Book: Камень любви



Камень любви

Ирина Мельникова

Фамильный оберег. Камень любви

Купить книгу "Камень любви" Мельникова Ирина

Светлые зори встают над степью. Прозрачные, как покрывало невесты. Нежные, словно весенние цветы. Мягкие травы купаются в росах. Тонкая дымка затягивает горы. Розовым облаком чабреца подернуты седые камни.

Медленными шажками отступает ночь, уводя за собой тишину, пропитанную пряными степными запахами. Свист и трели проснувшихся птиц наполняют мир звенящей жизнью. Вот-вот покажется солнце. Ожидание повисает в воздухе: еще мгновение… Еще…

И — вот оно! Огромное, тяжелое, багровое светило медленно, как ступали древние боги, поднимается из-за горизонта. Да и куда ему спешить, если впереди бесконечность?!

Солнце мгновенно осыпает золотом широкую и плоскую, как сказочное блюдо, степь. Оно, словно наливное яблоко, висит над бескрайними просторами, одаривая их теплом и светом, и все вокруг притихло на миг, замерло перед этим царственным величием и волшебством, завороженное чудом жизни, дивным возрождением после черноты и прохлады ночи.

Тонко ржет жеребенок, встречая первое утро своей жизни, тихо отвечает ему мать-кобылица. Гулкое эхо дремлет в распадках, но птицы уже распелись на все лады, а беспокойный жаворонок взмыл в небо — над ковылями, над лесами, над синей подковой гор, над стремнинами рек и блюдцами озер…

Во все стороны света разлеглась внизу степь, где ровная, как полотно, где бугристая, точно кожа доисторического ящера. Скальные останцы на вершинах сопок, будто костяные гребни на его спине, а одинокие камни вокруг курганов — зубы, потерянные в жестокой схватке…

Бескрайняя, как небо, и вечная, как небо, степь. В ожерелье темных лесов, в серебристых браслетах рек. Весною, как юность, — яркая, зеленая, дразнящая и страстная, залитая сладкими для трав потоками дождя, взлохмаченная теплыми порывами ветра, согретая игривым молодым солнцем.

Осенняя степь не любит буйных красок весны. Осенью она вся в неуловимо печальных оттенках увядающей природы — манит мягким касанием ветра, летящими по воздуху тонкими паутинками, нежным шорохом опадающей листвы, горьковатым запахом полыни. И с тихой грустью прислушивается к тоскливой перекличке журавлей в прохладной синеве неба. Впереди зима — долгая, с лютыми морозами, голодным волчьим воем и студеной поземкой, заметающей следы редких путников.

Но летом степь другая — с желтыми и зелеными полосками полей на склонах сопок, утренним ветром, молчанием лунной ночи, с закатами, прозрачными в июне и густыми, сочными — в июле и августе. Летом она полна благодати и зноя, от которого нет спасения даже в тени. Пестрое разнотравье лугов, парящий орел в бледной синеве неба, отары овец по сопкам, одинокая фигура всадника на холме. Из-под руки он всматривается в даль. Что он там видит, в зыбких потоках воздуха? Кого?

Молчит степь. Лишь иногда позволяет заступить на шажок в свое прошлое. Огромные камни — менгиры, поставленные в степи неизвестно когда и неизвестно кем, — верные стражи ее тайн, ее истории. Что это за камни? Защитники от врагов? Обереги от злых духов? Пограничные столбы, отделявшие земли одного племени от другого, или древние капища, на которых степняки проводили свои обряды?

Покрытые пылью веков, изрытые морщинами — следами шальных гроз и безумной пурги, страшных морозов и дикой жары, они безмолвно взирают на седые ковыли, на стаи птиц, на одинокого волка, стерегущего логово с молодыми волчатами. Известно одно: они и впрямь реагируют на дурные помыслы. Сила менгиров передается слабому и немощному, очищает разум от скверны и страха. Многие стремятся получить частицу их энергии. Но не всем это удается. Кого-то они одаривают теплом, кого-то отпугивают леденящим холодом…

Шаманы знают: лишь чистой души человек может коснуться древних камней. Тогда он обретет мудрость Великой Степи и давно ушедших народов. Но не будет пощады тому, кто приблизится к камням с озлобленным сердцем. И его самого, и весь его род навеки проклянут те, кто вершит судьбы людей…

Плещется степь в утренних зорях, умывается росой, смотрится в зеркало озер. По вечерам ловит последние лучи солнца, собирает и копит их в травах, листьях деревьев, в пшеничных колосьях и метелках ковыля, отчего даже в пасмурный день от нее исходит мягкое и теплое свечение. Осенью примеряет разноцветные наряды, зимой кутается в снежную шубу… Великая и загадочная степь! Бескрайняя! Щедрая! Нежная — к друзьям! Беспощадная — к врагам! Многоликая, как жизнь, и трепетная, как любовь! Древняя хакасская степь!

Глава 1

— Просыпайся, Таня! Вставай!

Кто-то тряс ее за плечо, вырывая из плена сновидений. Она с трудом открыла глаза, с недоумением взглянула в старушечье лицо. Таис? Что случилось?

Таис улыбнулась.

— Напугала ты нас. Сутки проспала. Проголодалась небось?

— Сутки? — Татьяна села на постели. — Чего ж не разбудили?

— Болезнь твоя уходила. Нельзя ее пугать. Могла вернуться, — заметила Таис. — Теперь совсем ушла.

Татьяна быстро откинула одеяло, согнула ноги в коленях, выпрямила. Слушаются! Значит, Хуртаях ей не приснилась? Но почему так горько на душе? Почему слезы готовы вот-вот вырваться наружу? Айдына? Несомненно, это ее слезы! Слезы о потерянной любви. Сердце ее сжалось. Неужели кыргызская княжна так и не встретилась с Мироном? Но отчего ж тогда в жилах Бекешевых течет кыргызская кровь? Кто ответит на этот вопрос? [1]

Она невольно коснулась пальцем серьги. Таис заметила, усмехнулась. Спросила:

— Ты ничего не хочешь рассказать о вчерашнем? Зачем пошла к озеру?

— Я видела женщину возле костра. Очень странную. Очень похожую на тетю Асю — мою покойную тетушку. Но это была не она. Молодая, красивая. С золотыми украшениями.

Татьяна посмотрела на Таис.

— Широкий обруч на шее, много браслетов. И прическа… Такие теперь не носят… Она позвала меня, и я пошла за ней. Нохай ее совсем не боялся. Ластился… И я не боялась. А потом в небо взметнулся столб света, и девушка пропала. А я поняла, что иду без костылей. Что это было, бабушка?

Старуха задумчиво покачала головой.

— Хозяйка твоих сережек приходила. Местная она, силу большую имела. Много-много лет прошло, а она этой силы не потеряла. И сюда она тебя привела, знала: здесь силу и любовь обретешь. — И повторила: — Да, любовь, и продолжение рода. Я ж говорю, твоя беда — твое испытание.

— Тетя Ася, сестра отца, перед смертью отдала мне эти серьги и сказала, что они принадлежали Айдыне — кыргызской княжне.

— О, Айдына! — Таис вновь покачала головой. — Ее душа в этих серьгах. Никому не отдавай их. Отдашь — счастье и любовь потеряешь! Поезжай в острох, Таня! Твое счастье ждет тебя! Только впереди новые испытания. Будь готова к ним! Теперь ты сильная, справишься! Главное — не отчаивайся и не снимай серьги!

Таис говорила с теми же интонациями, что и Ончас. Даже слово «острох» произнесла так же, как тетка Айдыны.

— Я поняла! — сказала Татьяна. — Я не расстанусь с серьгами.

Она засмеялась и спустила ноги с кровати. Господи, неужели кончились ее мучения?

— Иди умойся! Толик за тобой машину прислал, велел ехать быстрее, — Таис удрученно вздохнула. — Сказал, что в лагере позавтракаешь! Но хоть молока попей. А то, гляжу, совсем худая. Ветер подует — унесет!

Татьяна снова засмеялась и вышла из юрты. Подставив лицо солнечным лучам, потянулась. Хорошо-то как! И легкость в теле необыкновенная.

Неподалеку совсем еще молодой парнишка, открыв капот «уазика», разглядывал что-то в моторе. Брезентовый верх у машины был откинут, и Татьяна тотчас представила, как это здорово — мчаться в открытой машине. Почти так же, как скакать верхом, подставляя лицо степному ветру.

Завидев Татьяну, водитель поднял голову, вытер руки тряпкой и спросил:

— Это вас в лагерь нужно отвезти?

— Меня, — отозвалась Татьяна и, заметив удивленный взгляд, брошенный на ее ноги, усмехнулась. — Я теперь резво бегаю. Могу и на своих двоих добраться. Тут же недалеко?

— Да я ж ничего… — засмущался парнишка. — Зачем на своих двоих? Домчу как положено!

— Тогда подождите еще минут пять! Умоюсь, и поедем.

Татьяна направилась к алюминиевому чайнику вместо умывальника. И это тоже обрадовало ее. Вода оказалась прохладной и приятно освежила лицо.

Вышла из юрты Таис, протянула кружку молока и теплую булочку.

— Поешь-ка, а то пока их завтрака дождешься…

Через какое-то время Татьяна уже сидела в машине. На всякий случай прихватила с собой папку с бумагой для рисования. Радостное возбуждение не проходило. Она представляла, как удивится Анатолий, когда увидит ее без костылей. Впрочем, она надеялась увидеть в его глазах не только удивление…

А машина мчалась сквозь степь, покрытую мягким ковром молодых трав, с разбросанными тут и там куртинами синих и желтых ирисов. Громоздились впереди серые сопки, поросшие редкими березняками и лиственницами — еще прозрачными, в кружевном уборе новой листвы.

Славно-то как! Татьяна зажмурилась, подставляя лицо теплому ветру, который пах солнцем и травами. Эти ароматы кружили голову, и она уже не сомневалась, правильно ли поступила, приехав сюда. Ведь вокруг абсолютно чужие люди. Но теперь неважно, как они к ней отнесутся. Раньше она боялась жалостливых взглядов, стеснялась своей болезни и той неловкости, которую испытывали всякий раз окружающие, заметив ее костыли. Но теперь костыли в прошлом, и поэтому прочь сомнения, прочь тревоги! Она начинает новую жизнь, в которой не будет места боли и отчаянию!

Лагерь показался неожиданно. Разноцветные шатровые палатки на высоком берегу Абасуга, сосновый бор… Сердце ее замерло. Затем она увидела Анатолия в шортах, выцветшей майке и старых кедах. Весело улыбаясь, он снял с головы армейскую панаму, помахал ею и поспешил навстречу машине.

Водитель заглушил мотор. Татьяна открыла дверцу и спрыгнула на землю. Прихватив папку с бумагой, направилась к Анатолию. В душе у нее все ликовало. А он стоял — смущенный и растерянный, и, видно, оттого, что ничего путного не пришло в голову, спросил, слегка заикаясь:

— А-а, г-где твои костыли?

— Костыли я выбросила, — ответила она лихо и крутанулась на пятке. — Мне идет без них?

— Таня! — Анатолий наконец опомнился, взял ее за руки. — Не верю своим глазам! Что произошло? Таис ничего мне не сказала. Только сообщила, что ты спишь без просыпу вторые сутки. Я стал беспокоиться. Велел разбудить тебя!

— Таис, наверно, побоялась сглазить, — улыбнулась Татьяна. — Честно сказать, я сама подумала, что все мне приснилось. Нет, не приснилось! Видишь, хожу, и даже пытаюсь бегать.

— Насчет бега ты осторожнее, — нахмурился Анатолий. — Но, согласись, все как-то странно…

— Ты разве не рад? — спросила тихо Татьяна. — Что-то изменилось?

— Глупости! — Анатолий обнял ее за плечи, посмотрел в глаза. — Теперь все намного проще.

Он взял ее под руку.

— Бабка возила тебя к Хуртаях?

— Возила, — кивнула Татьяна. — Но я еще до поездки пошла.

— Ни с того ни с сего пошла? — Анатолий подвел ее к скамье возле стола. — Присаживайся! Сейчас подадут завтрак.

Татьяна оглянулась по сторонам.

— А где остальные?

— Давно на раскопе, с восьми утра. Я там уже побывал, вернулся позавтракать с тобой.

— Я отвлекаю тебя от дел?

— Мои дела вовек не переделаешь. Дойдут и до них руки, — усмехнулся Анатолий. — Позавтракаем и направимся на раскоп. Тебе ведь интересно посмотреть, чем мы там занимаемся?

— Интересно, — она помолчала мгновение. — Дедушка тоже был археологом и все время говорил: «Вот подрастешь, возьму тебя в экспедицию». Но его не стало, когда мне было семь лет. Так и не получилось побывать на раскопках.

— Я знаю, — Анатолий задумчиво посмотрел на нее. — Академик Евгений Юрьевич Бекешев. Профессор Ларионов, мой учитель, ездил с ним в экспедиции, будучи аспирантом.

И снова в упор посмотрел на нее.

— Расскажи, как случилось, что ты рассталась с костылями?

Татьяна пожала плечами.

— Сама не знаю, как случилось… Сидела возле юрты, засмотрелась на озеро, встала и пошла. И только потом опомнилась, что иду без костылей. Испугалась, упала… Прибежали Таис и ее внук Каскар, студент на практике в племовцесовхозе… Словом, в юрту я вернулась без их помощи!

Она старалась говорить спокойно, буднично, словно все происшедшее с нею было вполне объяснимым, обыденным делом. О привидевшейся ей женщине Татьяна благоразумно промолчала. Еще непонятно, как отреагирует на это Анатолий, не примет ли за больные фантазии?

— Чудеса, да и только! — произнес Анатолий и отвел взгляд. Похоже, он ей не очень поверил.

Девушки-поварихи тем временем накрыли стол, принесли чайник с кипятком, поставили блюдо с горячими пирожками, миски с молочной кашей.

Татьяна сглотнула слюну. Надо же, думала, что вполне обойдется молоком и булочкой. Но аппетит на свежем воздухе разыгрался чуть ли не зверский. Боже, что будет с ее фигурой к концу сезона?

Анатолий с довольным видом потер ладони.

— Налетай! Отведаем, что наши искусницы приготовили!

Они пили чай, поглощали с завидной скоростью пирожки и больше молчали, обходясь короткими фразами, — оба чувствовали странную неловкость, скованность, словно в предчувствии чего-то важного, что вот-вот должно произойти.

Наконец Анатолий отставил пустую чашку, посмотрел на Татьяну. Взгляд у него снова стал задумчивым.

— Ты хорошо сделала, что согласилась съездить к Хуртаях. Многие не верят в то, что древние изваяния несут в себе силу.

— Силу? — изумилась Татьяна. — Выходит, Таис не просто так возила меня к Хуртаях? Это ты попросил ее?

— Нет, не просил. Но Таис знает обо всем и обо всех больше, чем мы думаем, только не сознается, — усмехнулся Анатолий. — Вон как глаза заблестели, когда твои серьги увидела. Так что не бойся, к Хуртаях вы не зря ездили.

Он поднялся на ноги. Посмотрел сверху вниз на Татьяну.

— Поверь, тут все пропитано магией древности — воздух, земля, деревья, камни. И время порой замедляет свой бег. Приглядись, послушай, как звучит степь. Зовет, манит… — И улыбнулся по-детски, смущенно. — Ты это скоро поймешь. И будешь возвращаться сюда снова и снова, если не захочешь остаться здесь навсегда…

— А ты романтик! — улыбнулась Татьяна.

— Это возбраняется? — удивился Анатолий. — Кроме работы человеку нужны хоть маленькие, но радости. Молодежь здесь заводит романы, орет песни возле костра. А тем, кто постарше, вполне хватает красок Хакасии. Разве плохо, если после раскопа, а он порой изматывает до изнеможения, человек хочет насладиться покоем и красотой, которых не найдешь в городах?

— Прости, совсем не хотела тебя обидеть, — повинилась Татьяна. — Мне тоже здесь нравится. Я так тебе благодарна, что вытащил меня в экспедицию! Но я не буду обузой. Хочу работать на раскопе. Ведь вы не только фотографируете находки, но и зарисовываете их?

— Обязательно! Работы прибавится всем, и для тебя найдется занятие, если не передумаешь. Но давай дня три подождем. Пока оглядишься, разберешься, что к чему. Придется работать на солнце, в жару. Весь световой день. Правда, после обеда, в самое пекло, даем людям передохнуть. Сиеста, так сказать. Но многие и в перерыве работают. Выдержишь?

— Постараюсь, — Татьяна улыбнулась.

Анатолий посмотрел на часы.

— Четверть часа у нас еще в запасе. Захватим сотрудника и поедем на раскоп. Тут с километр всего. — И спросил: — Может, еще чаю? Вон еще сколько пирожков осталось.

И она не смогла отказаться.



Глава 2

Пятнадцать минут прошли, чай был выпит, пирожки доедены, а сотрудник так и не появился.

Анатолий бросил взгляд на часы, перевернул пустую чашку вверх донышком и посмотрел на Татьяну.

— Помнишь, в больнице ты говорила о книге какого-то немца, которая хранилась в вашей семье. С портретом Мирона Бекешева…

— Помню, — кивнула Татьяна. — Но никогда ее не видела, только слышала пару раз, что была такая. Тетя Ася мимоходом вспоминала. Но она родилась в тридцать втором году, так что в войну ей было совсем мало лет. Книгу помнила слабо и точно не знала, то ли в войну пропала, то ли позже потерялась. Исчезла, и все. Причем единственная из старинных книг. Ее мама в блокаду сберегла библиотеку, ни одна книга не пошла на растопку.

— А позже она не пыталась узнавать у твоей бабушки, куда эта книга подевалась?

— Мама у нее умерла в пятидесятом, после того как дедушку в сорок девятом арестовали. В одно время со Львом Гумилевым.

— Да, я знаю об этом, — кивнул Анатолий. — Оба были осуждены на десять лет и отбывали срок сначала под Карагандой, а затем недалеко отсюда, в Междуреченске.

— Дедушку в пятьдесят шестом освободили и реабилитировали, но он перестал заниматься древними тюрками, увлекся археологией. В пятьдесят седьмом он снова женился, а в пятьдесят восьмом родился папа. Так что моябабушка — мачеха тети Аси, и, скорее всего, о книге ничего не знала.

— В те годы история тюрков, в том числе енисейских кыргызов, практически была под запретом. Ведь она противоречила идее мирного освоения восточных земель. Хотя лет триста-четыреста назад главным занятием русского человека в Сибири были не землепашество и даже не промысел зверя, а война.

Анатолий помолчал мгновение, словно собирался с мыслями, и заговорил снова:

— Меня эта книга сильно заинтересовала. Если она о Сибири, да еще с парсуной [2]Мирона Бекешева, то, чем черт не шутит, вдруг в ней упоминается Абасугский острог? Принялся искать. Практически пошел туда — не знаю куда, искал то — не знаю что. Ни имени автора, ни года издания. И все же кое-что откопал. В одном из научных журналов обнаружил статью твоего деда. Датирована сорок седьмым годом. А в списке источников — книга некоего Германа Бауэра, изданная не в конце восемнадцатого века, а в 1728 году в Санкт-Петербурге. Называется «Моя жизнь в Сибири». Понимаешь, «моя жизнь»! Однозначно — не описание с чужих слов, чем грешили рассказы других путешественников. Многие из них даже не бывали в Сибири. Для иностранцев все земли, что за Уралом, были за семью печатями. Русские власти боялись шпионов, которые могли бы разузнать короткий путь в Китай. Сведения об открытиях во время экспедиций в Сибирь считались секретными, и путешественники подписывали обязательства об их неразглашении. Поэтому за Урал мог попасть только тот иностранец, который устраивался на русскую службу пожизненно.

— Герман Бауэр? Ты сказал: Герман Бауэр? — Татьяна сжала кулаки, чтобы унять дрожь в ладонях.

— Тебе знакомо это имя? — быстро спросил Анатолий.

— Нет-нет, — смутилась Татьяна. — Выходит, он был русским подданным?

— Скорее всего! При Петре Первом немало немцев находилось на русской службе.

— Но как дедушка мог упомянуть эту книгу, если она исчезла?

— Выходит, в то время еще не исчезла, — с торжеством в голосе произнес Анатолий. — Возможно, ее спрятали уже после войны. Перед арестом твоего деда или чуть позже. Я подозреваю, что о тайнике знала только мать Анастасии Евгеньевны. Но она умерла, а тайник так и остался тайником.

— Но с какой стати ее надо было прятать? — удивилась Татьяна.

— Пока не знаю. Книга, скорее всего, вышла, как сейчас говорят, малым тиражом, и один экземпляр наверняка был подарен Мирону Бекешеву. Это косвенно подтверждает, что они были знакомы с Бауэром. Но издание было почти сразу уничтожено. Кажется, что-то в ней не понравилось церкви.

— И что ж ей могло не понравиться?

— Многое, наверно! Русские, жившие в Московии, считали свою землю средоточием святости и ритуальной чистоты. Это главное в идее псковского старца Филофея о Третьем Риме. Другие земли рассматривались как страны нехристианские, нечистые, в которых православному человеку побывать — большой грех. Еще в начале XVIII века священник узнавал на исповедях, не ездил ли кто в землю нехристей, не попадал ли в татарский плен, и так далее. Естественно, подобные грехи православному человеку прощались, но пребывание в нечистых землях считалось все-таки нежелательным.

— Надо же, — удивилась Татьяна, — я как-то никогда не задумывалась… Точнее, даже не знала.

— Конечно, этого нет в школьных учебниках, — усмехнулся Анатолий. — На самом деле завоевание Сибири считалось делом греховным, ведь русскому человеку волей-неволей приходилось жить долгое время в нечистой земле, а кому-то оставаться там навсегда. По сути, в Сибирь поначалу попадало всякое отребье, которому плевать, в какой земле жить. К тому же сибирские воеводы и попы стремились быстрее привести местные народы под власть русского царя, окрестить их и, соответственно, очистить Сибирь от греховности, сделать ее мало-мальски пригодной для проживания истинно православного люда. Признаться, русских в отношениях с местными народами интересовали только три вещи — дадут ли клятву верности царю, принесут ли ясак и примут ли крещение. И очень обижались, когда инородцы упорствовали.

— Ясное дело, упорствовали, — вздохнула Татьяна. — Я хоть и не сильна в истории, но и то понимаю, что кыргызы не спешили принять чужую веру.

— В том-то и дело, что не только не спешили, но и сопротивлялись. Бывало, даже убивали священников. Жгли храмы, монастыри. Подозреваю, что Бауэр, как лютеранин, не слишком лицеприятно отзывался о сибирских священниках, которые и жизнь вели отнюдь не праведную, и слишком ретиво обращали инородцев в православие. Отчего и бунты случались, и восстания. А это опять же противоречило национальной идее мирного заселения Сибири. К сожалению, даже в западных библиотеках нет книги Бауэра.

— Жалко, что книга пропала, — вздохнула Татьяна. — У нас в семье разговоров о ней никогда не заводили, по крайней мере, на моей памяти. Пропала и пропала. Я даже представить не могу, куда ее умудрились спрятать. Думаю, дедушка отыскал бы книгу, если бы знал о тайнике. А интересно было бы заглянуть в нее! Думаю, многие вопросы отпали бы сами собой.

— Естественно, отпали бы! Возможно, удалось бы скорее найти Абасугский острог. А может, и нет! — сказал Анатолий с задумчивым видом. — Вдруг я ошибаюсь и в книге Бауэра о нем нет ни слова? Авторы большинства книг о Сибири пользовались довольно расплывчатым, но обильным источником — устными рассказами самих сибиряков. Известно, что местный народ недоброжелательно относился к чужакам, тем более к иностранцам, подозревал их в хитрости и коварстве. Похоже, что и сами рассказы сибиряков — не более чем насмешка и даже издевка над заезжими чудаками. Поэтому многое из того, что происходило не только в Сибири, но и в России, для иностранцев оставалось за семью печатями. Вот и распускали они по свету всякие нелепицы, не опасаясь, что кто-то сумеет уличить их во лжи. Тем важнее книга Бауэра, если он видел эту жизнь изнутри!

— Да-да, я где-то читала об этом… Люди с песьими головами, люди-лягушки, которые умирают осенью и возрождаются весной, а еще о вечной зиме и лютом холоде, от которого человек мгновенно превращается в сосульку.

— Ну, это еще не все, — улыбнулся Анатолий. — До сих пор сохранились легенды о подземных городах, где люди ходят вверх ногами, о гигантских птицах с тремя головами, о том, что в Сибири есть реки, где камни на дне из чистого золота. Какие только сказки не сочиняли даже в шестнадцатом веке, когда началась колонизация территорий за Уралом! Теперь тебе ясно, насколько осторожно и разборчиво нужно относиться к иностранным опусам о Сибири? Большинство из них написаны по слухам, наугад, а публика, которая их читала, знала о сибирских землях и того меньше, поэтому не могла ни возразить, ни опровергнуть эти домыслы. Порой в такую чушь верили! И что немаловажно, эта чушь расползалась и по другим творениям таких же горе-писак. Да что там Сибирь! Еще в семнадцатом веке подобные небылицы о России ходили по всей Европе, и это при том, что Московское государство занимало огромную территорию — четыреста пятьдесят немецких миль [3]в длину и двести сорок миль в ширину. Россия и в те времена даже без Сибири была самым крупным европейским государством.

— Я поняла, насколько эта книга важна для тебя, — тихо сказала Татьяна, — но пока ничем не могу помочь. Ты пытался как-то ее искать? Узнавал о судьбе Бауэра? Может, архивы сохранились?

— Пытался, но без особого успеха. Правда, удалось узнать, что после уничтожения книги он бежал в Швецию. И там его следы затерялись. Так что те его сочинения, что хранились в вашей семье, скорее всего, единственные, которые уцелели. Вернее, надеюсь, что уцелели и со временем обязательно найдутся.

— Дай бог! — Татьяна пожала плечами. — Я поговорю с папой. Вдруг он знает больше. Но вряд ли…

— В истории были прецеденты. Находились и более древние документы! К примеру, записки Николая Спафария — русского посла в Китае в конце семнадцатого века — были в двух книгах: один том посвящен Китаю, в другом — описание пути посольства Спафария через Сибирь. Надо сказать, весьма подробное и толковое для того времени. Так вот, китайский том в архивах присутствовал, а сибирский исчез. Его долго считали пропавшим. Видимо, неудобная информация о Сибири кому-то помешала, и ее просто уничтожили. Но неожиданно, через двести с лишним лет, в 1880 году сибирский том Спафария отыскался. Как ты думаешь где? Да там же, где и первый хранился, — в Китайских делах архива Министерства иностранных дел. Так что в наших архивах копать — не перекопать!

Он глянул поверх головы Татьяны и весело возвестил:

— Вот наконец-то и наш дендролог пожаловал! Сейчас поедем!

Татьяна оглянулась. К ним направлялся невысокий молодой человек в очках, с короткой рыжей бородкой, в шортах, застиранной ковбойке, расстегнутой на груди, и в бейсболке козырьком назад.

— О, это и есть ваша прекрасная гостья, Анатолий Георгиевич? — справился дендролог и протянул ей руку. — Будем знакомы! Игорь Полежаев!

— Таня, — она пожала его ладонь с твердыми бугорками мозолей и спросила: — Вы изучаете растения?

— Я — специалист по дендрохронологии, — улыбнулся Игорь. — Определяю возраст деревянных сооружений. Ведь острог рубили из бревен, которые заготавливали поблизости. Но сначала нужно найти живые деревья, которым лет этак триста-четыреста, чтобы было с чем сравнивать. Нелегкая задача, но я уже нашел в распадках две лиственницы и несколько сосен. Иногда, конечно, бревна не сразу шли на постройку, а года через два-три, но для археологов это не сроки. Главное, бревна отыскать или хотя бы большие фрагменты, тогда по годовым кольцам определим точное время возведения острога.

— До сих пор сомневаетесь? — удивилась Татьяна. — Не верится, что нашли Абасугский острог?

— Документам доверяй, но раз сто проверяй, — усмехнулся Анатолий. — Освоение Сибири шло по наезженной колее. Импровизация не допускалась. Остроги, которые строились без дозволения свыше, разрушались. Сибирский приказ жестко контролировал и проектирование новой крепости, и ее возведение — вплоть до каждого бревна и гвоздя. Каралось любое отступление от проекта. Послушания добивались батогами и казнями, и представить, что исполнители могли самовольно изменить план, трудно — точнее, невозможно.

— А могло так случиться, что какой-то дьяк в Москве за две тысячи верст от стройки сказал: острогу быть на той или иной реке, а по прибытии выяснилось, что строить там не с руки по какой-то причине. Вот и поставили острог в другом месте, — поинтересовалась Татьяна.

— Случалось, конечно, но крайне редко. Одно успокаивает: Мирону Бекешеву дозволялось больше, чем простым смертным. Он приехал в Сибирь по личному распоряжению Петра и волен был сам выбирать подходящее место для крепости. В определенных пределах, естественно. Но, с другой стороны, второй острог — Сторожевой — он построил точно там, где его обозначил Петр Первый.

Анатолий посмотрел на часы и поторопил:

— Все-все! Вопросы потом! Поехали! А то скоро жара навалится!

И они направились к уже знакомому Татьяне «уазику».

Глава 3

На опушке леса кипела работа. Огромную поляну разбили на квадраты, натянув по периметру белые шнуры, закрепленные колышками. Часть дерна успели снять, края будущего раскопа обрамляли отвалы земли. Чуть дальше виднелись горы выкорчеванных пней и груды хвороста. На раскопе работало человек тридцать. Кто-то продолжал снимать дерн и на тачках отвозить его в сторону, кто-то аккуратно — лопатами, совками, мастерками — расчищал слои почвы, лежавшие под ним. Некоторые уже углубились по колено в вырытые ямы.

— Ну, смотри, это и есть наше поле боя! — сказал Анатолий. — Квадраты сориентированы по сторонам света, пронумерованы, чтобы точно определить место каждой находки. Видишь полоски нетронутого грунта? Это бровки. Они отделяют квадраты друг от друга. Ходить по ним следует осторожно, могут обрушиться, и под ноги нужно смотреть, чтобы не наступить на находки. Их складывают на бровку во время работы.

— Эту огромную площадку вы должны раскопать за лето? — поразилась Татьяна. — Титанический труд!

— Копать — дело нехитрое. Процесс раскопок долгий, но незамысловатый. Сначала работают землекопы. Самый тяжелый этап — вынуть часть земли и зачистить территорию. Археологи фотографируют раскоп, определяют изменения рельефа, стараются понять, откуда начинается культурный слой и где заканчивается. У него, как правило, почва другого цвета, и, кроме того, именно в культурном слое находят большую часть артефактов. Тахеометристы фиксируют зачищенную территорию, все ямы, слои, расположение крупных находок, а следом чертежник переведет в обычный чертеж данные с лазерной рулетки — тахеометра. Его пока по старинке выполняют на миллиметровке от руки. Начальники участков обрабатывают по мере поступления находки, записывают, где они были обнаружены, и только затем их относят в камеральную лабораторию [4]для регистрации. Там находки моют, чистят, сортируют, документируют для дальнейшего изучения.

— А чем же занимается начальник экспедиции? — улыбнулась Татьяна. — Контролем и общим руководством?

— Твой покорный слуга — начальник экспедиции, — с теми же интонацией и улыбкой ответил Анатолий, — будет руководить работами и описывать весь археологический процесс в отчете о раскопках. Думаю, за сезон раскопаем не больше тридцати квадратов. Пока людей маловато. Но к июлю подтянутся еще студенты, волонтеры. Порядка шестидесяти человек. Некоторые из добровольцев уже пятый сезон со мной работают. Правда, люди будут меняться. У кого-то учебная практика закончится, у кого-то отпуск.

— А как ты определил, что нужно копать именно в этом месте? — Татьяна в недоумении оглянулась.

Честно сказать, наяву все выглядело по-другому. Может, потому, что подступы к утесу затянуло березняком, которого раньше не было и в помине. Да и река вроде как отступила. Но скажи она Анатолию о своих сомнениях, что он подумает?

Она еще раз обвела взглядом раскоп, трудившихся в дальнем его углу людей, сопку, вершина которой виднелась из-за леса. Нет, вроде все правильно. Именно с этой сопки спускались воины Тайнаха…

— Шурфы закладываем, визуальную разведку проводим, — спокойно пояснил Анатолий, не заметив ее волнения. — Сегодня появилась куча умнейших приборов — георадары, лазерные дальномеры, электронные теодолиты и нивелиры. У нас работают два оператора из лаборатории неразрушающего контроля. Вот они-то с помощью георадара и уточнили место и границы будущего раскопа. Георадар — это вообще песня. Может распознать предмет размером в три квадратных сантиметра на глубине до одного метра да еще представить все это в трехмерном изображении.

— И что же показал георадар?

— Много что. Уцелели основания шести башен: четырех угловых, еще одной — проездной к полю, и той, через которую выходили к реке. Кроме того, остатки крепостных стен, нескольких внутрикрепостных и двух заглубленных в землю строений. Теперь могу сказать точно: острог погиб от пожара. Кое-где уже дошли до культурного слоя, так там просто слой углей — следы от сгоревших башен, деревянных стен и перекрытий изб.

— Здорово! Теперь ты не сомневаешься, что это Абасугский острог?

Анатолий улыбнулся.

— Не сомневаюсь, но радоваться пока остерегаюсь — чтобы не сглазить. Тьфу три раза, чтобы погода не подвела, чтобы денег хватило прокормить эту ораву, чтобы горючку снова не клянчить, чтобы техника работала как часы… Этих «чтобы» десятка два наберется, а сколько еще непредвиденных ситуаций…



Он взял Татьяну под руку и повел вдоль раскопа.

— Самое трудное — снимать дерн. Часть острога находилась под лесом. Пришлось березняк вырубать, пни корчевать. Но зато в лесу не так сильно нарастает грунт, как в поле, и вымывается он весенней водой меньше. Так что находки лежат ближе к поверхности, чем в открытой степи. В лесу дольше сохраняются на поверхности следы человеческой деятельности. В археологии это называется антропогенным ландшафтом. Если присмотреться наметанным глазом, можно разглядеть ямы от жилищ и прочих строений, могилы, остатки крепостных стен, рвов, защитных укреплений. Перед восточным валом, — Анатолий махнул рукой в сторону сопки, — обнаружили остатки рогаток против конницы — редкий частокол из остро затесанных бревен. Их вбивали в землю под углом.

— И все это вы раскапываете вручную?

— А как ты думала? К тому же — малыми силами. До культурного слоя недалеко, поэтому экскаватор или бульдозер использовать опасно. Все только ручками. Лопата — лучший друг археолога. За сезон так к ней привыкнешь, что с закрытыми глазами определишь, где своя лопата, где — чужая. Правда, профессиональных археологов — раз-два и обчелся. Привлекаем на время сезона музейных работников. Некоторые постоянно со мной работают начальниками участков, чертежниками. Записывают находки, считают их. Наша добрейшая Ольга Львовна много лет заведует камералкой.

Они остановились возле одной из ям. Паренек в майке-тельняшке и в косынке, завязанной по-пиратски за ухом, строительным мастерком аккуратно снимал тонкие слои почвы. Людмила, племянница Анатолия, в соломенной шляпе с широкими полями, в старых джинсах и рубашке, сидела рядом на корточках и перебирала руками почву в пластмассовом тазике, аккуратно растирала комочки. Затем взяла в руки тетрадь и принялась что-то писать в ней карандашом.

— Полевой дневник заполняет, — шепнул Анатолий, кивнув на тетрадь, — слой описывает. А это — Сева. Землекоп и мой студент по совместительству.

При их приближении молодые люди подняли головы, улыбнулись. Людмила кивнула Татьяне, как старой знакомой, прищурилась, посмотрела пристально и серьезно, но удивления не выдала, лишь снова улыбнулась. Дружелюбно, словно и не дерзила недавно.

— Я рада за вас! — сказала и перевела взгляд на Анатолия. А тот спросил:

— Что нового?

— Дошли до культурного слоя, — пояснила девушка. — Пока только зола и угли, — и кивнула на кусок клеенки, что лежал на бровке. — Вон сколько накопали!

На клеенке и впрямь грудой лежали комочки земли, гораздо более темные, чем почва. Ничего особенного Татьяна в них не разглядела. Попадись под ноги — сочла бы за куски высохшей грязи.

Она невольно посмотрела на небо. Солнце еще не перевалило зенит, но уже пекло немилосердно. И так каждый день? Под палящим солнцем, в пыли, в грязи, не разгибая спины? Как рабы на галерах или плантациях сахарного тростника. Одно отличие: на ногах нет цепей и вокруг не стоят злобные надсмотрщики с хлыстами.

— Ну, работайте! — сказал Анатолий и посмотрел на Татьяну. — Давай в тень отойдем. Сейчас объявят перекур, переговорю с начальниками участков, каков улов на сегодня.

Они сели на траву под березами. Анатолий бросил взгляд на часы.

— Подождем минут десять. А я пока лекцию продолжу, — и достал из кармана фляжку. — Пить хочешь?

— Хочу.

Татьяна сделала несколько глотков, вернула фляжку.

Анатолий вновь глянул на часы, улыбнулся.

— Раскоп — всегда интересно! Никогда не знаешь, что под землей таится. Одна находка может перевернуть все представления об эпохе, о людях того времени. И работа на нем, сама видишь, — не приведи господь! Просто так не посидишь, балду не попинаешь. Погода тоже сильно не балует, то жара — не продохнешь, то дождь проливной, то суховей задует. Руки от вечной грязи трескаются, покрываются цыпками. С первых дней девчонки забывают о маникюре, о косметике. Крем от загара тоже несовместим с пылью и потом. Словом, это не пляж и не санаторий. Кое-кто не выдерживает. Но многие ездят не первый год. Друзьями обзаводятся, влюбляются, женятся. И заработок у нас приличный, студенты уже за полгода начинают проситься в экспедицию.

— И так все лето? Без отдыха, без выходных?

— А что поделаешь? Лето у нас короткое. В августе зарядят дожди, и все — конец сезону, хотя вроде тепло еще…

— Ты заранее расстраиваешься по этому поводу?

— Есть немного!

Анатолий оглянулся, махнул рукой.

— После того как исследуем все культурные слои, сделаем чертежи, фотографии, то есть дойдем до материка — пустого слоя почвы, эту часть раскопа в конце сезона закидаем землей. Неисследованные квадраты укроем полиэтиленом, а затем тоже закопаем. Вскроем уже будущим летом.

— И оставите раскоп без присмотра? — удивилась Татьяна.

— Мы его законсервируем, но до того как ляжет снег, придется нанять сторожа. Есть здесь хороший парень. Не пьющий, ответственный. Беда тут в чем? Местное население свято верит, что копать можно только для того, чтобы найти золото. Рассказываем, объясняем, показываем фотографии. Берем на раскопки местных ребятишек, чтоб убедились: находка осколка посуды, ржавого гвоздя или полусгнившего сруба для нас более ценна, чем поиски золотых артефактов. Но нужно два-три года, чтобы люди уверились: не клады мы ищем, а нечто более важное для науки, для истории, наконец.

— А вдруг найдете золотые вещи?

— Упаси господь! — усмехнулся Анатолий. — С одной стороны, конечно, самолюбие греет: сенсация, твое имя на страницах газет… Музыка, аплодисменты, шампанское… Как в театре! Но в реальности все не столь романтично. Найдешь, и что с этим золотом делать? Главное, сразу нужно ставить охрану. Местное население мигом пронюхает, набежит поглазеть и попутно прибрать к рукам то, что плохо лежит. Да и в самой экспедиции могут найтись любители быстрой наживы. Тьфу три раза, Бог нас миловал! В моих экспедициях воровства не было, но ведь всякое случается. Так что с золотом проблем хватает. Придется сдавать его в банк, а до этого банка еще добраться надо.

Он с досадой махнул рукой.

— Народ у нас падкий на сенсации. Газеты мигом растрезвонят, да еще приврут с три короба. Вот и повалят дикие орды днем и ночью на раскоп и в лагерь. Будут хватать за руки, выяснять отношения, рассказывать о кладах. Одолеют просьбами взять в долю, станут угрожать и взывать к совести. Хорошо, если этим ограничатся. Был недавно случай, в соседнем регионе… Начальника экспедиции подкараулили три отморозка. Подкараулили, когда он на лошади в одиночку возвращался из райцентра. Заарканили, стащили с коня. Увели с собой. Стали требовать золото. Пытали его, пальцы отрубили, уши отрезали. А что он им мог сказать? Что нашли только скелет и дюжину бронзовых безделушек? Словом, после всех издевательств, парня зарубили лопатой. Не оставлять же в живых свидетеля?

— Их не нашли? — быстро спросила Татьяна, тщетно пытаясь избавиться от кома в горле. Может, потому, что представила Анатолия на месте несчастного парня?

— Нашли, куда им деваться? На следующий день. Дебилы заливали неудачу аракой. Повязали тепленькими. Даже от улик дуреломы не избавились. А парня жалко! Молодый был, перспективный, а погиб от руки тупой и жадной деревенщины. А все оттого, что один из студентов взял да ляпнул: ищем, мол, золото в кургане. Нашли целую статую из золота, лежит в сундуке у начальника — в сейф не вмещается. Сказал просто так, для смеха, чтобы отцепились. Потом бедняга рыдал, каялся, о землю головой бился. Только слишком поздно осознал, что его болтовня человека сгубила! Словом, золото и драгоценности — мечта кладоискателя. В археологии ценится уникальность находки, пусть это даже куски керамики. Так что наша цель найти не золото, а уникальные артефакты. Да и какое там золото на раскопе острога? Разве что пару монет найдем или женское украшение.

Он тяжело вздохнул и едва заметно улыбнулся. А улыбка у него была замечательная. От таких улыбок самому хочется улыбаться. Правда, глаза у Анатолия были грустные, а может, усталые? Татьяна исподтишка наблюдала за ним и слушала, что он говорит:

— Здесь одно хорошо. До ближайшего села километров сорок. Правда, для пьяных кретинов это не расстояние. Вроде всех убедишь, что золота не нашли. Но всегда найдутся те, которые не поверят. Дескать, мы — люди простые, в академиях не учились. Обмануть нас проще пареной репы! Вот и проникают по ночам на раскоп. Поэтому у нас твердое правило — после первых же находок лагерь и раскоп без охраны не оставлять. Иначе даже инструменты растащат из вредности и камералку разграбят.

— У вас и оружие есть? — быстро спросила Татьяна.

— Какое оружие? Кайла и лопата. У Пал Палыча, нашего завхоза, старенький дробовик. В крайнем случае зарядим его солью. Есть еще травматический пистолет. У меня. Остальное не положено. Это черных копателей автоматчики охраняют. Рассказывали мне, как они настоящих археологов отпугивают. Сначала предупредительный выстрел в воздух, а потом и в ногу пуля может прилететь. У нас тоже был случай лет восемь назад. Ушлые аборигены украли все разметочные колья на квадратах. Они обычно из алюминия. И сдали как цветной металл. Пытались их догнать, так они бабахнули из дробовика. Двух моих студентов пришлось в больницу везти. Мне — куча неприятностей, остальным — масса работы по восстановлению сетки координат. Так что против дробовика лопата бессильна…

— Анатолий Георгиевич!

Истошный вопль заставил их вскочить на ноги. Кричал тот самый парень в пиратской косынке.

— Нашел! Смотрите, что я нашел! Золото!

— Ну вот, нагадал козе смерть! — с досадой произнес Анатолий.

А парень, выбравшись из раскопа, уже бежал к ним, сжимая что-то в ладони. Следом, придерживая шляпу за поля, спешила Людмила.

— Перекур! Пятнадцать минут! — пронеслось над раскопом.

Мигом вся толпа работавших окружила их плотным кольцом. Те, кому не удалось пробиться в первые ряды, подпрыгивали, вставали на цыпочки, тянули шеи, отталкивали более удачливых. Гвалт стоял неимоверный, пока Анатолий не рявкнул:

— Тихо! Отойти всем на пять шагов! И не мешать!

Он осторожно взял бурый комок спекшейся глины, внимательно осмотрел, перевел взгляд на парня.

— Сева! С чего ты взял, что это золото?

Тот растерянно развел руками.

— Так это… Ковырнул… Блестит!

— Я вот тебе ковырну! — рассердился Анатолий. — Велено: все складывать в пакеты и отдавать в камералку. Там будут ковырять, очищать и мыть. Твое дело — найти! Понял? Найти, зафиксировать место находки и бережно эту находку упаковать!

— Простите! — парень покраснел. — Но это, кажется, перстень…

— Креститься надо, когда кажется, — проворчал Анатолий. — Еще раз такое повторится — и выгоню! Накроется твоя практика медным тазом!

Парень опустил голову, но не уходил, косил любопытным глазом. Анатолий осторожно нажал пальцами на комок, и тот развалился на две половинки, как скорлупа ореха. А внутри и впрямь был перстень. Почерневший, слегка оплавленный, но при виде его у Татьяны подкосились ноги. Перстень Германа Бауэра! С головой льва! Правда, вместо двух изумрудов — один. Вторая глазница была пустой…

Глава 4

Затаив дыхание, Татьяна отошла в сторону, присела под березой. Но никто не заметил, что она покинула раскоп, и никому не было дела до ее испуга. Всех волновал только найденный перстень. Она подняла забытую Анатолием фляжку, сделала несколько торопливых глотков и наконец перевела дух. У-уф! Выходит, то, что ей снилось, совсем не фантазия? Но как объяснить эти видения нормальному, трезвомыслящему человеку, который наверняка сочтет их бредом? И будет абсолютно прав. Кто в здравом уме поверит в странные перемещения во времени, пускай даже во сне? Но она-то знает — все виденное ею, по сути, пережитое и прочувствованное — правда! И подтверждение этому — перстень с указательного пальца Германа Бауэра!

Неужели во всем виноваты серьги и перстень Айдыны? Может, не стоило их надевать? Жила бы себе, поживала, спокойно, без потрясений, без терзающих душу сновидений. Но почему Анастасия Евгеньевна отдала украшения именно ей? Если тетушка знала об их тайной силе и проблемах, которые несет в себе эта сила, то не проще ли было оставить их в шкатулке как красивую антикварную вещицу? Но ведь не оставила же, почему?

Татьяна снова отхлебнула из фляжки. Несомненно, серьги и перстень — особый знак, ключ к разгадке всего происходящего с Татьяной, который послан ей свыше, через время и пространство. Но почему именно ей? Для чего? Чтобы перевернуть жизнь? Разрушить прежний уклад, перекроить судьбу по новым лекалам, выбрать тот единственный путь, который так и остался бы неведомым, закрытым, перегороженным шлагбаумом привычек, обязанностей, страхов и кучей условностей — всего того, что мешает человеку осознать свой талант и предназначение?

Татьяна вздохнула, прислонилась спиной к березе, закрыла глаза. Теплый ветерок ласково касался лица, над головой шелестела листва. Она почувствовала: что-то опустилось ей на плечо. Она приоткрыла глаза. Надо же, бабочка! Белая, капустница. Сложила крылья, замерла, лишь черные усики слегка подрагивают. Татьяна боялась перевести дыхание, чтобы не вспугнуть бабочку. И загадала желание: если улетит быстро, то унесет с собой все неприятности, если задержится на плече, то покоя Татьяне не видать, как своих ушей. И бабочка словно услышала ее. Мигом расправила крылья и унеслась, точно цветочный лепесток, гонимый порывами ветра.

Татьяна проводила ее взглядом. Если бы удалось столь же легко и мгновенно отправить в полет все беды и злосчастья, что навалились на нее в последнее время! Прошедший год она пережила, точно стихийное бедствие. События обрушивались, как шторм, закручивались, как смерч, накатывались, как цунами. После аварии она, по сути, осталась одна. И сама справлялась с бедой. Горестно сознавать, что особо никто и не предлагал помощь. Все занимались своими делами, решали свои проблемы… И родители, и брат… Еще год назад у Татьяны были тетя Ася, друзья, коллеги, приятели, любовь, наконец. Но в тяжелейший момент она осталась без привычного круга общения, с обостренными чувствами, с обнаженными нервами, с осознанием непоправимости случившегося. Один на один со своей бедою. А близких подруг у нее, как оказалась, никогда и не было. Так, приятельницы, с которыми разве что кофе попить. Поэтому, наверно, у нее никогда не возникало желания поделиться с ними тревогами, болью, сомнениями, посоветоваться, рассказать о настигшей беде… Да, она справилась! Выкарабкалась! Преодолела страх и безверие! Без советов подружек, без соболезнующих взглядов, без осуждения и сочувствия.

Жизнь — все равно что дорога! То скоростная автотрасса, то разбитый проселок. То ухаб, то яма, то прямо вперед, а то вдруг развилка: иди туда, не знаю, куда. Это звучало, наверно, банально, но воспринималось ею как откровение свыше. В какой-то миг Татьяне удалось понять, что одиночество, по сути, благодать, которая не всегда осознается и дается не каждому. Это не испытание, а редкостный подарок, когда человек сам, без подсказок и советов, без поддержки и сочувственных вздохов, вдруг уясняет, что способен на многое. И решать свои проблемы он должен сам, без слез и упреков. Ведь никто не виноват в том, что с ним происходит! Как никто не волен предотвратить несчастье.

И Таис, старая, мудрая Таис не зря сказала, что после всех испытаний она станет сильнее, а жизнь заиграет новыми красками — более ярких и сочных цветов. Но когда это случится, пока неизвестно.

Татьяна вздохнула, вновь отпила из фляжки. Со стороны она наблюдала, как Анатолий вертит в руках перстень и что-то негромко объясняет столпившимся возле него землекопам. А тишина вокруг стояла такая, что слышно было, как гудит шмель над кустиком желтой льнянки.

Она смотрела на Анатолия и думала: как случилось, что этот человек внезапно вторгся в ее жизнь и полностью перевернул все ее прежние представления о реальности, о любви, о творчестве, наконец. Получается, он — единственный, кто не оставил ее в беде, не позволил спрятаться в кокон, отгородиться от всего мира и оттого этот мир возненавидеть. Чужой, почти незнакомый человек. Но за этот год он стал ей самым дорогим, самым близким. В письмах она рассказывала ему о том, чего не доверяла матери. О своих сомнениях, неуверенности, тревогах. И никогда — о страданиях. Но он понимал с полуслова. Уговаривал, убеждал, веселил. Бывало, ругал, но не жалел, не выжимал слезу…

Татьяна пыталась понять, зачем он писал ей — ежедневно, помногу? Ведь она привязалась к этим письмам, к этому общению. Не отходила от компьютера, без конца проверяла почту. И начинала тихо паниковать, когда письма вдруг день или два не приходили. А он порой писал их под утро, судя по разнице во времени. Значит, они тоже были для него важными? Одной жалостью целый год непрерывного общения не объяснишь…

— Людмила! — неожиданно повысил голос Анатолий и отвел взгляд от перстня. — Где спирт?

— Сейчас! Сейчас! — племянница появилась мгновенно с пузырьком и ваткой в руках. И, плеснув на ходу из пузырька на ватку, подала ее Анатолию.

Он осторожно обтер перстень. Снова глянул.

— Ну что, Всеволод! Свою награду ты заслужил. Первая значительная находка на раскопе. Мужской серебряный перстень! Так что банка сгущенки за мной!

— Серебряный? — разочарованно протянул парень. — А я-то думал!..

— Дурак ты, Севка! — рассердилась Людмила. — Он же дороже всякого золота!

— Перстень серебряный, а камень, похоже, драгоценный! — Анатолий протер его ваткой. И тотчас тонкий солнечный луч отразился от камня, прочертив тонкую светлую полосу по щеке Анатолия.

