоричен, но… Скажем, кто-то из обслуги знает об убийстве больше, чем кажется на первый взгляд. Вам знаком Виктор Варади?

– Кто это?

– Ночной портье «Пунта Монпас». Скромный юноша с длинными волосами, любитель мармелада. И кажется, любитель кошек.

– Погодите… Я знаю этого юношу. Несколько дней назад он передал две маленькие банки консервов для наших ориенталов.

– Зачем?

– Откуда же мне знать?

– Вы не просили его купить консервы?

– Нет, конечно. Я думаю, это был жест симпатии. Тем более вы сказали, что портье – любитель кошек. Это все объясняет.

– Ночной портье был знаком с вашими кошками?

– Не думаю. Кошки ведь остаются в номере, когда мы уходим на прогулку.

– Вы запираете их?

– Мы закрываем номер.

– И из номера не выходят?

– Мы закрываем номер.

– Девочка искала одну из ваших кошек в номере, где произошло убийство, – Субисаррета еще не решил, стоит ли говорить Дарлинг о вторжении ориенталов к Виктору Варади на ресепшен. – У нее были основания для поисков?

– Лали ведь никого там не нашла, не так ли? Кошки были со мной.

А еще – с Виктором Варади в утро убийства. Он поднимался по лестнице, а кошки сопровождали его, точно так же… как сопровождали саму Дарлинг прошлым вечером! Субисаррета как-то упустил этот момент из виду, но теперь почему-то вспомнил.

Кошачий эскорт имел место в обоих случаях. Но в случае с Виктором он закончился окровавленной рубахой в корзине с грязным бельем. Что за тварей привезла эта семейка в расслабленный летний Сан-Себастьян?

– Судя по всему, это какие-то необычные кошки…

– Мы очень привязаны к ним, – уходит от прямого ответа Дарлинг. – Я и дети.

– Дети?

– Простите… Я так давно с ними, что привыкла считать Ису ребенком. Хотя он, конечно, никакой не ребенок. Вполне взрослый и самостоятельный человек.

– Насколько давно?

– Последние пять лет мы не расстаемся. С тех пор как погибла их мать.

– Она была вашей родственницей? Подругой?

– Можно сказать и так. Подругой, да.

– Настолько близкой, что вы добровольно взвалили на себя заботу о ее детях?

– Настолько. И… я бы не хотела это обсуждать.

Лицо-папоротник все еще кажется безмятежным, но что-то в нем неуловимо изменилось. Женщина с фотографии, впервые увиденной Икером в номере саксофониста, имеет какую-то странную власть над членами своей семьи, – даже мертвая. Да и считают ли они ее мертвой? Ведь на невинную реплику Субисарреты, что мать гордилась бы талантливым сыном, последовал ответ: «Надеюсь, она гордится».

Вот так, «гордится» в настоящем времени, не больше и не меньше.

Оказывается, Дарлинг курит.

Не сигареты – самокрутки. Это легко понять по темно-коричневой бумаге и запаху, отличному от обычного сигаретного. Запах чернослива кружит голову Субисаррете, а может, она кружится из-за маневра, который только что совершила яхта, огибая левую оконечность острова Санта-Клара. Инспектора обдает брызгами; фрукты, орешки и сыр смещаются к краю стола, бокалы вот-вот готовы упасть. Субисаррета подхватывает их, а Дарлинг – распечатанную бутылку с вином. И все же уследить за всем не получается: какой-то небольшой предмет, ослепительно сверкнув на солнце, со стуком падает на палубу.

Портсигар.

Тонкий, с изысканным рисунком на верхней крышке, Икер успевает рассмотреть несколько пальм, какие-то строения, фелюгу и парочку на верблюде. Типичный ближневосточный пейзаж. Судя по звуку, который издал портсигар, соприкоснувшись с палубой, сделан он не из алюминия. Металл подороже, скорее всего, серебро.

Подняв портсигар, Икер несколько секунд держит его в руках, прежде чем отдать Дарлинг. Обратная его сторона не менее интересна: довольно подробная и в то же время стилизованная карта части какого-то материка. Перед глазами Субисарреты проносятся SYRIA, LEBANON, SAUDI ARABIA.

Lebanon, должно быть, Ливан, через него, как и через остальные страны, пунктиром проходят линии, напоминающие проложенный на карте маршрут.

– Интересная вещица…

– Старинная, – замечает Дарлинг. – Она со мной уже много лет.

– Тот, кто управляет яхтой, не слишком внимателен к пассажирам, вы не находите? А кстати, кто ею управляет?

– Парень из местных. Хозяин яхты порекомендовал его мне как человека, хорошо знающего свое дело.

– Так это не ваша яхта?

– Конечно, нет, – снова эта улыбка! – Я не настолько богата, чтобы содержать яхту. Она принадлежит моему старинному приятелю.

Странно, но упоминание о приятеле не очень нравится Субисаррете. И что это означает – «старинный приятель»? Сколько должно пройти времени, чтобы приятель стал старинным? И какие отношения связывают его и русскую? На почве чего они подружились, если речь идет о дружбе? А если не о дружбе? Именно эта мысль и неприятна инспектору, что-то подобное он испытывал в начале романа с Лусией, когда она вскользь упомянула о своем давнем воздыхателе по имени Эстебан, ничтожном типе, оказавшемся администратором зала в супермаркете. Место работы Эстебана Икер выяснил самостоятельно и даже ездил взглянуть на то, как этот перец рассекает супермаркет на дешевых роликах. Ничего выдающегося он не увидел, и ревность к Лусииному бывшему тут же сошла на нет. А ведь первое упоминание о лохе-роллере вызвало у Субисарреты именно ревность.

Но нельзя же всерьез говорить о ревности сейчас?

Конечно, нет.

– Ваш приятель живет в Сан-Себастьяне?

– Нет, но у него здесь дом. И иногда он зимует здесь, если выдастся свободный месяц или полтора. Правда, это случается очень редко. Мой приятель – чрезвычайно занятой человек.

– И он не предложил вам поселиться у себя? И вашим кошкам… Было бы намного комфортнее в доме, чем в гостинице, где нет условий для содержания животных.

– Я не люблю обременять своих друзей. Тема закрыта или вам бы хотелось узнать имя приятеля?

Еще бы не хотелось! Узнать имя, а еще лучше – род занятий таинственного владельца яхты означало бы лучше узнать саму Дарлинг. Но Субисаррета решает не демонстрировать неуместное любопытство.

– Что вы! Ваша частная жизнь меня, как инспектора полиции, не интересует.

– А что вас интересует как инспектора полиции?

– Девочка.

– Лали?

– Мы говорили об этом вчера… Мне бы хотелось расспросить ее о мужчине из двадцать шестого номера.

– Лали все время находилась со мной или с Исмаэлем. Или с нами обоими…

– Но я застал ее в номере убитого в полном одиночестве, разве нет? Судя по всему, она любознательный и смышленый ребенок. И к тому же довольно общительный. Вдруг она знает что-то, чего не знаете вы?

– Вряд ли.

– И все же я хотел бы поговорить с ней.

– Хорошо, – сдается, наконец, Дарлинг. – Вы хотите допросить ее прямо сейчас?

– Поговорить! – Субисаррета молитвенно складывает руки на груди. – Ни о каком допросе и речи быть не может. Это будет дружеская беседа…

– Я могу при ней присутствовать?

– Мне бы хотелось поговорить с ней с глазу на глаз, но… как вам будет угодно.

– Хорошо. Может быть, все же вина? Раз бутылка уже откупорена?

– Пожалуй.

Только теперь Субисаррета обращает внимание на винную этикетку, «ARO» написано на ней. Совсем небогатая гражданка Швейцарии в состоянии позволить себе вино ценой в двести евро за бутылку. Но не только это удивляет (а лучше сказать – потрясает) инспектора. Красное сухое «ARO» всегда было любимым вином Альваро Репольеса, – вот почему Икер хорошо осведомлен о цене. Пару бутылок Альваро прихватил даже в Доломитовые Альпы. Но почему из всех возможных вин Дарлинг выбрала именно это?

– Я смотрю, вы разбираетесь в испанских винах, Дарлинг.

– Совсем не разбираюсь.

– И тем не менее выбрали одно из лучших.

– Мы как-то пили его с моим приятелем… Тем, кому принадлежит яхта. Мне оно понравилось, и я запомнила название. Вот и все.

Дарлинг протягивает наполненный бокал к такому же наполненному бокалу инспектора. И после того, как они с тихим звоном соприкасаются, произносит:

– Ваше здоровье, инспектор. Желаю вам побыстрее схватить убийцу.

– Не думаю, что это будет просто. Слишком запутанное дело.

– Мне почему-то кажется, что вы его обязательно распутаете…

– Хотелось бы в это верить… Я ведь спросил вас о вине не просто так.

– Нисколько не удивлена. Инспекторы полиции ничего не делают просто так, не правда ли?

– Это не потому, что инспекторы полиции одержимы желанием доставить неудобство хорошеньким женщинам. Просто «ARO» – любимое вино моего друга, очень известного художника. Альваро Репольес. Никогда о таком не слышали?

Сделав пару глотков из бокала, Дарлинг смотрит сквозь него на Субисаррету.

– Нет. Не слышала.

– Исмаэль сказал мне, что вы собираете картины…

– Когда это он успел?

– Вчера, после того как вы покинули нас, мы довольно содержательно поболтали. О том о сем. А живопись, как-то пришлась к слову.

– Вообще-то, Исмаэль не такой уж большой любитель живописи.

– Он сказал, что любитель живописи как раз вы.

– Что ж, это правда. У меня в коллекции есть несколько любопытных испанцев. Но… Как вы сказали? Альваро…

– Альваро Репольес.

– Альваро Репольес в их число не входит. А что, имеет смысл познакомиться с ним и посмотреть его работы?

Можно ли доверять лицу-папоротнику? За время их беседы некое подобие волнения возникло на нем лишь однажды, когда Субисаррета упомянул покойную мать девчонки и Исмаэля. Все остальное время оно оставалось безмятежным, безмятежно и сейчас.

– Вряд ли вы сможете познакомиться с ним, Дарлинг. Дело в том, что Альваро пропал несколько лет назад.

– Что значит «пропал»?

– Уехал из города и не вернулся. И все мои попытки обнаружить его оказались безуспешными.

– Вы же инспектор полиции…

– Я занимался этим делом как частное лицо.

Щелкнув маленькой изящной зажигалкой, Дарлинг прикуривает очередную самокрутку. И у Субисарреты снова начинает кружиться голова: так силен дух чернослива, а может, вишни, или чего-то еще, трудноуловимого, но притягательного. К тому же в нем возникает желание рассказать Дарлинг о мальчике Альваро, и о мальчике Икере, и о солнечной стороне улицы Эскарос. И о кафедральном соборе, о птичьей клетке, о деде с бабкой, и о матросском костюме, спрятанном в шкафу. Рассказать обо всех своих, по-детски невинных, страхах; о подростковых фантазиях, которые невинными не назовешь. Ни одна женщина, включая Лусию, так и не смогла спровоцировать Икера даже на копеечную откровенность, а эта русская…

Этой русской не нужны его откровения. Она пригласила инспектора на яхту из вежливости. Чтобы закрыть вопрос с Лали и раз и навсегда избавиться от Икера в будущем. Сан-себастьянском или каком-то другом.

Любом другом.

Даже осознание этого факта не остановило бы Субисаррету. Останавливает мысль об Исмаэле. О его вчерашнем визите к Виктору Варади. Не будь его, лужайка с папоротником осталась бы девственно-чистой. Но неаккуратный Исмаэль Дэзире наследил на ней, оставил после себя битое стекло и куски тряпья со ржавыми пятнами. Оба они – и Дарлинг, и саксофонист демонстрируют нежную привязанность друг к другу и проживают жизнь под семейным лозунгом «Мы никогда не расстаемся». Это вовсе не означает, что Дарлинг пряталась в багажнике Викторова «форда», в то время как Исмаэль выманивал его на улицу. Но она, наверняка, в курсе всех его дел.

– …Я понимаю вас, инспектор. Понимаю и сочувствую. Терять близких друзей тяжело. А… что стало с картинами вашего друга?

Самое время посокрушаться о том, что, сосредоточившись на поисках Альваро, Икер не уделил должного внимания судьбе его картин. Блокноты – вот что интересовало инспектора, только из них можно было выудить информацию, если таковая имелась. Только они могли отразить все, что видели глаза Альваро: людей и события. А картины слишком абстрактная вещь. Некоторые из них, насколько известно Субисаррете, хранятся в частных коллекциях. Некоторые – в галереях. Что-то купили музеи современного искусства в Бильбао и Мадриде. Несколько недописанных полотен осталось в мастерской на Сан-Роке, – и это все, что известно Субисаррете о картинах Альваро.

– …Думаю, что их судьба сложилась более благоприятно, чем судьба моего друга.

– Вы вычеркнули его из списка живых, инспектор?

– Я смотрю на вещи реально. Если человек на протяжении долгого времени не дает знать о себе даже самым близким… Хорошего не жди.

– Я бы не стала терять надежду. Обстоятельства бывают самыми разными. Поверьте.

– Личный опыт?

– И личный тоже. Моя нынешняя жизнь кардинально отличается от той жизни, которую я вела на родине. И многие из тех, с кем я была дружна когда-то, даже не знают, где я сейчас. Но так лучше для всех.

– Ваша жизнь на родине была так невыносима, что от нее стоило отказаться?

– Она была… скучна.

– А сейчас?

– Сейчас она – какая угодно, но только не скучная.

– Чем вы занимаетесь, Дарлинг?

Невинный вопрос, на который следует такой же невинный, хотя и расплывчатый ответ:

– Декоративно-прикладное искусство. В основном африканское. Я – эксперт, и довольно неплохой.

Лужайка с папоротником приобретает все более неказистый вид, и Субисаррете это совсем не нравится. К битому стеклу и ржавым тряпкам присоединились теперь еще и клочки бумаги. Бренные останки брошюры по искусству Бенина и аукционного каталога – вот что это такое.

– Удивительно.

– Что именно удивительно?

– В багаже убитого обнаружился аукционный каталог и брошюра по искусству Бенина. Это ведь Африка?

– Да.

– Странное совпадение ваших с покойником пристрастий, вы не находите?

– Нахожу, – самообладанию Дарлинг можно только позавидовать.

– Будь вы на моем месте, что бы вы подумали?

– Что потенциальная подозреваемая… Если вы считаете меня подозреваемой… Поступила крайне неосмотрительно, оставив эту печатную продукцию на месте преступления. Но лично я никогда не поступаю неосмотрительно и всегда взвешиваю риски.

– Я не считаю вас подозреваемой… Просто пытаюсь понять, почему так много Африки в одной отдельно взятой гостинице. Кстати, об Африке… Исмаэль – африканец, не так ли? Но вы говорили, что его мать русская.

– Я сказала, что мать Лали – русская. А Исмаэль ее приемный сын.

– Так он африканец?

– Конголезец.

Конголезец. В недавнем разговоре с Энеко тоже упоминалось Конго. Как одна из стран, где распространен культ бвити, основанный на пожирании наркотического растения ибоги. Еще одна ниточка, которая тянется прямиком к Альваро-Кристиану, этих ниточек становится слишком много!..

– И каким образом конголезец попал в европейскую семью?

– Вряд ли эта история прольет свет на произошедшее в отеле.

– Охраняете частную жизнь вашего клана?

– Разве это не естественное человеческое желание?

– Согласен. Так вы не общались с тем парнем? Ночным портье Виктором Варади?

– Ничего, что выходило бы за рамки дежурной вежливости. Мы здоровались с ним так же, как с любым другим портье на ресепшене. А… что не так с этим самым Виктором?

– Он дежурил в ночь, когда произошло убийство. Вашему Исмаэлю даже удалось поговорить с ним ранним утром… Исмаэль сам сказал мне об этом.

– И?

– А потом он исчез.

– После разговора с Исмаэлем?

– Нет. Он сдал свою смену позже, но вечером так и не вышел. И никого не предупредил, что не придет, хотя все характеризуют его как исполнительного работника.

– Вы считаете, что он каким-то образом причастен к убийству?

– Он мог стать свидетелем происшедшего…

– Мо!..

Крик маленького ангела, появившегося внезапно, заставляет Субисаррету вздрогнуть; что значит ее требовательное «мо»? Девчонка обвивает шею Дарлинг руками, исподлобья глядя на инспектора.

– Куда ты пропала, Мо?

Вот оно что: «Мо» – еще одно имя Дарлинг, третье по счету.

– Никуда я не пропала, – Дарлинг целует ангела куда-то в подбородок. – Просто разговариваю с нашим гостем. Вы ведь уже знакомы, да?

– Он полицейский. Можно я возьму яблоко, Мо?

– Конечно.

– Зачем он здесь? – девчонка не очень-то вежлива.

– Хочет кое о чем тебя спросить. Если ты не возражаешь.

– Пусть спрашивает.

– Мне лучше остаться? – неизвестно, к кому обращен вопрос Дарлинг: к инспектору или к ангелу, нацелившемуся на самое большое яблоко.

– Я все же хотел бы переговорить с девочкой наедине… Много времени это не займет, обещаю.

– Ну, хорошо, – соглашается, наконец, русская. – Я пойду проведаю Исмаэля. Но скоро вернусь, не беспокойся.

– Я и не беспокоюсь, – заявляет девчонка.

Несколько секунд Субисаррета вслушивается в легкие удаляющиеся шаги русской и только потом, когда она полностью скрывается за массивом рубки, переводит взгляд на ангела:

– Здравствуй еще раз, Лали.

– Привет.

Девчонка забирается на кресло, которое прежде занимала Дарлинг, и складывает ноги по-турецки. Странно, но с уходом молодой женщины пейзаж вокруг инспектора неуловимо изменился. Это не относится к береговой линии, она осталась прежней. Скорее, к краскам дня.

Не то чтобы они поблекли, просто солнце светит не так ярко. Наверное, все дело в облаках, а ведь еще несколько мгновений назад их не было и в помине, а еще – вода. До того ярко-синяя, она неожиданно потемнела.

– Я рад, что все кошки нашлись, детка.

– Вообще, я не очень-то о них и беспокоилась. Никуда бы они не делись.

– С кошками может случиться все, что угодно…

– Это с людьми может случиться все, что угодно, – девчонка проявляет удивительную для ее возраста философичность.

– Да, пожалуй, – вынужден согласиться Субисаррета. – Вот как раз об этом я хочу с тобой поговорить. О том человеке.

– Которого убили?

Девчонка выплевывает свое «убили» как выплюнула бы косточку от сливы, хотя сейчас она хрустит яблоком. У Икера не слишком много знакомых детей возраста Лали, и все они делятся на две неравные категории. К первой относятся отпрыски сослуживцев, общение с которыми ограничивается улыбкой, подмигиванием, а также фальшивым восхищением детскими радостями, будь то новая машинка, кукла или железная дорога. Для Икера совсем не проблема разориться на мороженое, но дальше этого дело не идет. Другая категория – очень и очень немногочисленная – те, с кем Субисаррета сталкивался по долгу службы. Они проходят по разряду несовершеннолетних свидетелей. Нет ничего тягостнее разговоров с пережившими стресс, а то и трагедию детьми. Конечно, малышей пытаются подстраховать психологи, но на их общем подавленном состоянии это сказывается мало. А Субисаррета всякий раз чувствует себя преступником, заставляющим ребенка заново переживать то, с чем он не должен был соприкасаться в принципе.

Лали – нечто совсем иное.

Инспектор хорошо помнит свое первое знакомство с ней. И тот мимолетный страх, который испытал, заглянув в ее необычные темно-синие глаза. Впрочем, и этот цвет нельзя назвать устоявшимся: он меняется в зависимости от настроения девчонки. Сейчас глаза просто синие, что должно означать умиротворение: ее никто не настигал в неподходящем месте, и потому не нужно фантазировать насчет кошки или кого-то еще. Но умиротворение не очень хорошо вяжется со словосочетанием «которого убили», Лали – странная.

Уменьшенная копия Дарлинг и своей матери одновременно – какой инспектор запомнил ее по фотографии.

– …Которого убили, да, – вслед за ангелом безвольно повторяет Субисаррета. – Я знаю, ты – общительная девочка. Ты разговаривала с ним?

– До того как его убили?

– Да.

– Разговаривала.

– Можешь рассказать мне, как это произошло?

– Он накричал на Ису, и мне это не понравилось. Никто не должен кричать на Ису.

Очевидно, Лали имеет в виду глупейший инцидент с саксофоном.

– И ты решила вступиться за брата?

– Да.

– И что же ты сделала?..

В прошлый раз на ангеле была футболка (то ли с собакой, то ли с насекомым), сейчас – джемпер с потешной круглолицей физиономией, надпись под ней гласит: MAFALDA. Еще один персонаж, который наверняка отыскался бы в магазинчике комиксов, на детской полке. Мафальда – рисованная девочка, способная вызвать только умиление. С Лали, – девочкой из плоти и крови, – нужно быть настороже. Во всяком случае, Субисаррета допускает, что «разговор» с Кристианом Платтом вполне мог вылиться в мелкую пакость. Не опасную для жизни, но оскорбительную.

– Сказала ему, чтобы он не трогал Ису. Иначе ему будет плохо.

– Так и сказала?

– Да.

– А ты умеешь сделать так, чтобы кому-то было плохо?

– Иногда умею. Но лучше до этого не доводить.

Субисаррета никак не может взять в толк, с чем имеет дело, – с простодушием или каким-то особенным детским иезуитством. Но что-то внутри подсказывает: до этого и впрямь лучше не доводить.

– Значит, ты пришла в номер к тому человеку…

– Нет, не так. Я его подстерегла.

– Где именно?

– На лестнице. В тот день, когда у Исы было выступление. Иса уехал еще днем, а Мо была в номере.

– А ты, стало быть, прогуливалась по коридору? Ожидала обидчика Исы?

– Я сидела на окне. Оттуда видно море и еще коридор, если смотреть в противоположную сторону. Я бы его не пропустила.

– Откуда же ты знала, что он на месте, а не где-нибудь в городе?

– Из-за его двери были слышны голоса. Он разговаривал.

– С кем?

– С Раппи.

– Кто такой Раппи? – удивляется Субисаррета.

– Такая, – поправляет его девчонка. – Она убирает в номерах. И возле дверей стояла ее тележка.

Очевидно, речь идет о ком-то из горничных. С Лаурой Икер знаком лично, о Хайат наслышан от Аингеру, но ими одними штат не ограничивается. Есть еще и таинственная Раппи, которая тоже общалась с Кристианом Платтом. Надо бы озадачить визитом этот появившийся впервые персонаж.

– Значит, ту горничную звали Раппи?

– Вообще-то, ее зовут по-другому, но я называю ее Раппи. Не очень-то она мне и нравится. Она старая и хитрая.

В колоде Субисарреты болтаются лишь две жрицы моющих средств: Хайат и Лаура, Лаура и Хайат. О возрасте Хайат Аингеру не распространялся, но Лаура, которой явно за сорок, вполне бы сошла в глазах восьмилетней девочки за старуху. И в ее цыганистой хитрости Икер нисколько не сомневается.

– Может быть, ты имеешь в виду Лауру?

– Может быть, она и Лаура, но на самом деле – Раппи.

– И что же такое Раппи?

– Червь, – снисходительно поясняет Лали.

– Червь? Никогда не слышал про червя Раппи…

– Потому что здесь они не водятся. Но это такой червь – на него не обращаешь внимания, пока не наткнешься.

Нужно отдать должное девчонке, она права: горничные – самые незаметные существа на свете. В этом они могут поспорить с офисными уборщиками, разносчиками пиццы и парнями, которые суют шланги в бензобак на заправке. Никому не приходит в голову вглядеться в их лица, никто не заботится о том, чтобы перейти на шепот в их присутствии: а ну как сокровенные тайны будут услышаны посторонним? На них и впрямь не обращаешь внимания.

Пока не наткнешься.

– А ты его видела? Не горничную Раппи, а самого червя?

– Сто раз. Или даже тысячу. Раппи живет у нас за домом, он огромный и редко высовывается из земли, но если уж высунется… Однажды он уволок маленькую антилопу, а еще – Ндиди, который следил за розами. А еще мундштук от саксофона, Иса очень расстроился…

Так не пойдет, напрасно Субисаррета затеялся с червем. Нужно вернуть ангела в русло конструктивной беседы, а уж о настоящем раппи они поговорят как-нибудь потом.

– Давай вернемся к подоконнику, на котором ты сидела, Лали. И к тележке горничной.

– Она просто стояла в коридоре. А потом Раппи вышла из номера, что-то спрятала в карман и откатила тележку к лестнице.

– А с подоконника был слышен разговор в комнате?

– Нет. Было слышно только ш-ш-ш, – ангел выпустил воздух изо рта. – Они разговаривали шепотом.

– И через дверь было понятно, что они шепчутся?

– Да.

– И что было дальше?

– Потом тот человек вышел и тоже направился к лестнице.

– Он спустился в холл?

– Это была другая лестница.

– Черная? – уточняет Субисаррета.

– Да. И я пошла за ним.

– А потом?

– Потом он испугался.

– Испугался? Кого?

Глаза ангела из просто синих становятся темно-синими, а потом и вовсе темными. Перемены в цвете разительны, но еще более разительно то, что проделывает ангел. Он снова морщит рот, но с губ слетает не невинное «ш-ш-ш», что-то совсем другое. От чего у инспектора пробегают мурашки по спине и взмокает затылок.

Это – самый странный звук, слышанный Икером в жизни.

Как будто изо рта ангела вылетает целая стая шуршащих крыльями насекомых, еще секунда – и они облепят Субисаррету, навсегда заслонив от него белый свет. К шуршанию примешивается пощелкивание и царапанье, затем звук резко меняет тональность. Это больше не насекомые – существа покрупнее. Змеи, червь раппи, унесший маленькую антилопу? Змеиное шипение в ушах Субисарреты переходит в тонкий свист, после чего наступает тишина. Но ее не назовешь благословенной, и длится она недолго, – всего-то несколько мгновений. На сладкое у девчонки имеется еще кое-что, и это кое-что – звериный рык, короткий и торжествующий: жертва поймана, осталось только впиться зубами в плоть и вырвать кусок побольше.

По лицу Субисарреты градом катится пот, тело обмякает, – если бы он не сидел сейчас в кресле – рухнул бы как подкошенный на палубу. А маленькая паршивка (режиссер всей этой неприглядной мизансцены), кажется, довольна произведенным эффектом: откинувшись на спинку, она самодовольно улыбается.

– Ну, и что это такое? – едва переведя дух, спрашивает Субисаррета.

– Испугался, да?

– Не то чтобы… Но было неприятно.

– Испугался, я же вижу. Вот и Хлей тоже испугался.

– Это еще кто?

– Тот, кого убили.

Пора бы уже привыкнуть, что у ангела свои, ни на что не похожие отношения с именами: она кроит и переиначивает их по своему усмотрению.

– Значит, ты назвала его Хлей?

– Да.

– Вообще-то, его зовут Кристиан. Кристиан Платт.

– Его зовут Хлей, – упрямится Лали. И снова приоткрывает рот – уж не для того ли, чтобы выпустить очередную порцию насекомых, змей и голодный львиный прайд?

– Хорошо-хорошо. Пусть Хлей, – это похоже на капитуляцию, но еще одну порцию неприятных звуков инспектор точно не вынесет. – Значит, он испугался?

– Чуть не свалился с лестницы.

– Не очень-то это вежливо…

– Зато смешно.

– Положим, ничего смешного я не нахожу. И что ты сделала потом?

– Сказала ему, что Иса может делать, что хочет.

– Так и сказала? И он сразу понял, о ком идет речь?

– Еще бы ему не понять.

– И что тебе ответил… Хлей?

– Что никто не может делать, что хочет.

– И все?

– Нет. Потом он сказал, что я не должна пугать людей.

– Это здравая мысль, детка. Когда люди пугаются, они могут совершить какой-нибудь ужасный поступок.

– Какой еще поступок?

– Который никогда бы не совершили в хорошем расположении духа. А это может грозить неприятностями маленьким девочкам.

– Со мной ничего не случится, – уверенность Лали почему-то вызывает в инспекторе раздражение. Не очень сильное, но ощутимое.

– Почему ты так уверена?

– Просто знаю и все.

Спорить с ангелом бесполезно, и Икер снова переключается на Кристиана Платта.

– Что было потом?

– Ничего. Он вышел на улицу.

– Через заднюю дверь?

– Да.

– Разве она не закрыта?

– Обычно так и есть, но в тот день была открыта.

Похоже, девчонка неплохо осведомлена о гостиничных порядках, что не удивляет Субисаррету. Удивляет лишь желание тайком пробраться в запертый на сто ключей чердак ее головы и хорошенько там осмотреться. Перетряхнуть сундуки, выпотрошить коробки, сдуть пыль с поверхности трюмо: зеркало на нем не повреждено, но ящики рассохлись, – вот его и отправили в ссылку на чердак, а-а-а! там можно обнаружить даже большую птичью клетку, в которой в обнимку сидят червь Раппи и таинственный смотритель роз Ндиди с деревянной фигуркой маленькой антилопы в руках… Далеко же унесли инспектора его джаззальдийские фантазии! А желание пробраться на ангельский чердак (еще одно удивительное открытие последних минут) даже сильнее, чем желание забраться в крошечный флигель сердца Дарлинг.

– И больше вы не виделись с Кристианом Платтом?

– С Хлеем, – поправляет Лали. – Ну, я его еще видела в городе. На стоянке такси. А больше нет. Живого Хлея я больше не видела.

– Что значит «живого»? Выходит, что ты видела еще и мертвого?

– Я искала кошку…

– В его номере?

– Кошка может оказаться где угодно, правда?

Кошка может оказаться там, где выгодно тебе, маленькая паршивка! – конечно, ничего подобного Субисаррета не произносит вслух, но дает себе слово не особенно доверять Лали и ее кошачьим басням.

– Даже в тележке Раппи, – неожиданно заканчивает девчонка. – Туда я тоже заглянула.

– И где же стояла тележка?

– Возле номера Хлея. А дверь в него была открыта.

– Настежь?

– Не совсем…

– …но достаточно для того, чтобы что-то увидеть, да?

– Да.

– И… что же ты увидела?

– Раппи.

– Раппи, которую по правде зовут Лаура? – на всякий случай уточняет Субисаррета.

– Раппи рылась в вещах. Она воровка.

– В вещах хозяина номера? Кристиана Платта?

– В вещах Хлея. А он лежал на кровати. Он был мертвый. Как слон, на которого напали львицы, я однажды видела. А Раппи рылась в его вещах. Она воровка.

– Она взяла что-нибудь?

– Сначала она подошла к двери и закрыла ее.

– А сама осталась в номере?

– Осталась. Она не заметила меня, потому что я спряталась за ее дурацкой тележкой.

– И долго она оставалась в номере?

– Не очень. Потом она вышла и побежала к лестнице.

– Это понятно, Лали. Горничная нашла тело в номере и побежала вниз, чтобы сообщить об этом. Если бы ты была горничной…

– Вот еще! – девчонка презрительно поджимает губы.

– Если бы ты была горничной, ты бы сделала то же самое.

– Рылась в вещах?

Икер ни секунды не сомневается, что ушлая Лали поступила бы именно так, но примирительно произносит:

– В первую минуту ты бы испугалась, не знала, что делать. А потом побежала бы позвать кого-то на помощь.

– Я бы не испугалась. И Раппи не испугалась, она была спокойной до того, как закрыла дверь. Очень спокойной. А мертвому помочь нельзя. Когда Нгози ужалила пчела и он раздулся и умер, никто и не думал ему помогать…

– А кто такой Нгози?

– Нгози следил за домом. А Раппи – воровка. Она спрятала под юбку целый пакет. Только сначала он выпал, уже в коридоре, когда она шла к лестнице. Раппи подняла его и закрепила под юбкой получше. Я сама видела.

– Из-за тележки?

– Да.

– А если бы она тебя заметила?

– Я умею прятаться.

– Ну, хорошо. Считай, что я тебе поверил. Что было потом?

– Потом… Потом я пошла посмотреть, что случилось с Хлеем.

– Вот так просто?

– Дверь же была открыта…

– Ну да, конечно.

– На Хлее была смешная пижама, у меня тоже есть такая. Только у него с оленями, а у меня с птицами. А еще у него была дыра в затылке. Похожая на открытый рот.

– Рот?

– Ага. Дыра была похожа на рот, открытый от удивления. Ты сам открываешь рот, когда удивляешься, ведь так?

– С чего ты взяла?

– Ты и сейчас сидишь с открытым ртом, – смеется Лали.

– Ты меня поймала, – Субисаррета смыкает губы поплотнее. – Все это очень удивительно. То, что ты рассказываешь.

Это – не совсем правда, не вся правда. То, что девчонка поведала о Лауре, не стало для инспектора особым открытием: еще при знакомстве он решил, что горничная не так проста, как хочет показаться. Смертью эту албанку из Косова не напугаешь, она видела десятки смертей, еще одна погоды не сделает. И в ее спонтанном мародерстве нет ничего удивительного, более того, легко можно предположить, что именно она искала:

деньги и ценности.

Ни денег, ни ценностей следственная группа не обнаружила, так же как и документов покойного. Наверняка, Лаура прихватила и их – для кого-нибудь из своих преступных албанских дружков. Или людей, жаждущих выбраться из тихого балканского ада. За ценой на настоящий, а не поддельный паспорт они не постоят.

Удивляет Субисаррету не воровка-горничная – восьмилетняя девочка, которая демонстрирует пугающий для ее возраста цинизм. Он ничуть не уступает цинизму албанки, но у той за плечами жизнь в одном из самых неспокойных регионов Европы, а ангел…

Где обитал ангел, прежде чем спуститься в номер двадцать семь самой обычной сан-себастьянской гостиницы? Там же, где обитают люди с почти непроизносимыми именами Нгози и Ндиди; где обитает червь раппи, львицы и маленькие антилопы. Где смерть – вполне рядовое событие, что-то из разряда вытирания пыли на мебели и поливки роз. Это реакция Лали на смерть тем более странна, если учитывать ее собственную историю. Мать девочки погибла насильственной смертью, так же как Кристиан-Альваро (а теперь еще – Хлей). Стала бы она сравнивать раны на теле матери (если они были) с открытым в удивлении ртом?

Лали – странная.

Вся ее семья, включая кошек, – странная. Странная и притягательная одновременно; Субисаррета, сам того не желая, привязывается к ним все больше и больше. Но это – не обычная человеческая привязанность, основанная на симпатии и влечении. В ней есть что-то механистическое, как будто Субисаррету и вправду вяжут по рукам и ногам, перехватывают гибкими лианами грудную клетку. Не дают пошевелиться, да и во взгляде девчонки есть что-то гипнотическое. Стоит ей посмотреть на инспектора чуть пристальнее, как он снова начинает испытывать тот безотчетный детский страх, который вызывала темнота под кроватью.

– Я взяла печенье…

– Что?

– Я взяла печенье в номере Хлея. Это ведь не воровство?

– Какое еще печенье?

– На стуле валялись печеньки. Такие маленькие вкусняшки, каждая в отдельной упаковке… Я их люблю, и Мо с Исой всегда отдают мне свои…

Очевидно, Лали имеет в виду крошечные бисквиты, которые подаются в любой кофейне к чашке латте или мокко, выдержке ангела можно только позавидовать. Думать о печенье, находясь в одном пространстве с трупом – не всякому взрослому по плечу.

Взрослому – нет, но у детей своя логика.

Так думает Субисаррета. Старается думать. Старается объяснить эксцентричные поступки Лали ее возрастом, хотя возраст здесь ни при чем.

Здесь что-то совсем иное. Совсем.

– Я решила, что Хлею они больше не понадобятся, ведь так?

Паспорт и деньги тоже не пригодились бы Альваро-Кристиану, лежавшему на кровати с пробитой головой. Так почему поступок Лауры считается воровством, а поступок девчонки заслуживает снисхождения? Самое время прочесть ей лекцию о морали, но, взвесив все за и против, Субисаррета решает не делать этого. В конце концов, у нее есть семья, которая должна была привить ей правила поведения в цивилизованном обществе. И если по каким-то причинам они не сделали этого, не будет этого делать и Икер.

– Пожалуй. Пожалуй, что не понадобятся.

– Значит, это не воровство? – продолжает настаивать на ответе девчонка, как будто мнение полицейского инспектора что-то значит для нее.

– Нет.

– Так я и знала! У меня еще осталась одна печенька. Вот, возьми!

Порывшись в заднем кармане джинсов, Лали извлекает из кармана маленькую и уже изрядно замусоленную упаковку с бисквитом.

– Вообще-то, я не очень люблю печенье…

– Оно вкусное, правда.

– Ну, хорошо, – Субисаррета берет бисквит и, не глядя на него, сует во внутренний карман пиджака. – Так и быть, сегодня вечером съем его с молоком.

– Только не забудь. А то некоторые кладут себе что-то в карман, а потом забывают вынуть.

– Я не такой. Я всегда обо всем помню.

– Это потому, что ты полицейский инспектор?

– Нет, как раз наоборот. Я полицейский инспектор потому, что все помню.

– Тогда я была бы уже… – девчонка даже зажмуривается, чтобы придумать себе должность помасштабнее, – …самым главным полицейским инспектором во всей вселенной!

– Значит, ты все-все запоминаешь?

– Конечно.

– А что было нарисовано на пижаме… Хлея?

– Олени, – Лали снова зажмуривается. – Колокольчики джингл-беллс. Еще рождественские шары с пингвинами внутри.

Из всего перечисленного Субисаррета помнит только оленей, девчонка обскакала его и здесь. Но разговор про пижаму он затеял с далеко идущими намерениями.

– Все верно. У тебя прекрасная память, как я посмотрю. А что вы делали вчера днем?

– Днем?

– До того как вернулись в гостиницу и ты увидела горничную возле номера Хлея.

– Мы ходили в Аквариум.

– Все вместе?

– Да.

– Тебе понравилось в Аквариуме?

– Очень. Там здорово!

– И Исмаэль был с вами?

– Да.

– Все время?

– Почти.

– «Почти» – это как?

– Он отлучался только тогда, когда ходил за мороженым.

– И все?

– Он ходил за мороженым, а так все время был с нами, – продолжает настаивать девчонка.

– Но в гостиницу вы вернулись одни, правильно? Я сам видел, что он пришел позже вас.

– Ну и что? Иса может делать что хочет.

Опять эта универсальная формулировка!

– Я не спорю, детка. Я ничего не имею против того, что Иса может распоряжаться своим временем, как ему заблагорассудится. Может быть, ты запомнила, который был час, когда вы расстались? Если уж у тебя такая хорошая память?

– Нет.

– Не быть тебе самым главным полицейским инспектором во всей вселенной, – Субисаррета так и не смог понять, действительно ли ангел не обратил внимания на время или интуитивно решил что-то скрыть. – Ну да ладно, это шутка… А теперь скажи, зачем ты забралась в номер потом?