— Ух ты! — восторженно закричала молодежь на разные голоса.

— Изумруд! Точно! — кивнул Анатолий. — Жаль, второй камешек выпал. Надо будет просеять тщательно почву, вдруг потеря найдется. Хотя вряд ли, изумруд не терпит высокой температуры, быстро разрушается. — Он похлопал паренька по плечу. — Ну, герой, с почином тебя! И нас, конечно. Перстень явно принадлежал какому-то купцу. Дорогой, массивный… Постой, постой… — Он поднес перстень к глазам. — Надпись какая-то? Забита грязью… У кого лупа есть?

Кто-то протянула ему лупу, а Людмила — новую ватку со спиртом. Анатолий тщательно протер внутреннюю сторону дужки перстня, подставил лупу.

— Ну-ка, ну-ка! Что здесь написано? Ага! Gott mit uns! С нами Бог!

— Фу! — презрительно скривилась Людмила. — Фашистская надпись!

Анатолий усмехнулся:

— Ох, не права ты, Люсьен! Это слова из Библии. В свое время, только в русском варианте, являлись девизом Российской империи. А затем появились на пряжках солдатских ремней сначала в прусской армии, а позже — в германской. Так что в сухопутные части вермахта перешли по наследству.

— А я читал где-то, что этот девиз был выбит на пряжках у эсэсовцев, — подал голос Сева.

Анатолий усмехнулся:

— Ошибаешься! На пряжках у эсэсовцев был совсем другой девиз «Meine Ehre heißt treue!» [5]. Кстати, римские легионеры тоже шли на врага с боевым кличем «Nobiscum Deus» — «Бог с нами!».

Он снова посмотрел на парня.

— Пойдем! Покажешь, где нашел! А всем в штыки! — он окинул грозным взглядом притихших копателей. — И в раскоп! Час до обеда остался.

Обняв Севу за плечи, Анатолий направился к его квадрату. Людмила поспешила следом. О Татьяне совсем забыли. Но она обрадовалась передышке. Есть время собраться с мыслями. Она почти со страхом поглядывала на раскоп. Какие еще сюрпризы он приготовил? И всячески пыталась успокоить тревогу, но получалось неважно. Над раскопом висела звенящая тишина. Виднелись только спины людей, молча орудовавших лопатами, совками и мастерками.

— Таня!

Голос Анатолия заставил ее вздрогнуть. Он подошел сбоку, незаметно.

— Ты что побледнела? На солнце перегрелась? Устала? — Он опустился рядом с ней на траву. Глаза его радостно блестели. — Видела, какую прелесть мой студентик откопал?

И вытряхнул перстень из прозрачного пакетика на ладонь. Снова яркий луч отразился от камня. Анатолий смотрел на находку взглядом футбольного фаната, обретшего потную майку своего кумира. Словом, светился от счастья.

— Глянь! Перстень явно принадлежал немцу. А вдруг самому Герману Бауэру? Не зря же мы его сегодня вспоминали? — И заглянул ей в глаза. — Нет, что-то с тобой не так. Сейчас прикажу отвезти тебя в лагерь. А мне нужно остаться. С Федором поговорить. Помнишь, мы его на переправе подобрали?

Татьяна кивнула. Разве она могла забыть Федора? Но только и вправду почувствовала себя плохо. И все же нашла в себе силы спросить:

— Как он? Работает?

— Я его бригадиром поставил. Толковый мужик, ответственный!

Анатолий вскочил на ноги, подал ей руку. Заметил смущенно:

— Не обращай внимания, если я ругаюсь или кричу немного. Не поверишь, тут словарь сужается до десятка слов: «начали», «курить», «еще час ударной работы» и «убирайте мусор». Причем после команды «Убирайте мусор!» народ, наплевав на все святое, мигом пытается сбежать. Вот тут бригадир и нужен. Иначе все инструменты побросают как попало и смоются в лагерь или на речку…

И снова посмотрел на нее с беспокойством.

— Что случилось? Такое впечатление, что я говорю, а ты не слышишь! Может, вернешься к Таис? Отдохнешь, соберешься с духом.

— Нет-нет, — отказалась она. — Я лучше здесь останусь. Быстрее привыкну к жаре и лагерной жизни.

— У нас до пяти вечера обеденный перерыв, а потом до девяти — снова в поле. Если хочешь, побудь это время в камералке, посмотри первые находки, которые подняли из раскопа.

— А можно мне зарисовать перстень? — спросила Татьяна. — Очень интересная работа!

— Конечно, — обрадовался Анатолий. — Фотоснимок все равно не передаст деталей. А если сделаешь его в цвете, то тебе цены не будет!

— И получу за это банку сгущенки? — улыбнулась Татьяна.

— Нет, взамен получишь мою любовь и уважение, — Анатолий быстро отвел взгляд, но сердце ее забилось и того быстрее. — Смотри, у него ступенчатая огранка. Она так и называется — изумрудная. В древнейшие времена изумруды в основном добывали в Египте, в копях Клеопатры. Возможно, и этот камешек египетский, привезен из крестовых походов.

Анатолий повертел перстень в руках, словно что-то прикидывая.

— Знаешь, — взгляд его стал задумчивым, — этот камень не терпит лживых и злобных людей — им он приносит несчастье. А еще говорят, что изумруд укрепляет здоровье, продлевает жизнь и вообще нейтрализует любой негатив. Его нужно пристально и подолгу разглядывать, дескать, в нем отражается все тайное и видится будущее. Словом, замечательный камень!

— Ты и в камнях разбираешься? — Татьяна в веселом удивлении всплеснула руками.

— Ровно столько, сколько нужно в моей профессии, — ответно улыбнулся Анатолий и поднес перстень к глазам. — Удивительное дело, что камень вообще сохранился! Очень он нежный на самом деле. А этот пожар пережил, не потускнел, не потрескался.

Он осторожно вернул перстень в пакетик.

— Что ж, с первой значительной находкой нас. Дай бог, не последней!

— Здравствуйте, — раздалось за спиной, — можно посмотреть?

Татьяна вздрогнула и оглянулась. Федор! Легок на помине.

А тот уже опустился на корточки рядом с Анатолием, взял у него пакетик с перстнем. Осмотрел с мрачным видом и покачал головой.

— Знатная находка! Нетипичная!

— Судя по надписи, перстень принадлежал немцу, — сказал Анатолий.

— Не скажите, — усмехнулся Федор. — Многие из окружения Петра Первого носили такие перстни. Тайное Братство Белого Льва. О нем мало что известно, но по своему влиянию оно не уступало масонам.

— Братство Белого Льва! — шлепнул себя по лбу Анатолий. — Как я упустил? Голова льва, надпись… Выходит, перстень принадлежал кому-то из важных особ, близких к Петру? Он ведь тоже был членом Братства?

— Слухи эти ничем не подтверждены, — Федор чиркнул зажигалкой и прикурил сигарету. — Но хозяином перстня, тут я с вами согласен, мог быть кто-то из сподвижников Петра Первого.

— Мирон Бекешев или Герман Бауэр…

— Герман Бауэр?

Татьяне показалось, что Федор насторожился.

— Ну да! Мирон Бекешев, воевода Краснокаменского острога, был некоторое время приказчиком на Абасуге, затем его сменил Бауэр. Оба — люди Петра Первого.

— Вам лучше знать, — усмехнулся Федор и поднялся на ноги. — Я сегодня подежурю на раскопе.

— Я и сам хотел просить вас подежурить ночью, — сказал Анатолий и тоже поднялся на ноги. Пожал широкую ладонь бригадира. — Распоряжусь, чтобы ужин вам доставили на раскоп.

— Вечером не ем, — отрезал Федор, — а чай и сам вскипячу на костре. Есть у меня котелок и заварка.

— Ну смотрите! — пожал плечами Анатолий. И подал руку Татьяне. — Поедем в лагерь?

Федор смерил ее взглядом, усмехнулся.

— Гляжу, с костылями расстались?

— А вам что за дело? — неожиданно рассердилась она. — Рассталась и рассталась! Вас это волнует?

— Абсолютно не волнует! — Федор прищурился. — Простите за бестактность! — и, кивнув, направился в сторону раскопа.

Отчего-то вдруг от этих слов, несмотря на вполне корректный тон, в воздухе вновь повисла тревога. Словно колючий осенний ветер забрался под легкую рубаху и прошелся по телу неприятным ознобом. Татьяна посмотрела на Анатолия и поняла, откуда взялась тревога. Его глаза. Они были холодными и немного грустными.

— Что ты на него взъелась? — Анатолий покачал головой. — Об этом сегодня не один Федор спросит. Таково уж племя человеческое. И всем будешь дерзить?

— Прости, — Татьяна виновато улыбнулась. — Почему-то он меня раздражает! Есть в нем что-то такое… Не знаю, как объяснить…

— Брось! — Анатолий обнял ее за плечи. Взгляд его немного повеселел. — Нормальный он мужик. Толковый! Посмотри, какой у него порядок на раскопе. Муштрует школяров — будь здоров!

— Прости, — повторила Татьяна. — Наверно, я плохо разбираюсь в людях. Тебе виднее.

Помолчала мгновение, оглянулась на раскоп и перевела взгляд на Анатолия.

— Пожалуй, я сегодня точно поработаю в камералке. Зарисую перстень, может, еще на что сгожусь…

Анатолий засмеялся и снова обнял ее за плечи. Похоже, ему это нравилось. Впрочем, она ничего не имела против.

— Правильно ты решила. Ольга Львовна мигом займет тебя работой. Особенно, если узнает, что ты профессиональный художник. Она — женщина строгая, но добрая. Думаю, у тебя получится найти с ней общий язык. Но предупреждаю: это очень и очень непросто!

Татьяна не успела ответить. Над березовой рощей, над рекой, над синими сопками поплыл почти колокольный звон. Это в лагере кто-то принялся методично бить в обрубок железного рельса, висевший рядом с полевой кухней.

И тотчас раскоп огласился радостными криками, ожил, поднялась суета, и в мгновение ока шумная, потная, успевшая загореть до черноты археологическая братия снялась с места и наперегонки бросилась к реке.

— Смоют грязь и — за стол! — улыбнулся Анатолий. — А ты не хочешь искупаться?

— Нет-нет, — замахала она руками. — Я потом, позже…

— Ну смотри! А я искупаюсь, — Анатолий подвел ее к машине. — Поезжай в лагерь. Встретимся за столом. А то голодная орда сметет все в одночасье!

Татьяна проводила его взглядом. Начальник экспедиции, сбрасывая на ходу кеды, майку, шорты, обогнал своих подопечных и, подпрыгнув, ринулся с обрыва в воду. Следом за ним с хохотом, визгом, отчаянными воплями устремилась молодежь.

— Я пройдусь пешком, — Татьяна улыбнулась водителю. — Лучше ребят подвезите после купания.

Она направилась по тропинке сквозь березовую рощу. И с первых шагов поняла, что не прогадала. Под деревьями было свежо и прохладно. Среди высокой травы горели жарки, пунцовели марьины коренья, желтая куриная слепота завладела пригорками, уступив низины нежным незабудкам. Берега узкого ручья затянули кусты отцветавшей черемухи. Тихо журчала вода, громко пели птицы, над цветами шиповника жужжали пчелы и шмели, порхали разноцветные бабочки.

Татьяна раскинула руки, зажмурилась и вдохнула полной грудью ароматы первых дней лета. Как здорово снова ощутить себя сильной, здоровой, смелой! Как здорово, когда волны чувств вновь подхватывают тебя, возносят, раскачивают, как на качелях… Почвы уже нет под ногами, волны бросают из стороны в сторону. Ты захлебываешься, словно водой, любовью и счастьем — ведь любовь неотделима от жизни, как и жизнь — от любви. Поэтому и хочется сохранить их с одинаковой силой, они равнозначно желанны и необходимы… Даже в худшие времена Татьяна верила в лучшее. Сомневалась, страдала, плакала, но неизменно верила… Теперь и боль, и отчаяние позади! А впереди? Впереди — непременно, счастье! Только счастье! И взаимная любовь!

Глава 5

Татьяна только-только подошла к лагерю, как подвалила шумная ватага, посвежевшая после купания, веселая и голодная. Самому старшему — едва за тридцать, остальные и того моложе. Анатолий был среди них — оживленный, кеды и майка в руках. Первым делом нырнул в палатку и мигом появился обратно в чистой рубахе и сандалиях на босу ногу. Подошел к Татьяне, робко стоявшей в стороне, подвел ее за руку к столу. Представил. Любопытные взгляды скользнули по ней и тотчас переместились на дежурных, которые весело размахивали черпаками, призывая становиться в очередь за едой.

Молодые люди радостно загалдели и, прихватив миски, устремились к полевой кухне. Но и в очереди они не прекращали говорить о раскопе, обсуждать находки. Перстень, который нашел Сева, развал горшка, обнаруженный неизвестным Татьяне Митькой… Получив свою порцию, садились за стол и жадно набрасывались на еду. В мисках — салат из первых овощей, макароны с мясным рагу. Макарон, как в любом полевом лагере, оказалось неприлично много. И чаю. Пей сколько хочешь! Анатолий громко сообщил, что к вечеру должен вернуться из города завхоз экспедиции с новым запасом провизии, и позволил народу доесть пряники. Пряники! Ура! И конфеты! Слипшаяся от жары карамель. Но молодежь набросилась на сладости с тем же энтузиазмом, с которым докапывалась до культурного слоя. Но пряников, как и конфет, никогда не бывает много, поэтому снова пили чай, уже с хлебом и сахаром. И разговоры, разговоры… Но ничего личного, ничего отвлеченного. На устах у всех раскоп. Кое-кто готов работать на нем и в жару, и без перерыва, но строгий приказ начальства — до пяти вечера всем отдыхать!

Никто особо не перечил, хорошо понимая: с начальством лучше не спорить! Начальник всегда прав — проверено на личном опыте поколениями подчиненных.

Из небытия вдруг вырос вопрос завтрашнего дежурства. В рядах молодежи тут же возникло смятение: мало кто горел желанием оставаться в лагере. Переходящий будильник черной меткой лег в ладонь Людмилы.

— Почему опять я? — она обиженно надула губы. — Я два дня назад дежурила. Мне на раскоп надо!

Но на раскоп требовалось идти всем, и в бедственное положение Людмилы вникать никто не собирался, несмотря на ее горестные вздохи.

— Шумно у нас, конечно! — Анатолий, улыбаясь, склонился к Татьяне. — Археологи — народ увлеченный, заводной, со своими шутками-прибаутками, былями и небылицами, землекопы — в основном старшеклассники и студенты. За ними как раз глаз да глаз нужен! Словом, скучать не приходится! Порой так тебя разыграют, так подловят! Глянь, вон та шайка-лейка, вместо того чтобы отдыхать после обеда, бродила на днях по степи и наткнулась на частично разрушенную каменную писаницу [6], а под ней нашли две плиты с древними личинами. Никем еще не описанные. Вот, спорят, к какой культуре относятся.

Он махнул рукой в сторону дальнего конца стола, за которым что-то шумно обсуждали его подопечные. Три парня и две девушки, не забывая работать ложками, склонили головы над листами бумаги: то ли рисунками, то ли большими черно-белыми фотографиями.

— Скорее всего, петроглифы [7]— тагарские [8], а личины — окуневские [9].

И улыбнулся.

— Хочешь познакомиться с творчеством древних художников? По сути, твои коллеги.

— Конечно, хочу, — Татьяна улыбнулась в ответ. — А не помешаем юным исследователям?

— Этим юным исследователям палец в рот не клади, — добродушно усмехнулся Анатолий. — В споре порвут даже научного руководителя. А не порвут, так хоть покусают.

— То-то, смотрю, ты весь покусанный! — рассмеялась Татьяна.

— А у меня шкура динозавра, не прокусишь, не пробьешь! — Анатолий подхватил ее под локоть. — Пошли уже! Покажу тебе эстампажи наскальных рисунков на микалентной бумаге.

— Микалентная бумага? — переспросила Татьяна. — Я знаю, ее применяют в реставрации. А техника эстампа известна любому художнику.

— И в реставрации, и в авиамоделировании. В археологии ею пользуются для упаковки особо ценных экспонатов. А наш замечательный художник Владимир Капелько — друзья называли его Капелей — придумал, как с ее помощью копировать петроглифы.

— Владимир Капелько? — Татьяна остановилась на мгновение. — Я помню его работы. Но я не знала, что он из Хакасии. Очень талантливый и самобытный мастер.

— А еще поэт, большой выдумщик и оригинал, — Анатолий улыбнулся. — Чудак с открытой душой. Капеля был настоящим фанатиком древней истории Хакасии. Тридцать лет собирал древние петроглифы со скал по берегам Енисея, Маны, Абакана, Лены, в степях Хакасии, Тувы. Он первым применил для копирования наскальных рисунков микалентную бумагу. После того как ее намочишь в воде, она не ссыхается и не крошится, а сохраняет свой первоначальный облик. Лист прикрепляется поверх петроглифа к скале и смачивается водой, чтобы она вдавилась во все углубления. Бумага заполняет собой все трещинки и мельчайшие выемки в скале. После высыхания ее натирают черной краской. Получается четкий оттиск фактуры камня — до последнего бугорка или углубления. Эстампажи на микалентной бумаге, по сути, последнее слово в мировой практике копирования наскальных изображений. Помню, с каким восторгом учились мы у Капели делать первые копии. А вот моим студентам это уже не в новинку. Привычно и обыденно.

Они подошли к ребятам. Те разом подняли головы.

— Не отвлекайтесь, — сказал Анатолий. — Мы вам не помешаем.

И повернулся к Татьяне:

— Рисунки выбивались на скальном фризе точечными ударами, а потом заполнялись охрой, смешанной с животным жиром. Им, по крайней мере, пять тысячелетий, а сохранились — как ни в чем не бывало. Краска защищала от воздействия стихий. В коллекции Капели более семисот эстампажей, двести пятьдесят листов сделаны с памятников, безвозвратно утраченных в результате их затопления Красноярским и Саяно-Шушенским водохранилищами. Более двухсот листов содержат изображения, которые никогда не публиковались. Научную и историко-культурную ценность коллекции трудно переоценить. Эксперты оценили ее в более чем тринадцать миллиардов американских долларов.

— Ничего себе!

Студенты разом подняли головы. Глаза их заблестели.

Анатолий улыбнулся.

— Ох и падкие ж вы на доллары! Сколько раз я вам говорил, что хакасские петроглифы не только уникальны, они бесценны для нашей истории и культуры!

— Кто спорит? — отозвался один из студентов. — Но суммы и впрямь астрономические. Я тут прикинул: это ж двадцать бюджетов нашей Хакасии!

— Выходит, — встрепенулась одна из девушек, — республика смогла бы безбедно прожить два десятка лет только на эстампажах Капелько?

— Нет, вы посмотрите на них! — Анатолий покачал головой. — Не стыдно вам? Вот молодежь пошла, только о деньгах и думает!

Студенты переглянулись.

— О деньгах можно не думать, но что поделать, если все проблемы от их отсутствия.

Анатолий смерил их долгим взглядом, вздохнул, затем осторожно приподнял лист бумаги за края и обратился уже к Татьяне.

— Смотри, как выразительно! До сих пор ученые пытаются понять: зачем на стены пещер, скалы наносились рисунки, с какими обрядами и мифами они связаны.

— Древнему человеку, наверно, тоже хотелось выплеснуть свои эмоции, после удачной охоты или победной битвы? — Татьяна осторожно коснулась оттиска. — Как любому художнику…

— Не совсем так, — покачал головой Анатолий, — в древние времена этим занимались не абы кто и не абы как, а только избранные — жрецы или шаманы. И рисунки наносили в местах святилищ, там, где проводились обряды. И, конечно же, не то, к чему просто душа тянется, а строго определенные, несущие сакральный смысл изображения. Эти рисунки — своего рода «иконы», изображения священных животных, небесных светил.

Анатолий склонился над листом бумаги, не касаясь оттиска, обвел пальцем контуры петроглифов.

— На территории Хакасии много писаниц. Самые древние относятся где-то к неолиту, самые поздние — к концу девятнадцатого и даже к двадцатому векам. Вот на этом, совсем небольшом фрагменте писаницы виден почти весь набор типичных изображений: фантастические звери и птицы, духи и родовые знаки — тамги, дикие и домашние животные, картины мироздания, обряды почитания божеств и духов. Это искусство вообще наполнено символизмом, в окуневской культуре часто встречаются антропоморфные персонажи. Это звери с элементами медведя, волка и птицы, которые поглощают солнце. Человек как таковой не предстает здесь в роли героя. Герои появляются позже, уже в тагарской культуре. — И он протянул ей лист. — Хочешь в руках поддержать?

Татьяна приняла у него оттиск и подняла его повыше. Солнечные лучи пронизывали бумагу насквозь, отчего изображения казались объемными и словно плавали в воздухе. Вздохнув, она аккуратно вернула эстампаж на стол.

— Здорово! Ощущения неповторимые!

— На этом листе, — продолжал Анатолий свой рассказ, — можно рассмотреть жилища тагарцев, котлы, в которых они готовили пищу, повозки, на которых передвигались. Встречаются картины битв, охоты, сцены боевых схваток. Соответственно, имеются воины в доспехах и при полном вооружении.

— Просто «Война и мир» получается, — улыбнулась Татьяна. — Только в наскальных рисунках.

Анатолий расплылся в ответной улыбке и снова подхватил ее под локоть.

— А ты как думала? Вся история человечества — бесконечная череда войн. И, слава богу, что живы пока эти памятники, которые позволяют нам хоть на шажок заступить в ту или иную эпоху, — и, махнув рукой, озорно блеснул глазами. — Тут всего за неделю не перескажешь. При желании увидишь все сама, прикоснешься к петроглифам. Не поверишь, но они всегда теплые и пульсируют под пальцами, словно живые. В конце сезона я обязательно свожу тебя на Боярскую или Сулекскую писаницу. А сейчас давай-ка выпьем еще чайку, если ты не против?

Глава 6

Они вернулись за стол. Анатолий устроился напротив, облокотился на столешницу.

— Как тебе копии петроглифов? Впечатлили?

— Здорово! Но я хотела бы сама попробовать скопировать их. Это сложно?

— Не очень, но навык определенный нужен. На днях, возможно, выберемся к этой писанице, если ничто не помешает, тогда и попробуешь сделать копии. Дам тебе в помощь Люсьен. Она уже набила руку в этом деле.

Анатолий отхлебнул из кружки чай, помолчал, затем заговорил снова:

— В девяностых годах некоторые эстампажи Капели обманом вывезли за границу. Позже они нашлись во Франции и Великобритании. Слава богу и ФСБ, все удалось вернуть. Недавно их показали на выставке в республиканском музее.

Он снова отхлебнул чай, обвел взглядом лагерь.

— Вот так и живем! Как в песне поется: «Не ждем тишины…» К вечеру, бывает, умаешься до чертиков в глазах, особенно, если на раскопе до сотни человек пашет. И каждый норовит что-то спросить, обратить на себя внимание, а уж напортачить, испортить — хлебом не корми. Иногда умудряются такое сотворить, что только за голову хватаешься. Года три назад раскапывали мы курган. В том месте дорогу прокладывали, и строители просто над душой стояли. Нашли десяток костей да остатки бревенчатого сруба, в котором покойник лежал. Говорю: «Ничего не трогать, пока мы его не зачертим и глубинные отметки не возьмем!» Отошел на пару минут к другому квадрату, а землекопы мигом сруб развалили. Ору на них, а они руками разводят: «Чего вы расстраиваетесь? Там же не бревна, труха одна! Тронули, они и рассыпались!» Так что и надзор нужен, но и поощрять, естественно, надо за хорошие находки. Как сегодня!

— Здорово тут у вас! — улыбнулась Татьяна, — И обед вкусный. И чай… Давно с таким удовольствием не обедала.

— Я рад, что тебе нравится!

Анатолий прищурился, наблюдая, как молодежь постепенно отваливала от стола, а дежурные принялись собирать грязную посуду в опустевшие котлы. И снова перевел взгляд на Татьяну.

— В экспедиции всегда хочется есть! До безумия! Свежий воздух, работа тяжелая! Видела, как девчонки работали ложками? Они еду, как чайки, заглатывают. Про парней и говорить нечего. Я лично голод в экспедиции вообще не переношу. Желудок не кричит — орет: поддай топлива! Кстати, ты заметила, у нас отнюдь не диетическое питание: пища жирная, хлеба — море, сладостей — конфеты, пряники, сахар — не жалеем. Мозгам тоже нужна пища. Ужинаем частенько после десяти вечера, а народ худеет. Я в прошлом сезоне килограммов десять сбросил. Вечером на работу выходим с семнадцати до девятнадцати. Школьникам больше шести часов работать по закону не положено. А вот для взрослых закон не писан. Ужин обычно начинается в восемь вечера, а народ подтягивается и в девять, и в десять часов. Иных чуть ли ни палкой приходится выгонять с раскопа.

И вновь пристально посмотрел на Татьяну.

— Можешь отдохнуть в моей палатке, а я здесь, за столом, поработаю. У нас и душ есть неплохой. За кухней мы кабинку для поваров соорудили. Вода в железной бочке, и к вечеру — почти кипяток… И постирать — без проблем! В этом сезоне у нас две стиральные машины…

— Как хорошо вы устроились! — всплеснула руками Татьяна. — Никогда бы не подумала. Стиральные машины! В поле…

— Прогресс! — улыбнулся Анатолий. — У нас в экспедиции три генератора, разные по мощности. Для освещения и компьютеров годятся слабенькие. Для сварочного аппарата и других нужд — мощнее, бензиновые и на солярке. Для них возим с собой топливо, обычно — бочку бензина да две солярки на месяц. Топливо нужно и для моторной лодки, без нее на реке никак, и для полевой кухни. На костре уже давно не готовим. Армейская печка работает на солярке и рассчитана на роту, так что хватает на всю ораву. Есть еще газовая плита, на которой готовят поджарку и пекут хлеб. Генератор заводим в шесть утра, когда повара поднимаются, выключаем после обеда и включаем уже часа в четыре дня до двенадцати ночи. Словом, почти автономная республика, со своими законами, уставом и обеспечением. К вечеру завхоз баньку протопит, так от желающих попариться отбоя не будет.

Анатолий лукаво прищурился.

— Могу устроить. Без очереди, по знакомству.

— Какая банька! Жара несусветная! — замахала она руками. — Я лучше в речке искупаюсь!

— Ладно! Ладно! — усмехнулся Анатолий. В глазах его прыгали веселые чертики. — Стоит один раз попробовать — за уши не оттащишь.

— Толик, — посмотрела с укоризной Татьяна. — Я ведь сказала: хочу поработать сначала. Ты обещал отвести меня в камеральную палатку. Правда, есть одно «но»… — она замялась. — Я не позвонила маме. Она, наверно, с ума сходит… Интересно, отсюда можно дозвониться до Питера?

— Сложно, конечно! — пожал плечами Анатолий. — Нет ни сотовой связи, ни Интернета, зато есть спутниковый телефон. Умеешь им пользоваться?

— Умею, — кивнула Татьяна и смутилась. — Только звонки с него дорогие. Но я заплачу, не беспокойся.

Анатолий смерил ее задумчивым взглядом.

— Обязательно заплатишь, как же без этого! Непременно поездку организуем в город, на раскопе ведь терминалов нет, — и, протягивая трубку, снова расплылся в улыбке. — Звони уже!

Татьяна поняла, что он шутит, и все же чувствовала себя неловко.

— Скажи, какой код набрать. Я быстро! Несколько слов, как долетела…

Глава 7

Но быстро не получилось. Домашний телефон не отвечал, видно, Галина Андреевна, как обычно, находилась в бегах по городу. Позвонила на мобильный, долго шли гудки, наконец сквозь шорохи и треск пробился далекий голос матери:

— Алло! Милый, ты?

— Нет, это я, мама! Таня! Звоню по спутниковому! Я уже в экспедиции! Долетела хорошо, встретили отлично!

Татьяна покосилась на Анатолия. Склонившись над столом, он что-то быстро писал в толстой тетради.

— Таня, дорогая! Хорошо, что позвонила! А то я беспокоилась уже!

Татьяна хмыкнула про себя. Беспокоилась? Интересно, что за «милый» появился в ее окружении? Явно не дочь, а он занимал мысли Галины Андреевны. Но озвучивать свои подозрения не стала. Не хватало поссориться с матерью, находясь за пять тысяч километров от Петербурга!

— Как ты себя чувствуешь? — надрывалась в трубку Галина Андреевна. — Как твои ноги? Тебе не трудно там на костылях?

— Не трудно! — ответила она. — Костыли мне теперь не нужны. Хожу своими ногами!

— Как? — поперхнулась от неожиданности Галина Андреевна. — Как это случилось? Ты меня не обманываешь? Ты правда ходишь без костылей?

— Мама, когда я тебя обманывала? — рассердилась Татьяна. — Ты не рада?

— Какие глупости! — теперь рассердилась мать. — Витя тоже обрадовался…

— Вы что, неразлучны теперь?

— Ни боже мой, просто пьем кофе в кафешке на Невском. Что? Возбраняется?

— Это твои дела, — сухо ответила Татьяна. — Общайся с кем хочешь, только меня в эти отношения не впутывай!

— Танюша, снова грубишь? — знакомый басок в трубке звучал добродушно, слегка лениво, но она кожей почувствовала — не предвещал ничего хорошего. Легкий озноб опять прокрался под рубаху, и Татьяна едва сдержалась, чтобы не выключить телефон.

Виктор, бывший жених Татьяны, помолчал мгновение. И снова этот спокойный, ленивый тон:

— Почему я не могу порадоваться твоему выздоровлению? Нас столько связывает…

— Ничего нас не связывает! — крикнула она. — Оставь меня в покое!

— Не получится, дорогая! — Cудя по интонации, Виктор улыбался. — Как там наш Федор? Надеюсь, ты подружилась с ним?

Час от часу не легче! Татьяна вздрогнула и перевела взгляд на Анатолия. Но он спокойно открыл ноутбук и, вглядываясь в экран, снова принялся что-то писать в тетради.

— Пошел ты со своим Федором знаешь куда? — пробормотала она и выключила телефон.

Заметила, что Анатолий оторвался от ноутбука и с недоумением смотрит на нее. И, продолжая сжимать в руках трубку, присела на скамейку рядом с ним.

— Послушай, нам надо поговорить, — она нервно перевела дыхание. — Я думала, это несерьезно, как-нибудь обойдется…

— Ты знаешь Федора?

— Нет, абсолютно не знаю. Но помнишь Виктора? Того, что приходил ко мне в палату? Он попросил, чтобы я порекомендовала его тебе. Федор хотел устроиться рабочим в экспедицию. — Она беспомощно посмотрела на Анатолия. — Но обошлось без моих рекомендаций. Понимаешь? Только сейчас Виктор снова спросил про него. А он ничего просто так не делает! А Федор… Федор сидел пять лет… Он — бывший археолог. И якобы кто-то что-то присвоил во время раскопок. Очень ценное, а Федор пострадал безвинно…

— Ладно, с Федором мы разберемся, — нахмурился Анатолий. — Это несложно. Но ты согласилась рекомендовать его. С какой стати? Не зная человека?

— Виктор вынудил меня согласиться!

Татьяна закрыла лицо ладонями, опасаясь, что слезы вот-вот хлынут из глаз.

— Это связано с мамой… Мне стыдно об этом говорить, но Виктор пообещал не подавать на нее в суд, если я порекомендую тебе Федора. Он интересуется историей освоения Сибири.

Анатолий хмыкнул.

— Мне он сказал, что нуждается в деньгах!

— Мама задолжала Виктору крупную сумму, — вздохнула Татьяна. — По легкомыслию, конечно.

— Виктор тебя шантажировал?

— Да! Он говорил, что придется продать квартиру, если мама не рассчитается с долгами! А это квартира дедушки, вернее, прадедушки… Бекешевы жили в ней еще до революции. После революции их уплотнили, потом вернули несколько комнат. А в девяностых папа выкупил ее целиком. Отремонтировал… — Татьяна не сдержалась и всхлипнула. — Это так гадко! Папа не допустил бы. Но он развелся с мамой. Работает в ЮНЕСКО. А мама… Мама… — Она махнула рукой. — Мама любит антиквариат…

— Не плачь! — Анатолий взял ее за руку. — Все уладится! К Федору я присмотрюсь. Но пока к нему нет никаких претензий. Думаю, лучше не посвящать его в наш разговор. До поры до времени, конечно.

— Я даже фамилии его не знаю, — горестно вздохнула Татьяна.

— Голубцов, — сказал Анатолий. — Только никак не припомню такого археолога.

— А ты всех знаешь? — поразилась Татьяна.

— Не всех, конечно. Но тех, кто серьезно копает, знаю.

— Да, я вспомнила, — оживилась она. — Виктор говорил, что Федору три года запрещено заниматься раскопками, ну, из-за того случая с хищением на раскопе. Эти находки, очень дорогие, присвоил вроде какой-то олигарх. А олигархов у нас не судят.

— Все может быть, — покачал головой Анатолий, — но я все равно об этом не слышал. — Он задумался на мгновение. — Нет, фамилия ничего мне не говорит. История странная, но я наведу справки. Непременно! Есть у меня друг, бывший полицейский… — Он переложил тетрадь с места на место, усмехнулся. — Да, задала ты мне задачку!

— Прости! — она виновато улыбнулась. — Я еще в машине хотела сказать. Но честно, испугалась, когда увидела Федора. Боюсь я его почему-то…

— Только не накручивай себя! — посмотрел строго Анатолий. — Нас много, а он — один! Теперь не спущу с него глаз!

И снова склонил голову — задумался. Татьяна терпеливо ждала, когда он заговорит снова.

Наконец Анатолий посмотрел на нее.

— Возможно, он из черных археологов. Из тех кладоискателей, которым море по колено. Тем удивительнее, что его осудили и он сидел. Видно, и впрямь подняли что-то очень ценное и попались. А это редчайший случай, поверь!

— Почему редчайший?

— Да потому, что законы у нас такие — лояльные! — Анатолий помрачнел. — То есть нас могут наказать за начало раскопок без Открытого листа [10]. Тут уж получишь по шее непременно, кто виноват в задержке, никого не волнует. А ведь сезон у нас короткий, от силы два месяца. А если три — то великое счастье для археолога. Ну, еще могут наказать за нарушение правил проведения раскопок — понятие весьма растяжимое, которое можно оспорить. Однако и то, и другое не предусматривают злого умысла. И кара, по сути, смешная, штрафы — крошечные. И все чаще некие люди под крылом известных краеведческих организаций на самом деле занимаются не археологическими раскопками, а просто-напросто ищут клады. Находки, разумеется, прикарманивают, только привлечь их к уголовной ответственности никак не получается. В наших краях пока не было прецедента, чтобы возбудили уголовное дело по двести сорок третьей статье [11]или кого-то реально наказали за самовольные раскопки. Если это удалось в случае с Федором, то улики, наверное, были грандиозные.

Он помолчал и заговорил снова с тем же угрюмым выражением лица:

— Золото во все времена притягивало людей. А могильное — особенно. Скифы использовали его для своих поделок, а над погребениями насыпали курганы. По сути, найти древние некрополи несложно. Русские, когда пришли в Сибирь, быстро это дело расчухали. И началась охота за могильным золотом. В семнадцатом-девятнадцатом веках людей, которые зарабатывали на жизнь «зачисткой» древних захоронений, называли «бугровщиками». Опасное было занятие, но, если повезет, то выгодное. Кочевники частенько нападали на осквернителей могильников, поэтому приходилось биться не на жизнь, а на смерть за погребальные сокровища. Большинство бугровщиков просто погибали на тех буграх. Впрочем, результаты раскопок иной раз оказывались плачевными. Грабители захоронений существовали всегда, в любые времена. Сейчас найти не разграбленный курган с золотыми изделиями — большая редкость.

Анатолий тяжело вздохнул.

— Раскопали мы как-то погребение, а оно потревоженное. Кости в кучу, ни бронзы тебе, ни золота, кости перемешаны, в изголовье следы от стоявшего там горшка, но грабители и его прихватили. Кто позарился на вещи умершего — неизвестно. То ли современники, то ли уже потомки подсуетились. Обнаружили мы в могиле осколки керамики более позднего происхождения. Возможно, лет через пятьсот этот могильник раскопали. То ли целенаправленно искали, то ли случайно обнаружили, сейчас даже гадать не стоит. В Сибири до недавнего времени черные копатели были редкостью, но теперь и у нас объявились. Прошлым летом подобные твари разворотили в степи неизвестное захоронение. По сути, уничтожили его. И теперь торгуют найденными серебряными и бронзовыми изделиями в Интернете. А в европейской части им вообще полная свобода. Смутные времена, восстания, войны, революции… Всегда находились те, которые прятали свои сбережения, драгоценности, деньги в земле, в домах, в подземельях, колодцах… А оружие прошлых войн? Сколько народа за ним охотится! Клады находят с завидной регулярностью. Слышала о недавно найденном тайнике в доме Нарышкиных?

— Слышала! — кивнула Татьяна. — Очень интересная находка. Говорят, вовремя воров поймали. Они будто бы хотели вынести часть клада.

Анатолий с досадой махнул рукой.

— Никто не знает, сколько они успели вынести. По заключению специалистов, украли многие драгоценности рода Нарышкиных: ожерелья, диадемы, кольца, серьги и кучу бриллиантов; три тысячи золотых и серебряных монет, посуду, столовые приборы — тоже из золота и серебра, а еще бра, канделябры, подсвечники и массу других вещей, включая старинные книги. Грабителей поймали за руку, когда большая часть клада была уже похищена. Понимаешь? Об этом помалкивают, потому что даже оставшееся поражает воображение. Вот такие находки и подогревают интерес черных копателей.

— И как же с ними бороться?

— А кто как сообразит, тот так и борется, — усмехнулся Анатолий. — Мой учитель, профессор Ларионов раскапывал древнее городище в Новгородской области и позже рассказывал, что от черных археологов просто отбоя не было. Вели себя крайне нагло. Стоило археологам покинуть раскоп, как эти копатели тут как тут. Шныряли по раскопу с металлоискателями. Чуть где-то звякнуло, мигом начинали копать. Причем варварски: уничтожали бровки, затаптывали слои… Словом, уничтожали памятник на глазах. А задержать их невозможно. У нас ведь ни оружия, ни охраны. А связываться с этой бандой, не имея оружия, сама понимаешь — опасно. Тогда Ларионов знаешь что придумал? Стали разбрасывать на раскопе гвозди, скрепки, кнопки. Искатель звенит как заведенный, и толку от него, как от козла молока.

— А в полицию не обращались за помощью?

— Какое там! Чтобы серьезно разобраться с этими варварами, надо сначала добраться до полиции, а до ближайшего населенного пункта, где есть отдел или участковый, обычно не один десяток километров. А дороги — вообще отдельная песня. В лучшем случае — грунтовка, в худшем — только на танке проедешь. Но, допустим, доедешь ты все-таки с горем пополам до полиции, убьешь на это день, а то и два, у тебя даже примут заявление о незаконных археологических раскопках, и оперативники, опять же по счастливой случайности, завернут в лагерь. И что дальше? Копателей уже как ветром сдуло. Но вдруг повезет, они не успеют снять лагерь и смыться от правоохранителей. Хотя, какой там лагерь? Они товарищи мобильные, всегда под рукой машина. Но представим, что повезло, и опера застали их рядом с раскопом. А предъявить нечего. Мало ли зевак болтается вокруг? Не пойман — не вор. Умысел кражи ценных артефактов просто невозможно доказать. Разве что с лопатой на раскопе застать, и то вывернутся, дескать, червей для рыбалки копали. Словом, бороться с черными археологами сегодня практически невозможно!

Анатолий замолчал, обвел взглядом поляну и снова перевел его на Татьяну.

— Толпы сволочей с миноискателями наперевес шакалят на археологических памятниках, разоряют их напропалую ради продажи древностей падальщикам-коллекционерам, археологи пытаются хоть что-то уберечь для неблагодарной нации — но их мало, гораздо меньше, чем коллекционеров. Вон недавно в Греции приговорили двух черных археологов к пожизненному заключению. Они пытались присвоить античные сокровища почти на десять миллионов евро. Добыли их на древнем кладбище возле Салоник. А двое подельников получили лет этак по двадцать тюрьмы.

— Сурово, но справедливо! — вздохнула Татьяна. — Но то в Греции… Там древности на каждом шагу! Не уследишь — мигом растащат по всему свету или на сувениры, или в частные коллекции.

— В том-то и дело, — кивнул Анатолий. — Греция, на самом деле, сущая мечта археолога. Там ведь почти каждый день находят уникальные артефакты. И на раскопках, и даже тогда, когда люди просто работают на своем участке. Представляешь, после сильного дождя размыло землю в огородике, и вот оно — сокровище, которому цены нет! А тому, кто нашел клад, непременно полагается вознаграждение. Бывало, государство выплачивало до пятисот тысяч евро. Но кое-кому всегда хочется получить еще больше, а жадность, как известно, частенько ведет к крупным неприятностям.

— Любое зло непременно аукнется, как бы ни старались его скрыть, — сказала Татьяна. — Не зря говорят: «Тайное всегда становится явным!»

— К сожалению, не всегда, — усмехнулся Анатолий, — порой, и через века невозможно разобраться. Часто люди приносят нам свои находки, обычно говорят, что случайно нашли. Шел, споткнулся, глядь, а под ногами серебряная монета, или две, или три… Или наконечник стрелы, или бронзовые бляшки из кургана, которые точно просто так под ногами не валяются. Самое главное, многие думают, что приносят пользу науке, и не подозревают, какой огромный урон наносят истории на самом деле. Для археологии в первую очередь важно, как и на какой глубине лежит в земле артефакт, какой у него контекст. При обычном вскапывании научная информация теряется навсегда. Находит, допустим, человек наконечник стрелы и, радостный, несет свою находку продавать. И не понимает, что лишил ее глубокого контекста, и потому ценность наконечника падает до копейки. А, возможно, мог бы привести к значимому открытию. Вдруг он торчал в чьем-либо черепе или указал бы на древний культовый объект, к примеру, трехтысячелетней давности, но мы этого уже не узнаем никогда.

— И что же? Совсем-совсем ничего нельзя изменить? — спросила Татьяна.

Анатолий пожал плечами.

— Можно, наверное, но пока не получается. В начале двухтысячных пытались создать федеральную службу археологической охраны. Полагали, что в ее состав войдут археологическая полиция, а также структуры, которые выдают разрешения на строительство, обеспечивают раскопки, ну и им подобные. Автор идеи директор Эрмитажа Михаил Пиотровский выступил на заседании Госсовета. Президент поддержал. Но сколько лет прошло — и… тишина. Как обычно! А ведь проблема, как тот чирей, зреет, зреет. Никто не знает, сколько ценных, воистину уникальных находок ушло за границу. Зато известно, что только в прошлом году продано около ста тысяч металлоискателей. Свободно, без всяких разрешительных документов. Явно не мины искать на даче или в саду! Ладно, — он махнул рукой, — чего болтать попусту. Пока мы боремся с ветряными мельницами.

И поднялся из-за стола.

— Хорошо, что предупредила меня. Будем думать, что Федор просто решил заработать. Но каким образом — обязательно узнаем. — И широко улыбнулся Татьяне. — Ладно, прекрати хлюпать носом. Сейчас пойдем знакомиться с Ольгой Львовной. Она ведь не поймет, отчего ты зареванная?

Глава 8

— В любой экспедиции камералка — чисто райское местечко! Глянь: прохладно, тихо, не пыльно, вода рядом, в ручье. Словом, сиди, прикасайся к древности, очищай находки и наслаждайся. Разглядывай, сколько душа пожелает, трогай, изучай, мечтай, рассуждай о тщетности бытия и вечности. Тут мелкие мысли в голове не задерживаются, больше на философию тянет.

Анатолий придержал ее под локоть, и они осторожно спустились по ступеням, выложенным плоскими камнями, к большой шатровой палатке, стоявшей на дне неширокой ложбины. Рядом протекал узкий, но бурный ручей. На берегу — несколько пластмассовых тазиков. Возле них сидела на низкой скамеечке маленькая седая женщина и что-то сосредоточенно очищала щеткой, то и дело поднося это что-то к очкам и тщательно рассматривая.

— Ольга Львовна! — окликнул ее Анатолий. — Вот, помощницу вам привел!

Женщина оглянулась, поднялась со скамеечки и, сняв очки, потерла переносицу. Затем близоруко прищурилась.

— Помощница — это хорошо! — обвела Татьяну взглядом. — Первый раз на раскопках?

— Первый, — кивнула Татьяна. — Но я постараюсь не огорчать вас.

Женщина хмыкнула.

— Работа у нас несложная. Керамику моем, кости считаем…

— Таня — профессиональный художник, — Анатолий слегка сжал ее локоть. — Будет зарисовывать находки…

— Прекрасно! — Ольга Львовна скупо улыбнулась. — Художники нам нужны! — И сделала приглашающий жест в сторону палатки. — Добро пожаловать в мои хоромы.

Они вошли в палатку. Спартанская обстановка. Раскладушка. На ней подушка и спальник. В углу — ствол деревца с коротко обрубленными сучьями, на которых висела кое-какая одежда — штормовка, свитер, старые камуфляжные брюки в пятнах. Тут же стояли резиновые сапоги и глубокие калоши с толстыми шерстяными носками. Возле раскладушки — домотканый половичок. В центре — длинный стол, накрытый куском брезента. На нем — рулон полиэтилена, кучки керамики, какие-то железки, покрытые окалиной и ржавчиной, черные наконечники стрел, большая конторская книга и несколько толстых тетрадей с закрученными по углам клеенчатыми обложками. И среди этого нагромождения вещей — стеклянные баночки, в которых пламенели букетики жарков и синих водосборов, расцветившие мертвую натуру. Рядом со столом, в углу, один на другом — с десяток деревянных ящиков и картонных коробок, на стеллажах вдоль стен — тоже коробки, ящики, пластиковые контейнеры с надписями, сделанными черным маркером.

Снимая на ходу резиновые перчатки, Ольга Львовна подошла к столу. Окинула взглядом развалы на брезенте, перевела его на Татьяну.

— Здесь, в камералке, мы обрабатываем то, что подняли из раскопа. Считаем, сортируем, моем, оформляем паспорта, записываем, фотографируем, зарисовываем. Конечно, это касается значительных находок. Мелкий хлам, который не представляет исторической ценности, отправляем в мусор. Те, что достойны изучения, упаковываем и передаем в музей. Там их обработают дальше: часть отправят на реставрацию, а остальные занесут в компьютерную базу данных, присвоят учетные номера, словом, начнется вторая жизнь этих обломков.

— Ольга Львовна одна справляется с уймой работы! — Анатолий обнял ее за плечи. — Что бы я без вас делал?

Покасправляюсь! И не льсти! — строго посмотрела на него камеральщица. — Я придумаю, как на тебе отыграться!

Она подтянула к себе одну из коробок, достала оттуда пакет из серой бумаги, в которые когда-то упаковывали сахар и крупы, раскрыла его и показала Татьяне керамического барашка.

— Вот, ребенок, видно, потерял, а мы через триста лет нашли. Забавный, правда?

Голос у Ольги Львовны потеплел, она ласково погладила игрушку пальцем.

— Смотрите, совсем не поврежден! Ни трещины, ни скола! Замечательно сделано, с любовью. Возможно, гончар слепил его для своего малыша. Теперь нам нужно понять, кем он был, русским или кыргызом. Для этого будем сравнивать похожие изделия, анализировать…

— Я вам сразу скажу: кыргызское изделие, — Анатолий взял в руки барашка. — Гляньте: характерные узоры по бокам, посадка головы. У кыргызов были свои отменные гончары. И производили не только посуду, но и игрушки.

— Тебе виднее, — сказала Ольга Львовна и, забрав у него барашка, вернула его в пакет. — Вот так ученые делают выводы, порой на одном артефакте. Остальное подгоняют под свою теорию.

— Обижаете, Ольга Львовна, — вспыхнул Анатолий.

— Не о тебе речь, — сухо заметила камеральщица. — Сам знаешь, о ком говорю…

— В семье не без урода, — пожал плечами Анатолий.

— Улов пока небогатый, — продолжала, как ни в чем не бывало, Ольга Львовна, — но со временем, надеюсь, находки валом пойдут, так что работы всем хватит. Вон, вчера какую дуру притащили!

Она кивнула в угол, где стояло нечто большое, с виду тяжелое, отдаленно напоминавшее якорь. Как оказалось, Татьяна не ошиблась.

Заметив ее взгляд, Анатолий пояснил:

— Под утесом, на берегу, скорее всего, располагался причал для судов. Этот якорь ребята вчера случайно обнаружили в песке на отмели, когда купались. За триста лет русло сместилось метров этак на сто к западу, вот он и оказался на поверхности. Только часть лапы была видна.

— Дойдем и до якоря, — усмехнулась краешком губ Ольга Львовна. — Никуда он от нас не денется! — Она потерла маленькие сухие ладони. — Да! А подписывать находки — вообще прекрасное занятие! Тренирует внимательность, учит концентрироваться и, между прочим, вырабатывает хороший уверенный почерк. В общем, куда ни глянь, везде наилучшие условия для совершенствования себя, любимого, и своих навыков.

Она произнесла эти слова откровенно назидательно, с интонациями старого педагога. Татьяна внутренне съежилась.

— У меня хороший почерк. Четкий! — пролепетала она смущенно.

Ольга Львовна смерила ее взглядом из-под очков и перевела его на Анатолия.

— Перстень принес?

— Уже знаете? — усмехнулся Анатолий. — Какая сорока на хвосте доставила?

— Много сорок! И все горластые! — буркнула Ольга Львовна и протянула руку. — Показывай!

Анатолий подал ей пакетик с перстнем. Ольга Львовна осторожно вытряхнула его на ладонь и некоторое время сосредоточенно рассматривала, затем произнесла.

— Занятная вещица! Что ж, зарисуйте! — и посмотрела на Татьяну. — Не тушуйтесь! У завхоза есть раскладушка. Можете поселиться в этой же палатке. Все веселее будет!

— Правда? Я бы хотела… — Татьяна посмотрела на Анатолия. — Бабушка Таис не обидится?

— Главное, чтобы тебе удобно было, — улыбнулся Анатолий. — А вещи твои к вечеру привезут. Правда, — он почесал в затылке, — комаров здесь много, особенно вечером.

— Ничего, с комарами справимся, — пообещала Ольга Львовна. — Есть у меня, чем их отпугивать! Не бойся!

— Тогда я побежал?

— Беги, — позволила Ольга Львовна и, когда Анатолий ушел, долгим взглядом посмотрела на Татьяну. — Чай пить будем?

— Я только что пила чай, — растерялась Татьяна.

— Ну и славно, пила так пила! — Ее отказ, похоже, совсем не огорчил Ольгу Львовну. — Тогда за работу! Устраивайтесь за столом. Не стану вам мешать. Пойду к своим черепкам.

Она направилась к выходу, но на пороге палатки остановилась.

— Бойчее надо быть, бойчее. Чего вы смущаетесь по каждому поводу?

— Я — бойкая! — Татьяна неловко улыбнулась в ответ. — Просто не привыкла еще. Здесь столько всего необычного, интересного!

Ольга Львовна хмыкнула.