– Потом?

– Когда все ушли и там уже висели желтые ленты.

– Я искала кошку, ты ведь знаешь.

– Я знаю, что кошки в номере не было. Ты соврала.

Глаза Лали снова темнеют, теперь еще сильнее, чем в предыдущий раз, они почти черные. И снова Субисаррету охватывает паника в предчувствии насекомого шуршания и звериного рыка. Как часто она прибегает к таким звуковым эффектам, как длинен список пострадавших от них?..

– У тебя кровь, – неожиданно сообщает Лали.

– Кровь?

– Кровь в ухе.

– Ты меня разыгрываешь, что ли?

– Нет.

Инспектор непроизвольно прикасается к мочке правого уха и ощущает что-то липкое под пальцами. Так и есть – кровь, или, скорее, сукровица; почти такая же темная, как и пятна на форменной рубашке Виктора Варади. Только выглядит посвежее. Ничего сверхъестественного в самой крови нет, тем более что в силу профессии Субисаррета сталкивался с ней чаще, чем кто-либо другой. Но та кровь, с которой он имел дело, всегда имела внятное объяснение: это убийство. Или – это тяжкие телесные повреждения. В детстве кровь сопутствовала расквашенному носу, стесанной коленке, порезу бутылочным стеклом. Еще можно было порезаться ножом, куском жести, даже бумагой. Кошачьи царапины и укусы комаров тоже сопровождались выделением некоторого количества крови из организма. Вот только кровь никогда не выманишь из-под кожи просто так, для этого нужен повод: болезнь, неосторожное обращение с опасными предметами, несчастный случай. Никаких поводов Икер Субисаррета до сих пор не давал – у него все в порядке с давлением, он не поднимался из глубин Атлантики, не ковырял в ухе гвоздями, тогда откуда эта сукровица?

Что с ним не так?

Или не так с девчонкой? Это больше соответствует истине.

– Погоди! – Лали легко вскакивает с кресла, берет из пачки салфеток, лежащих на столе, одну и подходит к Икеру. – Я сейчас вытру.

– Я сам, – упирается Субисаррета.

– Не спорь.

Вместе с бумажным шорохом в ушную раковину инспектора проникают совсем другие звуки: что-то отдаленно напоминающее стук дождевых капель по листве. И дождь этот совсем не холодный, он не имеет ничего общего с осенней автостоянкой в Ируне.

Он – теплый.

В бормотание дождя вплетаются шорохи и потрескивания; далекие крики, похожие на птичьи. Но теперь крики не пугают Икера, да и во всей звуковой гамме чудится покой и умиротворение.

– Если бы я соврала, – шепчет ему на ухо девчонка, – ты бы никогда об этом не узнал.

– Все тайное становится явным. Рано или поздно.

– Если захочет. И если мои кошки не захотят, чтобы их видели – их и не увидят.

Покою и умиротворению Субисарреты разом приходит конец. Видеопленка с камеры, установленной в холле «Пунта Монпас», подтверждает сказанное девчонкой: ориенталы сидели рядом с Виктором, а он их даже не заметил. Поведение четвероногих ничуть не лучше, чем история с окном в квартире Виктора, во всяком случае, имеет под собой ту же зыбкую мистическую почву. И главная задача Субисарреты – не провалиться в нее, а постараться выбраться на более-менее твердый грунт.

Всему должно быть рациональное объяснение, и рано или поздно инспектор его получит.

– Забавный у тебя свитер, детка. А кто такая Мафальда?

– Одна смешная девочка, – ангел улыбается и тычет пальцем в рисованное лицо. – Я люблю истории про нее.

– И что это за истории?

– Они тоже смешные. У меня есть сто книжек про Мафальду.

– Целых сто?

– Ага. Мо покупает их мне. И Иса. Такие большие книжки с рисунками.

– Комиксы? – осеняет Субисаррету.

– Комиксы, да. Ты любишь комиксы?

– Ну, я не особенный фанат, но кое-что мне нравится. Например, приключения частного детектива Блексэда. Слыхала про такого?

– Нет. А частный детектив – это все равно что полицейский инспектор?

– Не совсем. Инспектор никогда не нарушает закон, а частный детектив может его и обойти. Если это нужно в интересах правосудия.

– И сделать то, что обычно не делает инспектор? То, что запрещено?

Субисаррета на секунду задумывается, а потом произносит:

– В некотором смысле – да.

– Тогда я была бы самым главным частным детективом во всей вселенной!

Интересный поворот в разговоре. Интересный еще и потому, что Субисаррета уверен: как раз здесь девчонка не лжет. Опекаемая не в меру любящими людьми, она и впрямь слишком многое себе позволяет. И уверена в собственной безнаказанности, и чувствует превосходство над всеми остальными. Кроме того, инспектора не покидает странное чувство, что Лали прикидывается. Выдает себя не за ту, кем является на самом деле. Сходные чувства он испытывал и при общении с горничной Лаурой, сейчас же все сложнее. Ангел ведет себя как и положено вести восьмилетней девочке, и разговоры у нее соответствующие, но иногда в них возникают второй и третий смыслы. Подтексты, которые может вложить в ту или иную реплику только взрослый человек.

Взрослый, умный и очень осторожный.

Как бы ни старался Субисаррета, – он узнает не больше, чем ему (по мнению девчонки) положено знать. Это раздражает и восхищает одновременно, он не знает никого, кто обладал бы столь изощренной техникой манипуляций.

– Одно маленькое «но», детка. Обходить закон можно только в интересах справедливости. Если все легальные методы исчерпаны и ничего другого не остается.

– Это скучно, – кривит губы ангел.

– Скажу тебе по секрету, что в справедливости, как и в законе, нет ничего веселого.

– Тогда зачем они нужны?.. Когда львицы загнали беднягу слона, это было справедливо?

– Не знаю. Наверное, нет.

– Ты рассуждаешь как слон. Но если бы они его не убили, им нечем было бы кормить своих детей, маленьких львов. И они бы умерли от голода. Это было бы справедливо? – ангел делает ударение на слове «это».

– У животных и человека разные понятия о справедливости. Если, конечно, не принимать во внимание твоих кошек. Твои кошки особенные, да?

– Особенные, – подтверждает Лали. – Когда сами захотят. А когда не хотят – они просто кошки.

– Частный детектив Блексэд – тоже кошка. Вернее, кот.

– А я думала, он похож на тебя.

– К сожалению.

– К сожалению, потому что ты не кот? Или потому, что ты не можешь обойти закон?

– Потому что он всякий раз докапывается до истины. А в реальной жизни… с реальными полицейскими инспекторами… такое случается далеко не всегда.

– Я хочу книжку про твоего детектива.

– Ты можешь попросить… э-э… Мо. Или Исмаэля. Они тебе купят. Ну, или я могу тебе ее подарить.

– Правда?

– У меня в багажнике лежат целых три истории про Блексэда. Новехонькие, с пылу с жару.

– И ты отдашь мне все три?

– Почему нет?

– Здорово! А я подарю тебе Мафальду.

– Заметано. Кстати, я знаю еще одного любителя таких книжек. Он работает в гостинице, и ему очень нравятся ваши кошки. Можешь угадать, про кого я говорю?

– Всем нравятся наши кошки.

– Но не все делают им подарки.

Ангел морщит лоб, как будто что-то припоминая.

– Только чур не придумывать имя, чтобы я понял: ты угадала, а не ляпнула что-то просто так, – предупреждает Субисаррета.

– Хорошо. А еще ему нравятся мармеладки, да?

– Все верно.

– Тогда его зовут Виктор.

– Молодец! А откуда ты знаешь про мармеладки? Ты знакома с Виктором?

– Про книжки мы не говорили.

– А про что вы говорили?

– Ни про что, – неожиданно замыкается девчонка.

– Но ты же сама сказала: «Про книжки мы не говорили». Значит, говорили о чем-то другом. Правильно? Может, вы говорили о ваших кошках?

– Он только сказал, что у него была такая же кошка когда-то.

– И все?

– Да.

– Это было вчера?

– Нет.

– День назад? Два?

– Наверное.

– А где вы разговаривали?

– Там, где он сидит за стойкой. Я ждала Мо, и она очень быстро пришла. Он успел только сказать про кошек. Спросил, можно ли их навестить. Но так и не пришел.

– А он общался с Мо? Может быть, с Исмаэлем или с кем-нибудь еще? С Хлеем, например?

– Не знаю.

– Надеюсь, вы уже все успели выяснить? – за спиной Субисарреты раздается голос Дарлинг. Так неожиданно, что инспектор вздрагивает.

– В общих чертах…

– Ты оставишь нас ненадолго, дорогая? – это не вопрос и не просьба: приказ. В последний момент русская смягчает его необходимым дополнением, способным заинтересовать любознательную маленькую девочку. – Исмаэль кормит чаек, и ему без тебя скучно. И чайкам тоже.

В присутствии Дарлинг Лали моментально становится тем, кем и должна быть: малышкой, полностью зависящей от взрослых. Малышка безропотно поднимается с кресла и делает несколько шагов в сторону борта яхты; только теперь Субисаррета замечает, что из заднего кармана ее джинсов торчит салфетка. Та самая, которой она вычищала кровь из ушей инспектора. Прежде чем скрыться за рубкой, она оборачивается и подмигивает обоим – и Икеру, и Дарлинг.

– Забавная девчонка, – говорит Субисаррета, как только они остаются одни.

– И не так проста, как может показаться на первый взгляд. Но, кажется, вы с ней поладили. Это редко кому удается.

– Я пообещал ей книжку о частном детективе.

– Книжку?

– Не совсем книжку, конечно. Комикс. Девочка сказала мне, что вы с Исмаэлем покупаете ей комиксы.

– Читать она не особенно любит, но картинки рассматривает с удовольствием.

– Она смышленая. И много чего рассказала мне.

– Вот как?

– Вчера днем вы были в Аквариуме?

– Верно. Мы и не делали из этого тайны…

– А Исмаэль… Он был с вами?

– Какое-то время.

– Какое-то?

– В Аквариум мы пришли вместе, а до этого встретились в городе и пообедали. Потом поглазели на акул и обитателей Большого кораллового рифа, и Исмаэль покинул нас.

– Куда он направился?

– Это так важно?

– Это важно, – уклоняется инспектор от прямого ответа.

– У него постоянные встречи с кем-то из организаторов джазового фестиваля. С администраторами клубов, куда его приглашают выступить… Кажется, вчера была одна из таких встреч. Об этом вы можете спросить у самого Исмаэля.

– Да, конечно. Так я и поступлю. Встретились вы уже в гостинице?

– Вы были свидетелем этой встречи, инспектор. Но, насколько я понимаю, вчерашние передвижения не имеют отношения к произошедшему в отеле. Убийство произошло много раньше. Но у меня такое ощущение, что вы обеспокоены его… м-м… алиби.

– Убийство произошло много раньше, вы правы. Но, помимо убийства, имели место еще несколько событий, возможно, не связанных с ним. А если и связанных, то опосредованно. Я ни в чем не обвиняю Исмаэля. Я – друг.

– Чей?

Альваро Репольеса, ставшего Кристианом Платтом, и убитого как Кристиан Платт. Но эти откровения инспектор Субисаррета не озвучит. Во всяком случае, пока.

– Мне бы хотелось быть вашим другом, Дарлинг, – наскоро сочиненная ложь, соскреби с нее верхний слой, окажется правдой. И правда огорчает инспектора, так же как неожиданно возникшее желание переплыть на яхте «Candela Azul» Атлантический океан. Если бы они отправились немедленно, не возвращаясь к пирсу за запасом воды и продуктов, – сколько занял бы переход? Недели, месяцы? В любом случае все это время Дарлинг находилась бы рядом с ним и у них бы нашлось множество тем для разговора, не связанных с Кристианом Платтом, вообще не связанных ни с какими убийствами. Быть может, в какой-то момент Дарлинг перестала бы называть его холодным и отстраненным словом «инспектор» и перешла бы к более интимному «Икер», – кто знает?..

Для этого совершенно необязательно пересекать Атлантику. Достаточно не приставать с неудобными или неприятными, с точки зрения русской, вопросами. Не задевать ее семьи, которая априори выше всяких подозрений. Скорчить из себя милого недотепу-испанца (для приезжих принципиальной разницы между басками, каталонцами и собственно испанцами не существует). Недотепы-испанцы щелкают кастаньетами, наяривают на акустической гитаре, любят порассуждать о сакральности корриды, к месту и не к месту цитируют Гарсиа Лорку и неплохо справляются с амплуа «латинского любовника».

Недотепы-испанцы вспыльчивы, поэтичны, не особенно глубоки и… безобидны.

Будь безобидным, Икер Субисаррета, и, возможно, тебя когда-нибудь назовут по имени. Назовут другом, главное достоинство которого состоит в том, что он не тратит время на поиск истины. А если даже обнаружит истину случайно, предпочтет закрыть на нее глаза.

– Быть моим другом, означает быть другом моей семьи, инспектор.

– С Лали мы почти подружились… Остался только Исмаэль. И кошки.

– И Лали не придумала для вас прозвища?

– А должна была?

– Это ее обычная практика.

– Зато я узнал, как она зовет вас – Мо. Что означает «Мо»?

– Ничего.

– Одну из горничных в «Пунта Монпас» она назвала Раппи и объяснила мне, что это червь. Который не брезгует утащить под землю все, что плохо лежит и недостаточно быстро движется. Маленькую антилопу, например. Или человека по имени Ндиди.

– Лали – фантазерка, я говорила вам.

– Рассуждала она со знанием дела. Выходит, никакого червя-убийцы не существует?

– Существует, но это обычный дождевой червь. Необычны лишь размеры. Он гигантский, да. Но вовсе не убийца.

– А Ндиди? Я так понял, что он жил в вашем доме…

– Он присматривал за садом и цветочными клумбами. С ним произошел несчастный случай, но червь здесь ни при чем.

– С Нгози тоже случилось несчастье?

Дарлинг хмурит брови: ей не особенно нравится этот разговор, хотя в нем не упоминается ни один из возможных участников драмы в «Пунта Монпас».

– Нгози пал жертвой пчелы-убийцы, инспектор.

– Я всегда думал, что пчелы-убийцы – порождение фантазии создателей фильмов ужасов…

– Есть регионы, где это – реальность. Часть повседневной жизни.

– И что же это за регионы?

– К примеру, Африка, – коротко сообщает Дарлинг.

– Ну да… Вы же специалист по африканскому декоративно-прикладному искусству. Рискну предположить, что вы частенько бываете там.

– Случается.

Фотографический триптих в номере Исмаэля. На одной из его частей запечатлен дом с сильно отличающимся от традиционного швейцарского пейзажем. Субисаррету сбили с толку пальмы и обилие совершенно нехарактерной для Европы растительности, но теперь все становится на свои места. Очевидно, это африканский дом троицы, жаль, что инспектор не рассмотрел снимок внимательнее, вдруг бы там обнаружились Нгози и Ндиди? Или кто-нибудь другой, совершенно неожиданный.

Альваро Репольес.

Вероятность такого поворота событий ничтожно мала, она изо всех сил стремится к нулю, а Субисаррета еще и подталкивает ее в спину: лишь бы между троицей и убитым не оказалось ничего общего.

– И… какую страну в Африке вы предпочитаете?

– Их несколько…

– Столько, что и не перечислить?

– Вы ведь не отстанете от меня, инспектор? Если я отмолчусь, вы найдете способ узнать это по другим каналам, ведь так?

– В век тотальных информационных технологий это несложно.

– Хорошо. Несколько месяцев в году мы проводим в Гане… и Бенине.

Пристегни она к короткому перечню еще десяток стран – главным все равно остался бы Бенин. Альваро-Кристиан прилетел из Бенина – транзитом через Швейцарию, гражданами которой являются Дарлинг и Исмаэль Дэзире. Полиграфическая продукция, найденная в его багаже тоже взывает к Бенину, к его декоративно-прикладному искусству. А Дарлинг, к тому же, – эксперт по этому самому искусству. Африка не то место, куда европеец отправится на пикник в ближайшее воскресенье. Логичнее всего было бы предположить, что поездка туда Альваро как-то связана с аукционным каталогом. И здесь Субисаррета снова натыкается на Дарлинг: представить себе работу аукционных домов без участия экспертов невозможно. Но можно зайти и с другой стороны, отмахнуться от каталога и сосредоточиться на наркотическом веществе ибога под ногтями Альваро. В этом случае Дарлинг сдает почетную вахту Исмаэлю, ведь он – конголезец. Уроженец той самой страны, где прием ибоги – вещь обыденная. А значит, Субисаррете нужно очень постараться, чтобы не связать все вышеперечисленное в одну смысловую цепочку.

– Я уже говорил вам, что в вещах покойного нашелся аукционный каталог. И брошюра по искусству Бенина.

– Да.

– К сожалению, я не запомнил автора.

– Пола Бен-Амос? – спрашивает Дарлинг.

– Может быть… – Субисаррета и под страхом смерти не воспроизвел бы имя с обложки. – Но я не уверен.

– Книга Бен-Амос – почти библиографическая редкость. Есть и более поздние исследования, но это одно из лучших.

– Дело не только в книге, Дарлинг. Убитый прилетел из Бенина.

– Ну и что? Бенин часто посещают европейцы. Это довольно спокойная страна. Не настолько, чтобы чувствовать себя так же свободно, как в Сан-Себастьяне или каком-нибудь другом городе Европы, но все же… Худшие для Бенина времена остались в прошлом.

– Очевидно, это связано с вашей научной и просветительской деятельностью, – шутка выходит неуклюжей, но Дарлинг все равно находит в себе силы улыбнуться.

– Никакой особой просветительской деятельности я не веду, инспектор.

– Но контакты с теми, кто интересуется искусством Бенина, поддерживаете?

– Человека по имени Кристиан Платт среди моих клиентов не было, если вас интересует именно это.

– Я вам верю, Дарлинг. Я просто ищу возможный мотив преступления… Скажите, как дорого могут стоить африканские поделки на аукционах?

– Если речь идет не о… как вы выразились поделках, а о подлинных предметах искусства – достаточно дорого.

– Порядок цифр?

– От нескольких десятков до нескольких сотен тысяч евро. В случае с артефактами ценник может содержать любое количество нулей. Что, в расследовании возник аукционный след?

Мысль об аукционном следе оформилась у Субисарреты лишь сейчас, и то – с подачи русской. Надо бы присмотреться к Кристиану Платту поближе, собрать сведения относительно его пребывания в Бенине, если таковые имеются. И вообще выяснить, чем он занимался при жизни. Обычная рутинная работа, связанная с пересылкой десятков факсов, файлов и электронных писем. И возможным выездом за пределы уютного джаззальдийского Сан-Себастьяна. Не это пугает инспектора – то, что, присмотревшись к Кристиану Платту поближе, он все равно обнаружит за стеклом пижамного рождественского шара своего друга Альваро Репольеса.

Альваро-Кристиан, а теперь еще и Хлей.

– Малышка назвала покойного Хлеем. Это никак не связано с червями?

– Боюсь, что нет.

– Просто ничего не означающее имя? Такое же, как Мо?

– Возможно… – Дарлинг снова хмурится. – Возможно, это сокращенное от Хлелайла.

– Хлелайла? – старательно повторяет Субисаррета.

– Хлелайл – африканское имя, не слишком распространенное. Близкий по значению перевод, хотя и не очень точный, – «измененный».

– Как?

– Измененный.

Теперь уже инспектор чувствует себя заключенным в стекло рождественского шара. Дарлинг еще что-то говорит, но разобрать слова невозможно. Ни одного звука не проникает сквозь толщу стекла, разом исчезли все запахи. Картинка же, наоборот, приобрела дополнительную четкость, предметы укрупнились и приблизились: Субисаррета видит темную вмятину на боку одного из яблок и следы гниения на другом. Те же неприятные метаморфозы произошли и с другими фруктами, повезло только финикам: они всего лишь сморщились и усохли. Капли морской воды на поверхности стола, до того прозрачные, неожиданно стали карминно-красными; в бокале с вином покачивается крошечное птичье перышко, невесть как туда попавшее. Перышку не выбраться без посторонней помощи, так же чувствует себя и Икер: кто-то извне должен сказать или сделать что-то, чтобы наваждение рождественского шара рассеялось.

– В… еважн себ… увствует?..

Фраза Дарлинг бьется о невидимое толстое стекло, и части слов теряются. Разбиваются вдрызг с тихим мелодичным звоном, подобно сорвавшейся с елки новогодней игрушке. Однако общий смысл понятен: «Вы неважно себя чувствуете?»

– В… побледн…

Вы побледнели. Да.

– Должно быть, я не очень хорошо переношу качку, – услышала ли его русская?

– Я скажу капитану, чтобы он лег на обратный курс.

– Не стоит менять его из-за меня, Дарлинг.

– Нам все равно нужно возвращаться. Это была небольшая морская прогулка.

– Все в порядке. Мне уже легче.

Субисаррете и вправду легче, ощущение застеколья исчезло, все произнесенное доносится до ушей в первозданном виде: ни одной буквы не потеряно, ни одной запятой. Яблоки сияют непорочными глянцевыми боками, финики – свежи и округлы, белесый налет с сыра исчез, и капли воды на столе – всего лишь капли воды, а не крови.

– Почему Лали назвала Кристиана Платта именно так?

– Откуда же мне знать? – Дарлинг пожимает плечами. – Боюсь, что и сама она не сможет вам объяснить. А даже если бы смогла… Лали редко снисходит до объяснений. Мы к этому привыкли, но… Предполагаю, что посторонним людям с ней тяжело.

– Мне не было тяжело с ней. Лали – очень обаятельная девочка, и общаться с ней одно удовольствие.

– О, да! Если она хочет понравиться – обязательно понравится.

– Вы даже не спросили меня, удалось ли выяснить новые подробности по делу…

– Удалось ли выяснить новые подробности по делу? – послушно повторяет Дарлинг, но, чувствуется, ей не особенно интересен ответ.

– Ничего, что кардинально изменило бы ход расследования или направило его по новому руслу. В любом случае беседа была познавательной. И я благодарен, что вы позволили поговорить с девочкой наедине.

– Надеюсь, беседа была исчерпывающей.

Тонкий намек на то, что Дарлинг больше не хотела бы видеть Икера Субисаррету поблизости от своего святого семейства. Ее поведение понятно: полицейский инспектор, находящийся при исполнении служебных обязанностей, мало на кого действует вдохновляюще. Особенно если ты оказался невольно втянутым в орбиту преступления. Для многих это самый настоящий стресс (в практике Субисарреты бывали и такие случаи), но до сих пор русская не проявляла явного недовольства. Она подробно отвечала на вопросы, не выглядела растерянной, не путалась в показаниях. Вежливое равнодушие – именно так можно охарактеризовать идущий от нее слабый импульс. Останется ли она такой же равнодушной, если узнает, что один из ее воспитанников скрыл факт знакомства с ночным портье?

– Я обещал девочке несколько книг с комиксами…

– Вы уже говорили об этом.

– Сегодня вечером я собираюсь заглянуть в «Пунта Монпас», у меня еще осталось несколько вопросов к персоналу… И мог бы занести книги в ваш номер.

– Проще оставить их на ресепшене, инспектор. Вечером нас не будет в гостинице.

– Когда вы собираетесь вернуться?

– Не знаю. Видимо, поздно.

Так и есть, Дарлинг недвусмысленно дает понять, что считает их общение законченным. И чтобы продолжить его, Субисаррете нужны более веские основания, чем стопка книжек с картинками.

– Я понял вас, Дарлинг.

– Вот и отлично.

– Мне хотелось бы еще переговорить с Исмаэлем…

– Вы можете сделать это прямо сейчас. Идемте.

Спустя минуту Субисаррета оказывается на носу яхты. Ветер здесь намного ощутимее, лицо то и дело обдает солеными брызгами, а над головой громко хлопает крыло паруса. Идиллическую картину дополняют фигуры Исы и ангела: черного парня, стоящего широко раздвинув ноги, и белой девчушки, прижавшейся к нему. Чайки, если они и были, давно уже покинули окрестности «Candela Azul». Только теперь Субисаррета понимает, что оба они – и парень, и девчонка, по-настоящему красивы, хоть сейчас на обложку какого-нибудь журнала для домохозяек. И сама маленькая, – почти скульптурная – группа выглядит законченной: брат и сестра с разным цветом кожи, но одинаково любящие друг друга. Здесь не нашлось бы места даже Дарлинг, не говоря уже о Субисаррете с его унылыми полицейскими вопросами. Русская первой решается нарушить идиллию и произносит:

– Исмаэль!..

Голос Дарлинг, запутавшийся в ветре, так тих, что едва доносится до стоящего рядом Субисарреты, но у Исмаэля хороший слух. Он оборачивается и приветственно машет рукой.

– Инспектор хотел поговорить с тобой.

– Да, конечно.

– А мы с Лали поднимемся к Серхио.

Серхио, очевидно, и есть капитан «Candela Azul», человек, который хорошо знает свое дело. Лали перекочевывает из рук брата в руки Дарлинг, и обе они скрываются в рубке. А Субисаррета подходит к Исмаэлю и становится рядом; некоторое время они оба наблюдают за белыми гребешками волн. Первым прерывает молчание саксофонист:

– Вчера вечером я рассказал вам все, что знал, инспектор. Больше мне добавить нечего.

– Со вчерашнего вечера кое-что изменилось.

– Вы напали на след преступника?

– Я хотел бы поговорить с вами о ночном портье. Викторе Варади. Вы, вроде бы, знакомы с ним…

– Тот парень, который втирал мне про красоты Сан-Себастьяна. И про Аквариум, я помню. Только трехминутную беседу нельзя назвать знакомством.

– Вы не виделись с ними за пределами отеля?

– С чего бы?

– Значит, нет?

– Нет.

Ни один мускул не дрогнул на лице Исмаэля, ни одна ресница не пошевелилась. Почему Субисаррета уверил себя, что приезжавший к Виктору «нигер» и есть Иса? Этим «нигером» мог оказаться любой человек с темной кожей. Ведь цыганский засранец дал весьма приблизительное описание визитера, ограничившись ничего не значащими характеристиками. В актив можно записать лишь дреды и золотой медальон: они есть и у Исмаэля, но и у любого другого африканца тоже. Их носит если не каждый первый, то уж каждый второй – точно. И хорошо одетый африканец не редкость, все остальные пассажи можно отнести к субъективному восприятию засранца. Как он выразился? – «Черномазый похож на человека, у которого водятся денежки. И в каждом кармане по лопатнику». Гипотетический лопатник к делу не пришьешь.

К тому же Исмаэль Дэзире Слуцки – саксофонист. Очень талантливый саксофонист, он служит джазу, а само понятие «джаз» для Субисарреты свято. Хороший джазмен может оказаться не очень хорошим парнем, любителем алкоголя и травки, головной болью для женщин и геморроем для друзей, но руки в крови он не испачкает никогда. Никогда не совершит злодейства, никогда хладнокровно не лишит жизни другого человека.

До сих пор все умозаключения Субисарреты строились на том, что вчерашним гостем Виктора был именно Исмаэль, теперь же они, как о скалу, разбиваются о надменный профиль черного принца. Принц не проявляет ни малейшего беспокойства, единственная эмоция, которую можно прочесть, кроется в уголках губ: Исмаэль Дэзире сочувственно улыбается.

Ну и собачья работа у вас, инспектор.

Собачья, да.

– Где вы были вчера, в районе четырех часов дня?

– Это важно? В Аквариуме.

– У меня другие сведения.

– Интересно.

– Вы, действительно, были в Аквариуме, это подтверждают члены вашей семьи. Но затем вы расстались, – и?..

– …и я отправился в «Эль Пахарито», я говорил вам об этом джаз-клубе.

– В котором вы выступали накануне ночью?

– Да. У меня была назначена встреча и как раз на четыре пополудни. С одним из друзей владельца, он тоже работает с джазовыми исполнителями. Речь шла о возможных клубных выступлениях в Мадриде и еще нескольких городах.

– Участники встречи могут это подтвердить?

– Конечно.

– Хотелось бы узнать их имена.

– Могу назвать только одно, потому что разговаривали мы с глазу на глаз. Луис Альмейдо. Если вам нужны его контакты… У меня сохранилась визитка, она в гостинице.

– Это всего лишь простая формальность, Исмаэль, —

Субисаррета чувствует облегчение и досаду одновременно. Облегчение от того, что Иса непричастен к мутной ирунской истории с Виктором. Досада тоже вполне объяснима: если визитер – не Исмаэль, им может оказаться кто угодно. И найти этого «кого угодно», украшенного дредами и золотом, – проблема из проблем.

– Я могу узнать, что произошло вчера в четыре часа дня? Это как-то связано с убийством в гостинице?

– Это связано с возможным свидетелем убийства…

– И этот свидетель – Виктор Варади?

– С чего вы взяли?

– Вы ведь хотели поговорить со мной именно о нем, не так ли?

– Скажем, рассматривается и такая версия.

– Он показался мне славным парнем. И он был добр к нашим кошкам.

И снова Исмаэля нисколько не взволновало упоминание о Викторе Варади. Но он хотя бы проявляет любопытство, в отличие от опекунши ангела.

– Дарлинг сказала мне, что вы часто бываете в Африке.

– Так и есть. Я родом оттуда. Из Конго.

Еще одно очко в пользу саксофониста: он не стал напрягаться при одном упоминании Черного континента, да и улыбка сожаления больше не тревожит губы Исмаэля: теперь ее можно назвать мечтательной.

– Моя мама очень любила Африку и всегда хотела вернуться. Остаться там навсегда. Всякий раз приезжая туда, я об этом думаю.

– Но все же не остаетесь.

– Это зависит не только от меня. От людей, которых я люблю. Я буду там, где лучше им и приму любое их решение.

Еще один пример безоговорочной преданности клану, состоящему из трех людей и двух кошек. Преданности, залившей корни молодого деревца по имени Исмаэль цементным раствором. Он не допускает и мысли, что все в его жизни может в любой момент измениться. Что если он когда-нибудь полюбит девушку, а та по какой-то причине не понравится Дарлинг или вздорному ангелу? Посягнет на привычный уклад? Субисаррета почему-то уверен: выбор будет сделан в пользу нынешней семьи в ущерб возможной будущей. А если ради двух женщин – большой и маленькой – придется отказаться от карьеры джазового саксофониста?

Исмаэль пойдет и на это.

– Убитый Кристиан Платт тоже… м-м… интересовался Африкой.

– Я знаю массу людей, которые интересуются Африкой, – флегматично замечает Иса.

– Он интересовался искусством Африки. Это то поле, на котором играет один из членов вашей семьи.

– Вы имеете в виду Дарлинг?

– Да. Возможно, это случайное совпадение, что знатоки и любители Африки синхронно оккупировали европейский отель…

– Совпадение и есть. В противном случае… В случае если бы мы встречали этого человека раньше, мы обязательно сообщили бы об этом следствию. Мы – законопослушная семья…

Глава девятая:

гора Ургуль, Сан-Себастьян,

24 июля, 19 ч. 45 мин. по среднеевропейскому времени

…Субисаррета подъехал к Кастильо-де-ла-Мота на предпоследнем рейсовом автобусе. Последний пойдет сразу после восьми, и есть немаленькая вероятность, что тот, кому Кристиан Платт назначил встречу у статуи Христа, может оказаться в нем. Воспользоваться машиной он вряд ли сможет, велосипед серьезно не рассматривается, так же как и восхождение на своих двоих, – на него можно убить полчаса, а то и сорок минут (учитывая неспешный обзор окрестностей). Но вряд ли часы «Улисс Нардин» будут безропотно отсчитывать каждую минуту из сорока, они призваны сжимать время для сомнительных прогулочных удовольствий, а не растягивать его до бесконечности.

Субисаррета был почти уверен, что на Ургуль поднимется именно Улисс (так он назвал для себя похитителя купюры из «Папагайос). Роль простого курьера, с которой в свое время неплохо справилась Лаура, ему не подходит – не тот масштаб, не те часы, не та физиономия.

О физиономии Улисса инспектор мог судить предметно: вот уже несколько часов он являлся счастливым обладателем портрета, созданного коллективными усилиями Йонатана и бармена из «Папагайос». По словам бармена, не без гордости озвученным Йонатаном, незнакомец на рисунке получился «как живой», именно этот человек выпил в тапас-баре кофе и снял с доски купюру.

Тип, вызванный к жизни мазилой-растаманом, действительно был примечательным во всех отношениях: с листа бумаги на Субисаррету смотрел мужчина средних лет, с правильными, без единого изъяна, чертами лица. Не то чтобы красивый, но исполненный внутренней силы и человеческой значительности. Его легко можно было бы представить отошедшим от дел суперагентом. Отправившимся на покой не по возрасту, а в силу изменившейся жизненной философии. Так и есть, Улиссу надоело бесконечно спасать неблагодарный, погрязший в пороках мир, и он повесил на гвоздь свою лицензию с правом на убийство. Занялся чем-то совсем другим, прямо противоположным своему прежнему ремеслу, демонстративно противоположным. Судомоделированием или, к примеру, разведением кошек-ориенталов. С трудом отыскал на карте пару мест, где еще не побывал, и съездил туда как турист, с группой школьных учителей. Подтянул языки: пару мертвых и один практикующийся в малодоступных горных районах Северных Анд; в перерывах между решением японских кроссвордов выстроил график прохождения через Солнечную систему кометы Эльста-Писарро и просчитал все возможные, связанные с кометой, риски.

Просчитывать риски – его основное занятие.

Это первое, что пришло в голову Субисаррете относительно Улисса. Вторая мысль, которая посетила Субисаррету: не хотел бы я, чтобы этот человек стал моим врагом.

– Надеюсь, это не преступник, – промурлыкал Йонатан, вручая инспектору портрет.

– Надеешься?

– Если он преступник – тебе его не переиграть.

Несмотря на страсть к марихуане и общую безалаберность, Йонатан – неплохой психолог, и, как бы Субисаррета ни относился к сказанному, его мнение нельзя сбрасывать со счетов. Фанат Тарантино вовсе не пытался наступить инспектору на профессиональную мозоль – просто констатировал очевидное. Вступая в схватку с Улиссом, непонятно, где окажешься. И хорошо бы оказаться там в сознании и без несовместимых с жизнью травм.

Но пока Икер находился ровно там, куда привез его рейсовый автобус: на смотровой площадке с видом на бухту Ла Конча, у подножия замка Кастильо де ла Мота; «замок», впрочем, весьма условное название, «ла Мота» больше подходит определение «форт».

Статуя Христа – еще выше.

Портрет Улисса внес некоторую корректировку во внешний облик инспектора: он успел сменить фатоватый пиджак на рубашку с короткими рукавами нейтрального темно-серого цвета, а брюки – на джинсы. И только ретрошляпе удалось удержаться, прошмыгнуть в автобус и добраться до места назначения. В очередной раз обнаружив ее отражение в автобусном стекле, Икер подумал: если так пойдет и дальше, он будет спать и есть в ее обществе, и сойдет с ней в могилу. А до этого энное количество раз примет душ; жаль, что в результате этих невинных манипуляций шляпы с Икером, а Икера – с собственным сознанием, джазменом не станешь.

– Ну, как я выгляжу? – спросил Икер у верного оруженосца Микеля, прежде чем отправиться к Христу.

– Как полицейский инспектор на отдыхе, – мрачно констатировал Микель.

Они стояли на автобусной остановке, где Субисаррета назначил встречу помощнику. До прибытия автобуса оставалось еще минут десять, их вполне хватит, чтобы обсудить текущие дела и наметить план операции «Улисс».

– Хочешь сказать, что на туриста я не похож?

– Э-э, – Микель запустил пятерню в затылок. – Похожи на инспектора полиции из задрипанного городишки Аспэ, который приехал в Сан-Себастьян оттянуться.

– Инспектор полиции – ключевое слово?

– Я бы на его месте сразу просек что к чему…

– Дай мне тогда фотоаппарат, что ли.

Микель, в отличие от своего шефа, решил пойти совсем другим путем: унылому и неброскому прикиду Икера он противопоставил футболку ядовитого зеленого цвета и канареечные пляжные шорты. Дополняли гардероб бейсболка, пляжные же шлепки, легкий рюкзак и фотоаппарат.

– Фотоаппарат я одолжил, он вообще-то дорогущий…

– Ничего с ним не случится.

Отобрав у Микеля «Никон» с угрожающей величины объективом и водрузив его себе на шею, Субисаррета снова воззрился на помощника:

– Теперь как?

– Теперь вы похожи на полицейского инспектора, который наконец-то скопил денег на дорогую технику…

Это уже слишком.

– А ты, честно говоря, похож на идиота, Микель. Где ты раздобыл эти клоунские трусы?

– На распродаже, – Микелю и в голову не пришло обидеться. – Между прочим, девушки в восторге.

– От трусов?

– Шорты. Это – шорты. А идиоты, в отличие от закамуфлированных полицейских инспекторов, никогда не вызывают подозрений.

– Ну ладно. Теперь по существу. Я отправлюсь на Ургуль прямо сейчас, а ты поедешь на последнем автобусе. На самый верх лучше не подниматься, прогуляйся по ла Мота, подыши воздухом.

– Это нелогично. Забраться на гору и толочься на одном месте, даже не поднимаясь к статуе… Любознательные идиоты так себя не ведут.

– Ну… Два мужика, прогуливающиеся в одиночестве, неподалеку друг от друга, – это подозрительно. Я бы точно заподозрил неладное, а этот парень – не глупее нас с тобой.

– Не в одиночестве, – Микель самодовольно улыбнулся. – Я кое-кого пригласил.

– Кого? – изумился Субисаррета.

– Девушку.

– С ума ты сошел, что ли?

– Она не в курсе дела, не волнуйтесь, шеф. Я подумал, что влюбленная парочка вызовет гораздо меньше подозрений.

Мысль о том, что у простака Микеля может быть девушка, до сих пор не приходила Субисаррете. Но без распускания павлиньего хвоста здесь точно не обошлось. Сто против одного, что Микель наплел своей возлюбленной кучу небылиц относительно опасной работы полицейского. Пересказал сюжет какого-нибудь тупого крими-сериала, подставив вместо главного героя себя… Хотя нет, он, наверняка, выдает себя за аналитика, расследующего самые запутанные преступления, одними невинно хлопающими ресницами завоевать сердце девушки невозможно. С другой стороны, идея с влюбленной парочкой не так уж плоха: вступать в контакт с Улиссом никто не собирается, главная задача – понять, кто он. Проследить, куда направится потом, установить личность и род занятий, а также возможные точки пересечения с Кристианом Платтом. Не нынешние, запечатленные на камбоджийской купюре, – прошлые.

– Твои трусы ее не смущают?

– Шорты! – Микель молитвенно прижал руки к груди. – Это шорты. Шор-ты! Мы их вместе выбирали, шеф.