— Ну, это на первых порах все интересно. На самом деле — сплошная рутина, серые будни, пыль и грязь. Пока не пройдем слой золы на раскопе, вряд ли найдется что-то значительное. Этот перстень — исключение, конечно. Скучно находить одни глиняные черепки и гвозди. Только сумасшедшим археологам важен каждый артефакт, даже его фрагмент. А простой землекоп рассуждает по-другому. Находка перстня не просто возродит интерес. Ребята теперь с удвоенным тщанием будут копать и перебирать грунт. А вдруг кому-то повезет еще больше? Они из кожи вон лезут, чтобы друг перед другом отличиться! Такое вот негласное соревнование между квадратами!

— Я видела, как сбежался весь раскоп, когда обнаружили перстень, — улыбнулась Татьяна. — Столько восторга было, столько восхищения, любопытства! Вдобавок Анатолий замечательную историю о нем рассказал!

— Этого у него не отнимешь, — согласилась Ольга Львовна. — Ходячая энциклопедия! И человек очень порядочный, отзывчивый, оттого и работаю с ним десять лет. Другой такую грымзу, как я, давно бы пнул под зад. А он терпит!

Она натянула на руки резиновые перчатки и улыбнулась уже приветливо, как давней знакомой.

— Работайте, Танюша! Не буду вас больше отвлекать!

И вышла. Татьяна вздохнула и снова огляделась по сторонам. Затем села на скамейку, тяжелую, неуклюжую: вместо ножек — березовые чурки, достала из папки бумагу, несколько аккуратно заточенных карандашей. Долго и пристально разглядывала перстень. Вот еще один подарок из прошлого. Придет время, когда она все расскажет Анатолию. А там уж пусть верит или не верит, это его дело. Надо только собраться с мыслями. И с силами, конечно. А сейчас рано! Слишком плохо он ее знает.

Она задумалась. А что она знает об Анатолии? О его жизни, работе, увлечениях? О его отношениях с женой и сыном? Ведь их переписка, по сути, была игрой в одни ворота. Он больше расспрашивал о ее здоровье, занятиях, она отвечала, когда откровенно, когда не очень. Он же писал о себе скупо, больше отшучивался, иронизировал по поводу уймы дел, в которых погряз с головой. Конечно, она предполагала, что это связано с археологией, преподаванием в университете, но все это было слишком общо́, хотя на расстоянии воспринималось вполне закономерно. Он сетовал иногда, что дела идут не так, как хотелось бы. Поиски Абасугского острога затягивались, отнимали много сил и времени. И тогда она робко предложила ему поискать в Барсучьем логу, дескать, слышала об этом месте от тети Аси, но ничего больше не помнит, так что никакой конкретики.

Анатолий неожиданно загорелся и даже объяснений не потребовал, откуда Анастасия Евгеньевна могла знать об остроге. Видно, так велико было его желание отыскать таинственное городище, что он беспрекословно поверил ее намекам. И когда поиски увенчались успехом, она получила от него восторженное письмо, полное благодарности… и любви. Нет, он не признавался в своих чувствах, но каждое слово было настолько пропитано теплотой и нежностью, что она долго не могла прийти в себя от неожиданности. Несколько дней ходила под впечатлением, а затем распечатала письмо и носила всегда при себе, в кармане рубахи или куртки.

Потом на смену восторгу пришло удивление, а чуть позже — сомнение. Написал бы Анатолий это письмо, если бы ее совет оказался пшиком и он напрасно потратил бы свое время? А вдруг разочаровался бы, счел за полоумную девицу, пожелавшую таким образом привлечь внимание к своей персоне? И вообще… Может, она все придумала?

Копание в себе привело к всплеску депрессии. Она хандрила, плохо спала, несколько раз всплакнула в ожидании нового письма, которое неожиданно задержалось. Татьяна даже решила, что все кончено, теперь у Анатолия появилась новая любовь — острог, главная в его жизни, а о ней он забудет, потому что нельзя раздвоиться и уделять равноценное внимание той и другой любви одновременно. Впрочем, она уже и в искренности его чувств сомневалась, а позже и вовсе твердо решила, что все ее робкие догадки — лишь плод непомерной фантазии.

Но вскоре пришло новое письмо, которое просто лучилось нежностью. Она обрадовалась как сумасшедшая, и если бы ноги слушались, то пошла бы, наверное, в пляс от радости. И упрекать его, оказывается, было не в чем. Все эти дни, которые она с трудом пережила, Анатолию пришлось много что доказывать, убеждать начальников и коллег в целесообразности раскопок, оформлять кучу документов, писать пояснительные записки… Да она в любом случае не стала бы его упрекать только за ту пару слов, с которых начиналось письмо. «Родная моя…» — писал Анатолий. Ох! Знал бы он, как эти слова встряхнули ее душу!

Татьяна ожила и повеселела. Благо, что за окном сквозь серый сумрак вновь проглянуло солнце. Сырую питерскую зиму вытеснила весна, а весной у нее всегда улучшалось настроение. Как хорошо ей работалось в те дни, напоенные счастьем и светом новой любви…

Работалось? Она с недоумением взглянула на лист бумаги, лежавший перед ней. Надо же, увлекшись воспоминаниями, она продолжала рисовать. И перстень вышел что надо. Анатолию понравится. Она удовлетворенно вздохнула, затем подумала и скопировала рядом надпись с внутренней стороны ободка. Еще подумала и на отдельном листе бумаги нарисовала худую кисть с тонкими длинными пальцами, набухшими венами, узловатыми суставами. И снова перстень — на указательном пальце.

Это была рука Бауэра. Ей даже не пришлось напрягаться, чтобы представить ее. Только перстень этот отличался от найденного тем, что был светлее, и оба изумруда находились в глазницах льва. Она закусила губу и добавила чуть-чуть зелени. Изумруды вмиг засияли, да и сам рисунок словно ожил.

Тогда она достала новый лист бумаги и снова принялась за дело. Лицо Бауэра стояло перед глазами. Длинный, с небольшой горбинкой нос, тонкие, презрительно сжатые губы, впалые щеки и глаза — круглые, с тяжелыми веками и слегка навыкате… Да, навыкате…

Татьяна добавила несколько штрихов и только тут поняла, как затекли ноги и спина от сидения на неудобной скамье. Она отодвинула рисунки, потянулась. Затем встала. Прошлась по палатке, разминая ноги. Затем взяла со стола рисунок. Тот самый, с портретом Бауэра, и, вытянув руку, некоторое время рассматривала его, держа на удалении. Нет, что ни говори, а получилось великолепно. Бауэр выглядел как живой. То-то Анатолий удивится! Правда, ее фантазии, да и только.

Она озорно усмехнулась. Ничего, наступит час, когда его изумлению не будет предела. Но позже! А пока не стоит торопить события…

Глава 9

— О! Как здорово вы справились с заданием!

Татьяна оглянулась. Ольга Львовна стояла за ее спиной и с восхищением рассматривала рисунок.

— Кто это? — она взяла портрет Бауэра. — Наверное, хозяин перстня? Таким вы его представляете? Забавно, забавно! И это здорово! — она потянулась к рисунку кисти. — Я вам скажу: чистое произведение искусства. А камни как заиграли! Всего лишь капля зеленого, а каков эффект, а? Вы — мастер, Танюша! Анатолий не ошибся. Для экспедиции вы — сущий клад! А треуголка у этого немца… Как достоверно изобразили! Эпоха Петра Первого. Тогда такие нашивали. Я ведь изучала историю костюма. Поразительно, но вы точны во всех деталях! Просто потрясающие рисунки!

— Скажете тоже! — смутилась Татьяна. — Захвалили совсем!

Но в душе она была польщена. Никто еще так бурно не восторгался ее работами. Критики были умеренны в похвалах, коллеги — сдержанны в признании ее таланта. Конечно, Ольга Львовна не была ни критиком, ни профессиональным художником, но Татьяна чувствовала: она восхищалась искренне, от чистого сердца. И тем более было приятно, что поначалу камеральщица встретила ее недоверчиво. Это Татьяна поняла сразу, по взгляду Ольги Львовны. Там, у ручья!

— Ладно! Не прибедняйся! Немец просто великолепен! Этот надменный взгляд! Да, именно такой тип — жесткий, самолюбивый — мог носить этот перстень, как раз на указательном пальце… Вы угадали, Танюша, характер этого человека! Браво!

— Но с чего вы решили, что это немец? — буркнула она.

— Тип лица отнюдь не восточнославянский, Танюша. Я ведь и в антропологии кое-что смыслю. Могу сказать уверенно: ты нарисовала немца.

— Видно, надпись на дужке меня смутила, — Татьяна опустила взгляд. — Чисто интуитивно получилось.

— Что ж ты оправдываешься? — Ольга Львовна похлопала ее по плечу. — Лично я не представляю этот перстень на толстых и коротких пальцах русского купца.

И посоветовала:

— Убери-ка свои рисунки в папку, чтоб не испортить ненароком. А мы сейчас чай пить будем, с пряниками и конфетами. Очисти местечко на столе, я чайник принесу.

Ольга Львовна вернулась быстро. Водрузила закопченный чайник на керамическую подставку в центре стола, затем нырнула в тумбочку, стоявшую возле раскладушки, извлекла на свет божий две кружки, пакетики с чаем, конфетами и пряниками.

— Вот! Чем богаты, тем и рады! Я в столовую не хожу! Шумно там! Суета!

Она присела на скамью по другую сторону стола, напротив Татьяны. Разлила чай по кружкам.

— Пей! Пей! Не стесняйся! Мы с тобой заслужили небольшой перерыв! Молодежь вся на раскопе. На ужин гречка с тушенкой. Я такое не ем. Но, если хочешь, скажу поварам, чтобы ужин тебе сюда принесли.

— Я сама схожу. Не беспокойтесь!

Татьяна отхлебнула чай, взяла конфету. Все-таки она испытывала неловкость.

— Ну, как хочешь, — пожала плечами Ольга Львовна и почти без перехода спросила: — Откуда ж ты, такая красивая, у нас появилась? Я вроде всех местных художников знаю…

— Из Питера… Анатолий пригласил… — тихо сказала Татьяна, не поднимая взгляда от кружки. — У меня были проблемы с ногами после аварии. Ходила с костылями. Сейчас все в порядке.

— Толик — молодчина! — Ольга Львовна хитровато прищурилась. — Только, сдается мне, он тебя совсем по другой причине пригласил! Ох, голуба моя, вскружит он тебе голову!

— Мы с Анатолием — друзья! — не сдавалась Татьяна. — Просто он помогает мне. Хочет, чтобы развеялась после болезни.

— Друзья, конечно, друзья! Кто бы сомневался! — глаза Ольги Львовны смеялись. — Только иногда друзья быстро становятся молодоженами! Но я буду очень рада за Толика, если у вас все сложится. С женой ему не повезло! Неприятная особа! Капризная, жадная! Как она умудрилась захомутать его — ума не приложу!

И накрыла Татьянину ладонь своею, посмотрела в глаза.

— Вы уж не обижайте его! Толик — славный и очень одинокий! Но — борец, этого у него не отнимешь!

Татьяна молчала. Что ей сказать в ответ? Несмотря на допрос чистой воды, она не сердилась на Ольгу Львовну. Более того — ей было приятно, что та хорошо отзывалась об Анатолии. Значит, ожидания ее не обманули. Кроме того, со стороны виднее, как Анатолий к ней относится. И это тоже радовало! И обнадеживало!

Она всегда старалась не выдавать своих чувств и меньше говорить о них, тем более — с чужими людьми. Так ее воспитывали, к этому она привыкла! А что говорить? Разве в состоянии кто-то правильно оценить, какая буря творится в твоей душе, какое горе тебя съедает или, наоборот, какая радость фонтанирует? Все внешние проявления чувств казались ей ненастоящими, показушными, неискренними. Настоящие — внутри тебя, в твоем сердце!

А Ольга Львовна уже перекинулась на другое. То ли поняла желание собеседницы не раскрывать душу малознакомому человеку, то ли свои проблемы ее волновали больше. Но Татьяна была благодарна и за это. Резкий голос камеральщицы и манера говорить, как на лекции, без эмоций — сухим, книжным языком, поначалу ей не понравились, но теперь перестали раздражать, равно как и категоричность ее суждений. Тем более Ольга Львовна оказалась презанятной рассказчицей.

— С керамикой много возни на самом деле. Особенно с той, что находят в захоронениях. Она там редко сохраняется целой, кроме разве самых маленьких горшков, — говорила она, отставив кружку с остывшим чаем — похоже, Ольга Львовна давно о нем забыла. — Бывало, поднимут практически целую посудину, смотрят, одна-две трещинки всего, едва заметные — сущая ерунда, по сути. Только на свету эти трещины мигом расходятся. Сама знаешь, предметы на воздухе неравномерно нагреваются. Внутри еще сыро, а снаружи — сухо. Тогда осторожненько берем такой горшочек, бережно очищаем от земли, непременно зубной щеткой. Самое главное — не повредить края разломов, по ним ведь придется посудину склеивать.

Ольга Львовна отхлебнула чай, развернула конфету, но забыла и о ней. Так и продолжала рассказывать, с кружкой в одной руке, с карамелькой — в другой. Сразу видно — человек увлечен своим делом не на шутку. Татьяне не приходилось даже прерывать ее вопросами. Ведь это не рассказ был, а песня, и петь ее Ольге Львовне, вероятно, удавалось нечасто. Так полагала Татьяна. И продолжала с удовольствием ее слушать.

— Соединять обломки нужно рыбьим клеем, он в воде растворяется. Но ни в коем случае синтетическим или резиновым. — Глаза с припухшими веками вдохновенно блестели. — Бывает, какие-то фрагменты горшка отсутствуют, и вдруг находится подходящий. Тогда клей растворяешь, опять зачищаешь края и вставляешь нужный кусочек.

Ольга Львовна перегнулась через стол, лукаво усмехнулась.

— А бронзовые и железные предметы знаешь как обрабатывают? Спиртиком, самым, что ни есть банальным спиртиком. Он останавливает окисление. Кстати, в Сибирской академии наук имеется уникальный прибор. На основе спектрального анализа довольно точно определяет состав разных сплавов. В бронзе, к примеру, соотношение меди и олова. В древности соединяли медь и олово, чтобы получить бронзу, добавляли иногда свинец, а еще — серу и мышьяк. Бронза хорошо сохраняется в могильниках. Окислы придают ей зеленоватый цвет и защищают от разрушения. Вскроют ребята могилку, глянь, а там бронзяшки-бусинки, словно горох, рассыпаны. Вроде бы не уникальная находка, а все-таки сердце замирает…

Она спохватилась вдруг, спросила:

— Ты чего чай не пьешь? Остыл ведь!

— Заслушалась! — совершенно искренне ответила Татьяна.

— Правда, что ли? — Ольга Львовна скептически улыбнулась. — Мои рассказы, что вода, льются — не остановишь. Я — человек необщительный. Но если присяду кому на уши, то берегись! Никакого спасения!

Она вздохнула.

— Так жизнь и прошла! Летом — раскопки, зимой — работа в реставрационной мастерской. Я ведь нигде толком и не была. Ни тебе отпуска на море, ни заграничных вояжей. Туда другие ездят. Молодые и продвинутые. А мне и здесь хорошо! Тихо, несуетно, одни комары жужжат, да лягушки квакают. Вообще-то, на раскопе люди отрываются от привычных проблем и забот и поэтому, наверно, становятся тише, спокойнее. Не сразу, конечно, но очень быстро. Лет сорок назад попала я первый раз в экспедицию. Смотрю, а вокруг люди, словно заторможенные, движения плавные, вялые, будто сонные, говорят негромко. Когда ты только что из города, разница очень заметна. Никто никуда не спешит, не бежит сломя голову. Прошла неделя, приехали на раскопки студенты. Смотрим, суетливые они какие-то: орут, руками машут, дергаются без причины. И смотришь ты на них, удивляешься — куда бегут, чего торопятся?

— Я заметила, молодежь здесь шумная, напористая!

— Ничего, скоро притихнут! — махнула рукой Ольга Львовна. — Посмотришь на них в конце сезона. Как шелковые будут. Толик их выдрессирует.

Она так мягко и ласково выговаривала это имя: «Толик», что Татьяна не сдержалась, невольно произнесла его про себя. Вслух бы, наверно, тоже недурно получилось, но как Анатолий воспримет это обращение?

А Ольга Львовна наконец вспомнила о конфете, с хрустом ее раскусила, с недоумением посмотрела в кружку.

— Ах ты, старая маразматичка! Совсем про чай забыла!

Она засмеялась, посмотрела на часы.

— Ну что, Танюша, пойдем осваивать основы ремесла? И кружки заодно помоем.

— Пойдем!

Татьяна с готовностью поднялась из-за стола.

Ольга Львовна встала следом, оглядела ее с головы до ног.

— Что-то не так? — удивилась Татьяна.

— Переодеться тебе надо, — сказала камеральщица. — Шорты и майки хороши в жару, а сейчас солнышко уже ушло, возле ручья сыро и прохладно. Простудишься еще с непривычки.

— Но у меня нет других вещей! Их только вечером привезут.

— Ничего, подыщем тебе одежку. Не смотри, что она не слишком гламурная. — Ольга Львовна подала ей спортивную куртку и камуфляжные брюки. — Не бойся. Вид, конечно, у них лихой, зато чистые! На пятна не обращай внимания. Они не отстирываются. На ноги калоши мои надень. Есть у меня пара носков. Новенькие.

Она порылась в тумбочке. Извлекла носки — синие в белую полоску.

— Надевай! В калошах на босу ногу нельзя.

Татьяна послушно переоделась.

— Ну вот, другое дело! — произнесла довольным голосом Ольга Львовна. — Давай теперь от комаров защитимся.

Она взяла с тумбочки баллончик с репеллентом, обрызгала Татьяну, затем себя. И они вышли из палатки.

Глава 10

Мягкие лучи предзакатного солнца с трудом пробивались сквозь густую листву, ласковые касания ветерка смягчали жару и отгоняли надоедливых мух. Ручей тихо журчал среди камней.

— Вот тебе вместо скамейки, — сказала Ольга Львовна, пододвинула деревянный ящик и протянула резиновые перчатки.

Татьяна натянула перчатки, и они принялись за работу. Ловко сортируя кости животных в одну сторону, осколки керамики — в другую, а железные изделия — гвозди, наконечники стрел — в третью, Ольга Львовна продолжала говорить:

— Мытье — дело нехитрое, но требует осторожности. Тут мужикам с их лапищами делать нечего. Их инструмент — лопата. В лучшем случае — мастерок или пешня. При раскопках и веник в дело идет, и совок для мусора, и ложка, и молоток геологический, и ножницы садовые, даже фруктовый нож пригодится. Однако многое — особенно мелкие предметы — можно пропустить, не заметить, и поэтому весь грунт из раскопа нужно просеивать через грохот — такое огромное сито из проволочной сетки с высокими бортиками. Так что работа у нас деликатная, как у хирурга-косметолога. Для самых тонких и нежных операций нужны верблюжьи кисточки или зубоврачебные иглы. Без них сгнившие ткани извлечь не получится.

Она покосилась на Татьяну.

— Тебе еще не надоел мой ликбез?

— Нет, конечно! — удивилась она. — Мне все в новинку, поэтому очень интересно.

— Ну, когда наскучит, скажи!

Татьяна понимала: Ольге Львовне не так важно познакомить ее с основами археологии, как выговориться. Но ей и вправду было интересно. Да и мытье керамики, довольно скучное занятие, приятно скрашивалось этими рассказами. Причем она успевала думать о своем и одновременно слушать тихий голос камеральщицы. Он давно утратил былую резкость. Или Татьяна просто привыкла?

— Я ведь по профессии реставратор, — продолжала говорить Ольга Львовна. — Причем ведущий в Сибирской академии наук. А зарплата — курам на смех. Слезы, а не зарплата. Вот и езжу летом в экспедиции. Толик хорошо платит. Устаю, конечно, мне уже седьмой десяток идет, — Ольга Львовна смущенно улыбнулась. — Но ведь хочется себя чем-то вкусненьким побаловать, нарядов прикупить, да и в театр сходить, на приезжих знаменитостей поглазеть.

Она вздохнула, смахнула соринку со лба тыльной стороной ладони.

— В девяностые, когда совсем плохо было, я ела чуть-чуть, зато курила много. И сигареты, конечно, самые дешевые, оттого и кашляю теперь. Правда, недавно совсем курить бросила. А ем по привычке мало.

Она замолчала. Склонившись над тазиком, загремела осколками керамики. Татьяна наблюдала за ней со смешанными чувствами — уважения и недоумения.

Да, в девяностые годы, когда наша страна была в полном развале и люди просто выживали как могли, тетя Ася, отец, та же Ольга Львовна все-таки не бросили науку. А ведь множество ученых превратились в челночников, рыночных торговцев, занялись ремонтом чужих квартир, да что скрывать, элементарно спились! Можно, конечно, Ольгу Львовну осудить: зачем, мол, было держаться за эту реставрацию с крохотной зарплатой? Но без таких незаметных, терпеливых, бескорыстных трудяг российская наука, брошенная властью, как котенок, под забор перемен, упала бы ниже плинтуса. Анатолий писал как-то в одном из писем: мы отстаем от зарубежной науки на… Страшно подумать насколько! А если бы лишились старых кадров, научной базы? Пришлось бы только накинуть саван и ползти в сторону кладбища.

— А калымы разве вам не перепадают? — спросила Татьяна. — Я вот знаю нескольких реставраторов в Питере. Хорошо зарабатывают на реставрации икон.

— Бывают калымы, но очень редко. Я ведь живу в Новосибирске. А ему чуть больше века. Жители в основном кто откуда, коренных совсем мало. Где тут взяться фамильным традициям и семейным драгоценностям? Русские пришли в Сибирь только в шестнадцатом-семнадцатом веках, более ранние иконы здесь практически не водятся. В основном век девятнадцатый, реже — восемнадцатый, а такие не слишком ценятся. Однажды москвичи, подсобрав в Подмосковье старинные образа, привезли их в Новосибирск и сдали в одну шарашкину контору для реставрации, платили по пятьсот рублей за штуку. О качестве, разумеется, речи не шло. А до меня эти горе-антиквары не дошли. Я ведь ценю свой труд и материалы использую недешевые. Стало быть, беру дороже.

Ольга Львовна махнула рукой.

— Лучше я в экспедицию съезжу. Свежий воздух, хорошее питание, и, главное, никто над душой не стоит. — Поправила очки, прищурилась. — Тебе ведь, наверное, тоже заработать хочется? Художникам в экспедиции неплохо платят. Толик говорил об этом?

Татьяна пожала плечами. О деньгах она даже не подумала. Но если заплатят, не откажется. Иждивенкой уж точно не будет!

— Хочешь, я поговорю с ним? — Ольга Львовна подмигнула с видом бывалого заговорщика. — Самой, поди, неудобно?

— Что вы, не надо! — Татьяна смутилась и удивилась одновременно. По лицу, что ли, прочитала ее мысли? — Если нужно, сам скажет. А так, — она пожала плечами, — подумает, что напрашиваюсь!

— Ну, твое дело! — Ольга Львовна посмотрела на часы. — Еще часок поработаем, а там и ужин.

Некоторое время они сосредоточенно трудились. Тазы постепенно заполнялись вымытыми находками. Были среди них не только осколки керамики, но и крупные фрагменты, и железки непонятного назначения… Ольга Львовна осторожно раскладывала их на кусках брезента и поясняла:

— Это часть сосуда, в котором хранили зерно. А это дно братины, в нее наливали квас или медовуху. Глянь, какой орнамент на этом фрагменте! А это — крючок. На нем подвешивали вяленое мясо или копченый окорок. А вот ерунда, кусок гранита, зачем подсунули?

Наконец она выпрямилась, вылила из таза грязную воду и произнесла с довольным видом:

— Все, на сегодня довольно! Поработали, как стахановцы! Одной мне пришлось бы два дня ковыряться!

Прихватив тазы с находками, они направились к палатке, но внутрь не зашли.

— Оставь их, — сказала Ольга Львовна. — Давай на лавочке посидим, закатом полюбуемся.

Они поднялись по ступенькам. Под соснами и впрямь находилась скамейка. С высокого берега открывался вид на реку и на дальние сопки, поросшие тайгой.

— Хорошо тут! Ветерок дует, мошкару отгоняет. — Ольга Львовна хлопнула ладонью по скамье, приглашая садиться. — Я здесь частенько душу отвожу, думу думаю!

Солнце медленно скатывалось за горы, небо синело, приобретая тот глубокий оттенок, который бывает в начале лета. Розовые и сиреневые облака ложились на речную воду. Роскошная серебристая ива невдалеке, подсвеченная вечерним светилом, казалась еще наряднее и нежнее.

— Я ведь, как и ты, начинала, ничего не смысля в камералке. Учила нас Дора Марковна Бронштейн — этакая археологическая примадонна. Студентов гоняла — не приведи господь. А теперь я ее понимаю. Сколько сил и терпения нужно, чтобы вдолбить науку тупоголовой барышне или увальню, у которого на уме, как бы скорее слинять к девочкам. Так что мне с тобой повезло, тебя учить не пришлось…

— Спасибо! — засмеялась Татьяна. — А то боялась, что сочтете тупоголовой!

— Ты это брось! Не обижайся! — Ольга Львовна взяла ее за руку. — Я, конечно, брякнуть могу, не подумавши. Но ты совсем не похожа на современных гламурных девиц. Прости дуру старую, если обидела…

Она вздохнула.

— Дора Марковна как-то доверила мне отмыть морские раковины. Мелкие, но, видно, красивые были, с перламутром. Нашли их в одном из женских погребений, вокруг головы были рассыпаны. Как попали в Сибирь — одному богу известно. Но представь, как это красиво и грустно одновременно. Кто-то ведь постарался, украсил последнее ложе своей любимой. Жены или невесты… Теперь не узнаешь кого! — Ольга Львовна неожиданно коснулась пальцем уха Татьяны, посмотрела пристально. — Гляжу, серьги у тебя замечательные! Очень старые! Фамильные?

— Да, перешли ко мне по наследству. Говорят, принадлежали кыргызской княжне.

— Княжне? Кыргызской? Надо же! То-то я смотрю — стилистика знакомая! — Ольга Львовна покачала головой и отняла руку. — Красивые, но почистить немного надо. Не возражаешь?

— Нет, конечно! — смутилась Татьяна. — Если вам не трудно!

— Не трудно. Как-нибудь выберу время. — Ольга Львовна задумалась, затем с грустью в голосе произнесла: — Кто-то же создал такую красоту! Мы находили похожие в захоронениях десятого-двенадцатого веков, но из бронзы и примитивнее.

— И золото находили?

— Здесь редко, а вот в Туве и на Алтае — частенько. Там золотые находки — вполне обыденное дело. Под Фирсовом как-то много золота раскопали. Ох, есть в этом нечто романтическое, с лихорадочной отдушиной — очищаешь костяк, а под ним вдруг — золотинка. Блеснет, а у тебя сердце екнет и забьется, как птичка. Смотришь, а это бусинка, а рядом пронизка зеленоватая — детали украшения. Только бусинка на деле совсем не золотая. Завернули ее в золотую фольгу, вот получилась вроде драгоценности. Правда, на Алтае встречали и настоящие драгоценные изделия, отлитые из чистого золота.

Камеральщица помолчала, взгляд ее стал задумчивым, устремленным вдаль, а может быть, в прошлое. Там она была молодой и здоровой, а здесь остались только воспоминания, слегка приправленные грустью о том, что ушло безвозвратно.

— Женщины во все века любили украшения, — Ольга Львовна заговорила снова, и легкий вздох, предваривший рассказ, подтвердил догадки Татьяны. — Лет пять назад в разных могильниках отыскали мы почти одинаковые серьги в виде колец. Сейчас такие «конго» называются. Причем одни принадлежали мужчине. Брутальные древние мужики тоже носили одну или две серьги. Но были они чем-то вроде боевого оберега. Кольца у них массивнее, чем у женских, и дужка толще, миллиметра два-три.

Ольга Львовна покосилась на Татьяну, усмехнулась:

— Тяжелые были серьги, и мочку оттягивали, должно быть, до плеча! Находили и другие украшения — более сложные, составные. Мастерицы нанизывали на тонкую тесемку мелкие бусинки, колечки, трубочки-пронизки. Такие серьги крепились в верхней части уха и спускались к мочке по ушной раковине, где тоже закреплялись. Красотища — небывалая! Детали обработаны тонко, точно, линии узора — мягкие. Не поверишь, что красоте такой три тысячи лет с гаком. Как-то я расчищала верблюжьей кисточкой кости ног и вижу вдруг — золотая бусинка. И не одна, а несколько, рассыпались возле щиколотки. Все, что осталось от ножного браслета.

Громкие удары по рельсу заставили ее замолчать.

— Иди переоденься, да ступай на ужин, — Ольга Львовна слегка подтолкнула ее в плечо. — А я пока посижу, понаслаждаюсь. А вечером спать приходи в палатку. Я сейчас завхозу скажу, чтобы раскладушку и постель приготовил.

— Хорошо, — сказала Татьяна и вдруг, неожиданно для себя, обняла камеральщицу, шепнула ей на ухо: — Спасибо! — и почти бегом направилась к спуску в ложбину.

На первой ступеньке оглянулась. Ольга Львовна сидела выпрямившись на скамейке и смотрела на реку. Сердце Татьяны дрогнуло. Она поняла, кого ей напоминала старая камеральщица. Конечно же, тетю Асю! Худенькая, маленькая, со строгим прищуром из-под очков, но на самом деле — одинокая и беззащитная.

Но грусть мгновенно уступила место радости. Еще чуть-чуть, и она снова увидит Анатолия! Толика!

Татьяна засмеялась и, перепрыгивая ступеньки, помчалась вниз, к палатке. Быстрее, быстрее, чтобы не опоздать!

Глава 11

Татьяна зашла в палатку и остановилась на пороге. Надо же, ее чемодан привезли! И стоит он рядом с раскладушкой. А на ней — матрац и стопочка постельного белья — желтые одуванчики по зеленому полю, и подушка — уже в наволочке. Тут же новенький спальник, из тех, что застегиваются на молнию. Хочешь — в нем спи, хочешь — расстегни и используй как одеяло.

Наверно, Анатолий постарался! Татьяна улыбнулась, открыла чемодан и переоделась в джинсы и плотную клетчатую рубаху, закатав длинные рукава. Вечером будет прохладно, но не настолько, чтобы кутаться в теплые вещи. Тем более жара едва-едва спала. Нет, пусть ветровка останется в палатке, на случай ненастной погоды.

Она подхватила папку с рисунками и направилась в лагерь. Ольга Львовна оставалась все там же, на скамейке, но была не одна. Разговаривала, судя по фигуре и роскошным русым волосам, с молодой женщиной. Они сидели к Татьяне спиной, и она не могла понять, кто это. Но, похоже, раньше эту женщину она в лагере не встречала.

Еще издали Татьяна заметила, что все места за столом были заняты. Похоже, в лагере пополнение, подумала она. Молодежь бойко работала ложками, человек пять уже выстроились в очередь за добавкой к полевой кухне. Полная повариха Тамара, ловко орудуя половником, что-то весело кричала своей напарнице, которая суетилась поблизости.

Татьяна растерялась. Где же Анатолий? Она чувствовала себя неловко посреди поляны с большой картонной папкой в руках.

— Таня!

Она оглянулась. Анатолий поднимался по тропке от реки в компании Бориса, своего друга и помощника, бывшего сотрудника МЧС. Подошли. Борис улыбнулся, как давней знакомой, крепко пожал руку.

— Слышал, слышал, что костыли бросили! Видно, воздух наш и впрямь целебный.

Анатолий смотрел на нее, слегка прищурившись, но глаза его смеялась.

— Как поработала? Ольга Львовна не наезжала?

— Хорошо поработала! — ответила она весело. — А с Ольгой Львовной мы подружились. Она мне кучу интереснейших историй рассказала…

— Да?

Борис и Анатолий переглянулись.

— Правда, мы с ней даже чай пили!

— Ну, тогда я спокоен, — Анатолий взял ее под локоть. — Если в первый же день чаи гоняли, то Ольга Львовна тебя приняла. Теперь ты в надежных руках!

— Танюша, — Борис пристроился с другой стороны, — приглашаем вас на ужин. Я винца хорошего привез. Отметим ваше выздоровление у Толика в палатке. В тесном кругу. Не возражаете?

— Не возражаю! — ответила она лихо и подумала, что давно не пила вина. Больше года, наверно. С тех пор, как попала в аварию. Что ж, надо когда-то начинать…

Они направились к голубой штабной палатке, установленной чуть в стороне от основного лагеря. Была она большой, шатровой, с боковым тентом, под которым виднелись тяжелые ящики, видно, из-под оборудования, пластиковые бочки, стояли раскладной стол и три стульчика. Внутри же свободно размещались два аккуратно застеленных топчана, складные стеллажи с книгами и папками-скоросшивателями. Между топчанами располагался металлический сейф, заваленный сверху книгами и бумагами, а у стены — длинный стол, за которым вполне могли устроиться человек двадцать. Его тоже загромождали толстые папки, рулоны чертежей, какие-то фотографии, потрепанные амбарные книги, общие тетради… А между ними — стеклянные банки с лесными цветами. Чувствовалось, что живший здесь человек даже в полевых условиях старался немного украсить свой быт.

— Присаживайтесь, Таня, — сказал Борис. — Вы тут свои дела решайте, а я пока поесть приготовлю.

— Я могу помочь, — неуверенно предложила она.

— Ничего подобного! — отмахнулся Борис. — Мое любимое занятие — столы накрывать и друзей кормить-поить. Жаль, редко сейчас удается. Лесные палы пойдут, так неделями из тайги выходить не будем.

— Зарисовала? — Анатолий потянулся к папке. — Покажи.

— Смотри, — она вынула рисунки, разложила их на столешнице. Затем достала из кармана пакетик с перстнем. — Возьми. А то, боюсь, вдруг потеряю.

Анатолий, не сводя взгляда с рисунков, взял перстень и отложил его в сторону. Борис на другом конце стола принялся нарезать хлеб, колбасу, помидоры, а Анатолий, по-прежнему молча, рассматривал рисунки, возвращаясь то к одному, то к другому.

Наконец глянул на Татьяну.

— Ты — молодчина! — сказал он серьезно. — Я, конечно, догадывался, но чтобы так здорово… — Он покачал головой, накрыл ее ладонь своею, пристально посмотрел в глаза. — Это Бауэр? — он кивнул на портрет.

Татьяна смутилась.

— Не знаю, просто моя фантазия. Представила вдруг человека, который носил этот перстень. Наверно, под влиянием твоего рассказа…

— Что ж, Бауэр вполне мог выглядеть именно так — самонадеянным и надменным человеком, презирающим все окружающее. И по возрасту… У тебя ему лет тридцать или чуть меньше. Скорее всего, столько ему и было, когда потерял перстень.

Она пожала плечами.

— Так получилось!

И усмехнулась про себя: «Ты не догадываешься, насколько прав сейчас!»

Анатолий снова перевел взгляд на рисунки.

— Ты верно подметила: посвященные в Братство, скорее всего, носили перстень на указательном пальце. Вот что значит — интуиция художника! — Анатолий одобрительно улыбнулся. — Кстати, кардинал Ришелье и король Генрих VIII — очень самоуверенные и самолюбивые особы, тоже носили кольца на перстах указующих. Не зря его называют пальцем Сатурна. Конечно, утверждать, что он принадлежал Герману Бауэру, очень смело, но чем черт не шутит! Перстень старинный, полагаю, ему лет четыреста как минимум. Видишь, Федор в этом разбирается лучше меня. Быстро среагировал. Странно, что он сказал об этом. Словно не боялся, что мы его заподозрим. В смысле, что он себя не за того выдает.

— А вдруг просто проговорился нечаянно, от неожиданности?

— На него не похоже. Он ведь суровый дядька, а не сентиментальная барышня, чтобы ахать по поводу каждой находки. Да и не столь уж она замечательная, чтобы впадать в экстаз.

Татьяна взяла в руки перстень.

— Тайное Братство Белого Льва? Никогда о нем не слышала, — и улыбнулась. — Впрочем, как оказалось, я ничего не смыслю в истории.

— Об этом братстве и вправду мало что известно. Вроде основали его в пятнадцатом веке иезуиты, а к началу девятнадцатого века даже упоминания о нем исчезли.

— Хвосты обрубили и затаились, — подал голос Борис. Оказывается, он прислушивался к их разговору.

— Может, и так! Но тема масонов всплывает периодически, а о Братстве Льва — молчок! Ну да бог с ними!

— Ты посмотри, — Татьяна приблизила перстень к глазам, — как четко обозначены складки на морде льва, а грива? Чуть ли не каждый волосок виден. Прекрасная гравировка. И ведь это не литье, щиток с львиной головой припаен к дужке. — Взвесила его на ладони. — Тяжелый и на вид грубоват, но работа на самом деле филигранная.

— Владелец, видно, сильно огорчился, когда его потерял, — усмехнулся Анатолий.

— А может, выбросил?

— Вряд ли! Ведь это не простой перстень, магический. Серебро, изумруд — верная защита против вампиров, оборотней. Такое не выбрасывают…

Он сжал ее руку, заглянул в глаза.

— Спасибо! Я могу оставить рисунки себе?

— Конечно, о чем разговор? — удивилась она. — Для того и старалась.

— Все, закругляйтесь! — Борис вытер руки салфеткой, подошел к ним. Взглянул на портрет. — Серьезный мужчина!

— Серьезнее некуда! — усмехнулся Анатолий и, потянувшись, положил рисунки на полку стеллажа. — Перед сном еще посмотрю.

Затем встал и направился к сейфу, оставил в нем перстень и вернулся к столу. Борис уже разливал вино по кружкам.

— Ну, приступаем, — он потер ладони и поднял кружку. — Анатолий, с тебя тост.

Тот тоже поднял кружку, посмотрел на Татьяну.

— Танюша, я…

Но фраза так и осталась незаконченной.

— Тук, тук, тук, — раздался от входа незнакомый голос.

В проеме палатки возникла женщина. Татьяна сразу узнала ее. Та самая, что разговаривала с Ольгой Львовной. К груди она прижимала большую миску с гречневой кашей, поверх которой стояла еще одна — с тушеным мясом, на руке висел пакет с апельсинами.

— Ева! Ну где ты ходишь? — в один голос воскликнули Борис и Анатолий.

— Бессовестные! Как вы смели начинать без меня!

Женщина подошла к столу, по-хозяйски раздвинула тарелки с колбасой и хлебом, водрузила миски и пакет в центр стола. Говорила она с едва заметным, кажется прибалтийским, акцентом, что придавало ее речи неуловимую прелесть. Впрочем, она и без того была хороша — с огромными голубыми глазами, изящным носиком, роскошной копной русых волос. Правда, рот немного выпадал из общего ансамбля. Губы у нее были тонкими, длинными, с капризными складками в уголках. Но чувствовала она себя, судя по всему, намного увереннее, чем Татьяна. И когда Анатолий представил ее, Ева лишь едва кивнула, удостоив беглым взглядом, и полностью переключилась на мужчин.

Татьяна сидела подавленная. Ева целиком завладела вниманием Анатолия и Бориса. Нет, конечно, они выпили за Татьяну. «За ее вливание в коллектив экспедиции», — как выразился Анатолий. Но Ева в этот момент принялась чистить апельсин, сок брызнул в глаза. Она взвизгнула. И мужчины мигом ринулись ей на помощь. Предлагали салфетки, полотенце, Борис подал стакан с водой. Ева в шутку от них отбивалась, смеялась громко и охотно. Мужчины соболезновали и горестно вздыхали, потому что у нее потекла тушь с ресниц и тоже попала в глаза…

Наконец переполох стих. Анатолий опустился рядом на стул, заботливо спросил:

— Почему не ешь ничего? Устала?

— Не хочется, — прошептала Татьяна. И робко добавила: — Я лучше на улицу выйду. Душно здесь.

— Я с тобой, — с готовностью предложил Анатолий. Прихватив лежавшую на топчане куртку, бросил уже на ходу: — Пируйте без нас. Мы прогуляемся немного с Таней.

— Давай, давай! — махнул рукой Борис, даже не взглянув в их сторону, настолько был поглощен разговором с Евой. Но та вскинула голову, смерила Татьяну долгим и пристальным взглядом. Ничего не сказала, но Татьяна прочитала в ее глазах откровенную неприязнь.

Глава 12

Они вышли из палатки. Мягкий летний вечер уже вступил в свои права. Воздух, пронизанный желтоватым светом, струился теплом. Последние лучи уходящего солнца позолотили верхушки деревьев. За обеденным столом расположились парни и девушки, некоторых Татьяна уже знала в лицо. Тихо бренчала гитара, молодежь вела беседы, негромко смеялась, напевала. Со спортивной площадки доносились звонкие удары по мячу. Кто-то развел костер на опушке леса, и оттуда тоже слышны были звуки гитары и вечное студенческое:

А в первую минуту

Бог создал институты,

Адам его студентом первым был.

Он ничего не делал,

Ухаживал за Евой,

И бог его стипендии лишил…

Налетел свежий ветерок. Татьяна поежилась.

— Замерзла? — спросил Анатолий и обнял ее за плечи. — Надень мою куртку.

— Нет, не замерзла! — сказала она и отстранила его руку. — Не надо. Неудобно!

— Как знаешь, — в его голосе ясно прозвучало разочарование. Тем не менее он предложил: — Посидим на скамейке?

— Посидим, — согласилась она.

Но это предложение, которое час назад она восприняла бы с великой радостью, сейчас показалось ей лишь проявлением вежливости.

Правда, они опоздали. Скамейку уже оккупировала какая-то парочка. И тогда Анатолий молча увлек ее на едва заметную в сумерках тропинку. Десяток-другой шагов сквозь заросли — и они очутились на небольшой поляне, на самом краю утеса, в окружении старых сосен. Темные кроны резко выделялись на светлом небосклоне. Солнце уже спряталось за сопку, и сумерки, наползая, окутывали притихшую природу прозрачным покрывалом, сотканным из запахов, ласковых порывов ветерка, плеска воды на отмели и шелеста листьев. Высокие сосны выглядели непривычно сурово, нежная листва берез потемнела, зато стволы их ярко белели, выделяясь на фоне мрачного бора. Но одна из берез выглядела особо. На ее нижних ветвях колыхалось под ветром множество разноцветных ленточек.

Татьяна остановилась, припоминая. Кажется, эти ленты называются «челома» или «чалома»…

— Что ты сказала? Челома? И это ты знаешь? — спросил удивленно Анатолий.

— Я ведь читала кое-что о Хакасии перед отъездом, — смутилась Татьяна. — Здесь проводили какой-то обряд?

— Мои студенты постарались, — улыбнулся Анатолий. — Перед началом раскопок задабривали местных духов. Так уж у нас полагается. Вон там костер жгли…

Он взял ее за руку и подвел к черному, обугленному пятну среди травы, обкопанному и обложенному крупной галькой.

— Закончится полевой сезон, снова придем сюда, поблагодарим, покормим духов за то, что не мешали нам, не вредили, берегли раскоп. Сейчас все больше людей пытаются приобщиться к народным традициям. Но настоящих хранителей обычаев осталось совсем мало. В итоге дело доходит до курьезов. Привязывают к веткам разноцветные тряпки, ленты, косынки, шарфики, даже носовые платки. Считают, чем веселее расцветка, тем, дескать, лучше. Развевается себе и развевается на ветру челома в полоску или в горошек, сиреневая или желтая, оранжевая или фиолетовая, значит, все прекрасно, духи довольны… И мало кто знает, что хакасы завязывали эти ленты не там, где придется. Ни в коем случае нельзя завязывать челому на траве и кустах. Предки воспринимали их как корневища деревьев, растущих в Нижнем, подземном мире, а им управляет ужасный уродец Эрлик-хан. И все там вверх ногами, как и подобает в мире нечисти. Если тебе не хочется почитать Эрлик-хана, то на кустах ленточки лучше не повязывать.

— Да я никогда и не повязывала, — улыбнулась Татьяна, — но иногда думала: какой смысл в этих ленточках?

— Есть смысл, не сомневайся! — улыбнулся ответно Анатолий. — Еще в школе я пытался разузнать: зависит ли цвет челомы от того, кто ее повязывает. Помню, бабушка-соседка объяснила. В старые времена мужчинам дозволялось повязывать только белые челомы, женщинам — красные, а старикам, которые уже не могли рожать детей, — синие. Сейчас все смешалось от незнания, а может, от нежелания или лени вникать в обычаи предков.

— А желтый цвет? — спросила Татьяна. — Разве нельзя повязывать желтенькие ленточки? Или оранжевые? Веселый цвет, солнечный!

— Ну, это как сказать! Буддисты почитают цветок золотого лотоса как символ мудрости, плодородия и святости. Поэтому челому желтого или оранжевого цвета оставляют те, кто исповедует буддизм, вернее, его северное направление — ламаизм. Однозначно, буряты или алтайцы, а может, и вовсе — монголы. Но, скорее всего, наши южные соседи — тувинцы, но только не хакасы. У них желтый и золотой цвета испокон веку были связаны с болезнью и смертью. Я постоянно удивляюсь ярко-желтым или оранжевым рубахам и платьям на хакасских праздниках. Что за бурят их шил? Или монгол?

Анатолий улыбнулся и подвел ее к высокой разлапистой сосне, под которой лежало ошкуренное бревно, уже отполированное чьими-то задами. Верно, не один Анатолий знал об этом укромном уголке, словно созданном для тайных свиданий.

— Хорошо здесь! — с благодарностью и смущением пробормотала Татьяна.

Замерев от восторга, она во все глаза смотрела на реку. Огромная луна поднималась над лесом, и пульсирующая серебристая дорожка перекинулась с одного берега Абасуга до другого. От воды дул прохладный ветерок, и Анатолий, уже не спрашивая согласия, накинул ей на плечи свою куртку. Затем взял за руку.

— Присаживайся! Жестковато, конечно, сидеть, но терпимо, — сказал он, улыбнувшись. Но голос его звучал глухо и немного печально. И глаза смотрели грустно, как при расставании. В сердце закралась тревога, но Татьяна отвела взгляд.

Нервы? Конечно, нервы расшалились. Все это из-за Евы. Что их связывает с Анатолием? Дружба, работа или нечто большее? Вон как по-хозяйски она вела себя за столом. Видно, не первый раз общалась с Борисом и Анатолием на короткой ноге… Но, с другой стороны, Анатолий ушел с ней, оставил Еву в компании Бориса. Получается?..

«А ровно ничего не получается! — одернула она себя. — И вообще, прочь все мысли о Еве! Она того не стоит!»

Какое-то время они сидели молча. Стихли крики на волейбольной площадке, лишь продолжала где-то звучать гитара, выводя немудреный мотив. Ей вторил приятный мужской голос:

Ходит милая девушка

В костюме простом, неброском,

Зеленые бриджи, рубашка навыпуск,

В разбитых давно босоножках.

Ищет милая девушка

Далеких веков отброски,

Черепки, браслеты и кости,

находки, во всех раскопках… [12]

— Даже песни у вас о раскопках, — сказала Татьяна.

— Что поделаешь? — отозвался Анатолий. — Раскоп здесь — Его Величество, а мы — простые подданные. Поэтому все разговоры, споры, дискуссии только о нем, любимом. Сидят допоздна, пока не разгонишь всю ораву по палаткам. Вечерние посиделки с чаем, иногда с вином — самое отрадное время в экспедиции. Ведь здесь собрались люди, занятые одним делом, потому и темы для общих разговоров быстро находятся. Тут и песни тебе, и байки всякие, случаи из жизни бродячей, экспедиционной. Чего только не бывает в поле! Но никто никого не нагружает своими проблемами. Все неприятности остаются в городе. И как бы душу ни крутило, плач в жилетку отменяется. Но поговорить о судьбах России — святое дело! Это ведь наша национальная забава!

— Что-нибудь нашли сегодня?

— Нашли, — кивнул Анатолий. — Есть кое-что занятное. Иконка с мощевиком, видно, фамильная, нательный крестик, кирпичная кладка, скорее всего, печной фундамент. Остальное как обычно: собачьи, бараньи кости, обломки керамики, наконечники стрел. Находки гуще пошли, и это радует… Главное, докопались до основания одной из башен. Бревна хорошо сохранились, почти не пострадали при пожаре. Фундаменты возводили из лиственницы, она почти не гниет в земле, а в воде еще крепче становится…

Татьяна слушала его, а воображение рисовало картину боя, когда разлетается вдребезги не одна человеческая жизнь, а следом уходит в прах самое дорогое — нательный крестик, иконка с мощами святого, сгорает жилище с печкой и от удара вражеской сабли погибает собака, которая это жилище охраняла…

— Ты до сих пор считаешь, что острог сожгли кыргызы? — спросила она тихо.

— Пока лишь предполагаю. Кыргызское войско, хоть и малочисленное, по современным меркам, представляло собою серьезную силу. У воинов были отличные доспехи и оружие. Русские вступали с ними в открытый бой только тогда, когда выбора не оставалось. Но чаще или отсиживались за стенами острогов, или применяли тактику рейдовой войны: нападали на улусы и курени в отсутствие войска. После пожара острог не стали отстраивать, скорее всего он потерял стратегическое значение. Люди ушли из него в одночасье… Может, потому так мало о нем сведений. И ошибку в расположении не стали исправлять… Что ж, в любом случае раскопки мы не прекратим. Я кожей чувствую — перстень не последняя интересная находка. Так что работы будет невпроворот! Ты не против, если я зачислю тебя в штат художником?

— Не против! — кивнула она. — Надо же отрабатывать свой хлеб!

— Таня, что случилось? — нахмурился Анатолий. — Не нравится мне твое настроение. Ты из-за Евы расстроилась?

— С чего ты взял? — вскинулась она. — Больно надо из-за твоей Евы расстраиваться!

Он засмеялся, обнял ее, прижал к себе.

— Зря ты! Ева — мировая девка! Живет в Польше. Преподает в университете города Седльце под Варшавой. Ее предки из ссыльных поляков, но отец и мать до сих пор живут в России.

— А здесь ей что нужно?

— Она — антрополог. Не часто в последнее время, но вырывается в экспедиции. Специальность у нее редкая для Сибири. В девяностых годах был только один антрополог на весь наш околоток, да и тот в Новосибирске. Сейчас их, слава богу, чуть больше. За границей антрополог — понятие широкое. Это и расовед, и этнограф, который изучает обычаи разных народов, и, кроме того, еще и этнический психолог. У нас же антропология занимается всего лишь строением тела человека. Поэтому и радуюсь, что Ева к нам выбралась. Как профессионалу ей цены нет! И девушка — не кичливая, пашет на раскопе наравне со всеми. Правда, немного с закидонами, но у кого их нет?

— Но какие тела на раскопе? — удивилась Татьяна. — Вы же не могильник раскапываете. Да и там одни скелеты.

— Наверняка на территории острога находилось кладбище. Скудельница, как их тогда называли. В начале восемнадцатого века покойников хоронили возле церкви. Люди ведь умирали, погибали в схватках. По костям многое узнать можно. Так что, придет время, доберемся до кладбища.

— Но ведь это не этично как-то, не по-людски — раскапывать чужие могилы…

— А тут уж как посмотреть! Мы ведь, получается, вторую жизнь даем умершим! И как бы мы о них узнали, если бы не раскапывали могилы? Особенно это касается древних захоронений. Письменность в этих краях три-четыре тысячи лет назад отсутствовала. Правда, кое-что китайцы отметили про дикие племена, это и есть в наличии. Как-то раскапывали мы могильник прямо в черте города. Мужичок яму рыл в усадьбе под погреб и нашел скелет. Копаем себе тихо-мирно, и вдруг подъезжает крутая машина, а из нее выходит такой, киношного вида, бычара. На груди цепь золотая в палец толщиной, ладанка — с кулак. И заявляет нам с важным видом: «Слышь, нехорошо это, типа, могилы тревожить, не по-божески!» Мои ребята не растерялись. «Может, ты только по-божески поступаешь? — спрашивают. — Не пьешь, не воруешь, ни разу не соврал и никого не обманул?» Бычара насупился, сплюнул, обозвал нас ненормальными и укатил восвояси. Так что поди, разберись, кто поступает по-божески, а кто нет?

Анатолий помолчал некоторое время, затем заговорил снова:

— По останкам можно многое понять: и о самом умершем, и об эпохе, в которую он жил, и об образе жизни, и о привычках, и об обрядах, даже каким богам поклонялся. Вот слышала небось про зубной камень, которым стоматологи нас постоянно пугают? А ты его видела? Не очень приятное зрелище. Коренной зуб словно запечатан в твердую коробочку. Так вот, появляется он при мясной и молочной диете. У наших степняков-андроновцев — обычное дело [13]. Они же скотоводами были. Поэтому в основном ели много мяса, молочных продуктов. Каши и растительную пищу потребляли редко. Зато дырок в зубах у них не было. У русских поселенцев зубы часто цинга съедала. И еще бывало: находили останки умерших, которым уже после смерти забивали рот камнями или заливали горло смолой. Боялись, что душа покинет тело и наведет порчу на живых. Значит, покойник при жизни славился темными делишками…

— Какие-то ужасы ты рассказываешь! — Татьяна теснее прижалась к нему.

— Сейчас эти мертвяки не страшны. Все в прошлом, — усмехнулся Анатолий. — Уверяю: зомби здесь по ночам не бродят, разве местная шпана прорвется, когда пронюхает про раскопки. Это гораздо страшнее, особенно, если эти удальцы под градусом.

Они снова помолчали. Тихо шуршали листья берез, что-то шептали внизу волны, наползая на камни. Негромко кричали лягушки, им вторила ночная птица — где-то далеко-далеко, на другом берегу реки.

— Кстати, о зубах! — оживился вдруг Анатолий. — Лет пять назад произошел у нас на раскопе необычный, почти мистический случай. Землекопы закончили работу и ушли обедать. Остались только археологи. Докапывали, убирали погребение. Зарисовали все, зафотографировали, замерили. Собираем кости. И вдруг видим: на одной из найденных нижних челюстей аж два ряда коренных зубов имеется, причем с одной стороны. Вверху — все нормально, никакой аномалии. Удивились, стали внимательно разглядывать, понять ничего не можем. Что за чудо такое? Кто-то предположил, мол, это молочные зубы не выпали. Но не может такого быть! Человек явно был взрослым, зубы коренные, непонятно одно: почему все-таки в два ряда? Пожали плечами и решили, что вот приедет Ева, разъяснит. Собрали находки — и в лагерь. Вскоре Ева из города вернулась. «Что случилось? — спрашивает. — Отчего морды довольные?» Рассказываем: «Мы тут челюсть нашли странную». «Покажи!» — говорит. Я в мешок руку запустил — нет челюсти! Высыпал все — правда, нет. Мы назад, на раскоп. Землю на погребении буквально руками перебрали. Пропала находка, как сквозь землю провалилась. Остальные кости на месте, а эта исчезла! И ведь так удивились, что забыли сфотографировать. Пожимаем плечами, переглядываемся: что же такое было — массовая галлюцинация? Повальный психоз? Загадка… Тут ведь сгоряча кого-то и обвинить можно: дескать, утащил, сволочь, втихую, припрятал! Но это вообще из области фантастики! Все — профессионалы, всем выгодно, чтобы диковину на всеобщее обозрение выставить, а не доставать дома из загашника и тайком любоваться. Кроме того, есть такое поверье среди археологов, что вещи из могил нельзя домой приносить, а уж человеческие кости — совсем непозволительно. Дурная примета! Словом, сокрушались страшно, а Ева улыбалась. «Да, — говорит, — иногда, но крайне редко, встречается такое нарушение строения челюсти. Вон, недавно в Албании при раскопках наткнулись на похожую древнюю челюсть. И тоже находка загадочно исчезла…»

— Сегодня я каких только историй не наслушалась! И от тебя, и от Ольги Львовны, — задумчиво сказала Татьяна. — Просто водопад информации…

— Пообщаешься с Ольгой Львовной, она многое что расскажет, — отозвался Анатолий. — Удивительная женщина! Замужем никогда не была, детей нет, живет по своим правилам и мало кого в душу пускает. Носит туда-сюда кости, черепки, моет их, сушит на солнышке. Идешь, бывало, к речке ополоснуться, а на бережке — кости вперемешку и череп, точно Веселый Роджер, скалится. С непривычки новички пугаются, да и человеку бывалому не по себе становится.

Он помолчал мгновение, вздохнул:

— Живет только своей работой, участия в лагерных событиях не принимает. Спать ложится с заходом солнца, за столом сидит тихо, как мышка. Но на вопросы отвечает охотно и понятно. Я давно привык и к ее манере общения с людьми, и к ее голосу. Ну, не любит она шум и суету, и наши научные споры ее раздражают. И пускай! Главное, человек красиво, профессионально делает свое дело, ни во что не вмешивается, никого не осуждает… С Евой они тоже нашли общий язык.

— Я видела их сегодня перед ужином. Сидели на скамейке, разговаривали.

— Ты о Еве плохого не думай, — неожиданно сказал Анатолий. — Прикинь, почему мне сегодня придется ночевать в палатке у завхоза? У нее давний роман с Борисом.

— С Борисом? — поразилась Татьяна.

— Ну да, только пожениться никак не соберутся. Видятся редко, урывками, но удивительно — не расстаются. Она в Польше хорошо устроилась, а Борису там делать нечего. Русских на работу не берут. Считают, что на нас нельзя положиться. Обманем или обворуем. Печально, конечно…

— Но она так на тебя смотрела…

— И что же, что смотрела? — засмеялся Анатолий. — Беспокоится обо мне. Сколько раз пыталась подружек своих подсунуть для семейной жизни. Только я сам выбираю…

— До сих пор?

— Нет! — он нахмурился. — Уже выбрал!

Татьяна опустила голову. Сердце билось быстро-быстро, а его стук, казалось, был слышен в лагере и на другом берегу реки. Она сжала кулаки, чтобы унять дрожь в пальцах. С руками удалось справиться, зато задрожали коленки. Анатолий смотрел на нее не отрываясь. Грустно и тревожно одновременно. Поэтому вопрос «Кого?», который едва не сорвался с ее губ, застрял в горле. Она судорожно перевела дыхание.

Осторожно, словно боясь спугнуть, он обнял ее за плечи. И тогда она посмотрела ему в глаза. Молча, растерянно, понимая, что сейчас произойдет нечто важное, отчего нет спасения, отчего не сбежишь и не спрячешься…

— Таня! — прошептал он и рывком притянул к себе, прижал к груди и принялся покрывать поцелуями волосы, шею, коснулся губами виска…

Она с трудом отстранилась, чтобы перевести дыхание, но он обхватил ее лицо ладонями и стал целовать глаза, щеки, нос, пока не добрался до губ. Долгий, сильный, страстный поцелуй отобрал у нее последние силы.

— Толик… — пыталась она что-то сказать, когда он на мгновение отрывался от ее губ. — Толик…

Но он шептал в ответ:

— Нет!

И целовал с новой силой, жадно и с таким жаром, что болели губы. Но это была приятная боль, а руки его были нежны даже тогда, когда он быстро расстегнул рубаху — кажется, при этом отлетели несколько пуговиц — и коснулся ее груди. Обняв его за шею, Татьяна не сопротивлялась, просто забыла обо всем на свете: и о том, что где-то рядом люди, и что сердилась и обижалась на него недавно. Все тревоги растопили поцелуи и прикосновения его рук, ласково скользивших по ее спине и плечам.

— Толик… — наконец пробормотала она, с трудом переводя дыхание. — Ты сошел с ума! Мы же распугаем всех в округе!

— Молчи, Таня, молчи, пока я совсем не слетел с тормозов!

И снова крепко прижал к себе. Она слышала, как колотилось его сердце, ощущала на лице тяжелое дыхание. И говорил он отрывисто, будто выталкивая слова.

— Я — идиот, наверное. Вот так, сразу… Но я дурею просто, когда ты рядом. Несу ахинею, болтаю, лишь бы заглушить желание бросится к тебе, обнять, поцеловать. Понимаешь…

Он махнул рукой, отвел на мгновение взгляд и тут же снова посмотрел на нее. Глаза его лихорадочно блестели.

— Если ты откажешься, я все пойму… Но не отказывайся, пожалуйста! Мы… Мы уйдем туда, где нас никто не найдет этой ночью!..

Она молчала. И он произнес потерянно, упавшим голосом.

— Я все понял. И вправду дурак…

— Ты не дурак, — прошептала она и погладила его по щеке, — ты замечательный, ты лучший… С тобой я ничего не боюсь!

И испугалась, даже слегка отпрянула, когда увидела, какой безумной надеждой загорелись его глаза.

— Я не откажусь, — сказала она, — я…

Но не договорила. Дикий, пронзительный вопль, словно ножом, полоснул тишину. Эхо подхватило его и пошло гулять от берега к берегу, от сопки к сопке. Кричала женщина. Кричала отчаянно, как будто ее лишали жизни или живьем сдирали кожу.

— Господи! — Татьяна вздрогнула от неожиданности. — Что случилось?

Анатолий вскочил на ноги. Лицо его побелело.

— Бежим! — крикнул он. — Это где-то за лагерем!

Со всех ног, не разбирая дороги, они бросились на крик, который перешел в завывания, но и в них сквозил неподдельный ужас…

Глава 13

На поляне было не протолкнуться. Все участники экспедиции толпились на краю обрыва, заросшего черемухой, чуть выше той ложбины, на дне которой стояла камеральная палатка. Вернее, ложбина заканчивалась этим оврагом. Еще днем Татьяна обратила внимание, что в сторону оврага кто-то протоптал тропинку, едва заметную в густой траве, и удивилась. Что там интересного, в этих зарослях? Что можно найти, кроме полчищ голодных комаров, ждавших в засаде, когда зайдет солнце?

Народ тихо, но возбужденно переговаривался. Завывания доносились из оврага, но вопли прекратились. Да и сами завывания больше напоминали всхлипы.

Анатолий ворвался в толпу зевак.

— Что случилось? Кто кричал?

— Не знаю, — растерянно пожал плечами молодой человек, стоявший рядом. Он нервно поправил сползавшую дужку очков. — Так орали, всех переполошили.

— Пал Палыч, все в лагере? — Анатолий обратился к пожилому, крепко сбитому мужчине с роскошными седыми усами, который, стоя на краю обрыва, освещал большим фонарем заросли на дне оврага.

— Понятия не имею! — почесал тот затылок. — Сегодня новеньких привезли. Я некоторых даже в лицо не запомнил.

— Кто бы сомневался! — Анатолий с досадой махнул рукой и ловко, прыжками спустился вниз с откоса.

— Мы с вами! — крикнул кто-то из молодежи.

Несколько ребят выступили вперед. В руках они держали лопаты и настроены были воинственно.

— Анатолий Георгиевич, не ходите один! — закричали девчонки.

Пожилой мужчина, как поняла Татьяна, завхоз экспедиции, пробурчал:

— Туда уже Борис с Евой умчались. Первыми рванули. И велели всем оставаться на местах.

— Ты меняпредупредил? — сердито крикнул снизу Анатолий. — Спасибо, Пал Палыч. Сам разберусь!

И нырнул в заросли. Следом скатились парни с лопатами, а через мгновение и Пал Палыч, кряхтя и бормоча под нос ругательства, принялся осторожно сползать вниз по глинистому склону.

Всхлипы и чьи-то голоса стали слышнее, приближаясь. Татьяна напряженно вглядывалась в заросли. Свет нескольких фонариков не достигал дна оврага, и оттого темнота внизу казалась зловещей. Девчонки рядом с ней взволнованно переговаривались, но она даже не вникала в их реплики. Сердце ее тревожно колотилось.

Тут она заметила Ольгу Львовну. Камеральщица стояла поодаль и тоже смотрела вниз. Татьяна направилась к ней. Но радостный вопль за спиной заставил ее оглянуться.

Из кустов показались люди. Татьяна быстро вернулась на край обрыва. Борис, Ева… Завхоз… Парни с лопатами… Все? Нет! Борис держит кого-то под локоть. Девушка! А рядом с ней… Сева! Тот самый, что нашел перстень! А где же Анатолий? Куда подевался? Она нервно сжала ладони. Но тут и Анатолий показался из-за кустов, быстро догнал остальных. Татьяна облегченно вздохнула.

Девушка едва передвигала ноги и тихо всхлипывала. На крутом склоне Анатолий и Борис подхватили ее под руки и почти внесли вверх. Толпа мигом их окружила. Взволнованный ропот заглушил слова Анатолия, который что-то резко бросил в сторону зевак: то ли приказал, то ли выругал кого-то.

Татьяна протиснулась вперед. И охнула от неожиданности.

«Боже! Людмила! Что с ней случилось?»

Анатолий подвел Людмилу к столу, усадил на скамейку, затем, придерживая ее за плечо, повернулся. Глаза его гневно сверкали в свете горевшей под тентом электрической лампочки.

— Всем по палаткам! Будет кто шляться ночью по лагерю, выгоню к чертовой матери!

Поляна мигом опустела. Молодежь, недовольно ворча и переговариваясь, разбрелась по палаткам. Последним по откосу поднялся завхоз. Поставил фонарь на стол, закурил.

— Ну, говори! — Анатолий сердито посмотрел на племянницу. — Какого рожна вы полезли в овраг? Чего орала?

Людмила подняла на него оцепеневший взгляд, покачала головой и вдруг закрыла лицо руками и затряслась от рыданий.

— Толик! Прекрати!

Ева опустилась рядом с Люськой на скамейку, обняла ее за плечи, прижала голову к груди. И тоже сердито проговорила:

— Оставь ее в покое! Видишь, девочка в шоке!

— Всеволод! — Анатолий перевел взгляд на студента, который с мрачным видом стоял рядом с Борисом. — Рассказывай, что случилось!

— Сева не виноват! — Люська оторвала ладони от лица, опухшего от слез, с грязными полосками на щеках. Только сейчас Татьяна разглядела, что ее руки до локтей исцарапаны в кровь.

— Это я! Я попросила его показать фламинго… На озере…

— Фламинго? — Анатолий с яростью опустил кулак на столешницу. — Какие к черту фламинго? Ночью? Совсем крышу снесло?

— Я два дня назад видел фламинго, — Сева с вызовом посмотрел на Анатолия. — Честное слово. На озере, там, за сопкой…

— Что, интересно, ты делал за сопкой?

— Не за сопкой. Я поднялся на нее в обед. Хотел степь сверху сфотографировать. Гляжу, а там озеро. А на нем фламинго…

— Фламинго? — удивленно переспросил Борис и переглянулся с Анатолием. — Ты ничего не перепутал? Фламинго давным-давно не встречаются в Хакасии.

— Нет, не перепутал! — упрямо произнес Сева. — Я их в Москве в зоопарке видел. Большие розовые птицы. Их ни с кем не спутаешь! Одна пролетела над озером, а вторая в камышах стояла. Да, — спохватился он, — я же их сфотографировал. Сейчас фотоаппарат принесу…

— Подожди с фотоаппаратом, — нахмурился Анатолий и присел на скамейку рядом с Евой. — С фламинго все понятно. Но разве днем нельзя было сходить на озеро?

— Можно, конечно, но… — Сева понурился, исподлобья посмотрел на Людмилу.

А та, видно, уже пришла в себя и, шмыгнув носом, решительно заявила:

— Мы поспорили! Я сказала, что он все выдумал… А Сева сказал, что докажет… Вот и пошли. Сразу после ужина. Еще светло было. И правда, — она виновато улыбнулась, — мы видели фламинго. Сева не обманул.

— А фотографии? — Анатолий в упор посмотрел на нее. — Он же их сфотографировал! Или тебе, вздорной и упрямой девице, это не доказательство?

— Так у меня аккумуляторы сели! Не мог я ей показать фотографии! — Сева расстроенно развел руками. — Когда генератор включили, поставил их на зарядку. Сейчас-то уже зарядились, наверное!

— Все, с фламинго ясно! — Анатолий снова посмотрел на Людмилу. — Но ты ж орала, словно тебя на куски резали. Что произошло?

— Там… Там… — она покачала головой и уткнулась в Евино плечо. — Там ужас просто… Ужас!

Плечи ее вновь затряслись от плача.

— Слушай, Толик, отстань от девочки, а? — рассердилась Ева. — Ей надо успокоиться, валерьянки выпить. Смотри, она вся в царапинах. Их тоже надо обработать! Ты лучше с Севой поговори. Он ведь мужчина все-таки!

— Ладно, идите! — кивнул Анатолий и перевел взгляд на Севу. — Давай, герой, присаживайся за стол! Рассказывай!

Сзади подошла Ольга Львовна, коснулась ее плеча:

— Танюша, чего стоишь как неродная? Пойдем послушаем, отчего переполох!

Камеральщица зябко передернула плечами.

— Я уже заснула, а тут эти крики! Просто душераздирающие. Со сна ничего не пойму! Волосы дыбом! — Покачала головой. — Кто же их так напугал?

— Не знаю, — призналась Татьяна. — Еще никто ничего не знает.

Они подошли и устроились по другую сторону стола рядом с Борисом. Анатолий бросил на них быстрый взгляд, но ничего не сказал и перевел его на Севу, который с грустным видом уставился в столешницу.

— Я слушаю! Говори!

— К озеру мы не спускались, — вздохнул Сева, — поздно было. Но фламинго видели. Видно, у них гнездо в камышах. Потом посидели на сопке, поговорили и пошли обратно. Быстро стемнело, и мы решили срезать путь, пройти через овраг. Там тропка есть. Ну, идем себе, идем. У Люси фонарь был, так что без проблем. И вдруг видим: совсем свежий обвал. Куски глины, влажной еще. Камни, кусты тропу перегородили. Мы полезли через них. Я фонарь у Люси забрал, свечу по сторонам и вижу: сбоку что-то торчит из земли. Сначала думал: корни или камни. Ближе подошли, смотрю, нет… — Он замолчал, с трудом перевел дыхание. — Гроб это торчал. Вернее, часть его. Не из досок, а как в старину — домовина, из цельного дерева. Мы это сразу поняли…

— Домовина! — хмыкнул язвительно Анатолий. — Они сразу поняли! И заорали от этого?

— Не от этого, — насупился Сева. — Люся говорит: «Давай колупнем?» Я говорю: «Давай!» Колупнули палкой, а тут пласт земли как отвалится! Домовину прям наполовину стало видно, а рядом еще одна, та из досок и почти разрушенная. Мы ее тронули слегка, а из нее кости посыпались. Череп, вернее, фрагменты черепа, прямо под ноги свалились. Люська взвизгнула и отскочила. Я давай над ней смеяться. И тут видим: из кустов поднимается что-то огромное, черное и как завопит! Как в трубу! Гулко так, громко: «Ух! Ух!» Два глаза у него… Желтые, круглые! Без зрачков. Вот тогда Люська и заорала! Правда, не вру! Жуткие глаза! С блюдце! И как ломанет это черное через кусты вверх по откосу! Земля сверху посыпалась, значит, не дух то был, а кто-то живой. Я сначала подумал: медведь! Или лось! Но глаза… Таких не бывает!

Сева замолчал и обвел всех виноватым взглядом.

— Кто знал, что так получится!

— Да-а! — протянул Борис. — И духов вспомнили. Не зря говорят: «У страха глаза велики!»

— Я не вру! — Сева вскочил на ноги. — Я в тайге вырос. У меня отец — охотник. Я знаю, как медведь с перепугу орет, когда удирает, и как сохатый… Только шум стоит. Деревья трещат. А тут ни кусты, ни деревья особо не шелохнулись, но кто-то большой убегал. Земля сильно сыпалась из-под ног. И камни — шлеп-шлеп!

— Вот бы вас шлеп-шлеп, да по одному месту, — сказал устало Анатолий. — Я ведь за вас, придурков, головой отвечаю. Перед родителями вашими, перед папами и мамами. А вы? Там колупнете, здесь… Что вы полезли к этой домовине? Утра не дождались бы? Боялись, что кто-то раньше найдет? Ну, как вас после этого называть? И что прикажешь делать теперь? В шею гнать за самовольство? Так я мигом!

— Извините, Анатолий Георгиевич, — Сева умоляюще посмотрел на него. — Мы больше никогда… Честное слово.

Опустив голову, пробормотал:

— Мы вправду испугались, что другие домовину найдут. Люся предлагала ее ветками замаскировать, а утром уже всем объявить. Но не успели!..

— Извините… Испугались… — передразнил его Анатолий. — Три дня будете на пару с Людмилой дежурить по кухне. Это вам в наказание. И на раскоп — ни ногой! Тем более лезть без разрешения в овраг. Узнаю, оба вылетите из экспедиции, как из рогатки! Понял, герой? А за домовину, — он неожиданно улыбнулся, — если ничего не перепутали, конечно, получите по банке сгущенки.

— Ну, Сева, — рассмеялся Борис и хлопнул студента по плечу. — Ты теперь у нас дважды герой. А нарядам радоваться надо! Солдат при кухне — сытый солдат!

— Я — не солдат, — нахмурился Сева. — Я — историк.

— Иди, историк, спать, завтра в шесть вставать. — Анатолий посмотрел на часы. — Нет, уже сегодня. Первый час пошел!

Сева удрученно вздохнул, буркнул: «Спокойной ночи!» и направился к одной из армейских палаток.

— Что думаете по этому поводу? — Анатолий обвел всех тяжелым взглядом.

— Медведь? Сохатый? — Борис покачал головой. — Откуда? Это, — он махнул рукой в сторону бора, — лесом трудно назвать. Насквозь просматривается. Но не дух же лесной там на самом деле шалил?! Ерунда какая-то!

— Может, кто-то из своих подшутил? — подал голос Пал Палыч. — А потом сбежал?

— Он что, их специально караулил? Скажешь еще, и домовину подсунул? — усмехнулся Анатолий. — И обвал устроил? Ребята не врут. Но кости, череп… В сумерках бывалому человеку мертвые с косами привидятся, а тут пацанье зеленое.

Он поднялся на ноги.

— Нет, чует мое сердце, неспроста все это! — и обратился к завхозу: — Пал Палыч, приготовь быстро палатку и спальник. И свой фонарь одолжи. Пойду подежурю возле той домовины. Вдруг кто вернется?

— Толик, ты в своем уме? — всплеснула руками Ольга Львовна. — Никуда эта домовина не денется.

Борис тоже встал из-за стола.

— Отдыхай уже! Выспись нормально! Мы с Евой подежурим. У меня и оружие есть. — Он вытащил из-за пояса брюк пистолет. — Боевой, не то что твоя пукалка!

Анатолий посмотрел на него долгим взглядом.

— Ты прав. Пойдем вдвоем, но без Евы. Не хватало еще ее перепугать!

— Кто здесь мое имя вспоминает? — из темноты, как по заказу, появилась Ева.

Борис открыл было рот, но она остановила его движением руки.

— Я все слышала. Толик забыл, кто я по специальности и что черепа и кости меня не пугают. Боря, — она поцеловала его в щеку, — я сейчас захвачу теплые вещи, и можно идти дежурить. — И кокетливо помахала пальчиками. — До видзеня, панове…

Задержала взгляд на Татьяне.

— …и паненки! [14]

Глава 14

Анатолий проводил Бориса и Еву до оврага. Что-то крикнул им сверху, они ответили, но, что именно, Татьяна не разобрала. Поднялась со своего места Ольга Львовна. Посмотрела строго:

— Не задерживайся! Поздно уже!

— Я не потревожу вас, — быстро сказала Татьяна.

— Да тревожь, сколько душе угодно! — махнула Ольга Львовна рукой. — Теперь долго не засну! Ох, просплю завтра царство божье!

— Я скоро приду. Поговорю с Анатолием и приду.

— Все равно не засиживайся долго, а то за приятными разговорами время незаметно бежит. Ой-е-ей! — она схватилась за спину. — Продуло, что ли?

— Пойдемте, я вас провожу, — завхоз встал со скамьи, затушил окурок в пепельнице — банке из-под пива. — Роса выпала, ступеньки скользкие. Навернетесь еще, чего доброго.

— Ох, навернусь, дорогой мой, навернусь! — согласно кивнула Ольга Львовна и взяла его под руку. — Как бы я без вас обходилась, Пал Палыч?

— Скажете тоже, — смущенно прогудел завхоз и молодцевато расправил усы. — А что? Мы с вами еще хоть куда! Может, подружим, Ольга Львовна?

— Подружим, — засмеялась тихо камеральщица и снова схватилась за поясницу. — Вот разогнусь — и подружим!

Они ушли. Татьяна прикрыла глаза. Возбуждение не проходило, и спать не хотелось, но остаться одной и посидеть спокойно, расслабившись, без лишних мыслей в голове, когда еще придется? Но тут вернулся Анатолий. Устроился рядом, посмотрел искоса:

— Чего спать не идешь?

— Тебя решила дождаться. Скажи, в овраге правда кто-то был? Ребятам не могло показаться?

— Сразу двоим? — Анатолий с задумчивым видом выбил пальцами дробь на столе. — Жалко, что темно! Утром мы с Борисом походим вокруг, вдруг следы обнаружим. Не верю я, что там зверь был. Ну а если человек? Что ему нужно в сыром овраге? Ночью? Хотя… С чего вдруг обвал? Дождя не было, чтобы вода подмыла. Вот если копал кто? И знал, где копать. Эта домовина у меня из головы не идет. Явно, там старое кладбище. Православное. На нем хоронили людей из острога. Одно не пойму: почему за его пределами? В восемнадцатом веке это было не принято.

— С чего ты взял, что православное? А вдруг кыргызское? Или более позднее?

— Более позднее — вряд ли, хотя все может быть. Местные народы приняли православие в большинстве своем где-то к середине, даже к концу девятнадцатого века, а до этого хоронили покойников воздушным способом — на деревьях или специальных помостах. Завернут в кошму, затем в бересту. И только когда тело истлеет, кости сжигали со всеми вещами, что оставляли рядом с покойным. В Монголии вообще бросали трупы в степи и приманивали на них соболей. Вот такой, вполне житейский натурализм. Но есть сведения, что кыргызы своих знатных покойников кремировали сразу после смерти, в одежде, с оружием, убранством коня, причем посуду разбивали, уздечку и сбрую резали на куски, мол, на том свете все эти вещи примут первоначальный вид. Кстати, крещеных хоронили головой на запад, а некрещеных — на восток.

— Почему?

— Чтобы глаза умершего были обращены на восход солнца. Это означает, что наступит Утро вечности, состоится Второе пришествие Христа, а еще то, что усопший идет от заката жизни — запада, к вечности — востоку. Некрещеному в этом отказывалось! Пусть смотрит в вечную темноту! Судя по расположению домовины, покойник лежит как раз головой на запад, как принято в православии. Но посмотрим завтра, что там. Домовина, судя по всему, из лиственницы, значит, есть надежда, что костяк сохранился.

— А почему ж тогда рядом гроб оказался разрушенным?

— На это много причин. Давление пластов почвы, действие воды, из какой древесины изготовлен… Будем смотреть, может, еще что-то найдем. Завтра человек пять сниму с раскопа. — Он вздохнул. — Видишь, как получается. Планируем одно, а жизнь свои коррективы вносит. Но раз так получилось, придется перераспределить силы.

Анатолий снова задумался, затем сказал:

— Слабо верится, что ночью там пытались копать, но, с другой стороны, днем с раскопа невозможно отлучиться. Разве чужой появился? Тогда нужно точно знать, что в этом месте находится кладбище. Откуда? Кроме археологов, кому оно интересно? Что там, кроме костей, можно найти? Это ж не древний могильник.

— А вдруг правда кто-то следил за ребятами, а потом решил их напугать? — осторожно предположила Татьяна. — Из тех парней, кто к Люсе, например, неравнодушен?

Анатолий усмехнулся.

— К ней Севка неравнодушен. Из-за нее и в экспедицию подался! А она им крутит-вертит, не больше. Он же младше ее, лет на пять, наверно. Вот увлек ее фламинго смотреть. Я поражаюсь, что она с ним поперлась в такую даль. Ну да ладно! Это их дела! Разберутся!

Он обнял ее за плечи, коснулся губами щеки.

— Давай покончим на сегодня с мертвецами, гробами, привидениями. Что-то на сон грядущий мы не ту тему выбрали. Скажи лучше, сильно испугалась, когда Люська заорала?

Татьяна пожала плечами.

— Разве я одна? Весь лагерь переполошился!

— А я, честно, испугался. Думал, вдруг из местных кто на девчонку напал. По пьяни крыша едет, чего только не творят!

Он обнял ее еще крепче, вздохнул и сказал:

— Прости, но тебе лучше пойти спать. Жаль, конечно, что все так случилось. Я вот Борьке даже завидую… — Он снова вздохнул. — Хотя чему завидовать? Знаешь, сколько там комарья, в этом овраге?

— Представляю, — улыбнулась она. — Несладко им придется. Но так ли важно дежурить на этом отвале? До утра нельзя было подождать?

— Порядок такой, — ответил Анатолий. — Давний, не мной заведенный. Я уже говорил тебе: нельзя оставлять раскоп без «боевого охранения», даже если находок — шиш да маленько! Здесь хоть и не раскоп, но что-то неспокойно мне. А сторожам дежурство только в удовольствие, как Борьке с Евой, например. Им все дозволено: песни голосить, орать, в карты играть, в нарды, семечки лузгать. Как их душе угодно, так и развлекаются. Лишь бы раскоп караулили и отпугивали любителей шастать по ночам. Когда местные знают, что на раскопе всегда кто-то есть, на рожон лезут редко.

— А сторожей добровольно назначаете или по очереди, как дежурных по кухне?

— Тут дело добровольное. Но как-то не принято отказываться. Скажут, что струсил, или сочтут за маменькиного сынка. Одни любят сторожить в одиночку, а другие — только вдвоем. В зависимости от того, что копаем. Бывает, что ночью одному неуютно рядом со вскрытым могильником. Охотно соглашаются на это влюбленные парочки. А с семейными вообще никаких проблем. В лагере ведь шибко не уединишься. Все на виду! И хотя здесь тише, чем в городе или даже в деревне, но шума и гама тоже хватает. Все время кто-то лезет к тебе с разговорами, спорит, спрашивает, любопытничает, отвлекает от личных дел. Так что дежурство на раскопе — отличный способ остаться одному, собраться с мыслями, отдохнуть от суеты, помечтать, пофилософствовать, просто хорошую книжку почитать…

Анатолий помолчал, зачем-то переставил с места на место банку с букетом, затем заговорил снова:

— Вечером Пал Палыч выдает сторожам все необходимое для приятного времяпрепровождения — продукты, чай, сахар, двустволку с зарядом соли или старый кинжал — тупой, но страшный. Теперь вот и рацией снабжаем. По своему опыту знаю: если и нарисуются посетители, то в первую половину ночи. Формально сторожа и под утро не должны спать, и даже ранним утром. В деревнях просыпаются рано, а любители подебоширить могут и до зари заявиться. Нам повезло, что деревня далеко. Так что весь лагерь поднимается в семь, а дежурный мирно дрыхнет до прихода землекопов. Те ведь и мертвого разбудят.

Он звонко припечатал ладонь к клеенке и усмехнулся.

— Словом, Борька и Ева не прогадали. И домовину покараулят, и своего не упустят! А мы? — он в упор посмотрел на Татьяну. — Ты не передумала?

— Только не сейчас, — она погладила его по щеке. — Я все помню и тоже жалею…

Он перехватил ее ладонь, прижал к губам и поцеловал. Затем резко отодвинулся.

— Все! Пойдем, провожу тебя до палатки! А я на раскоп сбегаю.

— Зачем? — изумилась она.

— Хочу посмотреть, как там Федор поживает.

— Ты думаешь, это он? Там, в овраге? — Татьяна испуганно оглянулась — слишком громко у нее получилось.

— Ничего я пока не думаю, — сказал устало Анатолий, — но тебе лучше остаться!

— Нет! — она вскочила на ноги, сжала кулаки. — Одного я тебя не отпущу! — И уже тише добавила: — Я ушу занималась два года назад.

— Ух ты! — прищурился он. — У меня теперь есть телохранитель?

И, засмеявшись, притянул к себе, посадил на колени.

— Знаешь, кого ты сейчас напоминаешь? Драчливого воробья! Распушила, понимаешь, перья…

— Воробья? — она сердито дернулась, пытаясь освободиться. — Скажи еще, что курицу! Наседку!

— Нет, ты не курица! И не наседка! Ты — самая симпатичная девчонка в экспедиции. Да и вообще среди тех, кого я знаю. И очень привлекательная!

Теплые губы прижались к ее шее, скользнули в ямочку между ключицами, и он пробормотал.

— Ладно, пойдем, а то опять слечу с катушек.

— Чего спать не идете, полуночники? — раздался сзади мужской голос, и они разом оглянулись.

Надо же, не заметили, как подошел завхоз.

— А ты чего бродишь, Пал Палыч? — усмехнулся Анатолий. — Людей пугаешь!

— Вас напугаешь, — вздохнул завхоз, потряс пачкой сигарет и даже заглянул в нее, затем с досадой смял. — Кончились, заразы!

И снова перевел на них взгляд.

— Смотрю, новенькая. Невеста твоя, Анатолий Георгиевич?

— Много будешь знать, хуже будешь спать, — сказал Анатолий. — Если скажу: «Невеста!», легче от этого станет?

Завхоз пожал плечами.

— Твое дело, конечно, но что ж ты ее в камералку определил? На выселки? Невесту под боком надо держать.

— А я подумаю! — Анатолий весело посмотрел на Татьяну. — Ведь дело говорит! Перебирайся ко мне!

Она едва не поперхнулась воздухом от удивления, но покачала головой.

— Нет, я не могу… Вернее, не сейчас! Я еще не готова!

— Пошел я спать, — сказал завхоз и неожиданно подмигнул Анатолию. — Ты ее крепче держи. Моя бабка тоже все отказывалась, отказывалась. Только я ее — в охапку и принес в свое общежитие. Говорю коменданту: «Комнату давай! А то уволюсь с завода!» Передовиком я был, бригадиром…

— Вы на заводе работали? — удивилась Татьяна. — А с виду — отставной военный. Выправка у вас офицерская.

Завхоз прищурился, обвел ее взглядом, усмехнулся:

— Сметливая вы, однако, только бог миловал. Какой из меня офицер? Правда, срочную отслужил. В погранвойсках на Сахалине. Предлагали в училище поступать, только куда мне учиться? У мамки кроме меня еще пять ртов мал мала меньше да батька-инвалид. С войны без ноги вернулся. Вот и пошел на завод, чтобы семью кормить. Там и суженую свою встретил…

Пал Палыч потер пальцем нос, нахмурился.

— О чем мы давеча говорили? А! Вспомнил! О коменданте! Словом, принес он ключи. А бабка моя, ей девятнадцать тогда едва исполнилось, в слезы… Ну, я эти слезы быстро унял! — Пал Палыч с довольным видом расправил усы. — В молодости я о-го-го был! Орел! Так что не теряйся, Георгич, куй железо, пока горячо.

— Иди уже! Орел! — усмехнулся Анатолий. — Как-нибудь сами разберемся…

Глава 15

Глубокая ночь, будто траурным крепом, накрыла землю. Желтый глаз луны уставился на мир внизу, и от этого пристального и надменного взгляда по спине невольно пробегали мурашки, нарастали волнение и тревога. Подобной луны — внимательной и огромной — никогда не увидишь в городе. А вокруг, в бескрайнем и черном, словно весенняя пашня, небе — россыпи несметных сокровищ. Точно щедрая и сильная рука сеятеля разбросала там монеты, драгоценные камни и слитки золота, чтобы проросли они звездами…

Пугаясь пристального взгляда ночного светила, некоторые звезды срывались с небес. Звезды-странники, звезды-бродяги, они как люди, гонимые поисками земли обетованной, уносились за горизонт, в несусветные дали. Но, в отличие от людей, звезды не подвластны ни чувствам, ни времени. Они бесконечно далеки и мерцают, как несбыточная мечта, как призрак далекого счастья.

Легкие облака тонкой кисеей затянули луну, но бледные лучи пробились сквозь них, накрыли лес серебристой паутиной, наполнили игрой теней и световых бликов, отчего все вокруг представлялось теперь совершенно иным — причудливым, таинственным и немного пугающим. Силуэты уснувших сосен и берез казались то призраками в саванах из лунного света, то персонажами детских фантазий.

А тишина стояла такая, что слышно было, как легкий ветерок трогал листья берез, баюкал травы, чьи душистые запахи струились в воздухе и, будто сон притихшей земли, поднимались вверх. И там, в непомерной глубине ночного неба, ароматы лета и звезды сливались в одну молочно-белую реку, которая, разлившись по небосводу, разделила его, точно каравай хлеба, на две половины.

Длинные тени сосен перечеркнули поляну. Днем она была полна благодати и дурманящих запахов, но сейчас показалась Татьяне чужой и не очень привлекательной. Высокая, густая трава, по которой так приятно было ступать днем, путалась в ногах. К тому же кеды быстро промокли от росы. Совсем близко ухнула какая-то птица. Татьяна вздрогнула, но Анатолий крепче сжал ее ладонь.

— Не бойся, это всего лишь филин.

— Совсем не боюсь, — прошептала она. — Просто неожиданно!

Анатолий ничего не ответил, потому что они вышли к раскопу. Прислушались, огляделись. Тихо, спокойно. Ни звука постороннего, ни движения.

— Где палатка? — спросила она шепотом.

— Там, — махнул рукой Анатолий, — у дальней стороны раскопа. — И вопросительно глянул на нее. — Подождешь меня здесь или тоже пойдешь?

— Пойду, — сказала она решительно. — Я что, зря напросилась?

— Ну гляди, — усмехнулся он одними губами. — Двинем вкруговую, опять через лес. Ступай сначала на носок, а затем на пятку, чтобы не слишком шуметь.

«Ну лазутчики прямо!» — хотела она пошутить, но промолчала.

Анатолий был настроен серьезно.

— Пригнись! — приказал он. — И — короткими перебежками, от дерева к дереву… Пошли!

Редкая березовая роща просматривалась насквозь, но в тени густых крон легко было укрыться, только трава снова заплетала ноги. Пару раз Татьяна едва не упала, а в третий — приземлилась на четвереньки. Анатолий оглянулся, прижал палец к губам. Глаза его сердито сверкнули.

Она молитвенно сложила ладони: «Прости!» И выругалась про себя: «У, корова неуклюжая!»

Но все-таки они преодолели рощицу без потерь и особого шума. Наконец Анатолий поднял ладонь, приказывая остановиться. Но она и сама увидела палатку — старую, брезентовую, с веревочными растяжками, привязанными к деревянным колышкам. Возле входа — высокие резиновые сапоги, с накинутыми сверху портянками. А метрах в трех — походный очаг, выложенный из камней. На нем — закопченный котелок.

Осторожно ступая, они подошли к палатке. Над очагом курился слабый дымок. Рядом возвышалась аккуратная кучка хвороста, прикрытая куском брезента. Анатолий приложил ладонь к котелку.

— Почти остыл, — сказал тихо и направился к палатке.

Татьяна заглянула в котелок. Крепчайший черный чай уже подернулся радужной пленкой.

Анатолий тем временем присел на корточки возле лопат, сваленных грудой чуть в стороне от палатки. Навел на них луч фонарика.

И тотчас в палатке заворочался, забормотал что-то сердито Федор. Анатолий вскочил на ноги, а Татьяна быстро оглянулась по сторонам и подхватила с земли палку, тяжелую, сучковатую. Огреешь по голове — мало не покажется!

В следующее мгновение из палатки показалась заспанная физиономия Федора. Он с мрачным видом уставился на них. Зевнув, проговорил недовольным голосом.

— А, это вы! Думаю, кто тут шляется в темноте?

— Спал? — насмешливо спросил Анатолий.

Федор вылез из палатки, хмуро посмотрел на него.

— Соснул немного. А чего тут случится?

— И ничего не слышал?

— Как не слышал? — Федор снова зевнул, перекрестил рот, направился к очагу и, опустившись на колени, посмотрел снизу вверх на Анатолия. — Девка блажила на всю округу. Салазки ей кто загнул, что ли? Хотел сбегать, а потом думаю, там и без меня есть, кому разогнуть!

Он наклонился к камням, подул. Наружу вырвался язычок пламени, и Федор, сломав несколько тонких хворостин, быстро сунул их в огонь.

— Чай будете?

— Так это не чай. Чифирь. Напьешься, всю ночь спать не будешь! — усмехнулся Анатолий.

— Воля ваша, а я после чифиря сплю как убитый. А ты не ответил, начальник, девку, что ль, кто попользовал? Без спросу, видно?

— Ты бы выбирал выражения, — Анатолий гневно прищурился. — Не видишь разве? Здесь женщина!

— А что я такого сказал? — ощерился Федор. — Тоже не девочка, поди?

Татьяна крепче сжала палку. Как она ненавидела подобные скабрезные усмешки! И — ох, с каким бы наслаждениям врезала сейчас этому негодяю по уху или по мерзкой физиономии! Но сдержалась — зачем обострять отношения? Пока, кроме нескольких гадостей, вылетевших из его поганого рта, Федор ни в чем не провинился.

Похоже, Анатолий пришел к такому же выводу, потому что произнес более миролюбиво:

— Кроме криков, ничего странного не заметил? Никто не пробегал мимо? Может, зверь какой?

— Нет, начальник. Ничего не слышал, никто не пробегал. Я бы первым делом сказал об этом.

— Ладно, отдыхай, — Анатолий махнул рукой. — Но если что заметишь подозрительное, мигом поднимай тревогу. Рация работает? Проверял?

— Все ол райт, начальник! — осклабился Федор. — Проверял, работает как часы!

А Татьяна поняла вдруг, что ее раздражало в Федоре. Ночью он вел себя грубее и развязнее, чем днем на раскопе. Тогда он был сдержан и мрачен. Сейчас неприятно оживлен, и руки его нервно подрагивали. Это она заметила, когда он схватился голой рукой за ручку котелка. Обжегся и выругался сквозь зубы: «О, бля!..», а ведь рядом лежала рукавица-верхонка. Отчего же он забыл про нее?

Анатолий пожал руку Федору, и они направились в лагерь. Но пока не скрылись среди деревьев, Татьяна спиной ощущала тяжелый взгляд. В какой-то момент не выдержала, оглянулась. Сложив руки на груди, Федор смотрел им вслед, словно проверял, не свернут ли куда в сторону.

Она не преминула сказать об этом Анатолию, так же как и о своих подозрениях.

— Я тоже заметил, что он нервничает, — сказал Анатолий. — Причем почти не скрывает этого. Жалко, не успел на его сапоги взглянуть. Хотя что толку? У нас в таких сапогах добрая половина народа ходит.

— Но почва ведь разная? Если на сапогах глина из оврага, значит, побывал там однозначно.

— На моих кроссовках тоже глина из оврага, и у Бориса, и у Евы, и у кучи народа, — вздохнул Анатолий. — Но даже найдем именно его следы в овраге, что докажем? Объяснит, что спускался туда несколько раз. В туалет, к примеру. Поняла, от оврага до палатки минут пять бегом?

— Не поняла, это ж ты все окрест знаешь.

— Так мне положено знать! — улыбнулся Анатолий. — Я еще по весне весь лог облазил, и утес, и на сопку поднимался. Сверху антропогенный ландшафт лучше заметен. Тени от валов, более сочная трава на месте рвов и каналов. Эта роща ведь тоже после выросла, на пепелище. Такие березняки вторичными называются.

— Я в этом ничего не понимаю, но верю тебе на слово!

Она усмехнулась и, махнув палкой, сбила несколько соцветий борщевика.

— Эта зараза тоже помойки любит и жирную землю.

Анатолий обнял ее за плечи.

— Палку брось. Я думал: вот-вот двинешь Федору по башке.

— И навернула бы! — произнесла она с вызовом, но палку бросила. — Терпеть не могу сальности и грязные намеки!

— Вот ты какая? — тихо засмеялся Анатолий и, остановившись, развернул к себе лицом.

— Какая? — спросила она тихо и потянулась к нему.

Даже привстала на цыпочки, чтобы обнять его уже безбоязненно, без тени раскаяния, что поступает опрометчиво, забыв об обещаниях вести себя мудро и осмотрительно.

— Смелая! И решительная! — прошептал он восхищенно. Глаза его озорно блеснули. — Просто Жанна д’Арк!

И вопрос «Зачем? Зачем она это делает?» тут же отпал как не имевший ровно никакого значения.

Федор сейчас нисколько ее не интересовал, да и то, спускался ли он ночью в овраг, тоже не волновало. Главное, она осознала, что пошла на раскоп не за тем, чтобы прояснить, чем сторож занимался ночью. Поняла, когда увидела улыбку Анатолия, шальной блеск в его глазах, почувствовала, как сильные ладони легли на талию, скользнули по бедрам и прижали к себе.

Он обнимал ее нежно и властно и не произнес больше ни слова. Татьяна тоже молчала, только дыхание вдруг сбилось и сердце затрепыхалось в груди, как пойманная в силки птица.

Они целовались долго и жадно. Забыв о времени, ни о чем не думая и не жалея!

Наконец Анатолий оторвался от ее губ и прошептал, задыхаясь:

— Пойдем! Пойдем ко мне!

И только тогда она словно очнулась, уперлась ему в грудь ладонями и покачала головой.

— Нет! Уже поздно!

Спазм перехватил горло, дыхание сбилось, слезы застилали глаза, но она, обняв его за шею, упрямо твердила:

— Подожди! Не спеши! Зачем, чтобы с первых дней о нас болтали всякие гадости?

Но он опять закрыл ее рот губами. Прижал к себе — горячий, дрожащий от возбуждения. Его поцелуи стали настойчивее, губы — жестче, руки — требовательнее, объятия — смелее. Она охнула от неожиданности, когда его ладони стиснули ее грудь. Боже, в один миг оглохла и ослепла и даже не заметила, когда он расстегнул рубаху. Но мужская рука уже потянула молнию на джинсах… И Татьяна поняла, что сейчас окончательно потеряет голову. И они никуда не пойдут. Все произойдет здесь, на влажной от росы траве, потому что еще мгновение, и будет поздно сопротивляться.

— Нет! — выкрикнула Татьяна и что было сил толкнула его в грудь. — Я же сказала!

Она торопливо застегнула джинсы, запахнула рубаху. Анатолий, опустив голову, сказал глухо и обреченно, что ли:

— Прости! Я не хотел тебя обижать!

— Я не обиделась, — она виновато улыбнулась. — Только не торопи меня, ладно?

— Хорошо, — кивнул он. — Не буду! Но я люблю тебя! Это выше моих сил, понимаешь?

— Понимаю, — ответила она и посмотрела ему в глаза. — У нас все впереди. И не здесь, на мокрой траве, на сосновых шишках. Я не хочу, чтобы суетливо, как… Как… не люди!

— Ты, права! Абсолютно!

Он снова обнял ее.

— Не бойся! Я все понял! А теперь пошли, провожу тебя до палатки. — И взглянул на небо. — Ого, светает уже!

И правда, небо заметно посерело, приглушило свет звезд. Луна испуганно отступила за горизонт. Где-то далеко-далеко, видно, возле юрты бабушки Таис, прокричал петух.

Они взялись за руки и направились к еще спавшему лагерю. И только легкая дрожь его ладони выдавала, что спокойствие давалось Анатолию с большим трудом. Впрочем, женщин обычно радует, что мужчины порой впадают в безумие рядом с ними. Правда, никогда в этом не признаются. Татьяна тоже не призналась. Но душа ее ликовала, хотя где-то далеко-далеко, в самых глубинах сознания, поселился червячок. Противный такой, зубастый червячок. И грыз ее, грыз помаленьку, пока они не спустились в ложбину.

— Поспи сегодня подольше, — сказал Анатолий. — Я распоряжусь, чтобы тебе оставили завтрак.

— Я тоже тебя люблю, — сказала она и быстро поцеловала в щеку. — Прости, если обидела.

И поняла, что червячок скончался. Она поборола страх и произнесла наконец очень важные слова. Те самые, что уничтожили остатки ее сомнений и, очевидно, уняли бурю в душе Анатолия. Не зря же он так счастливо и открыто улыбнулся:

— Иди, а то… разбудим Ольгу Львовну! — и слегка подтолкнул ее к входу.

Татьяна скользнула в палатку и только внутри перевела дыхание.

Глава 16

Она тихо пробралась к раскладушке и удивилась. Ольга Львовна, несмотря на боли в спине, позаботилась, приготовила постель, даже надела пододеяльник поверх спальника.

Чистые простыни! Какое блаженство! Татьяна закрыла глаза. Уснуть! Немедленно! Впрочем, можно было не приказывать. Веки налились тяжестью. Мысли в голове путались, таяли, сознание расплывалось. Тишина убаюкивала, расслабляла, но вот заснуть почему-то не получалось. Проваливаясь на миг в забытье, она почти сразу выныривала обратно, в серый рассвет, проникавший сквозь окна палатки. Старательно прогоняла обрывки мыслей из уставшей головы, но они тотчас возвращались обратно.

В голове роились образы, всплывали картины, которые плавно перетекали одна в другую: солнечный луч, только что игравший с травами, плескался в воде ручья, перескакивая с камня на камень. А следом скользил по лицу Анатолия, и она, будто наяву, ощущала прикосновения его щеки и подбородка, слегка колючих от отросшей за день щетины. Горячие губы снова приникли к ее губам. И Татьяна едва сдержала стон, словно ощутив страстные прикосновения пальцев, умелые и ласковые объятия, запах солнца от его кожи. Но память неожиданно вернулась к портрету Бауэра и к перстню, в камне которого тоже играл солнечный луч…

Она приподнялась на локте, вгляделась в темноту. Нет, ничего не изменилось! Вот она — камералка: ящики в углу, длинный стол, контейнеры и коробки с находками, безмятежно посапывающая на своей раскладушке Ольга Львовна… Все это настоящее, то, что можно попробовать на ощупь. Не исчезнет, не растворится как болезненный сон.

Татьяна вздохнула, натянула повыше спальник. Забыть о Бауэре! Забыть о перстне! Как хорошо ей сейчас и уютно, словно в объятиях любимого человека! После всех потрясений прошедшего года, она обрела наконец долгожданный покой.

Улыбнувшись в темноту, она закинула руки за голову. Ну почему, почему происходит такое, отчего случается, когда вдруг из ничего — из быстрого взгляда, из короткого слова, из мимолетной улыбки — возникает чувство. Оно налетает, как ураган, сбивает с ног, меняет твой мир, ломает все представления, заполоняет душу. Оно изматывает, выворачивает наизнанку, и все привычное разлетается вдребезги. Прошлое уже не вернуть, и старые осколки, как ни пытайся, не склеить. Новая любовь подхватывает тебя, как водоворот, как шторм, как цунами. И вот ты уже на гребне волны, на гребне чувств, которые неподвластны рассудку…

Она снова улыбнулась, повернулась на бок и, подложив ладони под щеку, закрыла глаза. Давно она не засыпала абсолютно счастливой после огромного, длинного дня, щедрого на чудесные события.

Еще позавчера она не поверила бы, что такое возможно. Разве сутки способны вместить столько всего необычного и прекрасного? Лес, яркие поляны, раскоп, камералку, Ольгу Львовну, счастливую улыбку Анатолия, даже Пал Палыча с его кавалерийскими усами….