– М-да, – вздохнул Субисаррета. – И когда она должна подойти?

– Уже должна была. Но девушки имеют обыкновение опаздывать, и я всегда беру это в расчет. Вы с ней не пересечетесь, не стоит волноваться.

– Сделаем так. Ты поедешь на следующем после меня автобусе. На окружающих можешь не пялиться и объект не искать, это я возьму на себя. Позже я тебе отзвонюсь и, если Улисс появится, ты аккуратно и нежно, насколько позволят трусы, его примешь. Девушка не расстроится, если ты внезапно сольешь свидание?

– Нет. Она понятливая.

Похоже, был пересказан не один сериал. Два как минимум, рейтинговый и не очень.

– Может быть, вернете мне фотоаппарат, шеф?

– Зачем? Чтобы снова стать полицейским инспектором из задрипанного городишка Аспэ, который не скопил даже на приличную аппаратуру?

– Вообще-то, у меня были кое-какие соображения. Относительно фотоаппарата.

– Какие еще соображения?

– Я мог бы попросить… объект, чтобы он щелкнул нас с девушкой, на фоне красот природы. Такие просьбы обычно ни у кого не вызывают отторжения, к влюбленным все относятся с симпатией.

– Да?

– Вы сами никого никогда не щелкали?

Припомнить что-либо подобное сразу не получается. За исключением случая с тремя скандинавскими дылдами, остановившими Субисаррету года полтора назад, на набережной у Дворца Конгрессов. С таким же идиотическим предложением, какое озвучил сейчас Микель: щелкнуть их на фоне. Субисаррета без всякой задней мысли согласился и потратил на скандинавок намного больше времени, чем требовалось для снимка. Дылды постоянно меняли позы, трясли волосами и хихикали, а потом спросили у Субисарреты, видел ли он живьем Джорджа Клуни.

– Хоть пару раз да было? – Иногда Микель бывает невыносим в своей дотошности.

– Может, и было.

– Тогда признайтесь, что вы восприняли происходящее совершенно спокойно. И даже не подумали о том, что кто-то охотится за вашими отпечатками…

Забавно.

Субисаррета и вправду честно отщелкал nordic-лахудр, после чего забыл о них навсегда. И ни малейшего сомнения в истинных побудительных мотивах скандинавок у него не возникло. Нельзя же, будучи в здравом уме и трезвой памяти, представить себе, что лахудры выполняли спецзадание по снятию Икеровых отпечатков! Точно так же, как ни в одну, даже самую умную голову не закрадется мысль о том, что деревенщина в ярко-желтых труселях и с мультяшным Губкой-Бобом на футболке служит в криминальной полиции.

– Выходит, ты решил разжиться пальчиками Улисса?

– Почему нет? Вдруг к ним уже прилипала какая-нибудь нехорошая история?

Маловероятно, что суперагент Улисс мог где-нибудь наследить, это идет вразрез с его портретным воплощением, – но наличие отпечатков не помешает.

– Девушка хоть красивая? – подмигнул помощнику Субисаррета.

– Не настолько, чтобы вызвать зависть объекта.

– Ладно. Держи свой фотоаппарат. «Форд» так и не нашелся?

– Пока нет, хотя я отправил ориентировки. Но если он стоит сейчас где-нибудь на открытой парковке в пределах города – это вопрос часов. Максимум – суток. Подземный гараж в зоне вилл или тойер[25] – дело другое, тут придется попотеть.

– А что с самим Виктором?

Больше, чем Виктор, Икера волнуют лишь некоторые члены святого антикварно-саксофонного семейства, но это относится к переживаниям личного порядка. А тихий и неприметный Варади неожиданно стал ключевой фигурой следствия, особенно после того, как пришли сведения от судмедэксперта Иерая Арзака: кровь на рубашке ночного портье полностью идентична крови убитого. И этот факт, если и не меняет картину происшедшего, то существенно корректирует ее. И поиск одного из возможных свидетелей автоматически становится поиском убийцы. Хотя представить ночного портье хладнокровным убийцей у Субисарреты все еще не получается.

– Виктор канул вслед за «фордом». И сведений о нем почти нет, кроме самых общих. Вид на жительство в порядке, ни в чем противоправном замечен не был, до работы в «Пунта Монпас» несколько лет подвизался официантом в разных кафешках, в основном сезонных. Тех, что открываются только на лето. И полгода проработал на той же должности в яхт-клубе.

– В яхт-клубе? – Субисаррета поморщился: ну и денек, куда ни ткни – всюду совпадения! И двух часов не прошло, как он покинул суденышко «Candela Azul», а уже вырисовался яхт-клуб с Виктором Варади на задворках. И если окажется, что половина его членов перевозят на своих яхтах тонны комиксовой макулатуры и бенинских артефактов – он нисколько не удивится.

– Я неточно выразился: в баре при яхт-клубе. Он работал официантом в баре. Мне удалось пообщаться кое с кем, кто знал его по тем временам. Ничего хорошего о нем не говорят, ничего плохого – тоже. Обычный парень, всегда держался в тени, не ленился, но и жилы не рвал. Ни с кем особенно не сближался. Честно говоря, его с трудом вспомнили… Опознали по фотографии, и то не сразу.

– Ясно. Кстати, о яхтах. Завтра с утра займись хозяином судна «Candela Azul». Меня интересует, кто он, чем занимается и как часто бывает в Сан-Себастьяне.

– Он что, причастен к происшедшему?

– Он может быть причастен к тем, кто причастен к происшедшему, примерно так. И еще… официальный запрос оформлять не стоит. Скажем, это моя личная просьба.

Обычная легкость покинула Субисаррету, слова ворочаются во рту, как булыжники, то и дело задевая десны и мешая языку. Интересно, как он выглядит со стороны? Как недотепа-инспектор из задрипанного городишки Аспэ, уличенный в использовании служебного положения?..

– Личная? – удивился Микель.

– Надо проверить одно предположение. Оно может быть ошибочным, и даже скорее всего. А бросать тень на невинного человека мне не хотелось бы. Тебе, я думаю, тоже.

– Хорошо.

Все было совсем не так хорошо, как хотелось бы Субисаррете. Микель, застигнутый врасплох его неожиданной просьбой, хотел спросить что-то еще, но инспектора спас подошедший автобус.

Улисса, правильно рассчитывающего не только траекторию движения кометы Эльста-Писарро, но и собственное время, в салоне не оказалось, и Субисаррета со спокойной совестью предался мыслям о сегодняшней морской прогулке.

Он расстался с троицей почти сразу же, как «Candela Azul» пришвартовалась к причалу. О расставании сожалела только Лали, которой хотелось получить книжную эпопею о Блексэде немедленно. Но Дарлинг удалось убедить ее, что Блексэд никуда не денется и доберется до ангела, так или иначе.

– Эта книга ведь не библиографическая редкость, инспектор? – спросила Дарлинг напоследок.

– Не думаю. Нет.

– У меня хорошая память на названия. Если мы по каким-то причинам больше не увидимся…

– Я не вижу особых причин, чтобы не увидеться.

– Если мы по каким-то причинам не увидимся, я куплю ей этот комикс сама. Просто не хотелось бы обременять пустяками такого занятого человека, как вы.

– Когда вы уезжаете, Дарлинг?

– Думаю, вы это уже выяснили по своим каналам. Если ничто не помешает, послезавтра. Удачи в расследовании.

Яснее выразить свое отношение к назойливому полицейскому невозможно. И Икера не должен вводить в заблуждение тот факт, что он был приглашен на яхту и даже успел выпить пару бокалов вина: русской всего лишь хотелось раз и навсегда покончить со всеми вопросами. Закрыть тему с трупом в «Пунта Монпас» и больше не тратить на нее время – ни своей семьи, ни собственное. Субисаррета не вызвал у нее ни малейшей человеческой симпатии, он всего лишь недоразумение. Следствие другого недоразумения – в красной пижаме и с дыркой в башке. Оно отравило русской отдых в Сансе́ (так называет Сан-Себастьян Микель, пришлый человек Субисаррета до сих пор не решается на подобную фамильярность), омрачило «Джаззальдию», и лучший выход – побыстрее оставить все в прошлом. И свести контакты со всеми, кто напоминал бы о трупе, к нулю.

– Скажите, Дарлинг, я смогу воспользоваться вашими услугами, если мне понадобится консультант по бенинскому искусству?

– Вы думаете, он вам понадобится?

– Еще неизвестно, как обернется дело.

Последняя фраза Субисарреты особого энтузиазма у Дарлинг не вызвала, но она все же сказала:

– Конечно. К сожалению, у меня нет с собой визитки, я оставлю ее на ресепшене.

Там же, где Субисаррете предлагалось оставить Блексэда. Гостиничная стойка – отличное место, в ней полно уголков для вещей, которые никогда никому не потребуются; в ней полно уголков, куда можно запихнуть ненужные чувства. Если вещью или чувством никто не заинтересуется, их просто перенесут в другое место, чтобы не захламляли поверхность. Сначала в камеру хранения, затем на помойку. Закатывайте губу, инспектор и снимайте свой белый пиджак, представление окончено.

– Буду признателен. И напомните, пожалуйста, Исмаэлю о Луисе Альмейдо.

– Не знаю, что вы имеете в виду, но напомню.

– И… я бы хотел попрощаться с девочкой.

– Конечно.

Дарлинг подозвала ангела, отвлекшегося на стаю голубей, и, когда Лали приблизилась, деликатно отошла в сторону.

– Ты обещал мне книгу, – сказала Лали. – Помнишь?

– Да. Мы уже обо всем договорились с Мо. Книгу ты получишь в самое ближайшее время.

– Здорово!

– И еще я хочу поблагодарить тебя, ты мне очень помогла.

– С Раппи?

– С Раппи и со всем остальным.

– Раппи просто воровка, но я бы хотела посмотреть, как ты ее прищучишь…

– Вряд ли это возможно, и я не хочу никого щучить. Я считаю, что человеку нужно всегда давать шанс. Чтобы осознать ошибку и исправиться.

– Она не исправится.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю и все. И ты знай. Она неопасная.

– Неопасная?

– Нет.

Глаза ангела снова изменили цвет: теперь они не темно-синие и не темные, как на яхте, – светлые, почти прозрачные. Но вместо зрачков Субисаррета видит два маленьких водоворота, впрочем, их размер ничего не значит. Их размер – ничто по сравнению с силой, способной затянуть в себя что угодно: от крошечной булавки до всего этого города – с парками, площадями и прибрежной полосой.

– А Хлей? – произнес инспектор так тихо, что не услышал собственного голоса. – Хлей не был… опасен?

– Хлей? Нет. Хлей был дурачком.

– Что значит «измененный», Лали? Он был не тем, за кого себя выдавал?

– Хлей был дурачком, – снова повторила Лали.

– Если ты что-то знаешь… Ты должна сказать мне. Это важно.

– Это совсем неважно.

– Ты не должна бояться.

– Я не боюсь. Ты должен бояться.

– Кого?

Чертова девчонка!.. Не нашла ничего лучше, как приложить палец к губам. Палец слишком маленький, слишком тонкий, чтобы заслонить улыбку на губах. Но эту улыбку не заслонила бы и водонапорная башня, и дворец Мирамар, – так много места она занимает: не только на лице ангела, но и в окружающем пространстве. Улыбка ангела нависает над Субисарретой подобно транспаранту, гигантской растяжке, – из тех, что вешают между опорами мостов. Края улыбки-транспаранта хлопают на ветру, к ним прилипли птичий помет и гниющие водоросли, с обтрепанного полотнища стекает какая-то слизь: возможно, остатки жизнедеятельности червя Раппи, возможно, кого-то еще.

«BIENVENIDO EN EL INFIERNO»[26]

написано на транспаранте, инспектор явственно видит заваливающиеся друг на друга неровные буквы. Явных орфографических ошибок нет, но, если бы поклонница скудоумных комиксов Лали дала себе труд написать это словосочетание в тетради или на салфетке, оно бы выглядело именно так.

Почерк-то детский.

Страшноватой сути высказывания это не отменяет.

Икер прикрывает глаза, чтобы отогнать неприятное видение: получается не с первого раза, но все же получается.

Замызганный транспарант исчезает, растворяется в воздухе, теперь улыбка Лали – это просто улыбка, можно назвать ее простодушной, можно – лукавой; сложнее с окружающим пейзажем, который несколько секунд скрывало адово полотнище.

Он еще не успел прийти в себя и выглядит застигнутым врасплох.

Нет-нет, все кажется совсем обычным: пирс, яхты, площадь Ласта вдали. Вот только Икер не слышит никаких звуков, не ощущает никакого движения. Катера и яхты не покачиваются на волнах, автомобили у площади и чайки в небе застыли, и ничто не способно сдвинуть их с места. Все это напоминает театральную декорацию, пусть и хорошо прописанную. А стоящие чуть поодаль Дарлинг и Исмаэль Дэзире – всего лишь марионетки, о которых все позабыли. И жизнь к ним вернется только тогда, когда кто-то невидимый соизволит дернуть за ниточки.

Или видимый.

Ангел.

– Так кого я должен бояться, девочка?

– Тебе идет эта шляпа, – хохочет Лали. – Носи ее всегда.

– Ты не хочешь отвечать на вопрос?

– Нет.

– Тогда я решу, что ты просто разыгрываешь меня.

– Может, разыгрываю. А может, нет.

– Ну, ладно. Помнишь, мы говорили о парне, которому понравились твои кошки?

– Да.

– Все зовут его Виктор. А… как бы назвала его ты?

– Ама́ди.

– И… что это означает?

– Что его зовут Амади.

Все наконец-то сдвинулось с места – в летнем расслабленном ритме, который обычно исповедует хороший, хотя и слегка припопсованный джазмен Майкл Фрэнкс. И Дарлинг с Исмаэлем больше не похожи на застывших марионеток, они проявляют известную самостоятельность: Исмаэль присел на кнехт и смотрит куда-то в сторону острова Санта-Клара, а русская машет Субисаррете рукой: пора заканчивать, инспектор, прощание слишком затянулось.

– В любом случае я рад, что мы познакомились, Лали. Ты хорошая девочка…

– Вовсе нет. Но я тоже рада.

– Мне будет тебя не хватать.

Рука у Лали оказывается горячей и неожиданно цепкой, как если бы в пальцы Икера впился стебель неизвестного ему экзотического растения. Интересно, если бы инспектору удалось прикоснуться к ибоге – был бы эффект тем же самым?

– Пока! – сказав это и выпустив ладонь Икера, ангел подходит к своим томящимся в ожидании родственникам. Троица первой покидает пирс, а Субисаррета смотрит им вслед, в надежде, что кто-то из них обернется и помашет рукой на прощание. Но никто из троих не оборачивается.

…До того как автобус распахнул двери на конечной остановке, инспектор успел несколько раз прокрутить в голове сцену прощания. Что хотела сказать ему девчонка, о чем предупредить? И что в ее понимании означает опасность? И что означает – «быть дурачком»? Измениться настолько, что потерять собственное «я», как случилось с Альваро?

Субисаррета не знает, что случилось с Альваро. Возможно, блокнот, найденный в старом полуразрушенном отеле, ему поможет. Но блокнот до сих пор лежит в багажнике: все потому, что Икер решил ознакомиться с ним в спокойной обстановке, дома или в управлении, – потратить максимальное количество времени на его изучение, чтобы ни одна, даже самая маленькая деталь не ускользнула.

Больше всего инспектор боялся, что людей у подножия статуи окажется немного. И он не сможет затеряться в толпе, чем привлечет ненужное внимание такого тертого калача, как Улисс. Но опасения не оправдались, одна туристическая группа сменяла другую, не обошлось и без вездесущих, постоянно щелкающих фотоаппаратами китайцев. Мысленно вознеся хвалу Доностии и ее достопримечательностям, Субисаррета побродил по площадке, без сожаления расстался с одним евро, чтобы заглянуть в синий перископ, тотчас же приблизивший часть бухты Ла-Конча. Будь прибор посильнее, он, наверняка, увидел бы и яхту «Candela Azul», но пока приходится довольствоваться общим видом пирса, панорамой набережной и прилепившимися друг к другу домами, где уже зажглись первые огни.

Когда огней стало вполовину больше, в поле зрения Субисарреты появились Микель и его спутница – довольно привлекательная девушка лет двадцати. Они были не единственной влюбленной парой, толкущейся в непосредственной близости от Христа, но, наверняка, самой колоритной, – и все благодаря клоунским трусам Микеля. Микель что-то шептал на ухо девушке, нежно обнимал ее за плечи; в общем, делал все то, что и положено делать влюбленному. И даже решился на небольшую импровизацию – акробатический этюд у перископа, десять минут назад сожравшего Субисарретов еврик. Вскочив на балюстраду, Микель встал на голову и поболтал в воздухе ногами, чем сорвал аплодисменты не только девушки, но и нескольких, особенно впечатлительных китайцев.

Аплодисменты раздались и в непосредственной близости от Субисарреты:

– Он совсем, как ты, Каспер! Сорок пять лет назад.

Голос, произнесший это, показался инспектору знакомым, как и имя, он слышал его совсем недавно. Обернувшись, Субисаррета увидел чудаковатых стариков из «Пунта Монпас», и тут же вспомнил имя женщины – Грета.

Каспер и Грета.

Смешно препиравшиеся из-за старого молочника и выразившие желание приютить кошку в своем домике с садом в Тронхейме.

Каспер, Грета и антикварная трость с головой древнеегипетского бога Анубиса. Каспер и сейчас опирался на нее. Не было ничего удивительного в том, что Каспер и Грета оказались здесь, в одном из самых открыточных мест Сан-Себастьяна, другое дело, что подъем в гору для пожилых людей – серьезное испытание. Но, как бы то ни было, справились норвежцы блестяще и выглядели свежими и вполне довольными жизнью. Доволен был и Субисаррета, его явному одиночеству пришел конец. Теперь можно на время примкнуть к старикам, группа из трех человек, двое из которых – безобидные пенсионеры, вряд ли привлечет чье-то пристальное внимание.

– Здравствуйте, – инспектор слегка склонил голову в знак приветствия. – Неожиданная встреча. Узнаете меня?

Первой откликнулась Грета:

– О, милый юноша из гостиницы! Ты помнишь его, Каспер?

– Угу, – пробормотал старик, пристально вглядываясь в лицо инспектора.

– Говорят, лучшего вида на Сан-Себастьян не существует, – светски продолжил Икер.

– Вид просто прекрасный, прекрасный! – с энтузиазмом поддержала его Грета. – А Каспер еще не хотел подниматься сюда. Мне пришлось выдержать целое сражение. А теперь скажи, кто был прав, Каспер?

Вместо ответа Каспер вздохнул и отошел к балюстраде.

– Прекрасный вид и прекрасный вечер, молодой человек! Э-э…

– Икер, – напомнил Субисаррета.

– А ведь день начался неважно, с дурного предзнаменования.

– Неужели?

– Следы на полу в гостинице, – Грета понизила голос до трагического шепота.

– Что за следы?

– Кошачьи. Когда мы вышли из номера, позавтракать в соседнем кафе, то заметили следы. Мы с Каспером, а не я одна, это важно. Ты ведь тоже видел их, милый?

– Угу, – снова подал голос старик.

– И что же необычного было в следах?

– Я волнуюсь о судьбе той очаровательной кошки.

– С ней должно быть все в порядке, – перебил Грету инспектор. – Я неплохо знаю ее хозяев, это очень приличные люди.

– В обществе приличных людей кошке ничего не грозит, – парировала Грета. – Никто ее не обидит, никто не поранит. Возможно, ей нанесли увечье…

– С чего вы взяли?