Люди, новые встречи и происшествия сегодняшнего дня яркими картинками пробивались сквозь сон, сплетаясь с облаками, прозрачными тенями, звездами, запахами в причудливые образы, мозаику, узоры калейдоскопа, а то разбивались вдруг на тысячи ярких брызг, чтобы воплотиться в новых затейливых видениях. Люська, Борис, Сева… Даже Федор и Ева промелькнули в сознании, но и о них она вспоминала без раздражения. Татьяна понимала, что это все от усталости, от обилия впечатлений. Она устала. Жутко устала за нынешний день. Безумный день, но каким же он был поразительно счастливым!

Она перевернулась на другой бок. Спать! Только спать! Больше никаких мыслей, никаких воспоминаний. Спать!

И заснула. А во сне летала над синим-синим озером вместе с двумя большими розовыми птицами. Легкий ветерок внизу рябил воду, путал камыши, а ей было хорошо и спокойно, как в детстве, когда бабушка гладила ее по голове и едва слышно напевала:

Спи, дитя мое, усни!

Сладкий сон к себе мани.

В няньки я тебе взяла,

Ветер, солнце и орла…

***

Ей показалось, что кто-то крепко встряхнул ее и опустил на землю. И выругался: «Зараза! Понаставили тут!»

Татьяна открыла глаза и резко подняла голову. Ева? Что она делает возле ее раскладушки? А та терла лодыжку и морщилась от боли.

— Что случилось? — спросила Татьяна.

— Ногу ушибла, — ответила сердито Ева. — Где у вас аптечка?

— Аптечка? — переспросила Татьяна и села на постели.

— Ну да, аптечка! Соображай живее!

— Соображаю! — огрызнулась Татьяна и вскочила на ноги. — Там аптечка! — махнула рукой на тумбочку Ольги Львовны и снова поинтересовалась: — Для чего она?

Но Ева не ответила. Подлетев к тумбочке, она выхватила коробку и выскочила из палатки. Раскладушка Ольги Львовны была пуста, одеяло и простыня скомканы. Татьяна потерла лицо ладонями, окончательно освобождаясь от сна, быстро натянула джинсы и футболку и тоже вышла наружу.

Солнце еще не поднялось над лесом, на траве лежала роса, значит, совсем рано, но отчего весь лагерь на ногах? Она поняла это по гаму, который доносился сверху. Татьяна быстро преодолела ступеньки. Вот и поляна, запруженная галдящим экспедиционным людом. У большинства — растерянные лица, у девчонок — испуганные глаза. На траве кто-то лежал на грязном спальнике. Ева стояла рядом на коленях, загораживая лицо лежавшего. Были видны лишь босые, явно мужские ступни и безвольно откинутая рука. С другой стороны склонились Анатолий и Пал Палыч. Лица их были мрачными и озабоченными. На скамейке возле стола рядком сидели Ольга Львовна и обе поварихи в белых халатах. Маленькая, Светлана, плакала, склонившись к плечу полной подруги. А та, прижав ее к себе, что-то тихо говорила — утешала, но не отводила взгляда от лежавшего на траве мужчины. Остальные же толпились неподалеку, оживленно переговаривались.

— Тихо вы! — поднял голову Анатолий. — Сказано ведь: не шуметь! — И, повернувшись, крикнул: — Федор, веди всю ораву на раскоп!

— Сейчас, сигарету выкурю и уведу, — раздался в ответ хриплый голос.

Тут и Татьяна заметила Федора. Оказывается, он сидел за столом, но за спинами женщин, поэтому она его сразу и не увидела. И был почему-то в одних трусах и тоже босиком. Но она мигом забыла о нем. Выходит, Борис? Это он ранен? Вот почему Ева была не в себе!

Она осторожно приблизилась к Ольге Львовне, присела рядом. Та посмотрела на нее, покачала головой и произнесла шепотом:

— Горе-то какое! Борю едва не убили!

Татьяна резко встала. Подошла к Еве, опустилась рядом с нею на колени.

— Помочь?

— Держи аптечку, — Ева, не глядя, сунула ей коробку.

Пал Палыч поддерживал под плечи Бориса, который правой рукой зажимал левое плечо. Повязка на нем набухла от крови, да и вся рука была в засохших ржавых подтеках. Ева взяла его за локоть.

— Покажи!

Борис поморщился, но продолжал прижимать ладонь к повязке. Сквозь его пальцы проступила кровь.

— Убери наконец руку! — рассердилась Ева. — Грязь попадет в рану, не соображаешь?

Борис послушно отнял ладонь. Лицо его побледнело, на лбу выступил пот. Но он улыбнулся пересохшими губами:

— Строишь меня помаленьку, дорогая?

— Воды! — Ева повелительно, как врач в операционной, протянула руку. Анатолий подал ей бутылку с водой.

— Терпи! — жестко приказала Ева и, смочив водой марлевую салфетку, аккуратно обмыла рану. — Терпи! — приказала еще раз и залила ее перекисью водорода.

Борис морщился от боли, кряхтел, пока Ева накладывала повязку. Та наконец подняла голову и обвела всех взглядом.

— Рана широкая, но неглубокая. Вены и сухожилия не задеты. Крови много оттого, что рана большая, зашивать придется. — И посмотрела на Бориса. — Какого дьявола ты под лопату полез?

Чертыхаясь сквозь зубы, Борис сел, придерживая рукой повязку.

— Он меня сзади рубанул. Из-за палатки. Я его, сволочь, не заметил. Смотрел на того, кто возле домовины возился.

Но Ева, похоже, вошла в раж. Ее лицо покраснело от злости.

— Ты чего вообще полез из палатки? Почему меня раньше не разбудил, чтобы подстраховала? Он же мог тебе голову снести, когда ты наружу сунулся? Спасатель, Matko Boża! [15]

Борис потянулся к ней, погладил по щеке, смущенно улыбнулся:

— Не кричи! Все обошлось!

— Обошлось? — Ева вскочила на ноги. — Люди добрые! Гляньте! Все обошлось!

— Ева! — Анатолий тоже поднялся на ноги, взял ее за руки, развернул к себе лицом. — Ты — молодчина! Не растерялась! А рану как ловко перебинтовала! Главное, кости целы. Крови немного потерял, так какие дела? На нем же все, как на собаке, заживает!

— Заживает? — Ева судорожно перевела дыхание. — Надо его немедленно в больницу везти, инъекцию сделать против столбняка, рану зашить, и хотя бы день отлежаться под наблюдением у врачей. Какая тут стерильность в полевых условиях? Да еще неизвестно, где той лопатой копали?

— Возьмешь машину и отвезешь. Попутно сообщишь в полицию, что за странные дела тут у нас творятся. Более чем странные! Правда, одного водителя я на пару дней отпустил в город, мать у него приболела. А у второй машины мотор что-то стучит. Пал Палыч говорит, с полчаса нужно подождать, — сказал Анатолий и похлопал Бориса по здоровому плечу: — Все, боец, на недельку отвоевался! Так что полежи пока в тенечке. Девочки, — кивнул он на поварих, — чаем с лимоном тебя напоят, а мы тут пока наши дела скорбные обсудим.

Поварихи вскочили на ноги, метнулись к полевой кухне.

— Мы это дело мигом! — уже на бегу крикнула Тамара. — У меня мед есть. В чай добавлю…

Анатолий повернулся к Федору:

— Спасибо тебе! Мигом среагировал!

Тот криво усмехнулся:

— Я что ж — не человек?

— Возвращайся на раскоп. Сегодня ты там за старшего. Смотри в оба. Если что, сразу сообщай. Вдруг заметишь, кто посторонний крутится поблизости или машину чужую, мотоцикл…

— Понял, начальник! — Федор встал со скамьи, посмотрел исподлобья. — Все ж покараулить в овраге надо. Может, та домовина им случайно попалась? Что-то другое искали?

— Я уже направил туда ребят. Но ночью больше рисковать не будем. Ева сообщит в полицию, чтобы охрану прислали.

— Разбежится полиция, как же! — усмехнулся Федор. И, обернувшись, крикнул: — Всем завтракать — и на раскоп!

В лагере поднялась суета, зазвякали ложки и миски, и вскоре молодежь, как утята за уткой, поплелась вслед за бригадиром из лагеря.

Глава 17

Пал Палыч, подставив плечо и поддерживая Бориса за талию, помог ему подняться и так же заботливо отвел его к палатке Анатолия. Людмила забежала вперед и вынесла наружу сложенный парусиновый шезлонг, раскрыла его и поставила в тени березы, росшей на краю поляны. Затем на пару с завхозом они усадили Бориса в шезлонг, накрыли колени пледом. Он что-то говорил им, слабо улыбаясь, качал головой. Затем Пал Палыч бросил взгляд на часы и направился к стоявшему неподалеку «уазику» с открытым капотом. Отстранил водителя и склонился над мотором. Людмила, то и дело оглядываясь, направилась к полевой кухне.

Анатолий окинул собравшихся взглядом, усмехнулся:

— Ничего, жив будет наш Борис! — и приказал: — Пошли к столу!

Подождал, пока все расселись, и посмотрел на Еву.

— Теперь рассказывай, только без нервов, как это произошло?

— Толик, ты меня знаешь, никаких нервов! — Ева шумно втянула воздух сквозь зубы. — Но попался бы мне в руки этот мерзавец — порвала бы на лоскуты!

— Я знаю, порвала бы, — Анатолий ободряюще похлопал ее по руке. — Рассказывай!

— Проснулась я оттого, что Борис зашевелился рядом и сел. Открыла глаза, а он шепчет: «Тише!» — и кивает на выход из палатки. Я сначала не поняла, что к чему? Едва рассвело, почти ничего не видно. Но потом слышу, вроде ходит кто-то, земля посыпались, ветка хрустнула. Словом движение какое-то, шорохи…

Ева судорожно перевела дыхание.

— Борис взял пистолет, еще кулак мне показал, чтоб не двигалась, — и наружу. Я со сна туго соображала, а тут сразу крики! Борька орет: «Стой! Стрелять буду!» И мат! Крутой! Мужской голос, но не Борин. Точно! И следом удар и вскрик. Выскочила, гляжу, Борька — на земле, весь в крови, рядом пистолет валяется и саперная лопатка. А по склону, наискосок, парень удирает. Весь в черном, на голове — капюшон. И в руках у него что-то было. Толком не разглядела, что именно, но длинное. Он еще за кусты зацепился, рванулся… Я пистолет схватила, выстрелила в воздух, заорала. А он как сиганет в кусты, только я его и видела. Одного наверняка Боря спугнул, а второй на него сзади напал…

— Выходит, их все-таки двое было? Борис тоже говорит, что тот, кого он увидел, в черном был, с капюшоном на голове. Жаль, говорит, лица не разглядел.

— Не знаю, Толя, — пожала Ева плечами. — Может, их и больше было, да раньше сбежали. Они явно возле домовины крутились. Но двоим ее не унести.

— Их, скорее, не сама домовина интересовала, — Анатолий обвел всех хмурым взглядом, — а ее содержимое. Но смотрите, какие наглые! Ничего не боятся! Видели ведь, что рядом палатка, а в ней люди.

— Нам еще повезло. Могли сонных прикончить. Так, на всякий случай, чтобы не высовывались, — усмехнулась одними губами Ева. — Они не просто наглые. Беспредельно наглые! Отморозки! Вполне возможно, один из них намеренно за палаткой сидел, караулил, если вдруг кто выползет наружу.

— Наверно, ты права! — Анатолий подтянул к себе черный пакет с торчавшей из него деревянной рукояткой. — Лопатка и впрямь саперная. Армейская. У нас таких нет. Отвезешь ее в полицию. Вдруг отпечатки обнаружат?

— Вряд ли, — Ева покачала головой. — Он в перчатках был, этот отморозок. Я успела разглядеть. В белых нитяных. У нас все в таких работают. Но они были в крови, это я заметила. Ты ведь видел, палатка тоже в крови и трава. Не может быть, чтобы на его одежду брызги не попали! Только избавится он и от перчаток, и от одежды. Преступник сейчас умный пошел. Лопату ведь не потерял. Как заправский киллер, сбросил оружие.

Татьяна исподтишка наблюдала за Евой и Анатолием. Первое потрясение прошло, но волнение оставалось. Надо же, как крепко она спала, даже не слышала выстрела! Но что такое выстрел из пистолета? Хлопок, да еще на расстоянии. Но почему Ольга Львовна не разбудила ее? А Ева? Рассуждает, как заправский полицейский? Детективов начиталась?

— Я бросилась к Боре, — продолжала рассказывать Ева. — А тут и Федор примчался. Орет: «Кто стрелял? Что случилось?» Мы Бориса на спальник уложили, чтобы в лагерь отнести. А тут и вы подоспели…

— Я посылал Севу на раскоп, чтобы проверил. Все так, как Федор рассказал. Видно, только-только костер разжег и котелок поставил. Севка говорит, вода почти выкипела, когда он прибежал. Так что Федор здесь ни при чем.

— Ты и его подозреваешь? — поразилась Ева. — Нет, этот, что Борю ударил, молодой был, худой, ловкий. Высокий. Федор ниже ростом. А тот первый, кого Боря заметил, больше на подростка смахивал. Тощий. Лет пятнадцати-шестнадцати. Мигом метнулся в кусты. Да, еще говорит, спортивный костюм на нем был, «Адидас» с тремя желтыми полосками. Хороший костюм! Боря в этом разбирается.

— Сейчас все «Адидас» носят, даже я, — усмехнулся Анатолий. — Но ты молодец! Следопыт!

— Не забывай, где я десять лет отпахала, — вздохнула Ева. — Всякого насмотрелась.

— Расскажешь о том, что видела, в полиции. Может, все-таки оперов пришлют?

— Если пришлют, — Ева пожала плечами. — Приедут, скажут, что все следы затоптали.

— Да, со следами — проблема! И вчера, и сегодня там словно стадо слонов прошлось, — с досадой произнес Анатолий. — Туча народу только на Люськины крики примчалась. — Он снова обвел всех взглядом. — Мы с Митяем пробежались вокруг того места. В кустах нашли вот такую штуковину…

Он нагнулся и достал из-под стола еще один пакет, вытащил из него длинный брезентовый чехол.

— Похоже, от металлодетектора. Вывод: искали металл. Однозначно! Митяй после прошел с ребятами вдоль оврага. Он в армии в разведке служил, в таких делах разбирается. Нашли поляну и следы от колес мотоцикла, пятно бензина на траве. Севка сфотографировал все следы. В кроссовках, стервецы, были…

— Кто бы сомневался? Надо бы пробу грунта взять, вдруг и там следы крови обнаружатся? — сказала Ева. — Но этих негодяев, вполне понятно, и след простыл. Степь широкая, на мотоцикле везде проедешь без дорог. Так что «глухарь» полный! — и выругалась: — Черт возьми!

— Тебе виднее! — Анатолий снова обвел всех взглядом. — Что думаете? Кто это был?

— Черные копатели, однозначно! — заявила сердито Ольга Львовна. — Наверняка давно это место приметили. Ничего не боятся! Тут же толпа народа!

— Не боятся, потому что управы на них нет! — сдвинув брови, с горечью произнес Анатолий. — Не сомневаюсь, что нас навестили черные археологи. Пришли целенаправленно. Знали, где искать! Полезли ночью в овраг. Жажда наживы оказалась сильнее страха!

— Толик, Федор прав, надо немедленно поднять домовину, — сказала Ева. — Где гарантия, что они не вернутся в таком количестве, что мы не сможем отбиться? Эти гады способны на всякую подлость. — И стукнула кулаком по столешнице. — Мы должны знать наконец, что в этой домовине!

— Узнаем, — сказал Анатолий. — Сначала нужно ее принести в камералку. Понятно, в нарушение всех правил. Но оставлять ее в овраге нельзя. Всякое может случиться. Сейчас пойдем к ней, зафиксируем местоположение, замерим все… Таня, — посмотрел он на нее, — прихвати бумагу. Надо зарисовать домовину и то место, где ее обнаружили.

— Папка у тебя в палатке, — сказала она тихо.

— Хорошо, я заберу. Надо еще нивелир прихватить… — кивнул Анатолий. — И перевел взгляд на Ольгу Львовну. — Как ваша спина? Нужно освободить место в камералке. Я вам Людмилу на помощь пришлю, все равно на кухне от нее толку нет.

— Спина как спина, — улыбнулась Ольга Львовна. — Работе не помеха.

Анатолий повернулся к Еве.

— А ты поторопи Пал Палыча, а то они с машиной до вечера не управятся. Вернешься из города, тебе тоже работы хватит!

— Надеюсь, — Ева пожала ему руку. — Удачи, Толик! Главное, чтобы все оказалось не зря!

Глава 18

Они спустились в овраг. Здесь было сыро и прохладно. Трава по пояс, кусты, камни — все в капельках росы. Ручей журчал рядом, тропа несколько раз пересекала его, увязая в зарослях малины и папоротников.

Анатолий шел впереди с нивелиром на плече и лопатой в руке, под мышкой у него — геодезическая рейка. Шел быстро, не оглядывался, лишь иногда замедлял шаг, чтобы отвести и придержать ветку, загородившую тропу. Татьяна видела только его спину в выцветшей рубахе и панаму, да комаров, что роились здесь тучами. Она отбивалась от гнуса березовой веткой, ругалась сквозь зубы, когда кеды проваливались в чавкающее месиво под ногами. Папка с бумагой и свернутый в рулон кусок брезента, который ей вручил завхоз, были не так тяжелы, как нивелир и рейка, но по грязной тропе лучше ходить со свободными руками — так проще балансировать на мокрых камнях. Но Анатолий будто не слышал ее ворчания, верно, события вокруг домовины заслонили все, даже вчерашнее свидание и признания в любви.

Конечно, она не ждала, что он с раннего утра начнет проявлять знаки внимания. История с ранением Бориса явно выбила Анатолия из колеи. Но именно в это время она поняла, что чужая здесь и никому, по сути, не интересна. Ева ее откровенно игнорировала, Ольга Львовна, верно, терпела лишь потому, что уже не могла обходиться без помощницы…

Ну зачем? Зачем она примчалась в экспедицию как сумасшедшая? Зачем плетется сейчас по грязи? Что ей здесь нужно? Кто ее звал? Щеки ее предательски покраснели, сердце сжалось, на глазах выступили слезы. И что за чурбан шагает там впереди? Неужто не чувствует, как ей плохо сейчас?

«А ему разве не плохо?» — первая здравая мысль тут же привела ее в чувство. «Что за сопли, дорогая? — одернула она себя мысленно. — Ему во сто крат хуже. На его голову свалилось такое, что врагу не пожелаешь! Уйми свои нервы, а то взяла моду: чуть что — сразу в слезы!» Она вздернула подбородок, расправила плечи, ладонью вытерла мокрые щеки и, ускорив шаги, догнала Анатолия.

Но тропа уже вывела их к злосчастной домовине. Двое ребят, один из них — Сева, а второй — Татьяна уже знала его имя — высокий, крепкий Митяй, устроившись на поролоновых сидушках, привязанных к поясу, резались в подкидного дурака.

— Все спокойно? — спросил Анатолий.

— Как в танке! — бодро ответил Митяй.

— Убирайте карты, приступаем к работе! — Анатолий наконец-то оглянулся и посмотрел на Татьяну. — Можешь зарисовать пока домовину.

Встав на краю обвала, он некоторое время осматривал выемку в стене оврага, в которой, видно, и стоял гроб. Затем настроил инструмент.

Подняв глаза от окуляра, приказал:

— Митяй, записывай!

И принялся диктовать:

— На западном склоне оврага, ориентированного по линии север — юг, в шестистах метрах от реки Абасуг располагается полуразрушенная выемка, ориентированная по линии запад — восток, эллипсообразная по форме, размером… На глубине… в выемке находится деревянная домовина… Размеры… Изготовленная предположительно из лиственницы… На расстоянии тридцати сантиметров от восточного края выемки находится частично разрушенная столбовая яма более темного цвета, чем окружающая почва. Очевидно, следы тлена креста, установленного на могиле умершего…

Сева перемещался с рейкой то по дну оврага, то по склону, Митяй что-то записывал в тетрадь, переспрашивал, уточнял. Анатолий ему отвечал, припав к окуляру зрительной трубы нивелира. Сева чертыхался, путался в зарослях малины. Затем они о чем-то поспорили, причем Анатолий показывал влево, а Сева и Митяй — настойчиво — вправо. Но после вроде сошлись во мнениях. Анатолий согласно кивнул и расплылся в улыбке.

Татьяна отмечала это лишь краем глаза, потому что все внимание сосредоточила на темной от долгого нахождения в земле, довольно трухлявой домовине — грубо обработанной, с остатками коры, видно, сооружали ее наспех. Наверное, кто-то скоропостижно скончался, или его убили, что было обычным делом в те времена. Но кто же все-таки был похоронен в этой могиле?

— Анатолий Георгиевич? — Голос Митяя отвлек ее от раздумий. — А с этими костями что делать? — он приподнял пластиковый пакет. — Из разрушенного погребения.

— Снова похоронить, — отозвался Анатолий. — Попроси у Ольги Львовны коробку.

Сева, который сидел на корточках возле стены оврага и перебирал землю, радостно вскрикнул:

— Крестик! Гляньте, Анатолий Георгиевич!

— Положи его вместе с костями, — Анатолий нахмурился. — Нам он погоды не сделает, а хозяину спокойнее будет.

— Ага, — расплылись в улыбке парни, — чтоб ночью здесь не бродил…

— У-у-у! Где мой крестик? — провыл зловеще Сева.

А Митяй замахал руками и заухал:

— Ух, ух, ух!

— Здорово у тебя получается! — усмехнулся Анатолий. — Уж не ты ли вчера Люсьен напугал?

— Скажете тоже, — покраснел Митяй.

— Надо ему по кустам бегать! — заступился за приятеля Сева. — Он вчера девочек ублажал своим неземным пением!

Изобразив игру на гитаре, он дурашливо пропел:

Знает милая девушка,

Откуда взялись бубенчики,

И почему насечки глубокие,

Рисунки волнистые вечные.

Какое, в каком кургане,

Трупов расположение,

А может, и без кургана

Простое трупов сожжение… —

и добавил, расплывшись в улыбке: — Млеют девочки, Анатолий Георгиевич! В лагере малина слаще, чем бабусино варенье!

Анатолий смерил его взглядом, ничего не сказал, но парни вмиг перестали улыбаться, а Сева пробормотал:

— Да мы ведь так… Шутим!

— Возьми щуп, — приказал Анатолий Митяю, — пройдись по стенке оврага. Если это кладбище, то должны быть еще могилы.

— А вы сомневаетесь? — справился Сева.

— Вполне возможно, что здесь расположены отдельные захоронения, — ответил Анатолий. — Насколько я помню план острога, это место находится как раз под угловой башней. Но в России XVIII века не существовало отдельных кладбищ. Покойников хоронили вблизи церквей. А эти могилы почему-то за стенами острога!

Татьяна подумала, как тесно соприкоснулись их мысли. А память вдруг подкинула воспоминание… Всего лишь эпизод из давнего сна: Олена показывает ей могилы отца и Чойсо. Господи, не ей, а Айдыне! Их похоронили как раз под угловой башней. Но при чем тут православный крест? Ни Теркен-бег, ни его дружинники не были крещеными, а эта домовина лежала изголовьем на запад…

Она терялась в догадках, к счастью, Анатолий наконец обратил на нее внимание. Подошел, присел рядом на корточках, спросил:

— Зарисовала?

Она молча протянула ему лист бумаги, затем — второй, третий…

— Ого, — восхитился он, — с разных ракурсов запечатлела! — и похвалил: — Быстро работаешь! Молодчина!

Склонился ниже, заглянул в глаза.

— Как ты?

— Все в порядке, — ответила она серьезно и в свою очередь спросила: — А ты?

— Что — я? — Анатолий поднялся на ноги. — Ни дня без происшествий! Заметила? — И протянул ей рисунки. — Спрячь пока!

Она послушно определила их в папку, посмотрела снизу вверх на него:

— Помоги подняться.

Анатолий подал ей руку. Лишь на мгновение его пальцы сжали ее ладонь, но она почувствовала, нет, сначала увидела странный огонек в его глазах, а затем ощутила, как дрогнула его рука. Он нервно облизал губы и отвернулся. А она возликовала в душе. Вон как остро он на нее реагирует, значит, все ее тревоги напрасны. Просто она изрядно распустила нервы, возможно, оттого, что мало понимает в происходящем? Или, наоборот, слишком много знает и трусит от этого, волнуется?..

Она перевела взгляд на домовину. Что-то подсказывало ей — надо держаться от нее подальше. Но почему? Что таил этот, похожий на полуистлевшую колоду, гроб, из-за которого разгорелось столько страстей и чуть было не дошло до убийства?

— Таня, — окликнул ее Анатолий. — Возвращайся в лагерь. А мы займемся домовиной.

— Может, вам помочь? — спросила она на всякий случай, хотя предполагала ответ.

— Возвращайся, — повторил Анатолий. — Как-нибудь сами справимся. Надо будет, ребят с раскопа позовем. А ты помоги в камералке, если они не успели освободить место.

— Хорошо, — покорно кивнула она и наклонилась к папке с рисунками.

И тут ее взгляд выхватил среди травы втоптанный в землю листок бумаги. Она осторожно потянула его пальцами. Сложен вдвое, мокрый, грязный. Татьяна с трудом развернула его и охнула — порвался все-таки. Но текст, отпечатанный на компьютере, прочитать можно.

— Что у тебя? — Анатолий подошел сзади, заглянул через плечо. — Откуда бумажка?

— Не знаю, — произнесла она растерянно. — Только что нашла в траве. Тут что-то написано…

— Вижу, — ответил он коротко и приказал: — Дай сюда!

Она протянула ему обрывки. Анатолий осторожно перехватил их кончиками пальцев и снова приказал:

— Дай папку!

Татьяна подала ему папку. И он, приставив ее ребром к груди, осторожно разложил клочки бумаги, соединив их по месту разрыва.

— Так, — произнес он и посмотрел на нее. — Носовой платок есть?

Она кивнула.

— Намочи в ручье.

Она мигом исполнила просьбу. Подтянулись Митяй и Сева и тоже уставились на находку. Анатолий передал папку Севе.

— Держи!

А сам осторожно протер бумагу влажным платком, склонился, вчитался в текст. Татьяна со стороны наблюдала, как Анатолий вдруг нахмурился, под кожей выступили желваки, и он выругался сквозь зубы:

— Черт! Я так и знал!

— Что? Что там написано? — забеспокоились парни.

Татьяна подошла к ним, заглянула в бумагу. Но буквы почему-то плясали перед глазами, строчки сливались, к горлу подкатил комок…

— Ты понимаешь, какую бумажку нашла? — Анатолий смерил ее возбужденным взглядом. — Теперь понятно, что здесь искали! — И зачитал вдруг охрипшим голосом: — … И положили княжну в ту домовину, как велел воевода, в том, в чем была одета: при боевых доспехах, в наручах и поножах, в золотой гривне с каменьями, в золотых и серебряных обручах — ножных и наручных. А в ногах положили стремена и узду, а по левую руку — саблю кыргызскую в ножнах серебряных с золотыми насечками и колчан из воловьей кожи со стрелами. А по правую — нож кыргызский в золотых ножнах, убранный красными яхонтами и лазурными смарагдами…

Он поднял взгляд на Татьяну и ошарашенных парней.

— Все! На этом текст обрывается, но явно были начало и продолжение…

— Анатолий Георгиевич! — охнул Сева. — Это что ж такое мы нашли? Неужто там золото? — с потрясенным видом он уставился на домовину.

— Еще не факт, — произнес Анатолий и посмотрел на Татьяну. — Ты чего побледнела? Впрочем, мне тоже не по себе! — и вытер пот со лба.

— Держи папку! И береги эту бумагу как зеницу ока! Пусть Ольга Львовна склеит, когда высохнет, — сказал он и опустился на корточки возле домовины.

Пробежался пальцами в том месте, где крышка соприкасалась с гробом.

— Плотно пригнано, забивали гвоздями, — сказал он задумчиво, затем простучал костяшками пальцев бока домовины. — Похоже, и впрямь лиственница. Но ничего, Игорь точнее определит, что это за дерево. Только тополь или сосна так хорошо не сохранились бы.

Он вскочил на ноги, отряхнул колени от налипшей глины и мелкой щебенки, выпрямился.

— Кыргызское оружие? Доспехи? По всему получается, это могила кыргызской княжны! Странно! Почему ее похоронили под острогом, но по православным обычаям?

По его взгляду было понятно, что текст из найденной бумаги стоит у него перед глазами, не дает покоя, тревожит…

— Может, все проще? — тихо заметила Татьяна. — Она приняла крещение…

— Вполне возможно, что приняла! — поморщился Анатолий. — Но тогда непонятно, почему ее похоронили не возле церкви, а за острогом, а в гроб положили в боевых доспехах, при оружии и украшениях? Это ж язычество! Впрочем, иных военачальников и в более поздние времена хоронили с оружием и наградами. А дама, судя по всему, была боевой!

Татьяна поняла, он рассуждает вслух, чтобы скрыть волнение. И потрясен едва ли не сильнее ее. С первых слов, прочитанных им, она поняла, кто лежит в этом гробу: Айдына, с которой срослась кожей и кровью в своих удивительных снах. Кто кроме нее? Но отчего она умерла? Или погибла? А может, это ее воины напали на острог и сожгли его? Но почему же тогда приняла православие, если все-таки уничтожила острог? И хоронили ее, похоже, не родичи, а русские, защитники крепости. И воевода, уж не Мирон ли Бекешев? Но, если Айдына рано погибла, откуда у потомков князя азиатские черты лица?

Она стиснула кулаки. Столько вопросов! Но ни один из них она не посмела бы задать вслух, потому что никто, даже Анатолий, не в состоянии был на эти вопросы ответить. Но все же откуда взялась эта информация, если Анатолий никоим образом не смог отыскать ее в архивах? Кто тогда отыскал? Где?

Похоже, их мысли снова текли в одном направлении, потому что Анатолий потер лоб и задумчиво произнес:

— Бумажку потеряли грабители. Я в этом не сомневаюсь. Но где они нашли текст? Откуда взяли? Судя по стилю, это перевод со старорусского. Значит, переводил специалист… И узнали о погребении недавно. Совсем недавно. Иначе перекопали бы овраг еще до нашего появления. Или это фальшивка? Есть такие предприимчивые товарищи, которые продают информацию для кладоискателей. Бывает, недостоверную, но денег огребают достаточно.

Он вздохнул и посмотрел на Татьяну.

— Ты как-то говорила о кыргызской княжне, Айдыне… И князе Бекешеве. Может статься, эта чаадарская княжна жила на самом деле. И любовь ее к русскому воеводе отнюдь не сказка. При условии, что все написанное в бумажке — чистая правда!

Как бы ей хотелось обрадовать его, сказать, что он не ошибся. Жила Айдына! Еще как жила! Если любила, то всей душой! Если ненавидела, то от всего сердца! Плакала в горе и смеялась от счастья, злилась на неудачи и радовалась победам. Сражалась с врагами, твердой рукой наводила порядок в улусе и в войске… Отчаянная, бесстрашная красавица Айдына! Сердце Татьяны мучительно сжалось. Неужели там, в гробу, лежит то, что от нее осталось? Ей стало страшно. Ведь это все равно что увидеть собственные кости. Нет, пожалуй, такие встряски не для нее!

— Анатолий Георгиевич, понесли бы уже домовину, а? — умоляюще посмотрел Сева. — Ну не терпится посмотреть!

— Подожди! — Анатолий обвел взглядом всех поочередно. — Дайте слово, что никому не проболтаетесь ни об этой бумажке, ни о том, что найдем в домовине. Даже родной маме, даже любимой девушке. Даже, если мы обнаружим там пару бронзовых бляшек. Пока я не позволю говорить, рты — на замок. Я не шучу. Вы видели, на что пошли копатели? Мне кажется, на этом они не остановятся. — Он неожиданно перекрестился. — Господи, не лишай меня Открытого листа! Чую, влетит мне по первое число. По правилам вскрытие домовины нужно производить на месте обнаружения. — И вздохнул: — Ладно, чего там… Бог не выдаст, начальство не съест!

— А Люсьен можно сказать? — робко поинтересовался Сева.

— Люсьен без тебя все увидит, — усмехнулся Анатолий. — Она давно уже в камералке.

— Я пойду, — сказала Татьяна. — Посмотрю, может, нужно помочь Ольге Львовне и Людмиле.

— Давай! — кивнул Анатолий и прокричал уже вслед. — Бумагу не потеряй. И никому больше не показывай.

— Хорошо! Я все поняла! — ответила она и направилась по тропинке вниз к лагерю.

Прежде чем нырнуть в заросли, Татьяна оглянулась. Анатолий и ребята, с красными от напряжения лицами, опускали домовину на разостланный брезент.

Глава 19

Обратный путь всегда короче. Татьяна не заметила, как проскочила самый трудный, заросший ольхой участок оврага. Странное чувство, что кто-то смотрит в спину, не отпускало, пока она пробиралась сквозь кусты. Она понимала, что это всего лишь воображение. Кому нужно следить за ней, тем более — нападать? И все же, когда вышла на открытое место, облегченно вздохнула.

В овраге все еще было тенисто, сыро и прохладно. Солнце давно поднялось над соснами, но его лучи не проникали в ложбину. Комаров стало меньше, отовсюду звучали птичьи голоса, а чуть выше, на склоне, в пятнах солнечного света уже порхали над цветами бабочки, трещали крыльями стрекозы. На камне дремала ящерица. Но стоило Татьяне подойти ближе, она мгновенно юркнула под листья аконита, чьи соцветия готовы были вот-вот распуститься.

Безмятежный покой царил вокруг, а в душе у нее бушевала буря. Никогда ей не было так страшно. Как она объяснит Анатолию, Ольге Львовне, что ее трясет, как в лихорадке, от одного предположения, что надо заглянуть в гроб? Как объяснить свое нежелание смотреть на то, что находится в домовине? Она — не трусливая барышня и в ином случае тоже умирала бы от любопытства и охотно глазела бы на драгоценности, окажись они в домовине. Но только в ином случае… Если не знала бы, что там лежит Айдына…

— Татьяна! — громко окликнул ее женский голос.

Она вздрогнула от неожиданности и остановилась.

— Не пугайся! Это всего лишь я.

Сверху на нее смотрела Ева.

— Вы? — удивилась Татьяна. — Уже вернулись?

— Вернулась, — Ева бегом преодолела склон. — Борис заартачился, не захотел ехать в город. Довезла его до села, нашла фельдшера. Договорилась, что полежит пару дней в местной больничке под капельницей.

— А как же рана?

— Я сама ее зашила, — Ева лихо махнула рукой. — Дел-то на пару минут! Пять стежков.

— Так вы врачом работали? — догадалась Татьяна.

— Ну, не совсем врачом, — усмехнулась Ева. — Мединститут и вправду окончила, но после работала в судебной медицине, криминалистике. Десять лет уже занимаюсь антропологией.

— Анатолий говорил мне, что вы антрополог, — кивнула Татьяна и поинтересовалась: — Вы его ищете? Так он там, — махнула она в сторону зарослей, — с ребятами из экспедиции. Несут, наверно, домовину в камералку.

— Так я побегу? — Ева улыбнулась. — И чего ты «выкаешь» на каждом шагу? У нас тут все на «ты»? Привыкай!

— Привыкаю, — Татьяна улыбнулась в ответ. — Меня в камералку прогнали, чтобы не путалась под ногами.

— Правильно, — Ева нахмурилась. — Ноги-то береги! Вон, кеды промокли. Беги уже!

И уже в спину ей бросила:

— Я, конечно, женщина грубая, но не страшная! Так что не робей, Танюша!

Танюша? Надо же! С чего вдруг такая перемена? Она оглянулась, но Евы и след простыл, только кусты колыхались за ее спиной.

Татьяна пожала плечами, усмехнулась. Ей всегда казалось, что она научилась прятать свои эмоции. Получается, нет! Ева мигом все вычислила. Неужели и страх, и боль, и тревога так ясно читаются на ее физиономии? Как же она выглядела в Евиных глазах, если та ей сказала «не бойся»? Испуганной, неуверенной в себе девицей, которая шарахается от каждого куста и чуть что хлюпает носом? Хорошенького же она мнения о ней!

Она топнула в сердцах ногой и чертыхнулась от досады. Грязные брызги разлетелись в разные стороны, впрочем, джинсы не слишком пострадали. Куда больше, если и так промокли до колен? Зато она осознала, что до сих пор стоит в луже, хотя до камералки рукой подать, а ее вот-вот нагонят Анатолий и его добровольные помощники. Их голоса раздавались совсем близко.

Тогда она резко прибавила шаг. Вот и камеральная палатка. Навстречу вышла Людмила с тазиком в руках.

— А где остальные?

— Сейчас придут, — ответила Татьяна.

— Мы все подготовили, — похвасталась девушка и выплеснула грязную воду на траву. — Ольга Львовна прилегла пока. Совсем у нее спина разболелась! — Бросив тазик возле палатки, крикнула на бегу: — Я к нашим навстречу!

И тоже скрылась в зарослях ольхи, затянувшей овраг.

Татьяна вошла в палатку. Ольга Львовна лежала на раскладушке и подняла голову при ее появлении.

— Вернулась?

— Вернулась, — кивнула Татьяна. — Ребята вот-вот домовину принесут. — И подошла к раскладушке. — Совсем расхворались?

— Не то слово! — вздохнула Ольга Львовна. — Некстати все! На тебя одна надежда. — И заторопила: — Переодевайся быстрее, а то обе сляжем, Анатолий с ума сойдет.

Татьяна быстро переоделась в шорты и чистую майку. Грязные кеды оставила снаружи: будет время — отмоет в ручье. И снова вернулась в палатку, подала Ольге Львовне папку с приклеившейся к ней бумагой, еще влажной на ощупь.

— Прочитайте. Нашли в траве недалеко от того места, где напали на Бориса.

И присела на скамью.

Ольга Львовна поправила очки, поднесла папку ближе к глазам, прочитала. На лице ее отразилось недоумение.

— Неужели правда? Что-то слабо верится.

— Толик тоже сомневается, — вздохнула Татьяна. — Но скоро увидим…

Громкий шум снаружи заставил ее замолчать. Тут же на входе возникла Людмила, отвела в сторону брезентовый полог. Послышался голос Анатолия:

— Заносим, заносим! Осторожнее, Сева, не запнись!

Следом показались спины ребят. Пятясь, они несли домовину, придерживая ее за один конец. С другой стороны — Анатолий и Ева.

— Ставим на стол, — приказал Анатолий.

— А выдержит? — Сева опасливо оглянулся.

— Выдержит! — подала голос Ольга Львовна. — Он Пал Палыча выдержал, когда тот лампочку в патрон вкручивал. Только полиэтилен подстелите.

— Ну, тогда сойдет, — засмеялась Ева.

Она подала руку Ольге Львовне, и та, кряхтя, поднялась с раскладушки, подошла к столу.

Держась с двух сторон за края, они расстелили на столешнице большой кусок полиэтилена, и домовину водрузили на стол.

— Внимание, — сказала Ева, — всем надеть резиновые перчатки и марлевые повязки.

— Зачем? — поразился Сева. — Мы ж не в операционной?

— Затем, что там могут быть микробы, к которым у нас нет иммунитета.

— Чумная она, что ли? — не сдавался Сева. — Те микробы небось давно подохли!

— Всеволод, — посмотрел на него Анатолий, — всем, кто не согласен, дорога на кухню. Кажется, кто-то сегодня у нас дежурный?

— Чуть что, сразу на кухню! — возмутилась Людмила. — Как в камералке убирать…

— Я непонятно выразился? — нахмурился Анатолий.

— Понятно! — покорно кивнул Сева и смущенно произнес: — Мы только глянем, что там, — кивнул он на домовину, — и бегом на кухню.

— Тогда, чтоб ни охов, ни чохов!

— Слушай, — Ева коснулась плеча Анатолия. — Мы и без того знаем, что ты строгий начальник. Покажи лучше ту бумажку, что в овраге нашли.

— Возьми, — Ольга Львовна протянула ей папку.

Ева быстро пробежала глазами текст, подняла недоуменный взгляд на Анатолия.

— Получается, эти негодяи раздобыли информацию первыми? У них что, больше возможностей, чем у тебя? Доступ к секретным архивам?

Анатолий пожал плечами:

— Какие секретные архивы? Меня больше поразило, почему эта информация всплыла именно тогда, когда мы начали раскопки. Совпадение? Как-то не верится! Но сейчас увидим, насколько она достоверна.

Склонившись над домовиной, он осторожно, едва касаясь пальцами, ощупал крышку, затем слегка поддел ее в нескольких местах стамеской из запасов Ольги Львовны. Посыпались древесная труха, ржавые гвозди… Анатолий осторожно снял крышку, положил ее рядом с гробом. И его рука полезла в затылок.

— Да! — озадаченно произнес он. — Кажется, я накаркал большую проблему!

Никто не проронил ни слова. Но ошарашенный вид Митяя, капли пота на Севином лбу и яркий румянец на щеках Людмилы были доказательством того, что худшие опасения начальника экспедиции подтвердились. Ольга Львовна поджала губы, покачала головой.

— Толя, это ж мировая сенсация, а ты затылок чешешь!

Ева обняла его за плечи.

— Поздравляю, это тебе не ржавые стрелы и монетки!

— Да уж, не было печали! — упавшим голосом произнес Анатолий. — Ясно, что сенсация. Не мировая, конечно, но голова уже кругом пошла! Теперь все дела побоку! А раскоп? Что теперь — разорваться? Это ж сколько времени уйдет, чтобы все оформить, зарисовать, сфотографировать, описать. Придется звать журналистов, приглашать начальство, музейщиков. Да еще охранять надо все это добро! Да, — повернулся он к Еве, — что тебе в полиции сказали?

— А что они скажут? — пожала та плечами. — Райотделы теперь реформировали, одно территориальное управление на несколько районов. А до него тыщу верст киселя хлебать. Людей после сокращения не хватает. На убийства выезжать некому. Словом, как в том анекдоте: «Подождите, когда убьют, тогда и приедем». Но обещали, что участковый, как из отпуска вернется, наведается к нам. Через неделю… Правда, записали все, честь по чести, заявление приняли, да что толку? Нанесение легкого вреда здоровью…

— Ничего себе — легкого? — изумилась Людмила. — Кровищи сколько было!

— Все, пустые разговоры прекращаем! — оборвал ее Анатолий. — Начинаем осмотр. Сева, где фотоаппарат?

— Тут, — хлопнул тот себя по боку, — в кофре.

— Снимешь со всех ракурсов, общий фон, затем костяк отдельно, и все эти прибамбасы, что лежат в гробу.

— Таня, — окликнула ее Ольга Львовна, — для тебя тоже работа найдется.

Анатолий бросил на нее беглый взгляд и тихо сказал:

— Не трогайте ее пока.

Ольга Львовна пожала плечами.

— Привыкать нужно. Нам эти кости еще чистить да мыть.

Удушье сдавило горло. Татьяна закашлялась, покраснела и отвернулась. Стыд какой! Попробуй объяснить тем же Ольге Львовне и Еве, почему она не в состоянии подойти к этому гробу. Стиснув зубы, она все же пересилила себя, поднялась, но тошнота вновь подступила к горлу. Зажав рот ладонью, она бросилась к выходу.

На свежем воздухе ей стало немного легче. Татьяна перевела дыхание, потерла пальцами влажные от пота виски.

— Что с тобой?

Оказывается, Ева выскочила следом. А в руках у нее — ватка с нашатырем.

— Понюхай!

— Нет! — Татьяна отвела ее руку. — Все прошло. Не отвлекайся на меня.

— Давай присядем! — Ева опустилась на траву рядом с палаткой, достала из кармана пачку сигарет. — Куришь?

Татьяна отрицательно покачала головой и села рядом. Голова все еще кружилась, но тошнота отступила.

Ева закурила и покосилась на нее.

— С чего вдруг позеленела? Беременная?

— Вот еще! Глупости! — рассердилась Татьяна.

— Да ладно, не злись, — добродушно заметила Ева. — Пошутить нельзя? Больше похоже, что ты до смерти испугалась. Я, между прочим, первый раз в морге в обморок свалилась. Так что с непривычки всякое бывает.

— Все равно стыдно, — вздохнула Татьяна.

— Не тушуйся, — засмеялась Ева и спросила: — Ты как? Отдышалась? Или здесь посидишь?

— Пойду в камералку, — ответила Татьяна. — Ольга Львовна сказала: «Надо привыкать!»

Глава 20

Они вернулись в палатку. Там уже кипела работа. Анатолий бросил на них быстрый взгляд и снова перевел его на домовину, продолжая диктовать сухим бесстрастным голосом. Пристроившись на краю стола, Людмила быстро записывала его слова в толстую тетрадь:

— В лиственничной домовине, размерами… длина, ширина, толщина стенок… находится скелет женщины без видимых признаков разрушения, погребенный по традициям православной культуры. Лежит на спине, в вытянутой позе. Лицом вверх, руки сложены на груди. Волосы — темные, длинные, заплетены в одну косу по часовой стрелке. На костях груди и рядом — металлические пластины, очевидно, детали кыргызского куяка, и православный медный или бронзовый крест. — Он поднял голову, посмотрел на Татьяну. — Видишь, и впрямь приняла православие!

И снова перевел взгляд на домовину.

— Справа от костей голени — кинжал, из тех, что носили за голенищем сапога, — продолжал он перечислять достоинства обнаруженного оружия с интонацией завхоза, проводящего инвентаризацию в бухгалтерии. — Кованый, ручка из слоновой кости, ножны — серебряные, с обкладкой золотой фольгой, инкрустированы драгоценными камнями. Слева от бедренной кости — кыргызская сабля… Похоже, из молата — местной стали. Ножны из серебра с золотыми вставками. Рядом с костяком, тоже слева, кожаные фрагменты колчана, серебряные и золотые накладки на колчан и двенадцать металлических наконечников стрел. В ногах погребенной — остатки сбруйных ремней с серебряными накладками с изображениями диких зверей — волка и барса. На костях обеих рук — поручи-зарукавья. На первый взгляд принадлежат позднему монгольскому или кыргызскому куячному вооружению. Состоят из двух изогнутых пластин и металлической чаши — налокотника. Застегивались на пряжки. Пряжки находятся здесь же. Поножи… Две выгнутые пластины от колен до щиколоток…

Из-под марлевой повязки голос Анатолия звучал глухо. Иногда он чертыхался, вытирал лоб тыльной стороной ладони и приказывал, видно, самому себе:

— Все, работаем дальше!

И продолжал тем же ровным, размеренным голосом:

— В домовине обнаружены различные украшения и принадлежности костюма погребенной. В изголовье — меховой кант, явно от шапки, и две металлические шпильки с тонкой гравировкой. Одна увенчана головой волка. Справа от черепа — серебряная подвеска с пятью кораллами. Под левым предплечьем, а также под грудной клеткой — скопление раковин каури. В области талии остатки пояса из сыромятной кожи с прямоугольными серебряными бляшками, орнаментированные трилистником. Здесь же, справа, похоже, остатки плети-камчи. Серебряное китайское зеркало…

— А колец сколько! — прошептал рядом Сева. — Все пальцы унизаны!

— Не мешай! — строго сказала Ева. — Бормочешь тут над ухом. И не забывай фотографировать!

Сева фыркнул, но промолчал. Анатолий вновь принялся перечислять найденное в домовине тем же тоном — бесстрастно, словно занимался обычным, рутинным делом:

— Обручи наручные из серебра, в форме разъемного кольца с гравировкой, шириной около сантиметра. Два серебряных перстня, один — с пятью кораллами на безымянном пальце левой руки, второй — с тремя кораллами на среднем пальце правой руки. Перстни с большим плоским щитком круглой формы. По форме напоминают хакасские перстни. Орнаментированы характерными узорами: трилистниками, зигзагообразными линиями, концентрическими кругами. Два серебряных кольца с гравировкой типа хакасского пурба обнаружены на фаланге среднего пальца левой руки. Также на фаланге левого мизинца имеется серебряное кольцо, инкрустированное бирюзой.

— Да, — тихо сказала Ольга Львовна, — очень много серебра!

— Кыргызы приписывали ему очистительную силу, верили, что лунный блеск серебра защищает от злых духов и умножает жизненную силу человека, — блеснула познаниями Людмила. Затем еще что-то сказала. В ответ Анатолий сердито приказал не отвлекаться и не расслабляться.

Но Татьяна особо не прислушивалась к их разговорам. Она разглядывала свой перстень. Ончас называла его «чустук». Только ее чустук — с одним кораллом. Теткины пальцы тоже были унизаны кольцами, правда медными… Худые пальцы с желтой от старости кожей… Ведь без кольца не позволялось даже доить корову!

Она закрыла глаза. И тотчас всплыло лицо Киркея. А затем его кольцо на большом пальце правой руки, для натягивания тетивы при стрельбе из лука — костяное, похожее чем-то на лепесток…

Будто назло, Киркея сменил Бауэр с треклятым перстнем на указательном пальце. Усилием воли Татьяна пыталась изгнать воспоминания, но ничего не получалось. Она стиснула зубы. Что за наваждение? Или наказание? Но перед кем она провинилась так сильно? От этих мыслей ей опять стало плохо. Она зажмурилась, чтобы унять головокружение, ухватилась за скамью. Не хватало и впрямь упасть в обморок!

К счастью, Сева толкнул ее локтем в бок, пробормотал: «Извините!» — и мигом вернул в реальность.

Татьяна оглянулась. Студент, взгромоздившись на скамейку коленями, устанавливал на штатив камеру, пытался сверху сфотографировать лежавшие на столе находки из домовины.

Голос Анатолия звучал будто издалека, как через толстый слой ткани, и едва достигал сознания. Татьяна попыталась сосредоточиться на его словах. С трудом, но у нее получилось.

— На костях ног — остатки кожаных сапог: многослойные подошвы и фрагменты голенищ с серебряными накладками и бисером. Под спиной и по бокам погребенной несколько десятков серебряных бляшек непонятного назначения в форме сплюснутого и вытянутого ромба с гравировкой и петлями.

— Скорее всего, они были нашиты на плащ или накидку, — подала голос Ольга Львовна.

— Возможно, — кивнул Анатолий. — И самое главное напоследок. Гривна! [16]Витая, из четырех колец. Нижнее и верхнее кольца орнаментированы чередующимися головами волка и барса, инкрустированы изумрудами и сапфирами. Золото, ковка, литье, гравировка… Диаметр — пятнадцать сантиметров. Концы гривны — загнутые, петлеобразные… Ребята, — Анатолий обвел всех сияющим взглядом, — учтите, до сей поры в нашем регионе изумруды и сапфиры в погребениях не встречались!

— Толик, это замечательно, но обрати внимание, — тихо сказала Ольга Львовна. — Серьги… Их нет. По местным поверьям, женские уши не должны быть пустыми. Только вдовам не разрешалось носить серьги. И то не всем.

— Ну да, — присоединилась к ней Людмила. — Нет сережек. — И добавила: — Помнишь, ты говорил на лекциях: «Кыргызы полагали, что в ушах нужно носить золото для работы ума, на шее — серебро — для защиты души, а на руках медь или бронзу — для охраны здоровья».

— Да, — Анатолий прищурился, — весьма странно. Столько украшений, а одно из главных — серьги — отсутствует.

— Ну и что тут странного? — вмешалась Людмила. — Женщина в боевых доспехах, серьги ей только мешали бы.