– Следы! Мы с Каспером видели маленькие следы от выпачканных в крови кошачьих лапок. Это было ужасно.

– Зрелище не из приятных, да, – подтвердил вернувшийся в компанию Каспер.

– Они шли от того номера, где мы в первый раз ее увидели. К лестнице. У меня тотчас же подскочило давление, так что пришлось вернуться в номер. А Каспера я отправила на ресепшен, чтобы администрация разобралась с тем, что у них творится. Кровавые следы, пусть и кошачьи, – вещь ужасная, согласитесь.

– Да уж, ничего хорошего, – подтвердил Икер.

– И что вы думаете? Нас посчитали старыми дураками!

– Почему?

– Потому что, когда администратор и одна из горничных поднялись на этаж, – никаких следов не оказалось, так-то!

– Кто-то успел их подтереть?

– В том-то все и дело! Дверь номера я оставила открытой, а сама села в кресло, чтобы прийти в себя и немного успокоиться. Мне был виден коридор, и первые люди, которые там появились, и оказались администратор с горничной. И Каспер. Так вот, те двое все внимательно осмотрели – и не нашли никаких следов!

– Куда же они подевались?

– Не знаю. Исчезли. Как и не было!

– Может, их и вправду не было?

Лучше бы Субисаррета не произносил этого: старуха по-детски надула губы и ухватилась за локоть мужа:

– Тоже считаете нас старыми дураками? Маразматиками, которым мерещится всякая чушь?

– Вы неправильно поняли…

– Я все поняла прекрасно! Но если бы речь шла только обо мне. Или о Каспере. Тогда еще можно было бы приписать все разыгравшейся фантазии кого-то из нас. Но мы оба – оба! – видели эти проклятые следы.

– А саму кошку?

– Саму кошку – нет.

Если мои кошки не захотят, чтобы их видели – их и не увидят, так сказала Лали.

– А… следы были свежими?

– Откуда же мне знать?

– И исчезли они сами по себе?

– Выходит, что так. Вы мне не верите, молодой человек?

– Ну… почему же? Иногда в жизни случаются чудеса.

– Особенно когда Каспер покупает какую-нибудь вещь с историей. Эта его трость меня пугает…

– Пора бы тебе успокоиться, Грета, – поморщился старик. – Нам просто не повезло с гостиницей. К тому же говорят, что человек, который вроде бы умер от кровоизлияния… Он и не умер вовсе. А был убит.

– Кто говорит? – теперь уже поморщился Субисаррета.

– Ходят такие слухи, уж не знаю, правда это или нет. Хорошо, что мы уезжаем…

– Я не уеду, пока не удостоверюсь, что с кошкой все в порядке, – перебила мужа Грета и снова обратилась к инспектору: – Вы не могли бы познакомить нас с хозяевами?..

Улисс.

Слушая стариковские бредни, Субисаррета едва не пропустил его, а между тем по Улиссу можно сверять часы. Он появился у статуи ровно в половине девятого (именно это время оговаривалось в тексте на купюре) – и не было видно, что он кого-то ожидает. Он просто разглядывал бухту, не выражая никаких признаков беспокойства. В жизни Улисс оказался со вкусом одетым мужчиной среднего возраста и среднего же роста – и вовсе не таким ярким, каким рисовало его воображение Субисарреты. Что ж, нужно отдать должное этому человеку: он умеет приглушать краски и отходить в тень, если понадобится. При желании он выдаст себя за кого угодно, в полном соответствии с моментом. Сейчас Улисс искусно воссоздал образ топ-менеджера, ненадолго отвлекшегося от ежедневных забот. Ворот дорогой рубашки расстегнут, под ним болтается слегка ослабленный галстучный узел, на согнутом локте повис пиджак. В кармане пиджака нашлось место и для скатанной в трубочку газеты, Субисаррета увидел даже часть названия:

…treet Jorn…

Улисс не похож на американца или англичанина. В нем явно присутствует средиземноморская кровь, хотя инспектор и не рискнул бы назвать его испанцем. Все из-за прямого носа, образующего единую линию со лбом, такой нос принято называть греческим. Субисаррета, имевший на руках лишь карандашный анфас, видел профиль Улисса впервые и тут же решил, что это имя подходит мужчине, как ни одно другое.

Улисс между тем переместился к балюстраде, побарабанил пальцами по камням, – даже в этом жесте не чувствовалось нетерпения, он был простым и естественным.

Куда подевались Микель и его спутница?

Разговаривая со стариками, Субисаррета все время держал их в поле зрения, а потом переключился на Улисса, и вот, пожалуйста: горе-акробат как сквозь землю провалился! Костеря помощника на все лады, инспектор рассеянно ответил Грете на пару вопросов относительно достопримечательностей Доностии. Какой собор стоит посетить в первую очередь, какая морская прогулка наименее утомительна, а заодно, где находится музей современного искусства (Грета и Каспер неожиданно оказались поклонниками ненавистных инспектору видеоинсталляций), а насчет распродаж он не в курсе, об этом лучше узнать у кого-нибудь из администраторов или обзавестись соответствующими проспектами, их полно возле гостиничной стойки.

– У нас в Тронхейме все очень дорого, – пожаловалась Грета. – А Касперу нужна куртка на зиму, старая совсем износилась. Вот так всегда, я экономлю каждую копейку, а он спускает целое состояние на пустяки. Если бы не я, мы бы давно пошли по миру.

– Не преувеличивай, Грета, – решительно оборвал жену Каспер.

– Ничего я не преувеличиваю.

– И с этими кошачьими следами ты вполне могла напутать…

– Я?! Не ты ли первый ткнул в них своей палкой?

– А историю раздула ты. Может, у кошки просто были мокрые лапы? А потом следы высохли. Вот и объяснение!

– Но ты же сам видел кровь на полу, Каспер!

– Я не уверен…

– Теперь ты не уверен, конечно!

Перепалка вздорных стариков стала утомлять Субисаррету, пялиться на Улисса тоже было не с руки, где же чертов Микель?

Они появились, когда инспектор уже стал терять терпение: Микель на ходу щелкал фотоаппаратом, а его девушка улыбалась в объектив. Через минуту они достигли балюстрады, где стоял Улисс, и помощник инспектора сделал еще несколько снимков. Расстояние между ними и Улиссом сократилось до метра, после чего Микель подошел к мужчине и о чем-то сказал ему, кивнув на фотоаппарат. Выслушав Микеля, Улисс изобразил что-то отдаленно напоминающее улыбку, но фотоаппарат не взял.

Весь план Микеля летит к черту, и нельзя сказать, чтобы Субисаррета был удивлен такому повороту дела. Он немного расстроен, да, но совсем не удивлен.

И еще старики – они становились слишком громкими и даже привлекли внимание стоящей рядом группки молодых англичан. Если так пойдет и дальше, то сам Иисус спустится с постамента, чтобы успокоить Каспера и Грету. В основном Грету, потому что солировала она, обвиняя Каспера во всех смертных грехах, начиная от покупки молочника в Остенде. Каспер отвечал односложными фразами и междометиями, но в финале не выдержал и он, бросив в сердцах:

– Не будь посмешищем, дорогая, на нас уже люди оглядываются!

Этого уж точно не нужно Субисаррете, до сих пор считавшему, что старики-норвежцы – отличное прикрытие. Теперь же он чувствует себя на сцене, где все софиты направлены на него. А он, подобно выпихнутому из-за кулис статисту, не знает куда девать руки и ноги; как удачнее вклиниться в диалог двух бездарных, выживших из ума лицедеев, успокоить одну и пресечь брюзжание другого. Тем более, что единственный зритель, в котором заинтересован Субисаррета, уже потянулся к выходу.

Его греческий профиль медленно проплыл мимо инспектора и благополучно исчез бы из вида, если бы в самый последний момент не случилось непредвиденное: старый Каспер уронил свою антикварную трость. И до того трость выглядела внушительно, но Субисаррета даже не подозревал, насколько она тяжела. На грохот, который произвел выточенный из дерева древнеегипетский бог смерти, обернулись едва ли не все, находящиеся в радиусе десятка метров, но первым среагировал именно Улисс. Только потому, что оказался к трости ближе, чем остальные. Подняв, он несколько секунд подержал ее в руке, а потом протянул Касперу. И, не произнеся ни слова, покинул смотровую площадку.

Глава десятая:

грузовой порт Пасахес,

25 июля, 04 ч. 11 мин. по среднеевропейскому времени

…Удастся ли ему выспаться в ближайшие несколько суток?

Похоже, что нет. Субисаррета почти не смыкал глаз в предыдущую ночь, отсматривая пленку из «Пунта Монпас», а днем умудрился попасть в странную временную петлю в Ируне, совершить небольшую морскую прогулку вдоль побережья, взойти на гору, спуститься с нее и прищучить (как мечтала Лали) воровку-горничную. До блокнота Альваро руки так и не дошли, но и без блокнота дел хватало. К полуночи Субисаррета уже валился с ног и так слабо соображал, что решил дать себе несколько часов отдыха. Все, что ему нужно, – освежить голову и попытаться взглянуть на факты незамутненным взглядом. Собрать воедино разрозненные звенья цепи и добраться, наконец, до того места, где цепь начинается. Или заканчивается, что не слишком существенно.

Но долго отдыхать не пришлось, в начале четвертого его разбудил звонок норной собаки Микеля.

– Ты когда-нибудь спишь? – Энтузиазм помощника не только не порадовал Субисаррету, но и вызвал раздражение.

– Костас Цабропулос, – торжествующе заявил Микель. – Нашего парня с дорогими часами зовут Костас Цабропулос.

– Неужели нельзя было подождать до утра, чтобы сообщить мне эти судьбоносные сведения?

Ворчание шефа нисколько не смутило Микеля, и он продолжил в той же приподнятой манере:

– Костас Цабропулос – русский, приехал в Сансе на несколько дней, остановился в отеле «Мария Кристина». Ребята из наружки проследили за ним до самых дверей.

– Русский? Разве Костас не греческое имя?

– Возможно, но паспорт у него русский.

Неприятности имеют тенденцию удваиваться, подумал Субисаррета. К русской Дарлинг прибавился еще и русский Костас, и оба они были знакомы с Кристианом Платтом, оказавшимся человеком с двойным дном.

– Пока это всего лишь информация, которую еще нужно проверить. Но звоню я потому, что «форд» нашелся.

– А его владелец? – теперь инспектор проснулся окончательно.

– Только машина. Стоит у одного из причалов в Пасахесе.

– Кто ее обнаружил?

– Дорожная полиция. Никаких повреждений при внешнем осмотре не обнаружено, и за последние несколько часов к ней никто не подходил. Вы появитесь там, шеф?

– Сейчас выезжаю.

– Тогда встречаемся на месте.

Через десять минут Субисаррета уже поворачивал ключ в замке зажигания; еще столько же или чуть больше уйдет на то, чтобы добраться по пустой трассе до Пасахеса, находящегося неподалеку от Сан-Себастьяна. Этого времени недостаточно, чтобы проанализировать прошедший день, но должно хватить для восстановления мелких подробностей, которые могли быть упущены. Чувство, что он упустил что-то важное, возникло внезапно, за несколько секунд до того, как инспектор погрузился в сон. И вернулось, стоило только ополоснуть лицо после разговора с Микелем. Когда в слегка запотевшем зеркале отразилась его помятая физиономия, Икер неожиданно произнес вслух:

– Хрясь! Бульк! Щелк!

Точно с таким же звуком (щелк!) в голове включился невидимый счетчик, и пошел обратный отсчет времени: 60, 59, 58, 57… Замелькавшие перед глазами цифры показались Икеру знакомыми, но, только тронув с места свой «сеат», он вспомнил, где видел их. В утомительной своей бессмысленностью компьютерной игре «Вавилонские близнецы», она появилась вместе с племянником Иерая Арзака. Хитрый Иерай сплавил мальчишку Икеру на несколько часов, потому что у него возникли неотложные дела, и у родителей малыша тоже образовались неотложные дела, – относительно свободным оказался Икер Субисаррета, которому некуда (ну совершенно некуда!) было деть утро единственного выходного дня. Икер согласился на посиделки с Хвостом (так Иерай называл племянника) скрепя сердце и памятуя о мелких услугах, которые судмедэксперт ему постоянно оказывал.

Хвост не особенно утомил Субисаррету, – не в последнюю очередь благодаря тем самым «Вавилонским близнецам», он так и просидел все время со своим Пи Эс Пи в уголке дивана. И лишь один раз мальчик обратился за помощью к инспектору: в тот самый момент, когда понял, что не может самостоятельно пройти один игровой отрезок. Он бы связан с дверью, в которую просто необходимо было попасть, чтобы перейти на новый уровень. На поиск двери отводилось ровно шестьдесят секунд, и Икер с Хвостом раз за разом проваливали игру: чертова дверь все не находилась. Цифры, бегущие сейчас в голове Субисарреты были точной графической копией цифр из «Вавилонских близнецов», чтобы выйти на новый уровень расследования ему потребуется дверь. Или хотя бы информация о ее приблизительном местоположении, но такой информации до сих пор раздобыть не удалось. У Икера не было даже четко очерченного круга подозреваемых, если не считать одинокого и сгинувшего бесследно Виктора Варади. Не только это настораживало Субисаррету, – еще и то, что у Альваро-Кристиана возникло множество точек пересечения с самыми разными людьми, и все эти люди неожиданно оказались в одно время в одном месте. Конечно же, речь прежде всего идет о троице, вернее, о двоих взрослых из троицы: Дарлинг и Исмаэле. Первая является специалистом по искусству Бенина, а второй – африканцем, родившимся в стране, где широко распространен культ наркотического растения ибога. Бенин и ибога сопровождали Кристиана Платта в последние часы и минуты жизни, но связать всех вместе не получается. И вовсе не потому, что Икеру нравится женщина-папоротник и он неравнодушен к саксофону. А потому, что Дарлинг и Исмаэль Дэзире ведут себя неправильно. Не так, как должны вести себя люди, совершившие убийство. Они не покинули гостиницу, хотя между убийством и обнаружением трупа прошло достаточно времени, чтобы оказаться не только в Швейцарии, но и в Бенине, и (если стыковочный рейс будет удачным) в самой Камбодже. Да даже на околоземной орбите, дела это не меняет. Они не покинули гостиницу, они ведут себя совершенно естественно, не то…

что кошки.

Субисаррета старается не думать об ориенталах, интуитивно чувствуя, что ничего хорошего эти мысли не принесут. Одну из кошек видели около номера Кристиана эксцентричные норвежцы, они же поведали инспектору о кровавых следах, таинственно возникших и так же таинственно исчезнувших. В ночь убийства Виктор отправился на этаж в сопровождении кошек, а до этого передавал им консервы. Некоторое время кошки сидели в обществе ночного портье на ресепшене, это зафиксировала камера и своими глазами видел Субисаррета, – и только Варади до последней минуты оставался в неведении. Поведение кошек не назовешь странным, оно вполне естественно для животных. Неестественны лишь реакции людей, которые ведут себя так, как будто никаких кошек поблизости нет. Ориенталы добавляют мистики в это дрянное дело, так же как и проклятое окно в Ируне, что если

окно и есть дверь?

Эта мысль приходит к Икеру неожиданно, но лучше бы она и вовсе не приходила. Он не потерпит мистических обертонов в деле о вполне реальном убийстве. Покончили с Альваро вовсе не кошки и не фотографическая Рита Хейворт с холодильника, а тот, у кого достало сил проломить голову спящему. Орудие преступления тоже до сих пор не найдено, и это удручает Субисаррету не меньше, а может, и больше, чем все остальное. Рано или поздно мотив преступления выяснится, но что делать, если не будет найдена вещь, опустившаяся на затылок Альваро и в конечном счете убившая его?

Найдись она в самое ближайшее время – это существенно продвинуло бы следствие. Так же как и поимка венгра Варади. И Лали… Инспектор еще не решил, как относиться к Лали, к ее словам, которые трудно даже назвать показаниями. С одной стороны, девчонка очень помогла ему, рассказав о манипуляциях Лауры с багажом покойного. С другой… Она знает больше, чем говорит. Неизвестно, к чему это относится – собственно к информированности или к тем свойствам натуры, которые делают обычных людей медиумами и экстрасенсами.

Назвав Кристиана-Альваро Хлеем, девчонка в один заход выявила его сущность – «измененный». Но на все уточняющие вопросы инспектора следовал один и тот же ответ – «Я просто знаю». Стоит ли принимать на веру сказанное, покажет время.

Субисаррета вдруг подумал, что ему хотелось бы увидеться с Лали еще раз. И хотя общение с ней выглядит довольно специфически и требует усилий, – оно не в пример содержательнее, чем пустопорожние беседы с Каспером и Гретой. Икер не остался бы с ними и лишней минуты, если бы не трость. После провала фотографической миссии Микеля Субисаррета решил было, что ловить нечего, но спасение пришло неожиданно – в лице старика с тростью. Улисс (или лучше все же называть его Костасом Цабропулосом?) поднял ее – и этого достаточно, чтобы завладеть столь желанными отпечатками. Большого труда это не составит, стоит лишь сказать старикам, кем на самом деле является Икер. Осталось лишь вклиниться в монолог Греты, отчего-то превозносящей инспектора на все лады:

– Вы чудесный человек, Икер. Такой отзывчивый, такой добрый. Я была бы счастлива, если бы мой сын был похож на вас.

– У тебя нет сына, Грета, не фантазируй, – тотчас откликнулся Каспер.

– У нас нет даже кошки, и все из-за тебя…

– Мы много путешествуем, а животное связало бы нам руки.

– Другие путешествуют и с кошками – и ничего. Как-то устраиваются, – Грета с завидным постоянством возвращалась к кошачьей теме: очевидно, один из ориенталов Дарлинг взволновал ее не на шутку.

– Мы слишком стары, чтобы что-то менять в своей жизни, а тем более таскать за собой кошку.

– Поговорите с теми людьми, Икер. Может быть, они уступят нам свою красавицу? – старуха пропустила замечание мужа мимо ушей.

– Не думаю, что это хорошая идея. Но я хотел бы серьезно поговорить с вами.

– Серьезно поговорить? – хихикнула Грета, кокетливо поправляя панаму. – Я ни секунды не сомневалась, что вы – серьезный человек. Мы с Каспером как раз спорили вчера, чем вы занимаетесь. Каспер считает, что вы журналист. А я думаю, что вы состоите на секретной службе. Понятное дело, вы ничего определенного не скажете каким-то незнакомым старикам. Но кто из нас ближе к истине?

– Я действительно состою на службе…

– Ну, что я тебе говорила, Каспер? – Грета торжествующе рассмеялась.

– …я служу в полиции.

Странное дело, эта новость не обезоружила стариков, и пауза продлилась совсем недолго, всего-то несколько секунд.

– Вот видишь, Каспер, я была права.

– Прости, дорогая, но секретная служба и служба в полиции не одно и то же. Но что-то подобное предполагал и я. Если где-нибудь появляются желтые ленты – ищи поблизости журналиста или полицейского.

– Вы оба были правы, – в голосе Субисарреты зазвучали примирительные нотки. – Почти. Я служу в полиции и как раз сейчас расследую… м-мм… происшествие в гостинице.

– Вы хотите сказать – преступление? – поправил инспектора Каспер. – Ведь там произошло преступление…

– Только не говорите мне, что речь идет об убийстве! – Грета закатила глаза. – Иначе нам придется немедленно съехать, хотя мне и нравится гостиница.