— А гривна? — усмехнулся Анатолий. — А кольца и браслеты? Они ей точно мешали бы. Кроме того, здесь нет шлема. На покойной была надета шапка с меховой оторочкой. Это скорее не боевое снаряжение, а парадное. Но серьги! Почему ее похоронили без них?

Он потер лоб, глянул исподлобья на коллег.

— Да, много занятного в этом захоронении. Но пока больше вопросов, и почти нет ответов. Вернее, совсем нет ответов ни на одну загадку. Вот одна из них! Кыргызы считали, что серьги должны носить и мужчины, и женщины. Причем мужчины — в левом ухе, а девушки — в правом. Заметьте, по одной серьге. Только женщинам разрешалось носить две серьги. Кстати, древние тюрки мыслили в стиле бинарной оппозиции. Вспоминаем, Сева, что это значит?

Сева красноречиво хмыкнул, но предпочел ответить:

— Согласно бинарной оппозиции душа женщины находится в правой половине тела, а душа мужчины — в левой.

— Правильно, студиозус! — усмехнулся Анатолий. — Именно поэтому мужчина всегда носил слева нож, кольцо, серьгу. У женщин большой любовью пользовались длинные висячие серьги «ызырга», обычно с пятью красными камнями, что соответствовало пяти видам чувств и пяти умам.

— Ты прав, отсутствие украшений в ушах весьма нетипично для кыргызки, — согласилась Ольга Львовна. — С серьгой не расставались ни при каких обстоятельствах. Ведь она считалась оберегом у язычников!

— Гляньте на камни в украшениях. Почти полный набор красных камней. Коралл, рубин, яшма — защита от злых духов и сглаза, — сказал Анатолий. — Кораллы обычно привозили из Средней Азии. Одна большая бусина стоила целого вола или лошади. Да еще бирюза. Почти совсем не пострадала, лишь слегка потускнела.

— Я помню, что изделия с кораллами запрещалось носить ниже пояса. А янтарь — ниже сердца, — вновь влезла в разговор Людмила. — А бирюза — камень любви. Тускнеет при расставании с любимым.

Татьяна уже не прислушивалась к тому, что ответила Ольга Львовна, кажется, похвалила Людмилу. Или пошутила? Это неважно! Совсем другие мысли занимали Татьяну. Мысли, которые еще немного — и взорвали бы мозг. Серьги? Гривна? Она решительно встала. Сердце билось толчками, коленки подгибались, но она преодолела страх и подошла к домовине. Ева покосилась на нее, но молча отодвинулась, уступая место.

Схватившись за столешницу так, что заныли суставы, Татьяна заглянула в домовину. Против ее ожидания, в обморок она не свалилась. Но все будничное, привычное глазу — и подложенный под домовину лоскут полиэтилена, и брошенный на лавке кусок брезента, даже люди, стоявшие по обе стороны стола, — как бы перестало существовать. Противная мелкая дрожь не давала сосредоточиться, глаза застилала мутная пелена, и комок в горле мешал дышать, но все оттого, что она поняла…

«Хозяйка вернется…» — слова тети Аси мгновенно всплыли в памяти.

Вот и вернулась, в этой истлевшей домовине. Нет! Хозяйка приходила чуть раньше. Та странная женщина возле костра, которая звала, манила, заставляла идти… Не зря Таис сказала: «…Хозяйка твоих сережек приходила. Местная она, силу большую имела. Много-много лет прошло, а она этой силы не потеряла. И сюда она тебя привела, знала: здесь свою силу и любовь обретешь. И любовь, и продолжение рода. Я ж говорю, твоя беда — твое испытание…»

Память работала как фотовспышка… Высокая прическа, витая гривна на шее, тонкие браслеты… Вот же они, лежат на столе перед нею… А вишневое платье, нет, не платье, а плащ… И то, что она приняла за отблески пламени, было как раз узором из этих бляшек, смахивающих то ли на листья, то ли на…

Татьяна взяла одну из бляшек, всмотрелась…

— Похоже на перышко. Обратите внимание на гравировку.

— Очень может быть, — согласился Анатолий. — Узор имитирует крылья? Удивительно! Раньше мне ничего подобного не встречалось.

А серьги? У той женщины тоже не было сережек…

Она невольно коснулась тех, что были в ее ушах, и снова вспомнила слова Таис: «О, Айдына! Ее душа в этих серьгах. Никому не отдавай их. Отдашь — счастье и любовь потеряешь…»

От Ольги Львовны не укрылся ее жест.

— Танюша, вы правы! Именно такие серьги носили в те времена, и даже намного раньше. Или почти такие…

— Немного уточню. Подобные серьги носили лишь знатные дамы, богатые кыргызки, — усмехнулся Анатолий. — У людей попроще и серьги были подешевле: медные и бронзовые кольца с коралловыми подвесками, а кто-то и вовсе подвешивал на ниточке или медной проволочке перья из гусиного или лебяжьего копчика. Но тут интереснее другое. Кольца! Люсьен, твоя тема. Ну-ка, вспоминай, что в них особенного?

— Анатолий Георгиевич, вы даже тут экзамен устраиваете, — с осуждением произнес Сева.

— А вы думали, просто лопатой махать будете? — поднял брови Анатолий. — Ошибаешься, ты и здесь студентом остаешься. Отчет по практике никто не отменял.

— Умеете вы испортить настроение, — буркнул Сева. — То кухня, то отчет…

— А бунтовщиков капитан раньше вешал на рее, — засмеялась Ева и повернулась к Людмиле. — Рассказывай, чему тебя научил Анатолий Георгиевич, а мы послушаем и запишем.

— Я тоже считаю, что есть нечто странное в том, как надеты кольца, — с серьезным видом произнесла девушка. — Смотрите, кольца с кораллами на безымянном и среднем пальцах вроде подтверждают то, что погребенная была взрослой замужней женщиной, а вот кольцо на мизинце говорит обратное — незамужней. Парадокс! Но, возможно, у кыргызов были другие правила ношения колец, чем у современных хакасов!

— Ну а кроме колец ты еще что-нибудь заметила? — спросил Анатолий.

Людмила пожала плечами.

— В смысле, почему она носила кольца таким образом? Нет, не заметила.

— Обратите внимание, — Анатолий обвел всех взглядом. — Волосы у женщины заплетены в одну косу. А это значит, что у нее был внебрачный ребенок.

— Внебрачный? — оторопела Татьяна. — У Айдыны был внебрачный ребенок?

— Айдыны? — переспросила Ева. — Толик, мы что-то не знаем?

Анатолий нахмурился.

— Пока лишь предположение, но, возможно, погребенная была прапрабабушкой Татьяны. — Но, повторяю, это версия, ничего более. Скорее из области легенд.

— То-то я смотрю, ты бледная, как бумага, — Ева покачала головой. — Мало кому приходится видеть своих родственников в таком, скажем, обнаженном виде. Сочувствую…

Она поднялась со своего места.

— Если не возражаете, осмотрю костяк.

И наклонилась над домовиной.

Глава 21

— Цвет костей необычный — красновато-коричневый, — Ева обвела всех взглядом. — Помню, вскрывали в Кузбассе погребение, так там кости того же времени были гораздо светлее, коричневато-желтые, но, видимо, все зависит от особенностей почвы. — Она помолчала мгновение, затем с торжеством в голосе произнесла: — Одно могу сказать точно: наша красавица умерла не своей смертью, не от болезни. Ее убили. Смотрите. Верхняя часть грудины, чуть ниже ключиц, разрушена. Метили явно в шею. Но это не пулевое ранение, скорее стреляли из лука.

— Айдыну убили? — Татьяна оцепенела. — Не может быть!

— Ну почему же не может быть? — снисходительно улыбнулась Ева. — Нравы были дикими, люди — жестокими. Причем убили ее в юном возрасте.

— В юном? — переспросил Анатолий. — Сколько ей было, можешь сказать?

— От силы — двадцать — двадцать два года. На гребне подвздошной кости с внутренней стороны есть еле заметная бороздка. Здесь была хрящевая ткань, которая начала замещаться костной. Процесс завершается к двадцати пяти годам, а здесь уже начался, да закончиться не успел. А еще эта женщина рожала — едва заметная складка на кости показывает, как раздвигался лобковый симфиз.

— Совсем молоденькая, — покачала головой Ольга Львовна. — За что ж ее убили? И ребеночек, наверно, остался?

— Действительно, зачем ее убивать? — поразился Сева. — Получается, она приехала в острог в парадной одежде. Скорее всего, для переговоров. А ее взяли и прикончили? С какого перепуга? Русским выгоднее было жить в мире с кыргызами, а не воевать.

— Выгодно-то выгодно, но корысть воеводская не знала границ, — усмехнулся Анатолий. — Известен случай, когда кыргызский бег послал свою жену для переговоров, а ее в остроге ограбили, сняли соболью шубу. Пришлось бегу идти войной, защищать честь жены, и свою, конечно.

— Выходит, княжну убили русские, а ее родичи в отместку сожгли острог? А по-моему, здесь что-то не вяжется, — Митяй озадаченно покачал головой. — Странно как-то!

— Русские не могли убить Айдыну, — тихо сказала Татьяна. — Ее не ограбили. Даже в гроб положили с оружием и украшениями. К тому же она приняла православие, значит, приняла и русское подданство. Выходит, убили ее другие, возможно, те люди, которым не слишком нравилось то, что она пошла на сближение с русскими.

— Вполне убедительная версия, — глаза Анатолия мрачно блеснули. — К ней могли подослать наемного убийцу, допустим, те же чайзаны, которые не поддерживали ее политику примирения с русскими. Или джунгары, или маньчжуры, которым этот союз был крайне невыгоден… Жаль, нет документов, которые хотя бы частично подтверждали ту или иную версию.

— Без документов все это — догадки, чистейшей воды беллетристика, — вмешалась Людмила. — Главное здесь не то, убили или не убили погребенную, была или не была она мифической Айдыной. Самое важное, что мы нашли на этот раз не кучку обгоревших костей, а полноценный костяк и массу артефактов, которые почти не пострадали. Это окупает наши раскопки во много раз, — и смутилась. — Я хотела сказать… Не в денежном эквиваленте, в научном…

— А ты прагматик, Люсьен, — усмехнулся Анатолий. — Но, по большому счету, ты права! Удача невероятная! Теперь будем думать, как сохранить это богатство. Сегодня, и только сегодня, надо задокументировать каждую находку. Думаю, спать никому из нас не придется! Ольга Львовна неважно себя чувствует, поэтому и я подключусь, и Людмила, и Ева. А Тане придется все зарисовать. Так что включаем авральный режим. Главное, чтобы любопытные пока не совались в камералку. Про домовину ведь весь лагерь знает.

— А мы? — обиделся Сева. — Или мы с Митяем годимся только тяжести таскать?

— Вам самое почетное задание — охранять палатку, — сказал Анатолий. — Еще на дальних подступать обезвреживать лазутчиков.

— Это мы можем, — с довольным видом потер ладони Митяй. — Обезвреживать — наш профиль!

— Только без грубой силы, — сказала Ева. — Деликатно давать от ворот поворот. Разумеешь? — и покачала головой. — Да, работы тут через край! Все это добро скопировать для реконструкции облика княжны — немало трудов, но ведь надо еще придумать, где и как именно оно располагалось!

— Что-то восстановим по аналогам, что-то разместим с известной долей допущения, — Ольга Львовна по-хозяйски окинула взглядом находки. — Я вам скажу, дорогие, результат точно впечатлит и музейных посетителей, и ученых. Первые убедятся в том, что кыргызские вожди именно так и выглядели, вторые же обретут очередной повод для споров и критики. — И улыбнулась. — Молодые люди, гордитесь! Не каждому дано находиться у истоков мировой сенсации. Толик, я тебя поздравляю!

Анатолий хмыкнул и ничего не ответил. Звонкие удары по рельсу слились с истошным воплем поварихи Тамары в опасной близости от палатки:

— Люся, Сева! Обед! Столы накрывать! Куда подевались?

— Ну вот, — пробурчал Сева. — Всем обед, а нам столы накрывать. Я что — официант?

— Пошли! — Людмила вскочила на ноги. — Быстро!

— Я с вами, — поднялся следом Митяй, но на пороге палатки остановился. — Пожалуй, посторожу пока снаружи… — и вышел.

Ева проводила его взглядом.

— Хороший парень, надежный. Не лайдак [17]. Вот с кем бы Людмиле судьбу свою строить! Севка — балабол, капризный, дитя совсем.

— Митяй после армии в университет поступил и в будущем году уже диплом защищает. А Севка недавно от мамкиной юбки оторвался. Второкурсник, что с него взять?

— А я, Толик, о чем? — вздохнула Ева. — Но давайте решать, что делать дальше.

— Кстати, а где Пал Палыч? — Анатолий посмотрел на часы. — Куда опять подевался?

— Так они с водителем подкинули Бориса и меня до деревни, а сами в район поехали. Сказали, что за соляркой для генератора…

— За соляркой? — удивился Анатолий. — Еще три дня назад Палыч говорил, что топлива хватит с лихвой до конца месяца. Наверняка решил подстраховаться, мудрила!

Ева пожала плечами.

— Откуда я знаю? Но выглядел Пал Палыч сердитым и озабоченным. Я спросила, когда они вернутся? Рявкнул: «А я почем знаю, когда солярку добуду!» И укатил! Можно подумать, великая проблема!

— И на чем же ты добиралась? — удивилась Ольга Львовна.

— Сначала решила машину дождаться, а потом зашла в магазин водички купить, а там — Каскар с друзьями. Вот они и подбросили меня до лагеря.

— На мотоцикле?

— Нет, у одного из парней машина была — белая «Лада Калина».

— А что за парни? — продолжал допытываться Анатолий.

— Однокурсники Каскара. Практику в соседнем племовцесовхозе проходят. Говорят, заскочили на озеро порыбачить, — ответила Ева и взмолилась. — Ну чего пристал? Присмотрелась я к ним. Не похожи они на тех, что в овраге…

— Прости, — нахмурился Анатолий, — пуганая ворона куста боится. Сколько переполоха с этой домовиной. Чую, это только начало! Лагерь уже гудит, а ведь кто-то из работничков под шумок и котомку соберет от греха подальше. А когда чиновники из Министерства культуры нагрянут, мадам Коломийцева из отдела по охране памятников подвалит… Это ж светопреставление начнется! Туши свет! Придется отвечать на массу идиотских вопросов, а основная работа будет стоять на месте. Непременно подтянутся всякого рода начальники, стекутся газетчики, телевизионщики, просто любопытные. Снова туча вопросов, и опять же напрасный расход времени. А мне, может, хочется выпить и обсудить находки с товарищами по экспедиции, а не наливать стопари помощникам губернатора и местному главе администрации и отвечать на дурацкие вопросы?!

— Хочется — перехочется! Напоить начальство — святое дело! — усмехнулась Ева. — Авось помогут при случае!

— Как же, помогут! — скривился Анатолий. — По-пьяни чего только не наобещают, в дружбе клянутся, про детские мечты стать археологом вещают, а протрезвеют — сразу в кусты. Так что в друзья я никому не навязываюсь, предпочитаю все вопросы решать не в саунах и не на пикниках.

— Ты только не нервничай! — строго сказала Ольга Львовна. — Чего в панику впадаешь? Впервой, что ли, от начальства отбиваться? Хотя я тебя понимаю. У самой бы крыша поехала от такой ответственности.

— Я не паникую, просто реально представляю последствия, — нахмурился Анатолий и с досадой махнул рукой. — Ладно, забыли на время об этой чуме. Ева, что у тебя?

— Я вот подумала, — полька задумчиво подперла кулаком подбородок. — Череп хорошо сохранился. Можно попробовать воссоздать облик этой женщины. Не осталось ни ее портретов, ни упоминаний в летописях, фактически ничего! А тут — просто уникальная возможность увидеть ее лицо. Разве не здорово? Закончим исследования, вернем ее в домовину, и никто останки больше не потревожит. Кстати, египтяне без ложной щепетильности вскрывали погребения фараонов и выставляли их на всеобщее обозрение. Правда, мумии настолько усыхали, что лица практически не оставалось — всего лишь череп, обтянутый кожей. Но сегодня лицо гораздо легче реконструировать: делаем томографию, затем — копию черепа, пластиковую, естественно. А уж восстановить по ней портрет человека труда не составит. Специалисту, конечно…

Ева пристально посмотрела на Татьяну, словно примеривалась и к ее черепу. Оказалось, ее догадки почти совпали с намерениями польки.

— Татьяна, я ведь не зря на тебя уставилась. Интересно сравнить твое лицо с лицом далекой прабабки, если эта дама таковой является. Ты в курсе, что определение родства сейчас не составляет особого труда?

— В курсе, — кивнула Татьяна. — Честно, мне самой хочется узнать, как она выглядела, — и покривила, конечно, душой: ей ли не знать, как выглядела Айдына?

— Ты упорно называешь ее Айдыной, — Ева улыбнулась. — Ну так и быть, пусть будет Айдына. А то «погребенная» все-таки жутковато звучит, а? Толик, как Айдына переводится?

— Айдына? Светлая или Чистая Луна.

— Красиво! — восхитилась Ева и с довольным видом потерла ладони. — Что ж, начнем секретную операцию под кодовым названием «Айдына — Светлая Луна».

— Учти, восстановить облик я доверю только тебе, — сказал Анатолий. — Сколько времени понадобится?

— Обычно на это уходит года полтора, — пожала плечами Ева. — Спешка тут неуместна. К тому же это ведь не основная моя работа. По сути, историческая реконструкция скорее хобби, а не официальное занятие. Приходится заниматься в свободное время — после шести-восьми вечера и до глубокой ночи. Каждую черточку облика нужно обдумать, прикинуть, обмозговать…

— Как скульптору или художнику? — предположила Татьяна.

— Скульптор и художник ваяют с натуры, поэтому им проще, чем мне. Признаюсь, работа с такой «натурой», как череп с пустыми глазницами, — усмехнулась Ева, — порой столько сил забирает! Легче поле вспахать на себе вместо лошади. Ты ж в него будто собственную кровь вливаешь, половину энергии отдаешь. Нужно не просто воссоздать мягкие ткани, но и прикинуть, к примеру: а веки какие были, ноздри, уши, разрез глаз? Все должно быть гармонично, и тогда образ оживет. Но как раз создание образа и занимает большую часть времени…

— А какой портрет сложнее реконструировать — женский или мужской?

— Ты ведь сама художник? Чье лицо тебе сложнее нарисовать?

Татьяна задумалась на мгновение.

— Наверно, женское…

— Вот и для меня женский портрет воссоздать труднее. Даже у нашего учителя Михайлы Михайлыча Герасимова мужские портреты получались намного лучше женских. Женскую красоту воспроизвести труднее, чем ту же мужскую брутальность. Согласна со мной?

— В принципе, согласна, — улыбнулась Татьяна.

— Все, я вас понял, — Анатолий с притворным огорчением махнул рукой. — Сговорились! Куда уж мужчинам соваться? Мы — существа грубые, примитивные. Нас не ваяют. Нас топором вырубают. А женщина — создание воздушное, лишний штрих — непоправимая ошибка!

— Обиделся? — всплеснула руками Ева. — Я тебя не узнаю, дорогой!

— Я сам себя не узнаю! — усмехнулся Анатолий. И скомандовал: — Шагайте-ка на обед и бегом обратно! А мы здесь с Ольгой Львовной почаевничаем! Что-то мне весь аппетит отбило!

— Отправляешь на съедение нашему доблестному коллективу? — прищурилась Ева. — А как не отобьемся!

— Митяя на помощь позовете. Он у нас мастер рукопашного боя!

— Во как умело развел! — Ева всплеснула руками. — Ну если и Митяй не поможет, тогда будем кричать во все горло: «Караул!» Пошли! — кивнула она Татьяне. — А то все сметут, ничего не останется.

Они вышли из палатки. Митяй, развалившись на траве, курил и с блаженным видом щурился на солнце.

При их появлении он затушил окурок о камень и сообщил:

— В лагерь кто-то приехал. Ищут вроде Анатолия Георгиевича.

— Уже! — охнула Ева. — Пронюхали! — и накинулась на Митяя: — Почему раньше не сказал? Ждешь, когда в камералку завалятся?

— Так меня самого только что Люська предупредила. Кажется, жена его приехала. Думал, докурю и скажу.

— Холера! Раисы тут еще не хватало! — проворчала Ева и посмотрела на Татьяну. — Подожди, не уходи одна. Я Толика предупрежу, что его ненаглядная нарисовалась.

И, продолжая что-то сердито ворчать себе под нос, Ева вернулась в камералку.

Глава 22

Татьяна не стала ждать Еву и Анатолия. Зачем? Ему будет, наверно, неловко разговаривать в ее присутствии с женой, пусть даже с бывшей. Слегка задохнувшись от быстрого подъема — косогор на этот раз показался неожиданно крутым, а ступеньки — высокими, Татьяна очутилась на поляне. Экспедиционный люд в большинстве своем уже пообедал и разошелся, кто в тень палаток, кто — к реке. За столом оставались несколько человек. Татьяна заметила среди них Федора и Игоря Полежаева. Дендрохронолог сидел к ней спиной, напротив бригадира и что-то оживленно говорил, размахивая ложкой, как саблей. Федор слушал его с мрачным видом, отхлебывая чай из большой закопченной кружки.

Но все это Татьяна отметила мимоходом. Ее внимание привлекла машина, стоявшая на въезде в лагерь. Очень большая машина — черная, с серебристыми колпаками на колесах и множеством сверкающих деталей. Из ее салона доносился голос модной ныне певицы Ваенги, которая довольно агрессивно сообщала миру:

Снова стою одна,

Снова курю, мама, снова,

А вокруг тишина,

Взятая за основу…

Этот голос будто ножом разрезал пространство и был здесь абсолютно чужим, посторонним, ненужным, точно так же, как дорогая машина на фоне выгоревших палаток, длинного обеденного стола, накрытого простенькой клеенкой, загорелых физиономий и выцветших маек обитателей лагеря.

Татьяна поискала взглядом, где бы незаметно устроиться, чтобы не привлекать к себе внимания. Было неловко торчать посреди поляны, а за столом по-прежнему находились Игорь и Федор. Уж к ним-то она точно не собиралась подсаживаться. Возле палатки Анатолия она заметила шезлонг, который разложили для Бориса. Шезлонг стоял на довольно приличном расстоянии от входа, и она сразу оценила его расположение. Здесь она не будет маячить у всех на виду, зато лагерь и поляна видны как на ладони.

Недолго думая, Татьяна направилась к шезлонгу. И только потом поняла, что поступила опрометчиво. Спрашивается, с чего вдруг ее потянуло к командирской палатке? Но этот вопрос возник позже, а сейчас она опустилась в шезлонг, положила руки на колени и закрыла глаза. Думать ни о чем не хотелось, хотя где-то рядом находилась бывшая жена Анатолия, которая прикатила сюда на черной машине. Правда, мелькнула мысль, что дорогой внедорожник и мелкая кража из запасников музея как-то не очень совместимы. Но мысль мелькнула и пропала. Стоило Татьяне присесть, и мигом навалились и адская усталость, и невыносимая жара. Накрыла липкой простыней духота, и мухи — необычайно назойливые и кусачие — принялись атаковать открытые участки тела. Немного спасали легкий ветерок, дувший с реки, да тень от березы.

Анатолий и Ева не появлялись. Татьяна усмехнулась. Что-то не слишком спешил ее дорогой на встречу с бывшей возлюбленной. Она вновь посмотрела в сторону машины. В это время дверца открылась, и из салона вышел мужчина — невысокий, крепкий, в шортах и рубашке нараспашку. На обнаженной груди — золотая цепь, в руках — четки. Он лениво зевнул, потянулся, сплюнул и окинул взглядом лагерь — равнодушным, ничего не выражающим взглядом, затем отошел в тень машины и присел на траву. Дверца осталась открытой, но теперь уже чей-то сладкий баритон выводил на всю округу:

Когда солнце догорает,

Грусть, тоска меня съедает,

Не могу заснуть я без тебя…

Слова песни ее раздражали, мужчина с четками откровенно не нравился. Он напомнил ей Виктора, который тоже не расставался с четками и любил ходить в шортах и в расстегнутых на животе рубашках. Даже цепи — массивные, в палец толщиной — на коротких шеях смотрелись одинаково. Это сравнение ее совсем доконало. Всякое воспоминание о Викторе вызывало приступ тревоги и ничем не объяснимого беспокойства.

Тем временем Игорь и Федор поднялись из-за стола и направились к реке. Машину, которая стояла почти на тропе, они обошли по дуге, не удостоив взглядом внедорожник и его красного от жары хозяина. Впрочем, Татьяна уже отметила странное равнодушие экспедиционного люда. Обычно подобные машины мигом собирают вокруг себя кучку любителей поглазеть и подискутировать по поводу достоинств и недостатков иноземного чуда техники. Но здесь все, кто спускался к реке, обходили его стороной. То ли усталость сказывалась, то ли жара, то ли эта машина была тут не в новинку?

Федор и Игорь остановились на краю обрыва, уступая кому-то дорогу. Дендрохронолог продолжал что-то рассказывать, быстро и взволнованно, Федор, ссутулившись, молча внимал. Рубаха на спине у него была мокрой от пота. Татьяна досадливо поморщилась. Нашла себе наконец достойное занятие — рассматривать потных мужиков! Но тут ее внимание привлекли голоса, доносившиеся от реки. Вернее, голос. Высокий женский. Женщина смеялась, затем произнесла несколько слов и снова залилась смехом. Татьяна насторожилась. Голос был ей незнаком, кроме того, никто в лагере так звонко и вызывающе громко не хохотал. Обычно так заливаются девицы, желающие обратить на себя внимание — демонстративно и вместе с тем призывно, с многообещающими взглядами по сторонам.

Абсолютно непроизвольно Татьяна приподняла шезлонг и отодвинулась чуть дальше, чтобы не подумали, что она специально уселась вблизи палатки. Можно было бы, конечно, вскочить и убежать, но теперь она просто бы не успела ретироваться. Да и как бы выглядело ее бегство в глазах этой женщины, уже вступившей на тропинку? Тем более рядом с ней шла Людмила, а следом двигались два молодых человека. Один — подросток лет пятнадцати, а второй — постарше, с аккуратной русой бородкой и в темных очках. Подросток, несомненно, был сыном Анатолия. Ей хватило одного взгляда, чтобы понять это. Темные, как смоль, волосы, широкие брови, синие глаза, только стрижка короткая. А походка и вовсе один в один…

Парни направились к машине, присели на траву рядом с хозяином внедорожника. Волосы у них были влажными, видно, только что искупались в реке.

Женщина и Людмила подошли к палатке. Прятаться не было смысла, и Татьяна поднялась из шезлонга. Тем более женщина смотрела на нее с веселым удивлением, приподняв красиво очерченную бровь.

— Знакомьтесь, — Людмила на удивление доброжелательно улыбнулась. — Татьяна, художник экспедиции. А это Раиса Леонидовна, моя тетя.

— Бывшая, бывшая тетя, — игриво заметила Раиса. — Но это чисто условно. Я тебя по-прежнему люблю, моя девочка.

И снова перевела взгляд на Татьяну.

— Татьяна? — казалось, она даже обрадовалась. — Очень, очень приятно. Я много о вас наслышана.

«Интересно, от кого? — хмыкнула про себя Татьяна. — Неужто Людмила постаралась? Или Анатолий? С чего вдруг?» Но вслух вежливо поинтересовалась:

— Надо же! И что вам наговорили?

— Люся говорит, что вы художник от бога.

Краем глаза Татьяна заметила, как покраснела Людмила, видно, не ожидала, что бывшая тетка так свободно, по-легкому, выдаст ее. А та продолжала без тени смущения.

— Теперь я вижу, вы и вправду красавица. У Толика губа не дура!

Последние слова она произнесла с милой улыбкой, но глаза неприятно блеснули.

Татьяна незаметно вздохнула. Возможно, она искусственно взращивает в себе неприязнь к этой симпатичной и искренней женщине. Но в чем та провинилась? Только в том, что когда-то была женой Анатолия?

Пересилив желание повернуться и уйти, Татьяна приветливо улыбнулась. Они обменялись парой-тройкой фраз, необязательных и взаимно приятных, причем Татьяна пыталась понять, с чего вдруг Людмила расхваливала ее. Девчонка все это время относилась к ней без симпатии, и вдруг такая перемена!

— Рада была познакомиться, — Раиса протянула ей руку. — Надеюсь, еще увидимся!

— Непременно увидимся, — бодро ответила Татьяна, невольно давая понять, что она здесь надолго и потому их встреча неизбежна.

Раиса это отметила. На мгновение тонкие бровки сошлись на переносице, она тряхнула головой, отчего русые локоны тщательно уложенной прически упали на лоб. А их хозяйка склонилась и быстро прошептала:

— Милая, если имеете на Толика виды, то предупреждаю, чисто по-дружески, как женщина — женщину, Рейнварт — редкостный зануда! Вы с ним еще намаетесь!

Татьяна не успела ответить. Резкий голос Анатолия заставил их оглянуться.

— Раиса! Что ты тут делаешь?

— Солнце мое, — развела руками Раиса, — ты не рад меня видеть? Так, может, хоть сыну обрадуешься?

— Кирилл? Он здесь? Но ты же говорила, что он собрался в спортивный лагерь?

— В последний момент наотрез отказался. Поеду, говорит, к отцу в экспедицию. Как ни уговаривала, уперся — не свернуть. Такой же упрямый, как ты.

— Совсем неплохое качество, — усмехнулся Анатолий. — Где он?

— Кирюшка! — прокричала Раиса и призывно помахала рукой. — Идите сюда. Папа пришел!

Затем торопливо добавила:

— Он не один. Руководитель исторического кружка, в котором Кирюшка занимается, попросился с нами. Тоже хочет поработать в экспедиции. Ты уж не отказывай. Твой сын в нем души не чает.

— Пусть работает, — буркнул Анатолий. — Землекопы нам нужны.

— Так ты и Кирюшку определишь в землекопы? — ужаснулась Раиса. — На жару, в грязь?

— Позволь нам самим разобраться, где ему работать! Парень взрослый уже, а ты все сюсюкаешь с ним, как с малюткой.

Раиса вспыхнула, глаза ее сузились от гнева, но тут подошли Кирилл и бородатый руководитель кружка.

— Папа! Рад тебя видеть.

Голос сына был удивительно похож на голос отца. Они обнялись, и Татьяна вновь отметила их поразительное сходство.

— Ну, Кирилл! Ну, удружил! — Анатолий, улыбаясь, потрепал сына по плечу. — А я уж, грешным делом, думал, что все лето тебя не увижу.

— Папа, познакомься, — мальчик повернулся к своему спутнику. — Илья Алексеевич. Руководитель нашего археологического кружка.

— Рад приветствовать коллегу, — Анатолий пожал ему руку. — Хотите поработать на раскопе? Что ж, рабочие руки нам нужны.

Учитель смутился.

— Скажете тоже: «Коллега!» Так, увлечение с детства…

Анатолий прищурился.

— В нашем университете учились? Что-то я вас не припоминаю.

— Нет, я из Москвы. В вашем городе недавно. А вы у нас, в Доме детского творчества, лекцию читали о Кыргызском каганате.

— Было дело, — кивнул Анатолий и обратился к Людмиле: — Покажи новобранцам их места в палатке.

— Папа, мы вещи пока у тебя оставили, — сказал Кирилл. — Можно забрать?

— Забирайте, — усмехнулся Анатолий, — мне они ни к чему.

Кирилл и учитель скрылись в палатке. Раиса проводила их взглядом и перевела его на Анатолия.

— С чего вдруг отправляешь Кирюшку в общую палатку?

— Будто ты не понимаешь? — Глаза Анатолия сузились. — Кирилл будет работать землекопом, а не сыном начальника экспедиции. Впрочем, спроси у него, хочет ли он жить на особых условиях, а я послушаю, что он тебе ответит.

Раиса сердито фыркнула:

— Твоя порода, кто бы сомневался!

— Кстати, с чего вдруг Пролетов твоим водителем заделался? — Анатолий кивнул в сторону машины. — Не подошел, не поздоровался. С каких это пор, даже раскопом не поинтересовался?

— С тех пор, как я вышла за него замуж, — Раиса надменно усмехнулась. — Будь теперь осторожнее в выражениях!

— Замуж? — Анатолий удивленно поднял брови. — Когда успела? Он ведь женат.

— Развелся, — коротко ответила Раиса. — Позавчера мы расписались.

— И где ж ты подхватила местного олигарха?

— Я оформляла экспозицию в его частном музее. Вот он и оценил меня как профессионала, ну и… — Раиса смущенно потупилась. — И как женщину, естественно.

— Ловко ты его окрутила! — Анатолий покачал головой. — Что ж ты тогда часы из музейной коллекции в ломбард отнесла? [18]Мало платил? Жадный?

— Я всегда знала, что ты сволочь, Рейнварт! — процедила сквозь зубы Раиса. Ее миловидное лицо покрылось красными пятнами. — Дались тебе эти часы! Я их вернула, дело закрыли, у музея никаких претензий. Тебе мало моего позора?

— Олигарх подсуетился, чтобы кражу замяли?

Желваки выступили у него под кожей, и Анатолий с такой силой сжал кулаки, что побелели косточки на пальцах. В таком состоянии Татьяна видела его впервые и предпочла отступить к шезлонгу. Она понимала, что поступает некрасиво: нельзя ей присутствовать при ссоре бывших супругов. Но что-то удерживало ее. И было это не простое любопытство — его бы она себе не простила. Ее остановил острый, почти болезненный интерес. Она знала Анатолия внимательным, заботливым, любящим. А каков он в гневе, каков, когда презирает женщину или даже откровенно ее ненавидит?

— Не твое дело! — высокомерно произнесла Раиса. — Из музея я ушла, к твоему удовольствию. А завтра утром у нас самолет. Летим с мужем в Испанию.

— А Кирилл, получается, Испании не достоин?

Раиса вспыхнула, и голос ее приобрел металлический оттенок, свойственный истеричным женщинам.

— Не захотел он! Слышишь? Ни в какую! Сказал, как отрезал: «Поеду к отцу в экспедицию!»

— Рад за него! Поступил как настоящий мужчина! — сказал Анатолий и усмехнулся: — Ты ж на седьмом небе должна быть от счастья, что правильный парень растет, а не квохтать, как наседка! — И, оглянувшись на палатку, крикнул: — Чего вы там застряли?

— Сейчас, папа, — отозвался Кирилл. — У Ильи Алексеевича ручка у сумки оторвалась…

Учитель, смущенно улыбаясь, вышел из палатки первым. Большую спортивную сумку он нес, будто мешок с картошкой, на плече. Следом показался Кирилл с рюкзаком в одной руке.

— Папа, — сказал он, — там какие-то бумаги разлетелись, видно, от сквозняка, — и протянул Анатолию рисунки, которые держал в другой руке.

Те самые, с физиономией Бауэра и перстнем.

— Дьявол! — буркнул Анатолий, — совсем забыл про них. — И виновато покосился на Татьяну. — Столько всего навалилось!

— О! Откуда это у тебя? — удивленный возглас Раисы заставил его вновь обратить внимание на рисунки.

— Что — откуда? — недовольно спросил Анатолий.

— Иногда ты сущий тормоз, Толик, — кокетливо улыбнулась Раиса. — Этот портрет… Я его недавно видела.

— Ты ошибаешься, это условный портрет, не имеющий ничего общего с реальным человеком.

— Совсем не ошибаюсь! — рассердилась Раиса. — Я точно видела этот портрет. Только мужчина на нем был не в треуголке, как здесь, а в шапочке типа ермолки. Еще отметила, что он поразительно похож на Шопена. Не забывай, я училась в музыкальной школе…

— Ты ошиблась! Этого человека на самом деле не существует, — покачал головой Анатолий и вновь посмотрел на Татьяну, словно искал у нее поддержки.

Но ее точно пригвоздили к земле. Даже под угрозой расстрела она не смогла бы сдвинуться с места. Страх настолько сковал ее тело и помутил разум, что она забыла об осторожности, забыла, что нужно прятать эмоции. К счастью, новый возглас Раисы отвлек внимание Анатолия, но зато окончательно вогнал Татьяну в ступор.

— Вспомнила! Его фамилия Бауэр! — Глаза Раисы сверкнули торжеством. — Я видела его портрет в одной старинной книге. Кстати, в ней упоминался Абасугский острог…

— Что? — Анатолий нахмурился. — Что ты несешь? Какая книга?

— Фу, грубиян! — возмутилась Раиса. — Книга как книга. Восемнадцатый век. Барыга какой-то попросил перевести ее, как он выразился «на нормальный язык». Сам, видишь ли, не справился с кириллицей…

— Я не о том спрашиваю, — Анатолий схватил ее за плечо. — Объясни внятно, как называлась книга?

— Отпусти! — Раиса сбросила его руку. — Не помню, как называлась. Мне ее оставили ненадолго. Я толком даже не рассмотрела, что к чему. Через день книгу забрали и принесли несколько отсканированных страниц. Вот там-то и было об Абасугском остроге, о кыргызах… Точно не помню, что именно. Уже полгода прошло! А портрет я хорошо запомнила, хотя видела мельком. Импозантный мужчина…

— Людмила! — Анатолий отыскал глазами племянницу. — Сходи в камералку и принесу бумагу. Понятно, какую именно? Только быстро, одна нога здесь, другая — там.

Людмила кивнула:

— Понятно! — и бегом бросилась к оврагу.

На полпути ее встретил Сева, что-то спросил, но Людмила отмахнулась и через пару секунд уже исчезла из виду. Сева поплелся следом, то и дело оглядываясь на тех, кто оставался возле палатки.

Глава 23

— Почему я ничего не знал об этом переводе? — процедил сквозь зубы Анатолий. — Я с Абасугским острогом весь лоб разбил, копаясь в архивах. Ты специально скрывала?

— Странный ты человек! — пожала плечами Раиса. — Можно подумать, ты рассказывал, что откапываешь в архивах.

— А фамилию барыги запомнила?

— Рассмешил! — Раиса делано рассмеялась. — Позвонил какой-то молодой человек, затем приехал ко мне домой. Сказал, что в руки его босса попала старинная книга. Нужно, мол, быстренько перевести.

— А тебя не насторожило, что книгу у тебя сразу отобрали и предложили перевести всего несколько страниц?

— Слушай, чего привязался? — вспыхнула Раиса. — На свою голову я тебе рассказала. Теперь мозги вынесешь своими подозрениями. Я что, следователь или, как ты, помешана на кыргызах? Я перевела, мне заплатили! Так себе, конечно. А текст был ужасный, полуустав, буквы сливались, слова без пробелов, бумага серая…

— Но ты хоть помнишь, что переводила? — Анатолий устало потер лоб. — Может, черновики остались, файлы в компьютере?

— Оно мне надо? — удивилась Раиса. — Этот парень и черновики забрал, и на компьютере все просмотрел, чтобы ничего не осталось.

— И опять ты ничему не удивилась? И у парня имя, конечно же, забыла спросить? — Анатолий с досадой махнул рукой. — Верно, не стоит тебе заниматься наукой. Иди-ка ты замуж!

— Анатолий Георгиевич, — возникла за его спиной запыхавшаяся Людмила. — Вот, принесла!

Татьяна отметила, что обрывки бумаги наклеены на картон, очевидно, постаралась Ольга Львовна.

— Где Ева? — быстро спросил Анатолий.

— В камералке, — так же быстро ответила Людмила. — Она и Митяй…

— Все спокойно?

— Спокойно, — кивнула девушка. — Ева сказала, чтобы не беспокоились.

— Спасибо, — поблагодарил ее Анатолий и протянул бумагу Раисе. — Смотри, это твой перевод?

Раиса взяла картонку, всмотревшись, прищурилась.

— Мой, но здесь только часть. Тут было еще описание смерти этой княжны.

— И все?

— Все! Три странички компьютерного текста. Это даже не моя распечатка. Мой текст был в электронном виде. Парень скопировал его на флешку.

— Понятно, что ничего не понятно! — Анатолий обвел всех тяжелым взглядом и на мгновение задержал его на Татьяне, отчего у нее снова подкосились ноги.

Неужели он считает, что она каким-то боком замешана в непонятных интригах? Правда, на его месте она тоже заподозрила бы неладное! Чертов портрет! Зачем она только его нарисовала и показала Анатолию? Еще обрадовалась, что ему понравилось. Дура, ох какая же она дура! Непроходимая тупица! Сейчас он подступит к ней с вопросами, и что она скажет в ответ? Поведает о фантазиях художника? Но кто же поверит в эти бредни?

К счастью, Анатолий ничего не сказал и отвернулся. Татьяна перевела дух. Она не сомневалась в грядущей расправе и воспринимала его молчание всего лишь как отсрочку смертной казни.

— Раечка! — никто не заметил, что подошел «олигарх».

Он взял ее под локоть, заботливо заглянул в глаза.

— Ты расстроилась? — и осуждающе посмотрел на Анатолия. — Что за разборки вы устроили с моей женой?

— Вадик, успокойся, — защебетала Раиса. — Мой бывший муж в своем репертуаре.

— Прошу вас, милейший, оставьте мою жену в покое! — Ноздри «олигарха» гневно раздулись и опали. — Иначе я найду способ испортить вам карьеру.

Анатолий смерил его взглядом и усмехнулся.

— Напугали ежа… Посмотрю, Вадим Сергеевич, как вы это сделаете! — Взгляд его повеселел. — Впрочем, хорошая мысль! Что мне терять, кроме своих цепей? Выгонят — подамся в землекопы. По крайней мере, неплохо заработаю!

«Олигарх» побагровел, но Раиса схватила его за руку.

— Пошли, Вадик, пошли, — и лучезарно улыбнулась на прощание: — Чао! Пока!

Татьяна вздохнула. Милая, нежная женщина, но как обманчиво порой впечатление. В отличие от нее, робкой Раису не назовешь. Она четко знает, что ей нужно от жизни. Что в ней — главное, а что — второстепенное. Олигарх — главное, а наука? Анатолий прав, Раисе лучше держаться подальше от науки. От настоящей науки, где совсем другие ценности. Так рассуждает отец, об этом твердила тетя Ася. Да и Ольга Львовна явно в стороне от коммерческих интересов. Хорошо это или плохо? Наверное, с точки зрения олигарха, такие рассуждения присущи убогим интеллигентам, которые больше десятка тысяч в руках не держали. А помани их миллионом?

Татьяна поморщилась. Какие миллионы? Чем она забивает себе голову? Или это способ защиты от страха? Ведь вскоре ей предстоит объяснение с Анатолием — неприятное, в этом она не сомневалась.

— Люся, проводи Кирилла и его учителя в палатку к землекопам, — тихо сказал Анатолий и посмотрел на Татьяну. — Все слышала? Пойдем ко мне, поговорим!

Взгляд его был чужим и тяжелым. Как у директора школы, который приглашает провинившегося школяра в свой кабинет. И тот плетется, словно на эшафот, с поникшей головой и обреченным видом.

Учитель и Людмила, оживленно болтая, направились к палаткам. Татьяна проводила их взглядом. Счастливые, им нечего скрывать и нечего опасаться! Им не станут задавать вопросы, ответы на которые сочтут вздором, откровенной ерундой или больной фантазией.

— Иду, — покорно кивнула она, не ожидая от жизни никаких радостей.

Ну зачем она ввязалась в эту авантюру? Зачем приехала к человеку, которого, по сути, совсем не знает? И не на судьбу ей надо обижаться, а на собственную беспечность. Только судьба, оказывается, приготовила ей еще один сюрприз, который и вовсе не оставил надежды на благополучный исход.

— Кирилл, ты что-то хочешь сказать? — спросил Анатолий, заметив, что сын не ушел, а нерешительно топчется возле палатки. — Или тебе не нравится жить со всеми? Прости, но другого предложить не могу.

— Нет, папа, не в этом дело! — мальчик на мгновение замялся, и решительно произнес: — Я хочу сказать… Вы так громко с мамой… спорили! Я тоже видел эту книгу. У мамы сломался ноутбук, и она несколько дней работала на моем компьютере. Я вернулся из школы, вижу — книга какая-то странная. Понятно, что старинная, а лежит как обычная. В смысле, валяется среди бумаг. Я посмотрел…

Он порывисто перевел дыхание и заговорил снова, более спокойно:

— Папа, мама права. На портрете — автор книги Герман Бауэр. Немец, но книга его о Сибири. Так и называется «Моя жизнь в Сибири».

— Я уже догадался, — Анатолий исподлобья посмотрел на Татьяну. — Тебе не кажется странным, что эта книга вдруг всплыла из небытия?

— Не кажется, — с вызовом произнесла она. — Я к этому не имею никакого отношения!

Анатолий хмыкнул и вновь обратил внимание на сына.

— Ты ее читал?

— Пытался, но почти ничего не понял, — смутился Кирилл. — Я спросил у мамы, откуда она взялась, но она рассердилась. Закричала, что лезу без спроса в чужие дела, и унесла ее в свою комнату. Больше я эту книгу не видел. Но я, — он полез в рюкзак и достал оттуда пластиковую папку с бумагами, — скопировал экслибрис хозяина книги. Бывшего хозяина, естественно. Глянь! Хочу заказать себе такой же. Помнишь, ты показывал мне бронзовые бляшки из могильника? Почти один в один, правда? Конь — крепкий, коренастый, грива подстрижена, и хвост завязан узлом. Ты говорил, что конь кочевника был настолько послушен хозяину, что мог скакать без понукания и узды. Видишь, всадник просто сжимает бока лошади коленями и стреляет, обернувшись назад.

— Да-а, занятный экслибрис! — сказал Анатолий и с задумчивым видом потер лоб. — Очень хорошо исполненный. Можно рассмотреть и само седло, и расположение украшений на сбруе. Хозяин книги, чувствуется, держал подобную бляшку в руках. Очень похожие перед самой войной нашли Евтюхова и Киселев в Копёнском чаатасе [19]. Впрочем, такие бляшки продолжают находить при раскопах могильников. Но меня интересует другое. Таня, подойди и посмотри, чей это экслибрис.

Она подошла. Ксерокопия получилась бледная, и она вряд ли разглядела бы детали седла и сбруи, но зато увидела иное — мелкие буквы, подковой охватившие всадника. «Собранiе книгъ Т. С. Князя Фаддея Бекешева» — вот что там было написано. Спазм перехватил дыхание, и она схватилась за горло. Но тут Кирилл снова позволил ей отдышаться.

— А что такое Т.С.? — спросил он, заглянув через отцовскую руку в бумагу.

— Милостивый государь, — расплылся в улыбке Анатолий, — вам ли не ведомо о табели о рангах? Т. С. — тайный советник, чин III класса!

— Знаю, конечно, — смутился Кирилл. — Просто раньше аббревиатура не встречалась. В армии чин III класса соответствовал званию генерал-лейтенанта. Получается, князь Бекешев состоял на государственной службе и занимал высокий пост?

— Я тебе больше скажу, — Анатолий сел на любимого конька: все растолковать, разложить по полочкам. И в этом порыве, кажется, совсем забыл о Татьяне. — Фаддей Бекешев служил в Министерстве внутренних дел, какое-то время возглавлял Инородческий департамент, а затем занимался кочевыми народами в Министерстве государственных имуществ и являлся вдобавок главным попечителем калмыцкого народа. Но самое важное для нас: князь был хорошо знаком с Николаем Катановым — известным российским тюркологом, родом из минусинских татар. Так до революции называли коренные народы, жившие в Минусинской котловине. Мало того, Бекешев помогал ему в организации экспедиций в Сибирь и Монголию. Отсюда и эта бляшка, наверно. Сам он тюркологией не увлекался, но, возможно, читал труды своего друга. Ведь в нем, судя по всему, тоже текла кыргызская кровь.

— У Бекешева? — поразился Кирилл. — Он разве родом из Сибири?

— Представь себе! — улыбнулся Анатолий. — Кстати, знакомься: Татьяна — наш художник и по совместительству праправнучка Фаддея Бекешева. Или я ошибся, Таня?

— Убиться об стену! — воскликнул мальчик. Лицо его радостно оживилось. — Это вы нарисовали портрет Бауэра? Классно получилось!

— Классно, — вздохнула Татьяна. — Но лучше бы я его не рисовала!

— Почему? — удивился Кирилл.

— Ладно, сын, довольно об этом, — вмешался Анатолий. — Иди, располагайся. И освободи своего учителя от присутствия Людмилы. А то смотрю, уже присела ему на уши. Скажи, пусть сменит Еву. Та еще не обедала.

— И Ева здесь? — обрадовался Кирилл.

— Все здесь, — вздохнул Анатолий. — Давай беги!

Он проводил взглядом сына, который направился к крайней палатке. Там уже стояли руководитель кружка и Людмила. Девушка, отчаянно жестикулируя, что-то рассказывала. Молодой человек улыбался.

— Пойдем! — Анатолий коснулся плеча Татьяны.

Видно, на ее лице отразился испуг, потому что он усмехнулся:

— Не бойся! Не съем!

— Вот еще! — Она сердито тряхнула плечом, сбросив его руку, и первой направилась к входу в палатку.

Анатолий покачал головой, недоуменно хмыкнул и двинулся следом.

Глава 24

— Проходи, — Анатолий отвел в сторону полог палатки. — Надеюсь, нам дадут спокойно поговорить.

Они сели за стол, друг против друга, как два шахматиста, только вместо доски с шахматными фигурами между ними лежал лист бумаги с портретом Бауэра.

Анатолий поставил локти на стол, стиснул ладони и уперся в них подбородком.

— Таня, — сказал он, — я не стремлюсь напугать тебя до смерти, но ты выглядишь так, будто вот-вот распрощаешься с жизнью. Чего ты боишься? Скажи!

— Я боюсь одного, — сказала она, — что эти непонятки поссорят нас. А я не хочу этого.

— Я тоже не хочу, — Анатолий мягко коснулся ее руки, сжал пальцы. — Успокойся. Нужно понять, откуда взялась эта книга? По сути, она интересна узкому кругу специалистов. Но попала не по назначению.

— Мягко сказано — не по назначению. Она попала в руки преступников, но не представляю, каким образом.

— Это очевидно: нашли тайник, в нем — эта книга. Предложили ее, скорее всего, любителям старины, антиквариата. Сейчас эти сделки без особого труда обстряпывают через Интернет. Возможно, покупатель из нашего региона. И должен знать Раису как облупленную, чтобы предложить ей перевод текста.

— А что там сложного, в этом тексте? — удивилась Татьяна. — Я читала книги с ятями и ерами, фитой и ижицей. У нас полно старых книг в библиотеке. Поначалу глаз спотыкается, а потом привыкаешь и даже не замечаешь.

— Согласен, книги девятнадцатого и, особенно, начала двадцатого веков можно прочитать без труда. А вот тексты восемнадцатого века трудноваты для дилетанта, особенно, если отпечатаны полууставом, кириллицей. Да и сами они даже на слух звучат непривычно.

Анатолий прищурился:

— Слушай, это отрывок из одного документа конца семнадцатого века: «…и великие государи пожаловали с Родионом шерть, а я, Ереняк, со всеми улусными людьми на своих правдах шерть пил чистым сердцем. А буде вы нa своих правдах не устоите, буди грех на воеводе и на Родионе, а буде я, Ереняк, на своей правде не устою, и буди тот грех на мне, Ереняке, и на всех улусных людех». В принципе, растолковать его нетрудно: кыргызский князь Ереняк клянется в верности русскому царю и предупреждает о взаимной ответственности сторон.

— Я поняла: и слог другой, и слова старинные, можешь меня не убеждать, — Татьяна с трудом выдавила из себя улыбку. — Неужели ты все документы знаешь наизусть?

— Нет, конечно, — Анатолий глянул на нее исподлобья. — Это я, как тот павлин, перед тобой хвост распушил. Но мы отвлеклись от темы. Думаю, бесполезно гадать, к кому и каким образом попала книга Бауэра. Я, грешным делом, сначала на Пролетова думал. Еще тот ловчила. Видела его? По образованию — учитель физкультуры, но возомнил себя знатоком истории. Есть у меня подозрения, что черные копатели, которые орудуют в Хакасии, — его рук дело. Но не пойман — не вор. Начинал с продаж фальшивой водки, а сейчас уже депутат, личность неприкасаемая. Я сдуру лет пять назад решил денег попросить у него на раскопки. Думаю, вроде увлекается историей, то и дело академиков из Москвы и Новосибирска привозит к себе на заимку. Поит, кормит их, своими коллекциями хвастается… Но зря надеялся, нынче меценаты повывелись. Такую он мину скорчил презрительную, через губу разговаривал: мол, все вы — догматики, адепты старой школы, ретрограды. Дел с вами не имел и иметь не хочу. Словом, обозвал и оплевал, как хотел…

— Вряд ли это Пролетов, — тихо сказала Татьяна. — Что ему стоило по-тихому договориться с Раисой? А так, похоже, он даже не знает об этом переводе.

— Или не придал ему значения, — Анатолий пожал плечами. — У Раисы теплая вода в одном месте не держится. Мне и то вон с какой легкостью разболтала! А уж Вадику своему наверняка рассказала. Но вопрос в другом: почему он не придал значения? Такие, как он, мигом чуют поживу.

— А может, он знаком с заказчиком перевода и просто не хочет или боится перейти ему дорогу?

— Боится или в доле с ним, — задумчиво сказал Анатолий. — Ты права, вышли почему-то на Раису, хотя в любом городе, в любом университете можно найти аспиранта или даже старшекурсника — филолога или историка, и он растолкует этот текст за час или два. Без сложностей, дурацкой конспирации, не превращая все в дешевый детектив… Но план неизвестных нам любителей старины или легкой наживы провалился. Теперь нам нужно думать о другом: как задокументировать это богатство и сберечь его. Но, поверь, сейчас это волнует меня меньше…

Татьяна внутренне сжалась, но произнесла с вызовом:

— Я знаю, что тебя волнует. Портрет Бауэра. Как получилось, что я нарисовала его, хотя никогда не видела этой книги…

Сглотнула комок в горле и решительно произнесла:

— Я видела Бауэра во сне. Вернее, когда лежала в коме. Тогда, после аварии, понимаешь?

Анатолий усмехнулся:

— Нет, не понимаю. Во сне… Ты издеваешься? После этого прошел год… Какие видения?

— Ты не веришь? — спросила она глухо. — Но я говорю правду… Хотя можешь воспринимать это как угодно!

— Таня, сама посуди, все это выглядит странно. — Голос Анатолия звучал мягко, но глаза… Глаза были чужими, и в них сквозила жалость, но не та, что сродни любви, а чувство, которое человек испытывает к шелудивой собачонке или испитому бомжу. Жалость с определенной долей брезгливости. Именно это прочитала Татьяна в его глазах и ужаснулась. За кого он ее принимает? За примитивную лгунью? И зачем она сказала ему про сон? Ведь предполагала последствия…

— Все ясно! — она поднялась из-за стола. — Тебе легче обвинить меня во вранье, чем выслушать и понять. Не хочешь знать правду — и прекрасно! Нравится считать меня соучастницей Пролетова или кого-то там еще — считай! Можешь приплюсовать сюда Федора и мои ноги, которые вдруг взяли и пошли ни с того ни с сего. Тебе ведь все странно, не правда ли?

— Таня, уймись!

Анатолий попытался взять ее за руку, но она вырвалась. Еще мгновение, и отвесила бы ему пощечину, но рассудок, видно, не до конца расстался с нею, и Анатолий избежал оплеухи. Но зато она продолжала кричать так, что собственный голос эхом отзывался в ушах.

— Ты подозреваешь меня в грязных интрижках? А мои слова для тебя — детский лепет? Бред сивой кобылы? Так тебя понимать?

Она ненавидела себя за истерику, за взрыв эмоций, который в один миг мог разрушить все, что она берегла, чем дорожила, но не в силах была остановиться. Обида захлестывала, переливалась через край. Теперь ей было наплевать и на его взгляд, и на его мнение о ней, и даже на свою любовь, потому что как можно любить человека, который считает тебя жалкой лгуньей, корыстной особой, использовавшей его расположение в своих интересах?

— Прекрати орать!

Анатолий схватил ее за плечи и резко тряхнул.

— Что случилось? Что такого обидного я сказал? Я высказал сомнение, но не сказал, что ты врешь! Выпей воды, приди в себя! Надо разобраться! Обсудить все спокойно…

— Вот и разбирайся! Мне плевать, что ты думаешь обо мне! Плевать! — произнесла она с вызовом, чувствуя, что слезы вот-вот прольются из глаз. — Я жалею, что приехала сюда. Не будет машины, уйду пешком, лишь бы не видеть тебя! Сегодня же!

— Даже так? — Анатолий помрачнел. — Что ж, иди! Я никого не держу насильно!

И отвернулся, отошел в глубь палатки. Что ей стоило броситься к нему, обнять, попросить прощения, признаться, что вела себя как последняя дура? Но Татьяна замешкалась и упустила мгновение, когда все еще можно было исправить.

— Чего стоишь? — процедил он сквозь зубы, не повернув головы. — Сказала, что уйдешь, — уходи.

Татьяна вспыхнула, хотела ответить резко, обидно, но в последний момент сдержалась, лишь фыркнула сердито и с гордо поднятой головой вышла из палатки.

Пришлось крепко стиснуть зубы, чтобы не разреветься на виду у всего лагеря. Затем надеть темные очки и собрать волю в кулак, чтобы не броситься бежать со всех ног куда глаза глядят. Она быстрым шагом направилась к скамейке на краю поляны, но там сидел дендрохронолог и, подставив лицо солнцу, блаженно улыбался.

Татьяна мигом свернула в сторону. Лишь бы не заметил, не окликнул, не пристал с разговорами! Десяток шагов — и ноги сами вывели на незаметную тропинку. Еще чуть-чуть вниз, и вот оно — знакомое бревно. В тени деревьев было прохладно, ветерок разгонял мух и комаров. Уединенное место, тихое, спокойное, словно созданное для того, чтобы проливать слезы, оставаясь никем не замеченной. Но вдруг кому-то взбредет в голову перевести дух в тенечке вдали от лагерной суеты? Не хватало, чтобы ее обнаружили здесь с опухшими глазами и красным носом. По лагерю мигом пойдут толки, пересуды…

Она огляделась по сторонам. Тропинка почти затерялась среди травы, но Татьяна направилась по ней и чуть ниже обнаружила среди камней плоский валун — идеальное место, чтобы спрятаться от чужих глаз. Сверху ее прикрывали кусты, сбоку — отвесная скальная стенка. Она прислонилась к ней, закрыла глаза. И тотчас обида нахлынула с новой силой. Взгляд Анатолия не отпускал. В нем ясно читалось разочарование. Но как он мог так быстро разочароваться, ничего не зная, не попытавшись разобраться? Разве так поступают любящие люди?

Она всхлипнула, все еще пытаясь сдержать слезы, но они хлынули ручьем. И, закрыв лицо ладонями, Татьяна зарыдала от отчаяния и полной беспомощности, оттого, что недоразумение вылилось в столь быстрый разрыв отношений.

Глава 25

Но плакать нельзя бесконечно. Слезы скоро закончились, то ли ветерок с реки их подсушил, то ли солнце постаралось. Татьяна шмыгнула носом, всхлипнула — на удивление стало легче. И в голове прояснилось. Будущее уже не казалось безрадостным, а случившееся — ужасным. Внизу тихо плескалась речная вода, над головой шепталась листва, а в бледном от жары небе парила одинокая птица.

Татьяна вздохнула, достала из кармана зеркальце. Лицо, конечно, зареванное, глаза опухли, нос покраснел и блестел, словно начищенный бок самовара. Спуститься бы к реке и умыться или лучше искупаться… Но она не захватила купальник… Правда, можно пройти чуть дальше по берегу, найти среди валунов укрытие и поплавать голышом.

Она так и сделала. Отыскала укромное место, разделась, осторожно ступая по мокрым камням, вошла в воду. Брр! Холодная! Но что там долго думать? Взвизгнула, окунулась, перевела дыхание и поплыла. Господи, как давно она не купалась в реке! С детства, наверно. Вода уже не казалась ледяной, вот только солнечные зайчики, скакавшие по волнам, слепили глаза да течение, почти незаметное с берега, на самом деле оказалось сильным и коварным. Но Татьяна довольно легко проплыла метров двести, затем направилась к небольшой бухточке, отгороженной от основного русла небольшим мысом, и ухватилась за ветку ивы, склонившейся над водой.

Течение здесь почти не ощущалось. Лишь крошечные буруны на поверхности заводи подтверждали, что река только слегка замедлила свой бег. Прогревшаяся до самого дна прозрачная вода в прожилках солнечных лучей, стайки мальков, шнырявших между камней, надежное укрытие среди ивовой листвы… Татьяна быстро согрелась, и ей совсем не хотелось покидать этот почти райский уголок, в пределах которого она чувствовала себя защищенной и почти спокойной. Ветка пружинила, но она крепко держалась за нее, болтала в воде ногами, а когда течение тянуло ее от берега, снова подтягивалась, загребая одной рукой.

Расслабившись, долго лежала на спине, смотрела в бездонное небо, где все так же кружила одинокая птица, то поднимаясь, то опускаясь, подчиняясь одним лишь потокам воздуха… А перед глазами вновь возникло лицо Анатолия. Обида отступила, но теперь она корила себя: почему не сдержалась, не постаралась убедить… Чего испугалась? Сорвалась, накричала… А ведь было еще что-то в его глазах, неуловимое — мелькнуло и исчезло… Страдание? Ей было больно, а ему разве нет?

Татьяна вздохнула и с силой ударила по воде ладонью, окатив себя брызгами. Но чувство горечи не притупилось. К нему добавилось ощущение вины, не менее острое. Все-таки гадко она поступила. Получается, Анатолий должен страдать, мучиться, а она, что ж, совсем без греха? Чистый ангел в белых одеждах, без единого черного пятнышка?

Отпустив ветку, она нырнула и тут же вынырнула, с силой провела ладонями по лицу, чтобы вернуть равновесие рассудку. Неужели вновь все придумала? И этот взгляд в том числе? По крайней мере, если у него и были какие-то чувства, то после безобразной выходки в палатке все кончилось, не успев начаться. Он же сказал: «Иди! Я никого не держу насильно!» По сути, прогнал, но так ей и надо! За глупость надо платить!

Если рассудить по-честному — кто она ему? Пока отвечала на письма — все было просто и ясно, и даже когда целовались, а он признавался в любви, она тоже ни в чем не сомневалась. Одно успокаивало — правильно, что отказала ему в близости, иначе слезами бы не отделалась. А так ушла себе и ушла — сама во всем виновата. А он найдет, кому рассказывать о своих любимых кыргызах. И с кем целоваться, тоже быстро найдет. А не найдет, так Ева охотно подыщет ей замену…

От долгого пребывания в воде зубы начали выбивать дробь. Страстно захотелось полежать на теплом песке. Татьяна выбралась на берег. Она совсем забыла, что возвращаться к оставленной на камнях одежде придется против течения, а ей не хотелось напрасной борьбы с речным потоком почти в той же мере, что и с подозрениями Анатолия. Пришлось пробежаться голышом по горячей, как угли, гальке, то и дело шипя от боли и ругаясь сквозь зубы. Наконец она добралась до одежды, торопливо натянула белье, майку и вдруг услышала стук камней. Шел человек, и, судя по шуму, не один. Но она не видела, кто именно приближался к ней со стороны лагеря. Людей скрывал огромный, размерами с небольшой дачный домик, валун. Его следовало обогнуть, прежде чем выйти на тропу. Татьяна замерла с шортами в руках. Затем опомнилась, всунула одну ногу и присела от страха. Люди остановились совсем близко. Щелкнула зажигалка, повеяло сигаретным дымом.

— Зачем повторять дважды? — произнес раздраженно низкий мужской голос, видно, продолжая разговор. — Грязные делишки — без меня. Я давно завязал!

В ответ раздался смешок. И тоже мужской голос:

— Кто теперь тебя отпустит? Хочешь свалить по тихой? Нет, брат, не получится! Если надумаешь, то только вперед ногами!

— Я свое отмотал! — глухо произнес первый. — И второй раз на нары не ходок!

Татьяну бросило в жар, а затем — в холод. Она узнала этот голос. Федор! Что происходит? С кем он разговаривает? Второй голос ей был тоже знаком, смутно, конечно, но она точно его недавно слышала.

Ее слегка потряхивало от страха. Да что там слегка? Она боялась не только пошевелиться — перевести дыхание опасалась. Так и сидела, согнувшись в камнях, с ногой в штанине, ведь требовалось привстать, чтобы натянуть шорты на бедра. При этом ей безумно хотелось посмотреть, с кем Федор разговаривает. Но для этого требовалось заглянуть за валун, до которого надо как-то преодолеть метра три-четыре открытого пространства.

— А кто хочет на нары? — хихикнул второй. — Тебе за то и заплатят, чтоб расторопней был. Вдвойне заплатят…

— Мне платят на раскопе, — буркнул Федор, — а ваши поганые деньги мне ни к чему.

— Ну ты альтруист! — изумился второй. — Сравнил коня и трепетную лань — гроши на раскопе, и те, что Дед обещал заплатить.

— Пускай гроши, но это — честные гроши, — не сдавался Федор. — Придет время, вернусь в археологию… Мне сына нужно растить, а не по тюрьмам мыкаться…

— Зря ты, Федя, — с явным сожалением произнес второй. — Кто тебя ждет в твоей археологии? А сына приятнее с большими деньгами растить, а не в нищете…

— Не твое дело! — снова пробурчал Федор. — Лучше о себе позаботься. От тюрьмы, как от сумы…

Снова послышался стук камней. Видно, Федор и его невидимый собеседник отошли от валуна, и голоса их теперь были едва слышны. Так, непонятное бормотание, ни одного слова не разобрать…

Татьяна перевела дыхание. В этот момент она забыла, что нужно дышать. А вдруг им вздумалось бы обойти валун? Как бы они отреагировали на нечаянного свидетеля своего разговора? Лицо и шея вспотели, а по спине побежала противная холодная струйка. Она никогда не числилась в отчаянных смельчаках и безрассудством тоже не отличалась. А тут, словно бес подтолкнул на шальной поступок: нужно осторожно залезть на валун и посмотреть, кто находится за ним, ведь, если она плохо слышит их разговор, то и ее вряд ли услышат. Но сначала надо незаметно подкрасться, не потревожив камней, не запнувшись за ветки, принесенные вешней водой. Чтобы не стукнуло, не заскрипело, не хрустнуло, а для этого следует просто смотреть под ноги. И наступать, как учил ее Анатолий: сначала на носок, а затем — на пятку.

Расстояние до валуна она преодолела удачно. Огляделась по сторонам. Вроде никто ее не заметил. Огромный камень возвышался над головой. В бурых проплешинах лишайников, с редкими зелеными пятнами мха, он был шершавым на ощупь, но почти не имел зацепок. Но в одной из трещин росло деревце — сосенка. Интересно, выдержит оно или нет, если ухватиться за тонкий ствол и подтянуться? Татьяна понимала, что поступает неразумно — ей-то какое дело до этого разговора? Но изначально ее насторожила интонация, с какой говорил Федор. Голос его звучал зло, раздраженно, а вот в речи его собеседника — спокойной, даже ленивой, — ясно проступала угроза…

Но любопытство вновь пересилило страх. Затаив дыхание, Татьяна поставила ногу на камень. Подошва не скользила, это ее обрадовало. Распластавшись на валуне, она дотянулась до сосенки. Тонкий ствол согнулся, но не сломался, когда она, схватившись за деревце одной рукой и цепляясь пальцами другой за едва заметные выступы, заползла на валун. Теперь она слышала отчетливо каждое слово.

— …подняли домовину, — долетел до нее голос второго. — Ты представляешь, как бесновался Дед, когда узнал об этом?

— Твои придурки сами виноваты, — Федор выругался. — Зачем было кровь проливать? Рейнварт полицию вызвал, а мне с ментами общаться не с руки.

— А ты как думал? — зло произнес второй. — Такие деньги! За них и кровь пролить, как в лужу плюнуть. Дед своего не упустит. Зря, что ли, он в разведку острога кучу бабок впалил?

Татьяна с трудом сглотнула сухой ком, застрявший в горле, еще не хватало закашляться. Облизала губы. Холодная струйка пота вновь скользнула между лопаток. Но она подтянулась повыше, чтобы взглянуть на говоривших. Ей даже в голову не пришло, что они могут посмотреть вверх и заметить любопытного наблюдателя.

— На кровь я не подписывался, — резко ответил Федор. — Я — не убийца. И ребят на раскопе уважаю. Они не за копейку, за идею пашут…

Второй расхохотался.

— За идею? Ты в это веришь?

— Я это вижу, — буркнул Федор. — И предупреждаю: замечу, что вьетесь возле лагеря, — сдам, не раздумывая. А тронете кого, будете иметь дело со мной.

— С тобой? — вновь расхохотался второй. — Ну уморил! Ты что — супермен какой? Терминатор? Или, как его? Рэмбо?

— Я тебе сказал — ты меня услышал! — твердо произнес Федор. — Увижу кого из твоих шакалов — пощады не ждите!

В этот момент Татьяна взобралась на вершину валуна, осторожно приподняла голову. Но увидела только Федора. Он стоял, слегка набычившись, заложив руки в карманы. Второго говорившего скрывал выступ нависшего над ним валуна, но зато тень его дотянулась до ног Федора.

— А не пожалеешь? — со странной, то ли угрожающей, то ли испуганной интонацией спросил второй, невидимый ей мужчина.

Федор усмехнулся.

— А чего мне бояться? Я ни на кого с лопатой не кидался! На мне крови нет!

Татьяну бросило в жар. Неприятно вспотели ладони. Федор, оказывается, знал тех людей, которые раскопали домовину, и, возможно, его собеседник и был тем негодяем, который рубанул Бориса лопатой.

Пересилив страх, Татьяна приподнялась на руках, вытянула шею. Нет, все равно второго не видно, разве что перевеситься через край, чтобы глянуть вниз? Но тогда она точно выдаст себя!

Федор стоял по-прежнему, заложив руки в карманы, только желваки на его лице вздулись, а губы превратились в тонкую полоску.

— Проваливай! — произнес он резко. — И чтобы я больше тебя в лагере не видел. Собирай свои пожитки и мотай отсюда как можно дальше! Иначе я за себя не отвечаю!

В лагере? Татьяна едва удержалась на валуне от потрясения. Этот человек находился в лагере? Но кто же он? Наверняка она с ним встречалась, не зря ведь его голос показался ей знакомым!

— Ох, Федя, Федя, как бы не пожалел ты об этом! — притворно ласково произнес незнакомец.

Федор вытащил из кармана пачку сигарет, подбросил ее на ладони, затем достал зажигалку, щелкнул ею, но огонек затрепетал и погас. Тогда он сложил ладони в горсть, прикрывая пламя от ветра, склонился к нему и прикурил сигарету. Все он проделал нарочито медленно, правда, пальцы у него заметно дрожали, это Татьяна хорошо разглядела. Но когда Федор выпрямился, лицо его было спокойным, а взгляд твердым, как у человека, принявшего не простое, но единственно верное решение.

— Не пожалею! И тебе советую: оставьте эту затею! Добром она не закончится…

— Ну, смотри! — осипшим голосом произнес незнакомец.

Теперь в нем явственно прозвучала угроза. Татьяна напряглась. Еще в драку кинется! Но все оказалось гораздо хуже.

Она даже не уловила момент, когда второй ударил Федора. Только что-то блеснуло внизу, а Федор вдруг захрипел, схватился за горло и повалился на камни, нелепо скрючившись, а из-под его пальцев, пульсируя, потекла кровь…

И следом — громкий стук камней. Убийца стремительно убегал с места преступления. Еще мгновение — и он обнаружит ее. Обдирая руки, колени, живот о шершавый бок валуна, Татьяна не сползла, а почти свалилась вниз и скорчилась среди камней. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание со свистом вылетало из легких, и ей чудилось, что этот свист слышен далеко вокруг. Но стук камней удалялся, и она рискнула выглянуть из-за валуна. Но опоздала. Убийца, явно молодой и сильный, уже скрылся из виду. Еще шевелились потревоженные им кусты на глинистом откосе, но удалявшийся треск хвороста под ногами убегавшего подтверждал, что он рванул напрямик, через лес.

Тогда она бросилась к Федору. Одного взгляда хватило, чтобы понять: все кончено. Остекленевший взгляд бригадира был устремлен в небо, но между стиснутыми на горле пальцами продолжала течь кровь. Уже не толчками, а, словно нехотя, лениво, и цвет ее — прежде алой киновари, приобрел более темный, багровый оттенок.

Рядом валялся нож, тяжелый, совсем не кухонный. Такой не мог случайно оказаться под рукой. С гардой и желобком для стока крови. Охотничий или даже боевой. Страшный нож. Все лезвие в крови. Татьяну затошнило и чуть не вырвало. Но она все же склонилась над Федором. Разжала пальцы. Ужасная рана, как раз под кадыком… Почти от уха до уха. Да, тут уже ничем не поможешь. На всякий случай она взяла его за запястье, попробовала нащупать пульс. Напрасно. С такой раной смерть наступает мгновенно. Что делать? Кричать, звать на помощь? Но кто услышит ее на таком расстоянии?

Руки у нее были в крови, даже майка и шорты в багровых пятнах, но Татьяна не замечала этого. Безумным взглядом скользнула по берегу, по кустам, за которыми скрылся убийца. Затем вскочила на ноги, снова склонилась над Федором, прикрыла от мух его лицо и рану своей панамой и тут спиной почувствовала чужой взгляд. Мурашки побежали по телу. Она вздрогнула, схватила нож и оглянулась. Никого! Но страх уже помутил рассудок. Не помня себя от ужаса, она рванулась к тропинке, той, что часом или двумя раньше вывела ее на берег.

Низкие лилово-черные тучи с неряшливыми рваными краями копились на горизонте, в той стороне, куда скатывалось солнце. Частые молнии, точно огненные стрелы, пробивали их насквозь, и тучи уже приобрели тот зловещий, желтовато-свинцовый оттенок, который вызывает мистический, безотчетный страх и предчувствие вселенской катастрофы. Далеко еще бурчал гром, словно неведомый органист давил и давил ногой на клавиши, извлекая на свет божий самые низкие звуки басового регистра. Но Татьяна ничего не видела и не слышала. Кровь стучала в висках, сердце рвалось из груди. В горле болезненно першило.

Совсем небольшое расстояние, несколько десятков шагов, но они показались ей бесконечными. И, когда под ногами проступила тропа, силы оставили ее окончательно. Шатаясь, как пьяная, задыхаясь и подвывая от страха, она карабкалась вверх, туда, к лагерю, не чувствуя новых ссадин и царапин, цепляясь за острые камни и корни деревьев, выступавшие над землей, словно набухшие вены. Вот и бревно уже видно. Она заторопилась и тут же запнулась, упала лицом в траву, неловко вывернув руку. Но нож не выпустила. Ведь он был ее единственной защитой…

И в этот момент кто-то схватил ее. Рывком поднял с земли, поставил на ноги, вырвал и отбросил нож. А затем прижал к себе так, что она не могла ни вздохнуть, ни крикнуть, ни шевельнуться. Лишь беззвучно открывала и закрывала рот, мотала отчаянно головой, пытаясь оттолкнуть схватившего ее человека. Мужские руки, не ослабляя хватки, резко развернули ее, и она едва не лишилась чувств от неожиданности, осознав наконец, что перед ней Анатолий. Он тут же отпустил ее, но ноги подкосились, и она чуть было не упала навзничь, но ухватилась за мужское плечо, судорожно вздохнула и несколько раз ударила его кулаком в грудь. Наверное, сильно, потому что он перехватил ее руку и сжал запястье. Глаза его смотрели тревожно.

— Ты вся в крови! Кто-то напал на тебя?

— Там… Там Федор… — прошептала она, чувствуя, что еще секунда, и потеряет сознание. — Он умер…

Ее затрясло как в ознобе, зубы выбили дробь, и просто невыносимо заломило в висках. Она заплакала, размазывая кулаком грязь и кровь по щекам.

— Умер? — Анатолий снова схватил ее за плечи, притянул к себе, заглянул в глаза. Лицо его исказилось от ярости. — Ты его убила? — спросил он жестко. — Ножом? За что?

И тогда Татьяна, не раздумывая, размахнулась и отвесила ему пощечину, вложив в этот удар и весь свой страх, и обиду, и разочарование. И мучительную боль…

Глава 26

— Что с тобой? — Анатолий схватился за щеку и отступил назад.

— А ты не понимаешь? — Татьяна подошла к бревну и, опустившись на него, обхватила голову руками. — Там Федор… Его убили на моих глазах… А ты орешь, хватаешь за руки…

— Кто убил? — Анатолий сел рядом, развернул к себе лицом. — Как это случилось?

— Я купалась… Затем вышла из воды… Услышала разговор. Федор ссорился с каким-то мужчиной.

— На берегу? Они тебя не заметили?

— Я пряталась за валуном. Потом залезла на него…

— Ты залезла на валун? Зачем?

— Они стояли за ним и говорили о домовине, — Татьяна судорожно всхлипнула. — Еще мне хотелось понять, с кем Федор разговаривает. Голос другого показался мне знакомым. Но он стоял под валуном, в тени. Я так и не поняла, кто это. Федор сказал, чтобы тот проваливал, он не хотел иметь с ним дела. И тогда он ударил ножом… — Татьяна резко махнула рукой слева направо. — Убийца ударил! Перерезал Федору горло!

Татьяна закашлялась, отвернулась, испугавшись, что сейчас ее вырвет. Запах свежей крови преследовал, забивал ноздри, нужно было быстрее умыться, сбросить с себя окровавленную одежду.

Но Анатолий, видно, так не думал.

— Они спорили о домовине?

— Да, они уже знали, что домовину подняли. И тот, который убил Федора, поминал какого-то Деда, который, как он сказал: «Вложил кучу бабок в разведку острога»… Мол, Дед не простит Федору, если тот откажется помогать… Но Федор отказался… Сказал, что хочет вернуться в археологию, а еще очень уважает ребят с раскопа…

Она торопливо, всхлипывая и запинаясь, пересказала все, что слышала из своего укрытия. Анатолий ее не перебивал, но смотрел угрюмо, стиснув зубы так, что желваки выступили на лице. И только в конце ее рассказа переспросил:

— Говоришь, голос показался знакомым? Значит, этот человек из нашего лагеря? Но я знаю всех как облупленных, — и скривился. — Выходит, не знаю. Проглядел сволочь!

Он тяжело вздохнул, посмотрел на нее в упор.

— Думаю, надо твоего Виктора спросить, по чьей наводке пытался подсунуть нам Федора.

— Виктор — не мой! — попыталась протестовать Татьяна, с ужасом понимая, что в какой-то мере тоже причастна к этой истории. Но неужели Виктор дошел до того, что подослал еще и убийцу?! Конечно, он негодяй, но на подобное не способен. Хотя, кто его знает, перспектива получить огромные деньги и более стойких людей ломала и заставляла идти на преступление.

— Меня волнует этот Дед, — глухо, сквозь зубы произнес Анатолий. — Видно, богатый и влиятельный тип. Уж не тот ли олигарх, из-за которого осудили Федора? От этой братии все что угодно можно ожидать. Только олигархи столь явно не светятся. Скорее всего, он — заказчик, а Дед действует по его поручению… Но это мои домыслы. Не думаю, что отгадки лежат на поверхности. Слишком все просто и откровенно!

Он поднялся с бревна и взял ее за руку.

— Пойдем! Нельзя труп оставлять на берегу.

— Нет, — в ужасе воскликнула Татьяна, — я туда не пойду!

— Ребята, неужели подрались? — раздался из-за спины голос Евы. — Что происходит?

Она вышла на поляну. Тут ее взгляд упал на нож, валявшийся на тропе.

— Господи, Татьяна! На кого ты похожа! На тебя напали?

— Федора убили, но Таня не разглядела убийцу, — с мрачным видом пояснил Анатолий. — А потом схватила нож и прибежала сюда.

— Зачем? — Ева в удивлении приподняла брови. — Это же улика. Теперь на нем следы твоих пальцев. Что ты наделала? И сама вся в крови…

— Мне показалось, кто-то следил за мной, — Татьяна посмотрела на нее с обреченным видом. — Я не подумала про отпечатки…

Ева покачала головой, вздохнула. Так вздыхают, когда видят неразумное дитя, совершившее серьезный проступок.

— Где труп? — спросила она деловито, словно случившееся было в порядке вещей.

— На берегу, возле большого валуна, — упавшим голосом ответила Татьяна.

— Надо бы осмотреть место происшествия до того, как народ сбежится. А то пока полицию дождемся, вообще никаких следов не останется.

Ева присела на корточки возле ножа. Не прикасаясь к нему, внимательно осмотрела.

— Серьезное оружие, из арсенала спецслужб. Кто же у нас такой боевой?

Затем вытащила из кармана носовой платок, расправила его на ладони, осторожно, двумя пальцами, подняла нож за кончик лезвия и расположила его на платке. Еще раз осмотрела, завернула, следом достала прозрачный пакетик, вытряхнула крошки и положила в него сверток.

— Дай бог, чтоб пальчики убийцы не смазались, — сказала она строго, завязала пакет узлом, вернула его в карман и осуждающе глянула на Татьяну. — Сильно удивляюсь тебе, голуба! Я бы заорала как резаная. А ты схватила нож и — бежать.

— Просто испугалась, что убийца вернется. — Татьяна шмыгнула носом и поднялась с бревна. — Пойдемте покажу, где лежит Федор, и расскажу, как все произошло.

— Только быстро, а то вот-вот дождь начнется, — Анатолий с угрюмым видом посмотрел на небо.

— Да, шибче, шибче давай! — поддержала его Ева.

Татьяна тоже подняла взгляд на небо. Тучи опустились так низко, что, казалось, цеплялись за верхушки деревьев. А она-то думала, почему слишком рано стемнело? Теперь вновь услышала далекие раскаты грома и увидела, как сполохи молний подсвечивают лохматое брюхо туч.

Они спустились по откосу к воде. Первым — Анатолий, за ним — Татьяна. Замыкала шествие Ева.

Все на берегу смотрелось иначе. Ветер, недавно ласковый, гнал теперь охряные волны по реке, и они со змеиным шипением накатывались на берег. Камни приобрели оловянный оттенок, а кусты над обрывом, прежде малахитового цвета, подернулись темно-оливковым налетом. Конечно, сказывался недостаток освещения — тучи окончательно поглотили солнце и небо, но луч света, пройдя сквозь призму страха, почему-то распадается на мутные, гнетущие цвета даже в солнечный день. А если в душе царит любовь, то и в ненастье весь мир вокруг искрится и сияет радугой красок. Но Татьяне было не до анализа природной палитры, они подошли к валуну.

— Ну и где труп? — задала вполне резонный вопрос Ева.

Она обошла застывшую в недоумении Татьяну, провела ладонью по валуну, оглянулась.

— Ты ничего не напутала?

— Нет, — растерянно прошептала Татьяна. — Он лежал там, где ты стоишь!

— Здесь?

Ева присела, внимательно осмотрела камни. Анатолий хотел присоединиться к ней, но Ева повелительно махнула рукой.

— Стой где стоишь!

Она перевернула несколько камней, хмыкнула:

— Похоже, ты правду говоришь. Под камнями следы крови. Видно, смывали ее водой, но не учли, что кровь просочилась в почву. Спешили, негодяи! — Она поднялась на ноги. — Говоришь, кто-то следил за тобой?

— Не знаю, — пожала плечами Татьяна. — Я почувствовала чей-то взгляд…

— Или у преступника были сообщники, или он сам вернулся за ножом, — вздохнула Ева. — Так что тебе крупно повезло, дорогая! — Она снисходительно улыбнулась. И снова бросила озабоченный взгляд по сторонам. — Но куда подевался труп?

Она прошла к реке, склонилась к самой воде.

— Есть следы волочения. Труп отправили вплавь или утопили на глубине. Значит, преступник или преступники крайне дерзкие и отчаянные твари. Орудовали у нас практически под носом. А это что?

Ева наклонилась и ухватила пальцами какую-то мокрую и грязную тряпку, подняла и поднесла к глазам. Татьяна едва узнала свою панамку.

— Это моя… — произнесла она с трудом. — Я закрыла лицо Федора, чтобы мухи не садились.

— Мухи? — с раздражением переспросила Ева. — И что теперь прикажете делать? Как объяснять полицейским, что трупа нет, зато есть окровавленный нож со следами твоих пальцев и твоя же панамка с бурыми пятнами, явно следами крови убитого? Да и одежда, — полька брезгливо скривилась, — тоже чистейшей воды улика. Кто поверит, что ты не убивала? У тебя было полно времени, чтобы избавиться от трупа и замыть кровь…

— Я не убивала, — запаниковала Татьяна. — Зачем мне его убивать?

— Понятно, не убивала, — скривилась Ева, — но очень ловко подыграла преступникам. А я лишь озвучила те подозрения, которые непременно возникнут у полицейских.

— Ева, говори, да не заговаривайся!

Анатолий подошел и взял Татьяну за руку. Жесткая складка у губ не исчезла, но что-то изменилось в его взгляде. И она поняла: несмотря ни на что, он на ее стороне.

— Ладно, — махнула рукой Ева. — Федору сейчас все равно, а Татьяну спасать надо. Ты этот нож могла найти, когда возвращалась с купания. Так?

— Так, — вместо Татьяны отозвался Анатолий. — И вообще она была без панамки…

— Толик, — усмехнулась Ева, — ты просто мастер по сокрытию преступлений!

Анатолий смерил ее угрюмым взглядом.

— Час назад я позвонил в город. Сообщил и в Минкульт, и в ФСБ о находке. В МВД обещали незамедлительно выслать омоновцев для охраны. Так что с полицией я первым буду объясняться.

— Но Федора убили, этого не скроешь! — Татьяна неожиданно для себя разозлилось, хотя понимала, что в ее положении следовало бы помалкивать. Впрочем, именно это она прочитала на лице Евы, когда заявила: — Убийца кто-то из лагеря. Я узнаю его по голосу…

— Прекрасно, если узнаешь! — Ева развела руками. — Но это не улика. Мало ли что тебе могло показаться. Я так понимаю, ты не то, что лица, самого преступника не видела, даже со спины.

— Не видела, — понурилась Татьяна и тут же вновь оживилась: — Голос принадлежал молодому человеку! Точно!

Ева покачала головой.

— У нас каждый второй — молодой, здоровый, красивый…

— Но не каждый способен убить человека, — с мрачным видом произнес Анатолий. — А вот убийце это было не в новинку. Ударил наверняка. Федор явно не ожидал нападения. Одно не пойму: если он профессионал, то почему выронил нож? Это ведь серьезная улика!

Ева прищурилась и некоторое время с отстраненным видом созерцала волны, которые, гремя камнями, накатывали на берег.

Затем медленно, словно раздумывая, произнесла:

— Ты прав, конечно. От таких ножей не избавляются. Тем более со следами пальцев. Не думаю, что он надел перчатки, прежде чем зарезать Федора.

Она снова обвела взглядом берег, валун.

— Он вполне мог смыть следы пальцев и крови на ноже, а потом скрыться в лесу. Тут и пробежать всего-то с полсотни метров. Он же не знал, что за ним наблюдают… Нет, нож он все-таки потерял и вернулся за ним чуть позже. Но опять же, если заметил возле трупа Татьяну, почему не забрал у нее нож? Ведь это первейшая улика… Вместо этого он просто избавился от трупа…

— А по мне, все яснее ясного, — пожал плечами Анатолий. — Убийца побоялся, что Татьяна поднимет крик еще до того, как он приблизится к ней.

— Если все так, как мы предполагаем, то убийца попытается выкрасть нож до приезда полиции, если совсем не скроется. Но пока у него есть шанс, он постарается избавиться от улики. — Ева нахмурилась. — Возможно, ночью. Я знаю одного человека в лагере, который предположительно владеет боевым ножом. Только…

Она не договорила и перевела взгляд за их спины.

— Игорь, что ты здесь делаешь?

Глава 27

Анатолий и Татьяна дружно оглянулись.

Дендрохронолог подошел к ним, безмятежно улыбаясь.

— А вы чего тут топчетесь? — и огляделся по сторонам.

Странное дело, но он совсем не поразился тому, как выглядела Татьяна. Словно это вполне обычное дело для девушки — разгуливать по берегу в окровавленной одежде.

— Федора не видели? — спросил он озабоченно и все же скользнул взглядом по Татьяне. Вероятно, все-таки удивился, но не подал виду. «Или чересчур деликатный, или нервы как у бегемота?» — подумала Татьяна. Но одно она знала точно: человек, убивший Федора, мог быть кем угодно, только не Игорем Полежаевым. Голос убийцы хотя и звучал приглушенно, но был звонче, без той хрипотцы, что слышалась в речи дендрохронолога.

— Зачем он тебе? — нахмурившись, спросил Анатолий.

— Тема интересная наметилась, с обеда спорим, — почесал в затылке Игорь. — Ждал-ждал его на скамейке, а он так и не появился. Свалил, что ли, через лес? — и снова покосился на Татьяну.

«Все-таки деликатный», — подумала она со странным облегчением, словно деликатность Игоря решала ее проблемы.

— О чем спорили? — быстро спросила Ева.

Игорь пожал плечами:

— Да о чем бы речь ни заходила, о том и спорили. К примеру, как долго дерево сохраняется в соленой воде. Недавно аквалангисты нашли в Мертвом море развалины, предположительно, Содома и Гоморры. Вот Федор и старался меня убедить, что любители рискованнее и любопытнее ученых, поэтому, дескать, они чаще делают великие открытия. Тот же судья Ричард Покок, который Долину царей обнаружил в Египте, или Шлиман, Трою раскопавший… Говорил, что благодаря Шлиману и его раскопкам археология совершила просто феноменальный скачок вперед. Доказывал, что удача нередко улыбается тем, кто не обременен формальными археологическими знаниями. Ну, как-то так…

— Однако Шлиману пришлось несладко, — язвительно усмехнулся Анатолий. — Ученые чуть не порвали его сначала. Многие пытались доказать, что предметы из найденного им «клада Приама» были всего лишь искусными подделками и изготовлены по заказу купца афинскими ювелирами. Впрочем, сегодня подобные обвинения со Шлимана сняты.

— Я считаю, и именно это доказывал Федору, что дилетанты больше вредят науке, чем обогащают ее открытиями! — воскликнул запальчиво дендрохронолог. — Тот же Шлиман варварски уничтожил несколько культурных слоев, прежде чем добрался до Трои.

— Шлиман слыл большим авантюристом и даже мошенником, — сказал Анатолий. — Его хотели повесить в России за казнокрадство, ведь он долгое время был ее подданным. Но были у нас искренние и честные почитатели археологии, тот же граф Строганов [20], или Шухов — учитель из Омска, который первым раскопал Мангазею [21], или Павел Дюбрекс, тоже любитель, открывший могильник Куль-оба [22]. Правда, кто о них знает, кроме профессионалов?

«Ну, дорвались! — подумала Татьяна, чувствуя, как наливается гневом. — Человека убили, а они опять за свое… Дилетанты, профессионалы… Раскопали, открыли…»

Анатолий и Игорь обменялись еще парой фраз, и Татьяна поняла, что дискуссия грозит затянуться. Но этот спор неожиданно вернул ей присутствие духа, и она не совсем вежливо прервала его.

— Игорь, я видела вас вдвоем, когда вы спускались к реке, а чуть позже уже одного на лавочке. Федор остался на берегу?

— Мы возвращались в лагерь, когда он вспомнил, что забыл на камнях сигареты и зажигалку. Сказал: «Подожди меня на обрыве. Я — мигом, туда и обратно!» И пропал!

— А ты не пробовал его позвать или спуститься вниз? — спросила Ева.

— Пробовал, не отозвался он. Солнце припекало, я отошел в тень, прилег на траву и задремал. Но он не мог пройти мимо. Я рядом с тропой лежал. Разве что будить не захотел или все доводы в споре исчерпал? Я вам скажу, Анатолий Георгиевич, крепко он в археологии подкован. Говорит, всю жизнь в экспедициях, нахватался…

Игорь вдруг осекся и с испугом посмотрел на Татьяну.

— Федор? Почему вы спрашиваете? С ним что-то случилось? Он…

И тут вдруг ударила молния. Прямо в огромную сосну, что росла на краю обрыва. Дерево мигом превратилось в факел. И следом — словно небо обрушилось на их головы, словно выстрелило враз множество орудий — то грозно, раскат за раскатом, пророкотал гром. А навстречу с ревом и свистом, утробным рычанием и диким, звериным воем неслась уже стена песка, листьев и обломков сучьев.

— Бежим! — крикнула Ева. — Сметет!

— Наверх давай! — Анатолий рванул Татьяну за руку.

И они, едва успевая за Евой и Игорем, вскарабкались на обрыв.

Но буря обрушилась на бор. Подхватила огонь и понесла его по вершинам деревьев, словно атлет олимпийский факел. Смолистые ветви вспыхивали как порох, огромные сучья, сбитые ветром, метались по воздуху, точно сухие былинки. Огромные сосны гнулись, трещали, скрипели и мучительно стонали, не в силах противостоять чудовищным ударам бури.

Мелкие камни секли лицо, ветер забивал дыхание, и если бы не рука Анатолия, крепко державшая ее за запястье, Татьяна давно упала бы и полетела, кувыркаясь, в обратную сторону, как перекатиполе. Что было сил они мчались по кромке обрыва к лагерю. Впереди виднелись спины Игоря и Евы. Они то пропадали, то проявлялись в безумной сизой мгле, поглотившей, казалось, весь белый свет. И только сполохи молний иногда выхватывали из ее глубин столь же безумные косматые тени деревьев, а грозные рыки грома над головой подтверждали, что мир пока еще не перевернулся вверх дном.

После Татьяна удивлялась, как получилось, что их не задел ни один сук, ни одна летевшая, как стрела, ветка, как не запнулись они о пни или камни, как не переломали себе ноги и шеи? Что за чудо их спасло, какая сила помогла выжить в этой чудовищной схватке природных стихий?

Они промчались мимо бревна и выскочили на тропу. Татьяна хватала ртом воздух — еще мгновение, и взмолилась бы о пощаде. Но ветер вдруг стих, мгновенно, словно по взмаху волшебной палочки. И сразу стали слышны отчаянные крики, вопли, визги со стороны лагеря.

Ева замедлила бег, оглянулась.

— Нех мне дьябел порве! [23]— прокричала она, задыхаясь, и, согнувшись, уперлась руками в колени. — Лагерь разнесло! Слышите?

Анатолий отпустил руку Татьяны и молча бросился вверх по тропе вслед за Игорем. Татьяна, шатаясь, подошла к Еве.

— Помочь?

Та с трудом выпрямилась. Губы у Евы потрескались до крови, покрылись темной коркой. Лицо почернело от пыли и копоти. Но глаза смеялись.

— Танька, на кого ты похожа!

— На себя посмотри! — огрызнулась Татьяна. И не выдержала, тоже улыбнулась. — Это не самое страшное, отмоемся!

— Иджь до дьябла! [24]— проворчала Ева и подхватила ее под руку. — Пошли! Страшно подумать, что в лагере творится!

И тут новый шквал ветра принес дождь. Не просто принес. Огромные массы воды разом обрушилась сверху. Словно раскрылись небесные шлюзы и выпустили на свободу одичавший от долгой неволи поток, который ринулся вниз, ревя и сметая все на своем пути. Они только и успели вскрикнуть:

— Господи!

— Матка боска!

И ливень тотчас заглушил все звуки. Это был не тот летний дождь — прямой и теплый, мощный, но короткий, который приносит долгожданную прохладу. Нет, дождь лупил по камням и деревьям по-осеннему зло и беспощадно. Косые холодные струи хлестали пребольно, как розги, по голове, лицу, плечам. Тропу вмиг залило водой, и грязные потоки, сливаясь в один, устремились вниз, к реке.

— Езус Мария! — вскрикнула Ева и потянула Татьяну в сторону. — Пересидим под скалой. Иначе смоет.

Хватаясь за мокрые камни, скользя и падая, они наконец добрались до отвесной стены утеса. Татьяна с трудом узнала то место, где совсем недавно предавалась печальным размышлениям. Они устроились с подветренной стороны. Скала не спасала от ливня, но бурный ручей, заливший тропу, остался в стороне. С грехом пополам, но перевели дух.

Прижавшись друг к другу, обхватив колени руками, они дружно стучали зубами. Дождь и ветер беспрерывно атаковали их ненадежное убежище. Раскаты грома следовали один за другим, превратившись в одно ровное, грозное ворчание. Казалось, природа попала под кувалду кузнеца, который, не уставая, бил и бил по наковальне. А вылетавшие из-под его молота гигантские искры вспыхивали, как зарево, на полнеба, подсвечивали несшийся мимо поток и порождали причудливые тени. Деревья словно гнались за ветром и, не поспевая, тянули вслед длинные когтистые лапы — свои ветви.

Одежда уже не спасала. Казалось, ее не было вовсе. Мокрые пряди волос облепили лицо, вода была повсюду, даже во рту, так что от жажды они не погибли бы. Татьяна не сомневалось: простуда после ледяной купели ей обеспечена. Раньше ей хватало небольшого сквозняка, чтобы слечь с температурой в постель. И тогда все вокруг приходило в движение. Ей приносили горячий чай с малиновым вареньем, медом или лимоном. Но главным все-таки был чай — горячий, ароматный…

Она на мгновение закрыла глаза. Эх, где ж ее одеяло с Винни-Пухом и осликом Иа-Иа — мягкое, пушистое, любимое с детства? Как приятно бывало устроиться в кресле-качалке возле камина, поджать под себя ноги, закутаться в одеяло или в плед и, обнимая ладонями кружку с горячим чаем, слушать, как завывает за окном зимняя вьюга или шелестит осенний дождик…

Но от этих воспоминаний вовсе стало невмоготу, и тогда, чтобы отвлечься, она принялась считать секунды между блеском молний и раскатами грома. Одна, две, три… Ветер постепенно стих, но дождь продолжал хлестать во всю силу. Яркая вспышка, затем секунды через четыре — новый гулкий раскат. Пять секунд… Когда промежуток увеличился до семи, она поняла, что гроза, слабея, уходит. Гром гремел реже и глуше. Молнии тоже вроде ослабли, лишь иногда короткая нервная вспышка мелькала на горизонте, не вызывая того первобытного ужаса, как в начале грозы.

— Слушай, — Ева повернула к ней бледное лицо, перечеркнутое мокрыми слипшимися волосами. Губы ее растянулись в улыбке. — Чего трясешься? Привыкай, подруга, в поле, бывало, и не в такие переделки попадали! — И посмотрела на небо. — Чую, крепко мы кое-кого разозлили! Вон как рычат и плюются!

— Кого разозлили? — удивилась Татьяна. — Местных духов?

— А что тут странного? — удивилась полька. — С духами в этих местах баловать опасно. Не зря говорят: «Не буди лихо…» Мои предки жили в Сибири, почитай, с середины восемнадцатого века. Один из них, Сергиус Сташевский, служил в Краснокаменском остроге, а его сын искал и нашел золото в Ирбинской тайге. Прадед основал метеостанцию в Енисейске, а другой, по маме, лечил сифилис у инородцев. Но с духами они не шутили, знаю точно. Отец, с младенчества помню, как пойдет в лес за грибами-ягодами, обязательно на пенечке краюху хлеба оставит, или сала кусочек, или пирога. Вроде как птичкам, но позже я поняла: хозяина леса угощал. Сильны в нас языческие корни. В Сибири это особо чувствуется.

Она вздохнула и окинула Татьяну задумчивым взглядом, а затем неожиданно спросила:

— Хочешь, скажу, почему Таней тебя не называю?

Татьяна пожала плечами. Нашла время выяснять!

Но Ева словно не заметила ее недовольства и продолжала с той же едва заметной улыбкой:

— Я, конечно, могла промолчать… Но вдруг приедешь ко мне в Польшу. Там лучше называть себя Татьяной. «Таня» по-польски — «дешевая», а «Tania odzież» — не модная авторская коллекция, а название типа «секонд-хенд».

— Спасибо, просветила! Представляю, как ты надо мною потешалась! — буркнула Татьяна и отвернулась.

— Прости! — Ева коснулась ее руки. — Дура я! Хотела тебя немного развеселить! Неудачное время выбрала!

— Спасибо, развеселила несказанно! При случае всему лагерю сообщи… — Татьяна разозлилась еще больше. — Тебе, видно, доставляет удовольствие подкалывать меня?

— Танюша, ну, прости! — Ева обеими руками развернула ее к себе. — Совсем не хотела тебя обидеть! Честное слово, я безумно рада, что теперь у Анатолия есть ты! Поверь! И Борька рад! А Таня правда — красивое русское имя. Бог с ней, с Польшей! У нас «урода» переводится на русский как «красота», так что, будешь и тут обижаться на поляков?

— Ладно! — Татьяна ладонью смахнула воду с лица. — Прощаю! Хорошо, что предупредила! А то ходила бы в Польше Таней — секонд-хенд! — И рассмеялась. — Бывает же такое!

Ева засмеялась в ответ и, вскочив на ноги, протянула ей руку.

— Пойдем! Пока совсем не стемнело, нужно добраться до лагеря. А то все кости переломаем на камнях.

Глава 28

Поддерживая друг друга, они выбрались на тропу. Дождь лил не переставая, но уже не с той бесшабашной силой, которая сметала все на своем пути. Осторожно ступая по скользким камням, цепляясь за мокрые корни и ветки деревьев, они благополучно преодолели грязный поток и вышли на поляну.

— Холера! — с чувством произнесла Ева, узрев безобразие, которое сотворила буря с лагерем экспедиции.

— Ничего себе! — выдохнула Татьяна, потрясенная ничуть не меньше своей подруги по спасению.

И правда лагерь представлял жалкое зрелище. Почти все палатки сорвало или повалило ветром, клочьями свисал и тент над обеденным столом. По поляне были разбросаны мокрые, растерзанные вещи. Под ногами валялась миски, кружки, ложки, вбитые ливнем в грязь. Даже котлы из военно-полевой кухни, тяжелые, литров этак на сто, лежали на боку в мутных лужах, облепленные сбитой листвой, травой и жирной, как мазут, глиной. Видно, их собрались мыть после обеда или даже помыли, но не успели вернуть на место.

Весь экспедиционный люд — растерянный и жалкий — ютился под двумя полотнами брезента, натянутыми за веревки между деревьями. Самые отчаянные, кто в трусах, кто в разноцветных дождевиках и в резиновых сапогах, а кто просто босиком, — бродили по поляне, собирали одежду, обувь, спальники, одеяла и сносили их к обеденному столу, где уже скопилась приличная груда мокрых вещей. Еще несколько человек стаскивали в кучу обломки сучьев. Поварихи с заплаканными лицами собирали посуду и складывали ее в котлы, которые только что извлекли из лужи Сева и Митяй.