– Съезжать вовсе не обязательно, вы в полной безопасности…

– То-то мне постоянно снятся кошмары! И просыпаюсь я от тяжести в груди, а про давление и говорить не приходится. Оно все время скачет. Но главное мучение – сны, если бы я рассказала их вам, вы бы не поверили, Икер.

– Успокойся, Грета, – видно было, что Каспер недоволен болтливостью жены. – Вряд ли полиции интересны страшилки, которые ты видишь по ночам. У нее есть дела поважнее.

Грета оставила замечание мужа без внимания и снова обратилась к Икеру.

– Мне снятся какие-то каменные истуканы – толстогубые, со страшными лицами, они сидят у меня на груди. Мне снятся свернувшиеся в кольцо змеи, они так и норовят обвить шею. Одна такая змея попыталась задушить меня и наверняка бы задушила, если бы не мой отважный Каспер, который догадался разбудить меня…

– Еще бы, – хмыкнул старик. – Как же было тебя не разбудить, если ты храпела, как полк солдат?

– Я не храпела, а задыхалась… А твое замечание неуместно, дорогой. Икер может подумать обо мне бог знает что… А мой вчерашний сон? Помнишь, я рассказывала тебе о нем? Утопленник в стоячей воде, что может быть хуже?

– Утопленник? – насторожился Икер. – Так что там с утопленником?

– Вам правда интересно?

– Чрезвычайно.

– Вот видишь, Каспер! – Грета торжествовала. – Сейчас я расскажу вам, как обстояло дело в моем сне. Уж не знаю, кем был тот утопленник, лица я не видела. Но он плыл по реке, – очень грязной, замусоренной корягами и всякими бумажками…

– Бумажками?

– Это были отдельные листки. Но суть не в них. Там еще был каменный мост, и, когда утопленник проплывал под мостом, я увидела свесившуюся кошачью лапу…

– Она пыталась дотянуться до утопленника? – спросил Икер.

– В том-то и дело, что нет. Вокруг утопленника вились бабочки, а кошачья лапа просто отгоняла их…

– А лица утопленника вы не увидели?

– Нет, он плыл лицом вниз. Разве это не кошмар? Есть от чего подскочить давлению, не так ли?

– Ты – психосоматик, Грета, – заявил старик. – Все твои болячки – от головы и неуемного воображения. Ты помешалась на этой гостиничной кошке – вот тебе и приснилась ее лапа.

– А утопленник? – парировала Грета. – Не станешь же ты утверждать, что я помешана на вздувшихся трупах из реки? Или бабочки…

– Бабочек мы видели вчера в Аквариуме. Так что все имеет свое объяснение.

– А утопленник? – Грета все еще не хотела сдаваться. – В Аквариуме не было никаких утопленников. Да я вообще никогда их не видела. А что вы скажете о моем сне, Икер?

По спине Икера пробегает холодок: говорить о сне Греты – все равно что говорить о своем собственном ночном кошмаре, где фигурирует уточка-Альваро. Альваро, как и человек из Гретиного сна, плывет лицом вниз, но это единственное сходство, которое можно назвать стопроцентным. Оно ошеломляет. И бабочки ошеломляют, хотя во сне Икера они копошились в затылке Альваро, а здесь – летают над его поверхностью.

Вьются — так сказала Грета.

Из Гретиного сна неясно, что бабочки предпримут в дальнейшем: улетят прочь в поисках новой жертвы или, наконец-то, опустятся на затылок. Ее сон – продолжение сна Икера или его начало?..

– …Что скажете, Икер? Эти ночные кошмары выбивают меня из колеи…

– Может быть, вам имеет смысл пить успокоительное?

Не слишком хороший совет, это видно по лицу Греты.

– Каспер говорит мне то же самое. Все мужчины одинаковы!

– Просто я небольшой специалист по снам, – попытался смягчить ситуацию Икер. – Но, вроде бы, вода – это не так уж плохо.

– Грязная! Грязная вода, и эти листки бумаги на ней… Они удручают.

– Почему?

– Я не знаю.

– На них что-то написано? Нарисовано?

– Ничего такого я не видела, это же сон! Просто листки – и все. Но мне было страшно.

– Успокойся Грета, – Касперу надоело слушать причитания жены. – Полиция здесь совсем не для того, чтобы выслушивать твои дурацкие россказни о снах.

– Ну почему же, – ссориться с кем-то из пары вовсе не входило в планы Икера. – Это было познавательно. Но прежде всего я хотел поговорить с вами, Каспер. О вашей трости. Вы бы не могли передать ее мне? Под расписку, естественно.

– С какой стати?

– Видите ли… Она может содержать ценную информацию об одном человеке, не так давно попавшем в поле зрения полиции.

– Трость? – изумился старик. – Это как?

– Видите ли…

Договорить Субисаррета не успел. Старуха всплеснула руками и театрально захохотала:

– Так я и знала! Так я и знала, что с ней что-то не так, с этой чертовой палкой! Аура у нее отвратительная! Она – главная причина моих кошмаров и плохого самочувствия. Ты же знаешь, как чутко я реагирую на всякую нечисть, дорогой. А ты имеешь обыкновение ее притягивать! Не удивлюсь, если окажется, что этой гадостью пришибли какого-нибудь несчастного. Пришибли и скинули в реку, вот и объяснение сна.

– Не говори ерунды, Грета! – впервые за время знакомства Субисарреты с норвежцами, Каспер повысил голос на жену.

– Ну, я бы тоже не стал демонизировать эту вещь, – поддержал Каспера инспектор. – Речь идет всего лишь об экспертизе…

– В чем вы хотите меня обвинить? Я – законопослушный гражданин.

– Ни секунды не сомневаюсь в этом, Каспер…

– И я купил трость в магазине, совершенно легально. У меня и квитанция имеется.

– Отдай ему эту мерзость, дорогой, – Икер получил вполне ожидаемую поддержку от Греты. – Отдай ее, и твоя жена, наконец-то, заснет спокойно.

Каспер все еще колебался:

– Она стоила мне сто евро.

– Я верну вам трость в целости и сохранности. И в самое ближайшее время.

– Ну, хорошо, – сдался наконец старик. – Я отдам вам трость, на время. Но учтите, через два дня мы уезжаем, и мне хотелось бы получить свою вещь обратно.

– Я понял. Через два дня.

– И вот еще что… Не сочтите меня невежливым, но мне бы хотелось взглянуть на ваше удостоверение.

– Конечно.

…Покончив с необходимыми формальностями, Икер самым сердечным образом распрощался с эксцентричными стариками, завез трость с отпечатками пальцев Улисса Иераю Арзаку и отправился в «Пунта Монпас», на встречу с горничной.

Он застал Лауру в тот самый момент, когда она сдала смену и уже собралась уходить из гостиницы. Форменное платье сменил облегающий брючный костюм, – бедняжка Лаура, существо лишенное элементарного вкуса! Декольте жакета было чересчур глубоким, брючины едва прикрывали щиколотки не самой совершенной формы; да еще идиотский салатовый цвет с небольшими вкраплениями люрекса и костяные пуговицы размером со средней величины мандарин. Дополнением к костюму служил газовый шарф с узором, имитирующим павлинье перо. Странно, но в этом наряде Лаура выглядела намного беззащитнее, чем в форменной одежде, – и Икер впервые подумал о ней не как о хитрой албанке, а как о не очень счастливой женщине, изо всех сил старающейся держаться на плаву. Он легко мог представить ее коротающей вечер в одиночестве, в каком-нибудь баре: Лаура вряд ли сядет за столик – предпочтет жаться у стойки, где стоит блюдце с бесплатными орешками.

Лаура экономит на всем, как и Виктор Варади. Вот только Виктор мечтал поступить в университет (во всяком случае, озвучивал эту мысль), а Лаура… Наверняка, она отправляет бо́льшую часть денег, заработанных в «Пунта Монпас», своим многочисленным косовским родственникам, семье деверя Арбена, к примеру. Так стоит ли винить ее в том, что она обокрала мертвого? Мертвому больше не понадобятся ни деньги, ни паспорт, ни телефон, но они вполне могут пригодиться живым. Хоть ненадолго облегчат им жизнь. Когда речь идет об элементарном выживании, на моральный аспект проблемы оглядываешься меньше всего.

Икер даже рассердился на себя за подобные мысли. Каковы бы ни были причины, заставившие горничную копаться в вещах мертвеца, тяжести содеянного это не отменяет. И бар с бесплатными орешками – его вполне может держать соотечественник Лауры, албанец. Не только хитрый, но и вероломный, самый настоящий отморозок, не брезгующий ничем. У него нашли приют героиновые дилеры, сутенеры и проститутки; он контролирует свою часть наркотрафика, занимается нелегальной переброской людей из не самого благополучного Косова в Испанию и, по мере сил, расшатывает устои государства, то и дело подбрасывая полиции все новые дела и не позволяя ей пинать балду. И еще неизвестно, кто воспользуется британским паспортом Кристиана Платта: профессор университета из Приштины или преступный элемент.

Профессор его и в руки не возьмет.

– …Я хотел бы поговорить с вами, Лаура.

– Я рассказала вам все, что знала.

«А могла бы и умолчать», – читается в тяжелом взгляде горничной. Она выглядит почти спокойной, вот только правая рука впилась в конец павлиньего шарфа и нервно теребит его.

– Не совсем.

– Разве?

– Вам следовало быть более осторожной в поступках. И не делать того, что вы сделали.

– И что же такого я сделала? – теперь к правой руке присоединилась левая, обе они тянут за концы шарфа с такой силой, что он вот-вот не выдержит и треснет где-нибудь за затылком. – Отнесла ту проклятую купюру? Так если бы я не согласилась ее отнести, вы бы никогда о ней не узнали. И для следствия это было бы явно хуже. Разве я неправа?

– Для следствия было бы, безусловно, лучше, если бы вы оставили все на своих местах.

– Что именно?

– К примеру, паспорт убитого, – Икер старается говорить спокойно. – Его телефон. Возможно, кое-что еще, о чем вы не потрудились сообщить.

– Я в глаза не видела ни паспорта, ни телефона.

– И деньги, – подумав, добавляет Икер. – Вы обнесли мертвого человека, выпотрошили содержимое его портмоне. Знаете, как это называется? Мародерство, вот как.

– Ложь, – губы Лоры морщатся в презрительной улыбке. – Никого я не обносила.

– У меня другие сведения.

– Можете засунуть их себе в задницу.

Павлиньим перьям больше ничего не угрожает: руки Лауры, наконец-то, оставили шарф в покое и скрестились на груди. И сама горничная успокоилась. Очевидно, ее пугала неизвестность, но теперь, когда Субисаррета раскрыл карты, Лауре остается лишь действовать в предлагаемых обстоятельствах. А уж это человек, побывавший в военных передрягах, умеет действовать в предлагаемых обстоятельствах.

Любых.

– Не можете справиться с делом, вот и вешаете всех собак на невинных людей.

– Не таких невинных, как может показаться на первый взгляд.

– Все, что вы сказали, – ложь. И я буду жаловаться вашему начальству. Вы пожалеете, что на свет родились, инспектор.

Субисаррета вовсе не уверен, что выбрал правильную линию поведения с хитрой албанкой. Но какая была бы правильной? Очная ставка с Лали? Слова восьмилетней девчонки против слов зрелой женщины с безупречной репутацией (Лаура сама, не без гордости, рассказывала о блестящих рекомендательных письмах с прежних мест работы). Лауре ничего не стоит обрушить все обвинения и объявить ангела фантазеркой. И посоветовать взрослым получше присматривать за ней, чтобы у ребенка не возникало болезненных фантазий. Тем более Лали не утверждала, что видела в руках Лауры паспорт или телефон: речь шла всего лишь о пакете, выпавшем из-под юбки. Вдруг Лаура хранит там свой собственный кошелек? Чтобы уличить Лауру, нужны документальные свидетельства: фотографии, а лучше – съемки скрытой камерой. Безусловной уликой считался бы химический состав, предварительно нанесенный на похищенные вещи. В случае кражи он остался бы на пальцах горничной, но похищенные вещи оттого и считаются похищенными – их попросту нет. Нет в поле зрения следствия, как нет предпосылок к тому, чтобы они были добровольно отданы. Лаура уж точно их не отдаст.

– Я и булавки чужой не возьму, – продолжает наступать Лаура. – Любой вам это подтвердит. Здесь, в «Пунта Монпас», и в других местах, где я работала. А вы ответите за клевету. Никто не смеет безнаказанно обвинять Лауру Тчако!

– Никакая это не клевета.

– Ложь и клевета.

– У меня есть свидетели.

– Покажите мне этих свидетелей, и я плюну им в глаза. Я не первый день живу на свете, и деверь мой работает в полиции… Что бы ни сказали ваши свидетели, все будет ложью. Опорочить меня вам не удастся.

Пожалуй, со свидетелями Субисаррета погорячился. Сказать сейчас о том, что Лауру застукала на месте преступления восьмилетняя девчонка, означало бы спровоцировать новый поток угроз. Одними-единственными показаниями малолетнего ребенка эту фурию к стенке не прижмешь.

– А я еще посчитала вас порядочным человеком, – Лаура никак не хочет уняться. – Видно, я ошибалась.

– Видно, я тоже ошибся. Потому что посчитал порядочной женщиной и вас. А вы, как свидетельствуют очевидцы, обшарили номер покойного и кое-что из него вынесли.

– Когда я поняла, что произошло, – немедленно кинулась к администратору. А вовсе не тратила время на то, чтобы что-то там вынести. Я видела много смертей в свой жизни и отношусь к ним с должным уважением.

Ну вот, как и следовало ожидать, Лаура оседлала любимого конька: свое, исполненное тягот и несчастий прошлое. Сейчас в ход пойдет все: и приштинский деверь, и его младшая дочь, погибшая в результате бомбардировки, как же ее звали?

Флори.

Говоря о ней, Лаура лила самые настоящие слезы, нисколько не стесняясь инспектора и даже по-дружески апеллируя к нему. Теперь о дружбе и доверительности можно забыть навсегда; горничная показывает зубы, а выдержке ее можно только позавидовать. Лаура – знатная манипулянтка и совсем не бездарная актриса, павлиньи перья отражаются в глазах Икера, лишая его сил и аргументов, ничего он из чертовой албанки не вытянет, ничего.

– Свидетели утверждают обратное. Вы вовсе не кинулись к администратору, а прикрыли дверь. И какое-то время оставались в номере. А вышли из него уже с пакетом.

– Может, я и чемодан вынесла? – ну вот, Лаура уже начала потешаться над Икером.

– Вы – не дура.

– Конечно, не дура. Но, прежде всего, я честный человек.

– Вас видели роющейся в чужих вещах.

– Кто?

– Сразу несколько свидетелей, – продолжает упорствовать Икер, не скажешь же прожженной дамочке, что свидетель у него только один, и этот свидетель – маленькая Лали.

– Хотела бы я на них посмотреть.

– Вам представится случай.

– Буду с нетерпением ожидать.

Ввязавшись в нелицеприятный разговор с Лаурой, инспектор нажил себе врага, это очевидно. И нисколько не приблизился к пропавшим документам и ценностям Кристиана Платта – это тоже очевидно. Он мог бы дождаться, пока Лаура уйдет и отпереть ее шкафчик отмычкой, но вряд ли она хранит украденное в гостинице. А санкцию на обыск квартиры, где она обитает (где-то же она обитает!), ему никто не даст: для этого нужны более веские основания, чем догадки несовершеннолетней. Да и со времени кражи прошло довольно много времени, и Лаура, наверняка, не теряла его понапрасну. Сто против одного, что паспорт и все остальное уже перекочевало в албанский бар с бесплатными орешками. Что ж, приходится констатировать, что рычагов давления на Лауру у инспектора нет, припугнуть ее нечем и взывать к ее совести – бессмысленно.

– Флори бы вас не одобрила, – неожиданно даже для себя произносит Субисаррета. – Ей бы очень не понравился поступок крестной.

– Да пошел ты!..

Павлиньи сполохи на шарфе становятся ярче, а глаза Лауры, наоборот, темнеют: в них столько ненависти, что, обратись она во что-нибудь материальное, от инспектора и клочка бы не осталось. Он был бы сметен взрывной волной, испепелен пожаром, погребен под толстым слоем вулканического пепла.

– Флори ведь была хорошей девочкой. Чистой душой…

Успокоившиеся было пальцы Лауры снова начинают сжимать концы шарфа: вот оно, слабое место албанки, на которое инспектор надавил совершенно случайно. А если надавить посильнее? Призвать на помощь все чистые, невинные души этого мира?

– Что бы сказала Флори, если бы узнала, какими делишками промышляет ее любимая крестная? А другие дети…

– Какие еще дети?

– Какой пример вы подаете им? Маленькая девочка из номера двадцать семь. Она тоже видела, как вы прятали украденное.

То, что происходит в следующую секунду, логическому объяснению не поддается. В круговой обороне, которую заняла Лаура, появились ощутимые бреши; лицо, до того высеченное из камня сверхтвердой породы, вдруг обмякло и, наскоро проскочив стадии туфа, базальта и пемзы, превратилось в губку. Губку можно выжимать – такое количество влаги сочится из всех пор. Но это не слезы раскаявшейся воровки, напрасно Субисаррета грешит на восставшую от летаргического сна совесть.

Это – страх.

Лаура взмокла от внезапного ужаса, как будто увидела за спиной Субисарреты что-то дьявольское, а может, и самого дьявола. Ужас, бьющийся в глазах горничной, так велик, что инспектор невольно оборачивается: никого.

За его спиной никого нет.

Что же тогда так испугало Лауру?

– Она… видела? – губы горничной едва шелестят, и Икеру приходится напрягаться, чтобы расслышать сказанное.

– Девочка? Да.

Только теперь Лаура начинает плакать, так горько и отчаянно, что Икеру с трудом подавляет в себе желание утешить ее. От прожженной дамочки ничего не осталось, наглая и циничная актриса на глазах превратилась в несчастную женщину средних лет; павлиньи перья, которыми она беспрестанно утирается, промокли, несколько капель попало даже на воротник жакета и костяные пуговицы. Рисунок, выбитый на пуговицах, незатейлив: головка цветка, то ли хризантемы, то ли георгина. Даже цветок проникся горем Лауры, лепестки его съежились, что же сказала о горничной Лали?

Она неопасна.

Именно так, плачущая женщина не представляет никакой угрозы: ведь она не притворяется, не ломает комедию, стараясь разжалобить полицейского инспектора. Она нашла единственный для себя выход – утопить ужас в слезах, вдруг он не выплывет?

– Значит, малышка что-то видела?

– Больше, чем вы думаете.

– Ну, хорошо. Я скажу правду. Я кое-что взяла в номере. Сама не знаю, как это произошло. Раньше такого со мной не случалось.

Субисаррета не особенно верит в Лаурино «раньше», наверняка к рукам хитрой албанки прилипло множество вещей, но до сих пор никто не смог или не захотел поприжать ее. Или кражи были до того искусны, что никому и в голову не приходило обвинить именно Лауру. Все это неважно, как неважен побудительный мотив, развязавший горничной язык. Главное – у инспектора появился реальный шанс вернуть украденное, нужно только дожать ситуацию, не дать Лауре опомниться.

– Значит, вы признаете, что присвоили себе вещи покойного?

– Да какие вещи? Самую малость. Телефон…

– Телефон – совсем не малость, Лаура. Телефон – улика в деле об убийстве. Перед чем еще вы не смогли устоять?

– Паспорт.

– Вы совершили уголовное преступление.

– Бог мой, если бы вы пережили то, что пережила я…

– Опять будете кормить меня баснями о вашей несчастной родине? Что еще вы вытянули из багажа покойного? Подсказать вам?

– Э-э..

– Портмоне, не так ли?

Успокоившаяся было Лаура снова начинает рыдать:

– Я хотела сделать подарок Арбену…

– Решили презентовать полицейскому краденую вещь? Лихо.

– Прошу вас…

– Шутки закончились, Лаура. Речь идет не только о сокрытии улик. О воровстве. А это – уголовное преступление, – снова повторяет Икер. – И за него вы отправитесь за решетку.

– А если я все верну?

– И мы сделаем вид, что ничего не произошло? Так не пойдет.

Перемены, произошедшие с Лаурой, разительны: еще несколько минут назад она хамила Субисаррете и откровенно издевалась над ним, теперь же так крепко ухватилась руками за его запястья, что не отодрать.

– Не губите меня, прошу вас! Заклинаю вас Флори, моей погибшей девочкой…

– О Флори нужно было думать раньше, – морщится инспектор, пытаясь высвободиться. И все же, несмотря на легкую брезгливость, которую он испытывает к горничной, ему жаль Лауру, не очень счастливую женщину. Жаль нелепый салатовый костюм, нелепые костяные пуговицы, нелепую павлинью расцветку на шарфе: все, что она может позволить себе – бесплатные орешки в баре и рюмку дешевого красного вина. Эта жалость иррациональна, ведь до сих пор, отмечая хватку Лауры, он испытывал к ней глухую неприязнь. Даже ее добровольная помощь с купюрой не изменила этого отношения. Что тогда? Неужели тень погибшей девочки Флори? Или тень другой девочки – здоровой и полной лукавства? Помнится, Лаура хорошо отзывалась о Лали.

И о кошках тоже.

Причем здесь Лали?

«Она не опасна», – сказала Лали. Так и есть, страшный червь Раппи, утащивший слона, оказался банальным дождевым червяком, единственное отличие которого от всех других червяков – длина. Бледное тело Раппи вытянулось от Сан-Себастьяна до Косова, внутри желеобразной субстанции расположен каналец, по нему текут и текут подношения в Приштину: деньги, вещи (наверняка, Лаура отправляет Арбену посылки с вещами), открытки к христианским праздникам. Или в Косово исповедуют ислам? Даже если так – суть поздравлений косовским родственникам вряд ли изменится.

– Что еще вы взяли в номере?

– Только телефон, портмоне и паспорт, клянусь, – и без клятв понятно, что Лаура говорит правду.

– Может, было что-то еще? Записные книжки?

– Зачем мне чужие записные книжки?

– Ноутбук?

– Не было у него никакого ноутбука!

И здесь горничная не врет: Лали рассказала ему только о пакете, выпавшем из-под юбки. В нем легко могут поместиться и телефон, и портмоне, не говоря уже о такой безделице, как паспорт. Вот только ноутбук под юбку не засунешь.

– Хорошо. Я вам верю, Лаура. Что лежало в портмоне?

– Э-э… Несколько визиток. Две кредитных карты.

– Наличные, – подсказывает Субисаррета.

– Наличных было немного. Пара десяток и пятиевровая бумажка, – даже перед угрозой гипотетического тюремного заключения Лаура прикидывает, как бы ей минимизировать потери. – Наверное, он не успел снять деньги в банкомате…

– Кто?

– Покойник. Я к тому, что денег в портмоне оказалось кот наплакал.

– Вы рассчитывали на другую сумму?

– Ничего я не рассчитывала… Говорю же, это было помутнение… Я все верну.

– Само собой, вернете.

– И… вы можете сказать малышке, что она ошиблась? – голос Лауры прерывается, а на лицо снова наползает страх.

– Не будем множить вранье, Лаура. Его и без того достаточно.

– Прошу вас, инспектор… Я верну все, до последнего волоска. Но не сообщайте об этом администрации…

Жалость к несчастной воровке все же берет верх над соображениями законности, и Икер, подумав секунду, произносит:

– Сделаем так. Ход делу я не дам, но вы завтра же положите на стол заявление об увольнении. И не сомневайтесь, у меня будет возможность проследить, чтобы вы не всплыли ни в «Пунта Монпас», ни в каком-либо другом отеле провинции Гипускоа.

Горничная обмякает, на глазах снова появляются слезы, но она находит в себе силы прошептать:

– Как скажете, инспектор. Хорошо.

* * *

Чертова курица. Тупая овца.

Именно этими эпитетами награждал Субисаррета горничную, сидя в своем кабинете и разглядывая принесенные Лаурой трофеи. Портмоне, телефон, паспорт. Паспорт, телефон, портмоне. Как не переставляй слова, выжать из содержимого вещей больше, чем он уже выжал, невозможно. Особые надежды Икер возлагал на телефон, но (хряк! хлюп! пшшш!) им не суждено было оправдаться. Тупой овце достало ума сразу же выбросить сим-карту и подтереть всю имеющуюся в телефоне информацию. И хотя она и поклялась аллахом и памятью Флори, что не стерла ни единой записи, Икер тут же объявил ее клятвопреступницей: ведь еще в первую встречу администратор Аингеру рассказал ему о разговоре Кристиана Платта с неизвестным (неизвестными) в холле «Пунта Монпас». Возможно, записи в журнале входящих и исходящих звонков уничтожил сам Кристиан. Возможно, он не пользовался и списком контактов, держа все нужные номера в уме. Но это представлялось инспектору маловероятным: зачем человеку дорогой многофункциональный смартфон, если не использовать его по назначению? Странным было и отсутствие пароля на телефоне, оно никак не вязалось ни с конспиративной камбоджийской купюрой, ни с затейливым способом назначения встречи через третьих лиц.

Тупая овца загадила все.

Вытоптала площадку с уликами, которые могли бы оказаться решающими для следствия. Склевала так недостающую Субисаррете информацию по зернышку, чертова курица! На изучение телефона инспектор убил уйму времени, шерстя не только списки контактов и журнал звонков, но и возможные записи, календари, папки с фотографиями и интернет-браузеры.

Сплошная пустота.

Если не считать нескольких фотографий, которые Лаура почему-то пощадила и не стала удалять из папки «Фотопленка». На них были изображены не люди и не пейзажи – несколько статуэток и скульптурных портретов, в которых легко просматривались стилизованные африканские корни. Возможно, фотоснимки имели какое-то отношение к брошюре и аукционному каталогу из багажа Кристиана; если хотя бы одно изображение совпадет, это можно будет считать самой настоящей удачей.

Неудачей можно было считать то, что телефон не был привязан ни к одному сотовому оператору, да и надежда пробить его по серийному номеру тоже была невелика. Ответа на запрос можно ожидать довольно долго, еще какое-то время уйдет на установление точки продажи, которая может оказаться где угодно – от Детройта до Кейптауна. И это при условии, что телефон не «серый» и куплен легально.

А если нет?..

Отложив дорогой гаджет, Субисаррета сосредоточился на изучении портмоне, так и не доставшемся приштинскому деверю Арбену. Арбена, кем бы он ни был, наверняка порадовал бы подарок сан-себастьянской родственницы: кожа прекрасной выделки и азиатский дракон, вытисненный на одной из сторон. Никакого лейбла, указывающего на производителя, инспектор не нашел, но и без того было ясно, что портмоне – вещь штучная. Ручная работа, не иначе. Внутренности портмоне, даже изрядно пощипанные Лаурой, оказались намного более информативными, чем телефон. Инспектор обнаружил две кредитных карты на имя Кристиана Платта («Visa» и «MasterCard»), карманный календарь на текущий год, заткнутый за плексигласовое окошко, и несколько визиток. Визитки не принадлежали людям – только ресторанам, кафе и отелям. Обычно они пачками лежат на столах, гостиничных и барных стойках, в презентационный комплект входят так же фирменные упаковки со спичками и леденцы.

Кристиан Платт не был лишен сентиментальности, вот и собирал подобную макулатуру, а может, в этом были и практические соображения: всегда хочется вернуться в то место, где тебя хорошо обслужили, вкусно накормили или предоставили полный спектр услуг за вменяемые деньги.

LE VIEUX BOIS, Geneva

DOMAINE DE CHATEAUVIEUX, Geneva

LIVINGSTONE, Cotonue

FLEUR DE SEL, Kinshasa

CHEZ MAMAN COLONEL, Kinshasa

LA REINE DE LA NUIT, Cotonue

Вот и весь список заведений, так или иначе приглянувшихся Кристиану Платту. Пять ресторанов и всего лишь одна гостиница, все названия – французские, и вряд ли имеет смысл искать в них двойное дно. Но попытаться стоит. Женевские рестораны не вызывают у Субисарреты никакого отторжения, он и сам посетил бы их при случае, если там не дерут заоблачные суммы за простенький антрекот. Но что такое Kinshasa, что такое Cotonue?

Города в Африке.

О Котону упоминал Микель, именно оттуда прилетел в Швейцарию Кристиан Платт. Интернет располагает намного более конкретными сведениями: Котону – крупнейший город Бенина, его финансовая столица и главный порт. Субисаррета снова упирается в Бенин, но важно даже не это.

«La Reine de la Nuit», единственный отель в череде заведений общепита, очевидно, Альваро-Кристиан останавливался именно в ней, раз уж визитка оказалась в его портмоне. «Королева ночи», так переводится название с французского, и так назывался пансион в Брюгге, где Альваро Репольеса видели в последний раз. Но и это еще не все:

то же название носил приют дальнобойщиков в Ируне, прежде чем стать призрачным D.O.A.

И (ты-дыщ!) – ключ, извлеченный инспектором из рассохшегося бокса в ирунской «Королеве ночи». На алюминиевой пластине брелока было выбито то же название, в его французском варианте – «La Reine de la Nuit». Что, если этим ключом открывался двадцать шестой номер не какой-то абстрактной гостиницы, а отеля в Котону?

Субисаррета попытался отогнать безумное, находящееся вне логики и здравого смысла предположение и сосредоточиться на паспорте гражданина Великобритании Кристиана Платта, но ключ все не шел у него из головы. Кто и – главное – зачем сунул его в ячейку и как долго он пролежал там? Достаточно долго, чтобы покрыться пятнами ржавчины. Или он уже попал туда заржавленным? В пользу того, что ключ находился там не слишком долго, говорит и то, что в комплекте с ним шел конверт с блокнотом Альваро: его бы давно кто-нибудь взял. Мутных, слоняющихся без дела личностей в цыганском квартале полно. Нет, конверт и ключ ждали именно его, Икера Субисаррету.

Последний привет от Альваро?

Или привет от кого-то еще, знавшего Альваро?

И рисунок на брелоке, круг и треугольники внутри: они почти полностью совпадали с контурами татуировки под коленом убитого Кристиана Платта. Рисунок не совсем идентичен (трудно добиться идентичности, процарапывая алюминий гвоздем), но очень похож.

Небольшой сравнительный анализ ключа и фотографии с татуировкой не оставил в этом никаких сомнений.

Что означает сама татуировка, никто из специалистов так и не смог внятно пояснить Субисаррете. Ни с чем подобным они никогда не сталкивались и трактовать ее не рискнут. Кто-то намекал на гипнотический эффект Дросте, связанный с повторяемостью постоянно уменьшающихся изображений; кто-то предложил поискать аналоги в татуировках якудзы и китайских триад. Определенные надежды Икер возлагал на парня по имени Чучо, присланного добрым самаритянином Иераем Арзаком. В отличие от вполне интеллигентного специалиста по религиозным культам Энеко, Чучо оказался самой настоящей косноязычной деревенщиной, что отнюдь не мешало ему держать салон в центральной части города.

– Могу шлепнуть любую татушку, – с порога заявил Чучо.

Спустя мгновение в его руках чудесным образом нарисовалась визитка с адресом салона, а секундой позже она таким же чудесным образом оказалась в руках Субисарреты.

– Работникам полиции – двадцатипроцентная скидка, – Чучо радостно оскалился и положил на стол внушительного вида альбом. – Здесь можно ознакомиться с возможными вариантами татуировок.

– У меня есть свой собственный.

– Все зависит от желания клиента.

– Давайте договоримся, Чучо, – на альбом Субисаррета даже не взглянул. – Вы меня интересуете как консультант, а не как человек, который может набить на теле любую хрень в зависимости от фантазий заказчика.

– Но альбом я все-таки оставлю. А адрес сайта указан в визитке.

– Обязательно загляну на досуге, – смягчился инспектор, справедливо решив, что не мешало бы расположить к себе tattoo-прощелыгу. – Теперь к делу. Взгляните-ка на это изображение. Никогда с таким не сталкивались?

Чучо изучал фотографии несколько минут, шевелил губами и закатывал глаза, как будто что-то припоминая. Спеси в нем явно поубавилось, и Субисаррета уже предвидел неутешительный для себя ответ.

– Значит, не сталкивались?

– Нет.

– Жаль.

– Э-э… Конкретно с этой не сталкивался, но видел кое-что похожее.

– Рассказывайте подробно.

– Рассказывать особо нечего. У меня в салоне пару лет назад убирался один тип, африканец, уж не помню, как его звали. Знаю только, что он выходец из племени… – тут Чучо сделал паузу: – …Бабонго. Кажется, так. Бабонго. Запомнил только потому, что слово похоже на слово «бонг»… Э-э… «бонго».

Сказав это, Чучо скосил глаза на инспектора: правильное ли слово он употребил? И правильно ли понял его значение Субисаррета? Кое-что о бонге Икер слыхал от мазилы-растамана Йонатана, счастливого обладателя целой коллекции бонгов – стеклянных емкостей для курения марихуаны. Бонгами или бонго назывались еще и маленькие барабаны, так что лучше не пугать Чучо и принять его музыкальную версию.

– Бонго – это барабаны, так?

– Точно! – Чучо вздохнул с облегчением. – Тот парень был из племени бабонго, и у него имелась татуировка, похожая на вашу с фотографии. Не совсем, конечно, но сходства больше, чем различий.

– И… где находилась татуировка? На какой части тела?

– На пояснице.

– Он всем демонстрировал свою поясницу или только избранным?

– Не думаю, что он вообще ее кому-то демонстрировал. Я и то увидел ее случайно. Пришел утром чуть раньше, чем приходил обычно, а кондиционер у нас накрылся, такое иногда бывает. Вот и увидел своего африканца голым по пояс, он как раз драил полы.

– Он рассказал вам о значении татуировки, этот ваш африканец?

– В том-то и дело, что нет, хотя мне было любопытно, не скрою. С профессиональной точки зрения… Я даже спросил его, что означает тату. Но отреагировал он неадекватно.

– Неадекватно? Это как? Он смутился?

– Он испугался.

– Почему?

– Откуда же мне знать? Но выглядело это все так, как будто я увидел то, что видеть мне не положено.

– Он ничем не объяснил свой испуг?

– Он плохо волок и по-баскски, и по-испански. Вроде бы все понимал, но практически не говорил. Меня это не смущало, потому что салон он держал в чистоте, а что еще требуется от уборщика?

– Пожалуй, что ничего.

– Вот и я так думаю. В общем, он сразу же набросил на себя свое тряпье, лишь бы прикрыть поясницу. И чуть не плакал, да.

– А потом?

– Да ничего. Он произнес еще какое-то слово…

– Какое?

– Вот его я точно не вспомню. И даже если вспомню, не воспроизведу.

– А вы постарайтесь.

Чучо снова закатил глаза и снова пошевелил губами, но напрасно инспектор ждал ответа.

– Нет. Я уж тем более в бабонговском диалекте не волоку.

– Ну, хорошо. А этот парень еще работает у вас?

– Давно уволился. Едва ли не на следующий день после случившегося. И больше я его не видел. Да и не вспоминал вплоть до нашего с вами разговора. Только я думаю, что это какая-то секта. А татуировка – опознавательный знак.

– Все может быть, – Субисаррета забарабанил пальцами по альбому с татуировками. – В любом случае спасибо, что помогли. И если вы когда-нибудь вспомните то слово…

– Это вряд ли…

– …дайте мне знать.

Выпроводив Чучо, инспектор тут же вспомнил о единственном знакомом ему специалисте по Африке – Энеко Монтойе. Дарлинг и Исмаэля он сознательно вывел за скобки: во-первых, потому, что не хотел лишний раз раздражать женщину, ясно давшую понять ему, что встречи нежелательны. А Исмаэль… Вряд ли его мнение относительно встреч так уж отличается от мнения Дарлинг, да и прощание с троицей вышло довольно прохладным. И если Субисаррета снова попытается мозолить им глаза, не факт, что они не пошлют его в вежливой форме.

А может, и не совсем в вежливой.

Нет, для встречи нужен гораздо более веский повод, чем консультация по поводу африканских племен.

«БАБОНГО» – вывел Субисаррета на листке бумаги, после чего заключил слово в овал. Затем добавил к овалу несколько острых лепестков, отдаленно напоминающих лепестки хризантемы (привет костяным пуговицам албанки-горничной). Затем наступила очередь стебля и пары стрельчатых листьев, и только после этого инспектор набрал номер Энеко.

– Инспектор Субисаррета, – заявил Икер в трубку. – Мы встречались с вами в «Аита Мари»…

– Вы хотя бы иногда смотрите на часы, инспектор? – фраза прозвучала не слишком дружелюбно, но и трубку Энеко не бросил. Уже хорошо.

– Вот черт, я и не заметил, что уже ночь…

– Возникли вопросы?

– Пока только один. Бабонго. Меня интересует все, что вы знаете о племени бабонго.

Фраза, последовавшая после еще одной, на этот раз более продолжительной паузы, удивила инспектора:

– Разве мы не говорили с вами о бабонго?

– Насколько я помню, нет.

– Странно…

– Мы говорили о культе бвити. И о наркотическом растении ибога. О бабонго не было сказано ни слова.

– Тем более странно…

– Что именно?

– Что я не упомянул о бабонго. Ведь бабонго и есть основные носители культа. Это племя пигмеев, живут они в лесах Габона…

– А как насчет того, что кое-кто из этого племени мог оказаться здесь?

– Здесь – это где?

– В Сан-Себастьяне.

– Исключено.

– Исключено?

– Скажем, весьма и весьма проблематично. Бабонго находятся на низшей с точки зрения цивилизационных благ ступени развития, живут исключительно за счет охоты и собирательства. И это – закрытое сообщество.

– Ну, а если предположить невероятное?

– Стоит ли?

– Значит, вы исключаете такую возможность?

– Вы задержали кого-то, имеющего отношение к племени? Я бы с удовольствием встретился с этим человеком. И тогда мы могли бы поговорить более предметно…

– Мы и так можем поговорить предметно. Что еще вам известно о бабонго?

– Тот, кто видел другое, – нараспев произнес Энеко, и Субисаррета почувствовал, что у него заломило в ушах, а по спине побежали мурашки. То же самое он испытал совсем недавно, на борту «Candela Azul», когда маленький ангел напугал его насекомо-звериным рыком. Почему вдруг посреди разговора с Монтойей он вспомнил о Лали?

Лали видит другое.

Она видит в горничной червя Раппи, покойного Кристиана назвала Хлеем (что значит «измененный»), а Виктора Варади – Амади. Значение этого имени пока неизвестно Субисаррете, но, наверняка, оно имеет двойное дно. Лали проникает в суть вещей или в то, что кажется ей сутью, не это ли есть – «видеть другое», скрытое от глаз?

– Э-э… Видеть другое в метафизическом смысле?

– И в метафизическом тоже. И в прикладном. Я уже говорил вам о некоторых обрядах в культе бвити.

– Что-то такое было.

– Одним из главных является обряд инициации. Он сопровождае