Ева решительно направилась к штабной палатке, которая, на удивление, устояла, а Татьяна замешкалась, отыскивая глазами Анатолия. Серый сумрак уже затопил поляну, дальние предметы расплывались в дымке. Еще немного — и наступит ночь. Каково будет ее пережить промокшим насквозь людям?

Но дождь кончился, лишь мелкая морось продолжала сочиться из низких облаков, — промозглая зябкая мерзость, от которой одно спасение — пылкое летнее солнце или жаркое пламя костра. Но до солнца надо было еще дожить, а разжечь костер вряд ли быстро получится, настолько все вокруг напиталось водой.

— Татьяна!

Она вздрогнула и оглянулась. Надо же, не заметила, что Ева вернулась.

— Чего стоишь? — спросила она удивленно. — Дуй в камералку. Туда всех девчонок определили на ночь.

— Так ее не снесло? — обрадовалась Татьяна.

— Повезло, что стоит в ложбине. Ураган пронесся верхом. Говорят, только тазики разметал по оврагу.

— Пойдем со мной! — предложила она Еве. — Если палатку не снесло, значит, есть, во что переодеться. И тебе, и мне.

— Спасибо! — улыбнулась Ева. — Я найду, во что переодеться. Штабная палатка почти не пострадала, так что мои вещи в целости и сохранности. — И подтолкнула ее в плечо. — Иди уже! Толик велел через час собраться на совещание.

— Совещание? — удивилась Татьяна. — Сейчас?

— А нам что, нечего обсудить? — прищурилась Ева. — По-моему, в самый раз!

— Поняла, — вздохнула Татьяна. — Переоденусь и приду. А где Анатолий? В палатке?

— Да вон же он, возле хвороста, — неожиданно улыбнулась Ева. — В желтом дождевике. В моем, между прочим!

Но Татьяна уже и сама разглядела Анатолия. Он стоял возле той самой кучи веток, собранных по всей поляне, и что-то говорил двум паренькам, которые согласно кивали головами. В одном из них Татьяна узнала Кирилла.

Ей очень хотелось окликнуть Анатолия, но сейчас это было неуместно. Поэтому она всего лишь вздохнула и махнула Еве рукой.

— До встречи! — и направилась к камеральной палатке.

***

— Таня, боже мой! — Ольга Львовна едва не выронила кружку с чаем. — Ты тоже попала под ливень? Быстро переодевайся, а то простудишься!

Татьяна махнула рукой.

— В самый эпицентр. Думала, живой не выберусь!

И мысленно порадовалась, что потоки дождя смыли следы крови, а то новых расспросов она бы не выдержала.

— Надо же! — покачала головой Ольга Львовна. — Откуда эта буря свалилась? Вон сколько переполоху в лагере наделала! Не иначе…

И, словно, чего-то испугавшись, не закончила фразу, но Татьяна поймала ее взгляд, брошенный в дальний угол палатки. Там, укрытая брезентом, стояла домовина. Неужто Ольга Львовна чего-то побаивалась? Но не древних костей же? Они ей не в новинку. Или тоже верит в гнев местных духов? Но это ведь несерьезно для солидного ученого! Может, в домовине остались украшения Айдыны и камеральщица просто-напросто опасалась, что они исчезнут?

Нет! Татьяна скептически хмыкнула про себя. Анатолий не тот человек, чтобы забыть о драгоценных находках. Скорее всего, они давно и надежно спрятаны. Интересно, девчонки в курсе, что находится под брезентом? Нет, похоже, ничего не знают. А то косились бы в сторону домовины и спокойно не переговаривались бы. Но даже сохранность клада Татьяну волновала сейчас не слишком. Требовалось спешно переодеться, а то противный озноб грозил перерасти в лихорадку.

Она прошла в свой угол, торопливо скинула мокрую одежду, белье, натянула джинсы, майку, свитер, шерстяные носки. Переобулась в кроссовки. И сразу согрелась. Краем глаза заметила, что с десяток девчонок — в основном, студенток и школьниц, — закутанные в пледы, одеяла, какие-то тряпки и даже в куски брезента и полиэтилена и сидевшие кружком возле «буржуйки», деликатно отвели взгляды или потупились. Их одежда сушилась здесь же, на веревках, растянутых под потолком палатки. В печурке жарко полыхали дрова, и оттого внутри камералки было намного теплее, чем снаружи. «Интересно, откуда взялась печурка?» — подумала Татьяна. И огляделась. Нет, печурку она заметила бы, если, конечно, ее не прикрывала груда ящиков в углу.

— Чай будете? — раздалось за ее спиной. Голос был знакомым, и Татьяна быстро оглянулась.

Людмила, обернув себя, точно сари, куском ткани, смахивающей на старую занавеску, как раз поднесла чайник с кипятком к столу. Она и впрямь походила на индианку, не хватало лишь красной бинди [25]на лбу.

— Я, говорю, чай пить будете? — повторила Людмила и добавила: — Вам сейчас непременно нужно согреться!

Она вполне дружелюбно улыбнулась, но Татьяна внутренне напряглась. Почему-то ей показалось, что Людмила уже знает о случившемся: и о смерти Федора, и о передряге, в которую она попала. Но тут же одернула себя. Откуда ей знать? И поэтому ответила как ни в чем не бывало:

— Буду!

И огляделась в поисках свободной посуды. Девчонки уже потянулись к чайнику, расхватав все кружки и даже стеклянные баночки, в которых прежде стояли букетики полевых цветов. Ольга Львовна заметила ее растерянность и протянула свою кружку.

— Возьми! Я уже напилась! — И вздохнула: — Сегодня, наверно, ужина не дождемся. Вряд ли успеют его приготовить. Пока огонь в кухне разведут, пока сварят. Часа два-три пройдет. А мои припасы закончились…

— Ольга Львовна, — с укоризной произнесла Людмила, наливая чай Татьяне, — не беспокойтесь. Без ужина не останемся. Лучше поздно, чем никогда! И ваши припасы тоже восстановим.

— Да какие там припасы? — Ольга Львовна улыбнулась. — Я за вас переживаю. Промокли, замерзли, проголодались… Ночь длинной покажется. И для ночлега особых условий нет. А припасы… Припасы в экспедиции общие. По тумбочкам разве крыса какая прячет. Так крысы у нас не приживаются.

— Ничего, сейчас несколько коробок разломаем, подстелим, прижмемся друг к дружке, согреемся, — бодро заявила Людмила. — Правда, девочки?

У девчонок мигом заблестели глаза. Они оживились и вразнобой затараторили, перебивая друг друга:

— Конечно, переночуем!

— Сейчас рано светает, а утром солнце взойдет, и согреемся!

— А у меня сухарики есть…

— А у меня банка тушенки…

— А у меня…

Татьяна тоже влилась в дружный хор голосов:

— Можно лапшу заварить, у меня в запасе несколько пакетиков. На всякий случай прихватила. Добавим в лапшу тушенку, и получится отменный супчик.

— Отлично! — Людмила даже хлопнула в ладоши. — Браво, Татьяна!

Девчонки мигом изобразили бурные аплодисменты.

— Главное, не надо бежать в лагерь за продуктами, — подытожила Татьяна и засучила рукава. — Давайте выложим на стол все, что у нас есть съедобного…

У Ольги Львовны нашлась старая алюминиевая кастрюля, и работа закипела. Подложив под локоть подушку, камеральщица наблюдала за суетой вокруг стола. Лицо у нее осунулось, видно, спина давала о себе знать или утомила непривычная суета, а может, всему виной было плохое освещение?

Сердце у Татьяны сжалось. Ей ли не знать, как это печально — ощущать себя больной и никому не нужной?

— Ольга Львовна, — она приветливо улыбнулась и предложила: — Расскажите, что-нибудь. Так и время быстрее пойдет!

— Да что рассказывать? — вздохнула камеральщица. — Из рассказов суп не сваришь, но время и вправду убить можно. — И вдруг улыбнулась. — Смотрю сейчас на вас и вспоминаю, как в молодости ездила в археологическую разведку. Где только не побывала: и в Туве, и на Алтае, и в Бурятии, и здесь, в Минусинской котловине. Приедем, бывало, в деревню, и первая задача — обойти окрестности, расспросить старожилов, есть ли поблизости курганы, писаницы, места обрядов. Самое занятное, оказывается, — с людьми общаться, особенно со стариками. Мы поначалу стеснялись, а потом поняли, что старики самые благодарные рассказчики. Их только зацепи! Вот как меня, например.

Она притворно сердито глянула на Татьяну.

— Кое-кто вовремя задел эту струну, она и запела!

Ольга Львовна взбила подушку под локтем, устраиваясь удобнее, и продолжала уже с большей охотой, заметив, что девушки, хотя и заняты готовкой, но слушают ее с интересом.

— С молодежью скучно было — им наши вопросы в диковинку, местную историю не знали, да и мало интересовались, наверно. Чаще на танцы нас приглашали или на мотоцикле прокатиться! Иногда очень настойчиво! Так что к молодым мы старались не лезть с расспросами. А старики на разговор шли с удовольствием. Каких только историй не рассказывали. Кряхтят, бывало, еле ноги таскают, но, если есть, что показать, обязательно покажут, проводят или дорогу так объяснят, что захочешь заблудиться — не заблудишься. А это немаловажно. Мы ведь с рюкзаками, нивелирами, рейками по тем местам бродили. В одной руке — блокнот, в другой — планшет с картой, на спине — рюкзак, в кармане — непременно удостоверение Государственной археологической экспедиции. Без документа никак нельзя. Находились бдительные граждане, просили предъявить… Но везде встречали нас уважительно. Понятно, что люди не просто по горам и долам бродят, а серьезным делом занимаются — наукой. Бабули охали, головами качали, когда узнавали, что мы в палатках живем. Холодно, мол, ночью, комары, дожди… Зайдешь в деревеньку, а тебе и ночлег предложат, и баньку затопят, а уж накормить — вообще святое дело.

— Сейчас и накормить — не накормят, и в дом не пустят, — скривилась Людмила. — Законы рынка: хочешь есть — плати, а ночевать — так вон за околицей пустырь, ставь палатки — и живи! И ничего, что на пустыре помойка, и стаи бродячих псов за кусок порвут. А ночью местные кавалеры, в дымину пьяные или обкуренные, покоя не дают…

— И раньше пьянства хватало, — улыбнулась Ольга Львовна. — Единственно, наркоманов не было, и участкового как огня боялись. В магазинах, правда, шаром покати. На полках трехлитровые банки с зелеными помидорами да с березовым соком. А в любом деревенском доме на столе все, чего душа пожелает: пироги, сало, мясо копченое, а уж про картошку, особенно, молодую, огурчики малосольные, помидоры, грибы, варенье и поминать не стоит! Весь слюной изойдешь! Яйца, молоко парное, варенец, масло, сметана… Это, как полагается, у каждой хозяйки в закромах. Накормят, и с собой котомку соберут… Помню, принесли мы в лагерь туесок яиц, пару ковриг хлеба, картошки молодой да огурцов, а еще трехлитровую бутыль браги нам одна бабуля всучила. Мы с подругой не знали, что это такое. Думали квас такой, сладенький… Начальник экспедиции нас отругал, дескать, побирушки вы этакие. Мы до слез обиделись. Какие мы побирушки? Люди от чистого сердца давали. Мы и отказывались, и объяснили, что до лагеря далеко, не унесем. Так одна из бабуль велела своему деду лошаденку запрячь, тот нас до места и добросил.

Ольга Львовна вновь вздохнула.

— Хорошие люди были, чистые, светлые. «Консервы, — спрашивают, — едите? Борщи из банки? А у меня вон капуста на грядке, и морковка, и лучок зеленый». Помню, одна бабуля нам сноп щавеля нарвала, а другая неделю по ведру парного молока в лагерь приносила, пока мы возле той деревни стояли. А деньги предложишь — засмущаются, отнекиваться начинают. «Не по-божески!» — говорят. И это в те времена, когда по-божески жить не полагалось. Сейчас вот все разрешено, вон даже президент в храме молится, а бесовство да кощунство махровым цветком распустились. Но не будем о печальном! — Ольга Львовна улыбнулась. — Нас начальник «продотрядом» прозвал, а после того, как нашей бражки отведал, смилостивился, и уже не ругал за деревенские подарки. Только умолял не усердствовать… Правда, он нас особо никогда не бранил, может, потому, что мы лучше и быстрее других нужные сведения добывали.

Ольга Львовна вновь поправила подушку, улыбнулась печально.

— Золотое время, чудесное! Оттого, что молодыми были, наверно. Доверчивыми, искренними. И старики это чувствовали…

— Татьяна! Люда! — в палатку заглянула Ева. — Долго вас ждать? Бегом в штабную палатку! Анатолий уже сердится!

— Сейчас! Совсем забыла! — смутилась Татьяна и посмотрела на своих помощниц. — Управляйтесь без нас. Начальство требует на ковер!

Поймала недоуменные взгляды, но объяснять ничего не стала. Вышла поспешно вслед за Людмилой. Та вообще обошлась без лишних слов. Накинула куртку и молча последовала за Евой. Татьяна догнала их уже на подходе к ступенькам, ведущим из ложбины наверх.

Дождь прекратился, но тучи по-прежнему затягивали небо. Луч Евиного фонарика едва пробивал плотный кокон темноты. Все вокруг пропиталось водой, ноги то и дело проваливались в мелкие рытвины, лужи, подошвы скользили по траве и раскисшей почве. С горем пополам они преодолели подъем и вышли на поляну. Там было светлее, уже горели костры, возле которых толпилось мужское население лагеря, пытаясь согреться и обсушиться. Рядом, между металлическими опорами кухонного тента, растянули веревки, на которых развесили мокрые одеяла и спальники. Вероятность, что они просохнут, была небольшой, поэтому, как ни крути, нынешняя ночь могла показаться экспедиционному люду бесконечной.

Ева, словно почувствовав ее настроение, обернулась на мгновение:

— Не дрейфь, подруга! Бывало и хуже!

Тихо засмеялась Людмила.

— Помнишь, Ева, как спасались от степного пала в озере и молили Бога, чтобы послал дождичек?

— Помню, — вздохнула Ева, — часа три сидели. Весь лагерь в одночасье выгорел. Тогда бы сегодняшний дождичек! А сегодня к костерку бы поближе. Или к боку теплому прислониться. Да поспать чуток!

Она сомкнула руки на груди.

— Эх, обнял бы кто-нибудь, согрел!

— Сейчас согреют! — весело пообещала Людмила и пропела:

Командир наш сердит,

Нас ругает и бранит…

Ева мигом подхватила:

Что мы девки спорые,

Но дюже бестолковые…

Татьяна удивилась. Надо же, нашли повод для веселья, частушки распевают. Но чего им не распевать? На их же глазах человека не убили! И в подозреваемых они не числятся. А вот у нее в перспективе ничего хорошего, лишь новые объяснения с полицией. Стоило Татьяне прийти в себя после аварии, как в палату к ней тут же наведался следователь. Поэтому она знала, насколько эти объяснения неприятны, даже в том случае, если ты не виновен. Но теперь вряд ли все обойдется, как в прошлый раз. По факту убийства непременно возбудят уголовное дело. Наверняка будут допрашивать. И хорошо, если определят в свидетели, а не в обвиняемые. Слишком зыбкая грань между этими понятиями, особенно, если тебе нечего сказать в свое оправдание…

Татьяна горестно вздохнула. И с какой дури она схватилась за нож? Сегодня, наверное, с пеленок любой россиянин знает, что такое вещественное доказательство. Отпечатки следов пальцев как раз и являются несомненными уликами против преступника. Попробуй теперь объяснить следователям, что она случайно оказалась на месте убийства и по глупости залапала орудие преступления! Правда, труп пропал… Но проблемы ведь не исчезли?

Глава 29

Ева и Людмила, оживленно болтая, шли впереди. Татьяна, едва поспевая за ними, плелась сзади. У самого входа в штабную палатку встретили Игоря Полежаева с бутылкой нашатырного спирта в руках.

— Ольга Львовна просила. Передайте ей, пожалуйста, — сказал он, протягивая бутылку Татьяне.

— Хорошо, передам, — кивнула она и вошла вслед за Евой в палатку.

Игорь и Людмила замешкались на входе.

— Вернулся завхоз? — спросила девушка.

— Нет, чтоб его! — ругнулся дендрохронолог. — Видно, застряли где-то. Хотели заправить генератор, чтобы свет дать в лагере, да кухню запустить, глянули, а в бочке пусто. Валяется на боку, остатки солярки в землю ушли…

— Как солярка могла вылиться? — поразилась Людмила. — Там же пробка, фиг открутишь!

— Откуда мне знать? — удивился в ответ Игорь. — Забыли завернуть, наверно. Буря налетела, бочка упала. Понимаешь? Меня другое волнует…

Дендрохронолог что-то еще сказал Людмиле. Та недовольно буркнула в ответ, но Татьяне было уже не до их перепалки. Она наконец увидела Анатолия.

Он стоял в окружении пяти или шести молодых мужчин и женщин. Некоторых из них Татьяна знала. Женщины — сотрудницы музея, а мужчины, кажется историки, преподаватели университета. Чувствовалось, что все немного подавлены, но не напуганы. И, похоже, уже обсуждали какие-то проблемы — деловито и сосредоточенно. Надо сказать, Татьяне сразу понравилось, как в экспедиции решались археологические задачи — бойко и весело, иной раз и непечатные словечки проскакивали. Спорили громко и даже ругались — беззлобно, не оскорбляя, не унижая друг друга. Но сейчас мужчины и женщины лишь изредка перекидывались фразами — непривычно тихо, без шуток и смеха — и не сводили глаз с начальника экспедции, как если бы он сообщал нечто важное. Анатолий же вовсе никого не замечал, кроме своих собеседников, настолько был увлечен разговором. Правда, покосился на вошедших, но промолчал и отвернулся. И взгляд у него был отрешенным, он не понял, кто именно вошел в палатку. В общем, люди занимались серьезным делом и не отвлекались на чепуху.

Татьяне стало не по себе. С какой стати она сюда явилась? Чего ради торопилась, спешила, снова промочила ноги, заляпала грязью джинсы? Но ведь Анатолий ее позвал, так Ева сказала. И она бежала по лужам, чтобы снова увидеть его. И, честно, почти не думала о своих проблемах. Забыла о страшной буре, даже убийство Федора воспринимала по-другому, словно все самое страшное и неприятное осталось вдруг там, за накрывшей лагерь стеной дождя, за темнотой… И страхи там остались, и боль… Но, оказавшись в палатке, она вдруг поняла, что никуда ей не деться, никуда не спрятаться от тайн, намеков, подозрений, от тех же плохих предчувствий и сомнений.

— Чего застыла? — прошептала Ева и потянула ее за рукав к скамье возле стола.

Но Татьяна присела на стульчик рядом с входом в палатку. Вжалась в угол и притихла. Свет лампы сюда не дотягивался. Отгородившись щитом полумрака от всех находившихся в палатке людей, она чувствовала себя более защищенной. Хотелось хоть ненадолго остаться незамеченной, успокоиться, привести мысли в порядок.

Ева, в отличие от Татьяны, по-хозяйски устроилась за столом и, перебирая какие-то бумаги, успевала шепотом переговариваться с Игорем, присевшим на лавку рядом. Лицо дендрохронолога было встревоженным. Возможно, Ева уже рассказала ему об убийстве Федора, потому что он вдруг отыскал взглядом Татьяну и нахмурился. И сердце ее вновь замерло в тревоге.

В палатке было шумно, говорили хотя и тихо, но все разом. Звуки наслаивались друг на друга, смешивались, терялись. Даже при сильном желании ей не удалось определить, похож ли чей-то голос на голос убийцы. Вдобавок от напряжения заболела голова, и она, прекратив бесполезные попытки, попыталась вникнуть в суть разговора. И ничуть не удивилась, что речь вновь шла о кыргызах.

— Миллер [26]писал о войнах с сибирскими обитателями весьма правдиво, без прикрас и оглядки на другие мнения. — Анатолий говорил быстро и немного запальчиво: — Во-первых, потому, что на руках у него были подлинные документы, в которых эти сражения и столкновения с большой долей достоверности описывались. Во-вторых, он был порядочным человеком и честным ученым. Политика его не интересовала. Именно честность толкнула его вступить в дискуссию о происхождении имени и народа русского. Миллер сразился с самим Ломоносовым и крепко от этого пострадал.

— Согласен! — кивнул молодой человек в очках, худой и сутулый. — Но все началось позже, когда Карамзин сапогом наступил на сибирскую историографию. До конца девятнадцатого века историки действительно почти ничего не писали о походах русских за Урал, о присоединении Сибири. Получалось, что Россия успешно прирастала новыми огромными территориями со своими народами, несметными богатствами. А как это происходило, каким потом-кровью, потерей скольких человеческих жизней доставалось, об этом или скупо в редких статьях, или вообще — ни гугу…

— Конечно, — вступила в разговор одна из музейщиц, — Карамзина долго опасались критиковать, потому и не писали объективно о завоевании Сибири. Даже роль Ермака замалчивали, чего, мол, выпячивать его подвиги.

— Странное дело, как можно обойтись без Ермака, не оценить его роль в завоевании Сибири? — живо подхватил ее мысль археолог в очках. — Получается, что до недавнего времени отрицалось не только наличие сложившихся сибирских государств и сложно устроенного общества, но и сопротивление сибирских народов русским завоевателям. А ведь это сопротивление было долгим и упорным. Где-то десятки лет, а где-то и сотни…

Анатолий мрачно сверкнул глазами на собеседника, махнул рукой.

— В академической науке эта теория усердно взращивалась до революции и после усиленно культивировалась советскими историками. Чаще мы занимаемся вещами, которые вне исторической мифологии. Тут уж ни отнять, ни прибавить. Откуда взяться предвзятым гипотезам относительно керамики, бронзовых ножей или бляшек из курганов, погребальных кострищ или тагарских могильников? Что родилось из археологических раскопок, то и выросло. Тагарские курганы с захоронениями воинов не опровергают, но и не подтверждают идею мирного и добровольного вхождения в состав России, потому что там — железный век, и никакого отношения к ней не имеет. Но материалы наших раскопок как раз опровергают теорию мирной крестьянской колонизации Сибири. Так что шишек от оппонентов не миновать!

Он снова обвел всех строгим взглядом и произнес:

— Оставим пока наши споры! Я вас собрал по другому поводу…

— К нам едет ревизор? — буркнул археолог в очках.

Анатолий не поддержал шутку.

— Прежде всего нужно подумать, как пережить эту ночь. В лесу сейчас очень опасно. Много бурелома. Раскоп тоже крепко пострадал. Воды там по колено. Бровки кое-где размыло. Утром уже установим помпу, будем воду откачивать. Сейчас наша задача — не допустить, чтобы люди шатались по лесу без надобности. Дров должно хватить до утра, но костры до неба не жечь. Главное — обсушиться и приготовить горячий ужин. На полевой кухне не получится, нет топлива. Придется варить на кострах. Кулеш какой-нибудь по-быстрому или кашу, чтобы накормить людей. Пал Палыч так и не объявился, видно, буря в пути застала. Но я распорядился установить те палатки, что есть в резерве. И то хорошо — ночевать будем не под открытым небом.

— В тесноте, да не в обиде, — хмыкнул кто-то. — Теплее будет!

— Анатолий Георгиевич, — подняла руку одна из музейщиц, — всем понятно, переночуем! Впервой, что ли?! Но вы скажите, почему молчите о том, что домовину уже подняли и отнесли в камералку? Скрытно, втайне от остальных. Почему до сих пор нас держат в неведении, отчего копатели охотились за нею? Или это меры предосторожности? Вы нам почему-то не доверяете?

Собравшиеся глухо зашумели, взгляды скрестились на Анатолии.

— И правда, — подал голос археолог в очках, — тайны мадридского двора какие-то. Так ведь не делается…

— Домовина и есть тот главный повод, по которому я вас собрал, — насупился Анатолий. — Да, пришлось поднимать и вскрывать домовину в камеральной палатке. Потому что есть на то основания. Вы в курсе, что черные копатели напали сегодня на Бориса? Пролилась кровь. По этой причине мы вынуждены были действовать быстро…

— И тайком! — пробурчал кто-то. — С каких это пор в экспедиции стали делиться на своих и чужих?

— Выбирайте выражения! — гневно сверкнул глазами Анатолий. — Хотите обвинить, что я решил присвоить открытие себе? Да, в домовине мы обнаружили неплохо сохранившийся костяк молодой женщины. Судя по органическим остаткам, деталям одежды и доспехов — кыргызской княжны.

Взволнованный гул голосов заглушил его слова. Анатолий поднял руку, и шум мгновенно смолк.

— Находка, конечно, необыкновенная! Но есть основания считать, что среди нас завелся предатель, который не просто сливает информацию черным копателем. Хуже того, он еще и убийца!..

— Убийца? Как! Откуда?

Собравшиеся — кто вскочил на ноги, кто, наоборот, присел на скамью — заговорили взволнованно, перебивая друг друга, пока Анатолий гневно не прикрикнул:

— Прекратите орать! Хуже того, есть подозрения, что убийца до сих пор в лагере!

— Но кого убили? — вскрикнула одна из женщин и обвела коллег испуганным взглядом. — Вроде все на месте…

— Федора убили, — буркнул дендрохронолог, — бригадира. Как раз перед бурей. На берегу!

— Федора? — музейщица прижала ладонь к губам и медленно опустилась на лавку. Растерянно прошептала: — Его-то за что?

— Я уже сообщил куда следует и об убийстве, и о находке, — сказал Анатолий и нахмурился. — Давайте без паники! Нам бы ночь простоять да день продержаться! Думаю, уже к утру прибудут спецназовцы, оперативники, следователи… — и, не договорив, прислушался.

— Кажется, машина подъехала? Пал Палыч, что ли, вернулся? Для полиции еще рановато!

— Так вроде не одна машина? — Ева поднялась из-за стола. — Если это не полиция?..

Громкие крики снаружи, шум и ядреная ругань заглушили конец фразы. Палатка затряслась, заходила ходуном, полог, прикрывавший вход, снесло, словно ветром, в сторону. И, сметая все на своем пути — людей, скамейки, стеллажи, — в палатку влетели четверо дюжих парней в камуфляже, в одинаковых черных масках, с оружием наперевес.

— Всем на пол! Лежать! Руки на затылок! Работает ОМОН! — орали они и, орудуя прикладами, расталкивали людей тычками в спину, подзатыльниками и пинками.

Археологи сбились в кучу и потрясенно молчали, не понимая, что происходит. В принципе, падать и лежать было негде, слишком маленькое пространство. И тогда, расшвыривая ногами оставшиеся стулья и скамейки, омоновцы бросились к тем, кто ослушался приказа. Кого-то схватили за шиворот и бросили на пол, кого-то заставили лечь кулаком, кого-то — прикладом автомата.

— Что вы себе позволяете? — взвизгнула одна из женщин, когда один из бойцов схватил ее за волосы и толкнул в кучу возле стола.

— Заткнись, сука! — рявкнул омоновец и наступил ей на спину ногой в армейском ботинке. — Не трепыхайся! Пристрелю!

— Вы в своем уме? Что за издевательства? — рявкнул Анатолий и оттолкнул державшего его спецназовца. — Я руководитель экспедиции! Предъявите документы и представьтесь! Кто командир?

— Тебя-то нам и надо! — хрипло засмеялся один из омоновцев и ударил его прикладом под ребра. — Вот тебе наши документы!

Анатолий словно переломился в поясе и молча рухнул рядом с коллегами.

— Оттаскивай! — приказал тот, что ударил прикладом.

Двое бойцов тотчас схватили Анатолия за ноги и поволокли к выходу. Татьяна похолодела. Кровавая струйка стекала по подбородку Анатолия, голова безвольно болталась из стороны в сторону. Она вскочила на ноги, готовая вцепиться во всякого, кто встанет на ее пути… Но тут из-за стола вырвалась Ева. Она ловко вывернулась из рук омоновца, хотевшего было ее удержать, и пнула его ниже колена. Боец охнул, схватился за голень и грязно выругался.

— Суки! — яростно выкрикнула полька и мастерски двинула кулаком в лицо второму бойцу, который ринулся на выручку сослуживцу. Видно, угодила в нос, потому что и этот омоновец отшатнулся от нее и выругался. А Ева, толкнув его в грудь так, что он завалился спиной на сейф, кинулась в дальний угол, подняла край палатки и выскочила наружу.

— Держи бабу! — крикнул тот, кого она пнула. И двое бойцов, мигом оставив Анатолия у входа в палатку, бросились следом за Евой.

Слышно было, как они орали:

— Стой! Стой!

А следом — одиночные, но один за другим — три выстрела.

— Господи! — всхлипнула одна из женщин. — Что вы творите? Мы же не преступники!

— Молчать! — рыкнул на нее омоновец. — Есть сведения, что вы присвоили бесценный клад — собственность государства!

— Все разом присвоили? — приподнял голову от пола археолог в очках. — По карманам растащили?

— Он еще шутит! — боец ткнул его в плечо носком ботинка. — На зоне так шутить будешь!

Воспользовавшись суматохой, Татьяна выбралась из своего закутка. Слегка пригнувшись, прошмыгнула за спинами омоновцев к Анатолию и опустилась рядом с ним на колени. Он лежал без движения, лицо и руки в крови… А она никак не могла разобрать: дышит ли он или удар омоновца оказался смертельным? Проверила пульс. Едва ощутимо, но кровь в артерии на шее пульсировала! Радость, что он жив, придала смелости! Теперь надо капнуть нашатыря на что-нибудь. Татьяна быстро огляделась по сторонам. Может, на чей-то платок, втоптанный рядом в земляной пол? И дать Анатолию понюхать, чтобы пришел в себя…

Но тут ее заметили!

— Эй! — окликнул ее один из бойцов. — Ты что там делаешь? Кому сказано: рылом в землю!

И замахнулся прикладом. Прижимая к груди бутылку с нашатырем, Татьяна уклонилась от удара, но больно при этом ушибла локоть о край валявшейся рядом скамьи.

— Чего орешь? — Она с негодованием посмотрела на омоновца, который темной громадой возвышался над нею. — С безоружными людьми легче воевать, чем с бандитами?

И добавила презрительно:

— Дылда в камуфляже! Молодец среди овец!

— Ах ты! — «Дылда», похоже, расстроился и клацнул затвором.

— Погоди! — второй омоновец вдруг отстранил его.

Шагнув к Татьяне, он ухватил ее за рубашку на груди и рывком поставил на ноги.

— А, красотка! Как же я тебя не заметил?

И, склонившись настолько близко к лицу, что она почувствовала резкий запах табака, прошипел:

— Куда нож подевала, тварь блаженная?

— Какой нож? — она попыталась вырваться.

— Отдай нож, а то отделаю — мать не узнает! — глаза в прорезях маски сверкнули яростью.

Татьяна помертвела. Боже! Она слышала именно этот голос. Там, у валуна… И, кажется, поняла, кому он принадлежал…

Она отпрянула назад с такой силой, что затрещала ткань рубашки, и, видно, с перепугу, цапнула бойца за маску, но стянуть ее не успела. Омоновец отклонился в сторону, но только на миг, и тут же, стиснув запястье, завернул ей руку назад так сильно и резко, что она вскрикнула от боли.

— Вот же паскуда! — процедил он сквозь зубы. — Пристрелю!

И, видно, для надежности, схватив второй рукой за волосы, рванул, запрокидывая голову назад, отчего шею пронзила острая боль. Но эта боль вдруг разметала все страхи. Татьяна развернулась, как туго сжатая пружина, и, вложив все силы в удар, словно Айдына боевым чеканом, саданула противника бутылкой с нашатырем по голове.

Глухой удар, звон стекла, вскрик, дикие вопли… Удушливое облако аммиака, выедавшее глаза, ноздри, гортань, мигом заполнило палатку. Зажав рот подолом рубашки, Татьяна метнулась первым делом к Анатолию. Подхватила его под мышки и (откуда только силы взялись?) выволокла наружу, протащила сквозь кусты, заливаясь слезами и дико кашляя. А из палатки, спасаясь от ядовитого газа, громко топая и ругаясь, в панике ломилась толпа — археологи и омоновцы вперемешку. Забыв об опасности и осторожности, люди рвались поскорее выбраться на свежий воздух.

— Где, где эта сволочь? — прокричал кто-то, задыхаясь. — Урою гадину!

«Урыть» собирались явно ее, и тогда, не оглядываясь, она помчалась в темноту, не разбирая дороги, продолжая давиться слезами и кашлем. А следом неслись брань, треск, грохот, женские визги и опять — выстрелы.

Мелькнули впереди какие-то тени, Татьяна шарахнулась в сторону и вновь побежала, спотыкаясь о камни. Затем налетела на дерево, нырнула под колючие ветки, чуть ли ни на четвереньках преодолела залитую водой канаву и, запутавшись в кустах шиповника, упала в мокрую траву. Она хорошо понимала, что теперь ее не отпустят живой. Будут искать, преследовать, быстро найдут и, возможно, убьют. Не сразу, конечно. Сначала изобьют, затем станут пытать, искалечат… Как того начальника экспедиции, о котором рассказывал Анатолий…

Страх вновь поднял ее на ноги, и она, шатаясь, направилась в глубь леса. Но сзади послышались сердитые вопли, громкая ругань. Похоже, опять в ее адрес…

Резко свернув влево, Татьяна бросилась к реке. По стволам деревьев метались сполохи огня, извивались и корячились уродливые тени. Крики и вопли за спиной подстегивали, заставляли бежать быстрее, но, впрочем, ей только казалось, что она бежит, на самом деле она едва плелась, истекая слезами, и тщетно пыталась заглушить кашель оторванным подолом рубахи.

Просто чудом не переломав ноги, она миновала каменистый откос и оказалась на берегу. Луна наконец-то пробилась сквозь тучи, но свет ее был робок и почти не разгонял ночную темь. Бледно-серебристая дорожка, словно пунктиром, перечеркнула Абасуг, тихо шуршали волны, наползая на отмель и увлекая за собой песок и мелкую гальку. Голоса преследователей отсюда были едва слышны, но внезапно почти рядом вновь ударил автомат, на этот раз очередью. Пули вжикнули над головой, выбили фонтанчики искр из крупного валуна в паре шагов от Татьяны. Стреляли, кажется, наобум, иначе бы попали.

К счастью, луна спряталась за тучами, сразу стемнело. Но Татьяна не стала ждать ни возвращения луны, ни того, когда невидимый стрелок обнаружит цель, хорошо заметную на белесых камнях, и без раздумий бросилась в воду.

Глава 30

Течение мягко подхватило ее и понесло, покачивая на волнах. Вода омыла лицо, прошла резь в глазах, стало легче дышать, и Татьяна быстро поплыла вперед, стараясь не пропустить бухточку, в которой так хорошо поплескалась днем. Луна уже смелее выглянула из-за туч, залила серебристым светом берег, поэтому бухточку Татьяна заметила сразу и, энергично взмахивая руками, направилась к ней.

Хватаясь за ветки, подтянулась к берегу, но выйти на сухое место мешал топляк, который прибило к камням. Татьяна схватилась за него одной рукой и завопила от ужаса. Оказалось, это не бревно, а мертвое тело. Зацепившись за ветки, оно покачивалось у самого берега. Бледное, сведенное жуткой гримасой, лицо Федора выступало над водой, одежда пузырилась, и, видно, поэтому убитый оставался на плаву.

Татьяна отпрянула назад, ушла под воду и, едва не захлебнувшись, снова вынырнула. Фыркая и отплевываясь, рванула в сторону и тут вдруг услышала голос, который показался ей самым родным на свете:

— Танька, дьявол тебя порви! Плыви к берегу!

— Ева! — Татьяна от радости чуть было снова не ушла под воду. — Откуда ты?

— От верблюда! — сердито ответила полька и от кромки воды протянула ей длинный и гибкий прут. — Держись, подруга!

Бормоча проклятия, Татьяна выбралась на берег. Вода лила с нее ручьем, кеды чавкали, пряди волос прилипли к лицу.

— Матка Боска! — всплеснула руками Ева. — Ты тоже сбежала?

— Как видишь! — Татьяна судорожно перевела дыхания. — Там, в воде… Федор… Его труп…

— Труп? — Ева направилась к воде, постояла несколько мгновений, вглядываясь, и крикнула: — Поможешь мне?

— Чем? — напряглась Татьяна. — Труп вытаскивать не буду!

— Да я тоже не собираюсь, — Ева махнула рукой. — Ладно, оставайся на месте. Попробую его зацепить за одежду и подтащить к дереву, чтобы не ушел на дно или совсем не уплыл.

Полька разулась, вошла в воду и принялась орудовать веткой в воде, что-то ворча под нос. Татьяна с ужасом за ней наблюдала. Нет, возиться с трупом, тащить его к дереву и при этом не скулить от страха — на это способна не всякая женщина! Она бы точно не смогла. Даже на расстоянии ее едва не стошнило, когда Ева радостно сообщила:

— Все! Готово! Зацепила!

Она склонилась над водой, вымыла руки и, вытирая их подолом рубахи, поднялась к Татьяне.

— Ветку дерева подвела под ремень на брюках. Держит как миленького!

— Ну ты… — Татьяна, не найдя слов, покачала головой. — Это нечто!

— Что — нечто? — Ева устроилась на гальке рядом с ней. — Я ведь медик! Мне и не такие трупы привозили, когда я работала в судмедэкспертизе… И удавленников, и сгоревших, и разложившихся в червях, так что Федор — конфетка в сравнении с ними! — и засмеялась. — Держись, Танюха! Сейчас главное — понять, что за сволочи напали на лагерь. Как тебе удалось смыться? Они гнались за тобою?

— Гнались! — кивнула Татьяна. — Стреляли! — и с трудом перевела дыхание. — Это точно не ОМОН, Ева! Это бандиты! Те, что убили Федора! Я почти стянула с одного маску…

— Почти стянула? — Ева с нескрываемым интересом заглянула ей в лицо. — И он тебя не зашиб?

— Не успел! Я огрела его по голове бутылкой с нашатырем!

— Вон оно что! — Ева неожиданно развеселилась. — То-то я смотрю, там Содом и Гоморра! Ну ты — молодец!

И вновь стала серьезной.

— Я сразу поняла, что это не ОМОН! Их командир — давний Борькин приятель. И форма не та! У настоящего — черная, с желтыми нашивками и надписью на спине. Автомат тоже не омоновский. Похоже, немецкий «шмайссер» времен войны! Остальные — охотничьи карабины на базе АКМ. «Сайга» называются! У Бориса точь-в-точь такой же! Но ты молодец, не растерялась! Только с чего вдруг в драку полезла?

— Ты же видела, они Толика прикладом ударили! Он упал. Я бросилась к нему. А один из них заорал: «Рылом в землю!»

— Толика? Я как раз в этот момент смылась! Как он? — Ева вскочила на ноги.

— Был без сознания, — вздохнула Татьяна. — Бутылка разбилась, все словно с ума сошли от нашатыря, бросились из палатки… Я успела Толика вытащить, но недалеко совсем. Спрятала его в кустах… Бандиты начали искать меня, стрелять… Пришлось бежать…

Она судорожно перевела дыхание.

— Оставила одного, беспомощного. А вдруг бандиты его найдут?

— Нас скоро всех найдут, — резко ответила Ева, — если будем по кустам прятаться! Надо действовать! Бандитов не так много, а в лагере столько народа! Стыда после не оберешься, что спасовали перед этим отродьем.

— Но у них оружие! — упавшим голосом сказала Татьяна.

— Ну и что? — удивилась Ева. — Наше оружие лучше — народная смекалка, а помощница — темнота.

— Подожди, я забыла сказать самое главное, — Татьяна тоже поднялась с камней. — Я, кажется, узнала голос того, кто убил Федора. Это его я ударила по голове. Илья… Руководитель кружка. Он приехал сегодня вместе с сыном Анатолия…

— С Кирюшкой? — охнула Ева. — Не может быть!

— Может! — вздохнула Татьяна. — Голос один в один. К тому же он требовал, чтобы я вернула нож…

— Ничего себе! — Ева смерила ее задумчивым взглядом. — Но если он приехал днем, то никак не смог бы оказаться в овраге утром. Реально — это банда. Не удивлюсь, если узнаю, что их засланцы пахали рядом с нами на раскопе. Наверняка кто-то из них следил за тем, как поднимали домовину. Но до ножа им не добраться, — она похлопала себя по карману. — Тут, как в сейфе!

За их спиной затрещали кусты, посыпались камни по склону. Татьяна охнула и оглянулась. Ева придержала ее за руку.

— Успокойся! Это Митяй и его партизаны!

— Митяй? — поразилась Татьяна. — И он здесь?

— А как же! — Митяй вышел из темноты, за ним еще трое ребят с раскопа, вооруженные дубинками. — Как только заварушка началась, мы того раздолбая, что нас под прицелом держал, обездвижили и разбежались во все стороны. Вот и трофей добыли, — он поправил висевшую на плече винтовку. — Мы этим сволочам еще покажем!

— Что в камералке? — быстро спросила Ева.

— Там такое творилось! — усмехнулся Митяй. — Шум, грохот! Девчонки визжали, и Ольга Львовна, снаружи слышно было, как ругалась. Вылетели, сволочи, оттуда как ошпаренные!

— Как думаешь, что-то нашли?

— Вроде ничего, — кивнул Митяй. — С пустыми руками выскочили…

А второй парень добавил:

— Теперь лагерь шмонают, значит, точно не нашли.

— А что с Анатолием Георгиевичем? — быстро спросила Татьяна.

— Затолкали в «уазик» вместе с одним из омоновцов. Тот вообще без памяти. Кто-то крепко по голове звезданул. Вся морда в крови. А наш командир вроде ничего, на своих двоих…

— Анатолий Георгиевич очнулся? — быстро спросила Татьяна. — Я оставила его в кустах. Он был без сознания…

— Очнулся! — кивнул Митяй. — Только зря снова полез к этим амбалам. Правда, они едва затолкали его в «уазик». Вдвоем еле скрутили!

У Татьяны сжалось сердце. Что теперь будет?

— А чего они за вами гнались? — глянул на нее с удивлением один из студентов. — Прям обезумели, гады!

— Так то ж Татьяна звезданула этого отморозка по голове! — тихо засмеялась Ева. — Бутылкой с нашатырем!

Парни рассмеялись, но Татьяна их веселье не поддержала.

— Что делать? — спросила она и обвела всех взглядом. — Отсиживаться в лесу и ждать настоящий ОМОН, пока эти твари громят лагерь?

— Я Севку за помощью послала к Каскару, — сообщила Ева. — У чабанов и оружие есть, и парни они крепкие. Но пока добежит! Так что на чью-то помощь пока не стоит надеяться! Надо думать, как начальника выручать и лагерь спасать! Если бандиты ничего не нашли, это не значит, что они не будут продолжать поиски. Пока не рассвело и есть хоть какой-то шанс, они отсюда не уберутся! Что с сейфом, Дмитрий? — посмотрела она на Митяя.

— Сейф разбили, — пожал тот плечами, — перстень забрали, что Севка нашел. Сам не видел, ребята сказали. И больше ничего. Анатолий Георгиевич словно чувствовал… Так заховал клад… Но когда успел?

— А то не нашего ума дело, — отрезала Ева. — Jak zakopane, tak i znajdzie się [27], когда понадобится! Давайте на разведку в лагерь. Татьяна, а тебе нужно переодеться! Если эта погань ушла из камералки, можно попробовать добыть сухие вещи! Я мигом…

— Я, что ли, сама не добуду? — насупилась Татьяна.

— Тебе лучше не высовываться. Попадешь в руки бандитов, мало не покажется. Так что затаись пока в лесу. Митяй найдет укромное местечко.

— Слушай, — с вызовом посмотрела на нее Татьяна, — только не считай меня кисейной барышней!

— Чего-чего, а кисейной барышней тебя никто не считает! — Ева нахмурилась. — Но обещай: без меня ни шагу!

— Я никуда не пойду, ни в какое укромное место, ни в камералку! — отрезала Татьяна. — Я с вами! А одежда на мне высохнет! Нужно спешить! Нужно спасать Анатолия!

И посмотрела на Митяя.

— Сколько всего бандитов?

— Восемь, но на ногах шестеро. Того, у которого винтовку отняли, мы вырубили, связали и здесь неподалеку, в гроте под берегом, спрятали. Если и очнется, вряд ли без чьей-то помощи выберется. Второй с разбитой головой в «уазике». Тоже не боец! У них две машины, одна — «уазик», другая — «Нива Шевроле». Номера заляпаны грязью, но мы на всякий случай скопировали их для полиции.

— Номера наверняка липовые. Только дурак едет на разбой с настоящими, — усмехнулась Ева. — А эти поганцы совсем не дураки!

— Ну что, партизаны? — глаза Митяя лихо блеснули. — Пойдем, что ли, сразимся?

— Так они нас того… — отозвался один из студентов, — перестреляют. А я с этой штукой обращаться не умею, — кивнул он на карабин.

— Не умею! — передразнил его Митяй. — Вот почему мужику надо в армии отслужить, чтобы от всяких отморозков по кустам не прятаться. Скажи, Саня, только честно, поджилки затряслись? Так никто тебя насильно не тянет!

И сплюнул на землю.

— Хотя бы честно сказал, что боишься. Под ногами зря путаться не будешь.

— Я не боюсь! — Даже в слабом свете луны было заметно, как покраснел студент. — Я против глупостей. Чего лезть на рожон?

— Ты нас за идиотов держишь? — насупился Митяй. — За придурков?

И с угрожающим видом двинулся к Александру, который тоже сжал кулаки и набычился.

— Брейк! Брейк! — Ева встала между ними. — А теперь появляется добрая фея из сказки и поит всех валерьянкой!

И ловко, направо-налево, отвесила подзатыльники обоим воякам.

— Ева! — взвыли оба, но отступили от нее подальше. — Что ты, как с маленькими…

— А вы маленькие и есть! — отрезала Ева. — Как старшая по возрасту и прежнему званию, беру командование на себя! А кто вякнет, будем судить по законам военного времени! Я понятно объяснила?

— Понятно! — вразнобой ответили «партизаны».

Татьяна промолчала. Все это время она лихорадочно думала, как поступить, что предпринять, чтобы выручить Анатолия.

— Тогда пошли! — приказала Ева. — На месте посмотрим, что там за ситуация.

И первой двинулась вперед. Татьяна догнала Митяя.

— Слушай, — она дернула его за рукав, — кто-то охраняет Анатолия Георгиевича?

— Охранял один чудак с автоматом, остальные лагерь обыскивали. — И на мгновение замедлил шаг. — Вроде стихло все? Неужто ушли?

И, словно в ответ, где-то в темноте отчаянно завизжали девчонки, и следом бабахнули два выстрела. Совсем близко. Татьяна вздрогнула от неожиданности. Но тревога за Анатолия, кажется, окончательно повредила мозги. Она резко метнулась вперед, обогнала Еву. И когда та попыталась схватить ее за руку, прошипев: «Куда?», вырвалась и, бегом преодолев крутой склон, оказалась в бору.

Странное, забытое чувство гнало ее в глубь леса. Она чувствовала себя охотником, идущим на крупного зверя. Нет, не охотником, а воином. И пусть ее рука не сжимала боевой лук, и не давил на бедро боевой меч, но сейчас она думала, как Айдына, чувствовала, как Айдына, действовала, как Айдына — и любимого тоже спасала, как та, чья душа давно уже поселилась в чертогах Хан-Тигира. А может, не поселилась еще? Может, до сих пор витает между Нижним и Верхним мирами, неуспокоенная, не завершившая земные дела, так и не сумевшая расстаться с телом, которое погребли не по обычаям предков?

Просвет между деревьями показался так внезапно, что Татьяна едва не выскочила с разбега на поляну, освещенную пламенем костров. Вдобавок на нее налетели сзади Ева и Митяй и чуть не повалили на землю.

— Стой! — задыхаясь, прошептала Ева. — Ну ты и стартанула, подруга! Еле догнали!

И тоже шепотом приказала, махнув рукой налево и направо от себя.

— Рассредоточиться! Сначала наблюдаем, а после решим, как поступить!

Они рассыпались по кустам, затаились. Татьяна устроилась рядом с Евой, неподалеку — в паре метров всего — Митяй. Только сейчас она заметила толстую веревку, намотанную вокруг его талии. Что-то неясное всплыло в памяти. Неясное, пока расплывчатое, связанное с веревкой, вернее, с урухом… Как же это по-русски называется? Но сосредоточиться мешало происходившее на поляне.

Там, возле костра стояли участники экспедиции. Словно затеяв какую-то игру, они выстроились в две колонны, положив руки на плечи впереди стоявшим. Со стороны это выглядело бы забавно, если бы не одно неприятное обстоятельство: перед археологами расхаживал невысокий человек в камуфляже и черной маске, скорее всего, главарь банды. Заложив руки за спину, он что-то говорил, точнее, выкрикивал — резко, отрывисто, гневно. Чуть поодаль, вытянувшись в цепочку, переминались с ноги на ногу бандиты. Их винтовки были направлены на людей, и получалось, главарь не просто пугал, а угрожал, принуждая археологов к чему-то, что они упорно отказывались выполнять. Впрочем, и без того было ясно, чего не смогли добиться бандиты. Артефакты, поднятые с домовиной, до сих пор не нашли.

Багровые блики пламени скакали по лицам людей, казалось, их заливало кровью. Черные тени мельтешили, кривлялись, сплетаясь в бешеном танце. Бандиты заметно нервничали. Они без конца озирались по сторонам и, похоже, чувствовали себя неуютно, хотя с закатанными до локтей рукавами курток смотрелись весьма красноречиво.

Татьяна подняла голову. Небо заметно посветлело, но в лесу еще было темно. Пройдет около часа или чуть больше, и наступит рассвет. Бандиты, несомненно, знали, что руководитель экспедиции — крепкий орешек и вряд ли быстро сдаст им сокровища, поэтому, пока позволяло время, пытались сломить более слабых. Но, похоже, просчитались. Народ стоял понурый, с мрачными лицами, но смотрел без страха, скорее обреченно. Даже девчонки, стоявшие в общей колонне, не плакали, не хлюпали носами.

— Чисто фашисты! — пробормотала рядом Ева. — Оберкапо на поверке в концлагере. — И тут же обеспокоено добавила: — Гляди, Людмилы нет и Ольги Львовны… Что с ними?

Но Татьяна и сама заметила отсутствие аспирантки и камеральщицы. Но ничего не успела сказать. Рядом хрустнула ветка, кто-то тоненько ойкнул. И сразу раздался сердитый шепот Митяя.

— Тихо, кому сказал!

Татьяна и Ева дружно оглянулись. Митяй крепко кого-то обнимал, закрывая ему рот ладонью, и тихо бормотал:

— Не вырывайся, это я — Митяй! А вон там Татьяна! И Ева! И ребята!

Ева и Татьяна, пригнувшись, бросились на помощь Митяю. Но помощь уже не понадобилась. Студент стоял на коленях, прижимая к себе легкую на помине Людмилу. Ошалевшая аспирантка крутила головой и таращила глаза. Похоже, она еще не пришла в себя от испуга.

— Вот, вылетела из кустов! — проворчал Митяй. — Чуть не растоптала!

— Что ты тут делаешь? — присела перед ней на корточки Ева. — Где Ольга Львовна?

— Что я делаю? — Людмила гневно раздула ноздри. — То же, что и вы, — бегаю от бандитов. Только, в отличие от вас, я еще и воюю с ними.

— Воюешь? — скривился Митяй. — Из рогатки отстреливаешь?

— Как бы не так! — гордо вздернула подбородок Люська и, шустро вскочив на ноги, протянула Митяю грязную ладонь. — Смотри!

На ладони лежали несколько слипшихся леденцов.

Митяй всхлипнул от смеха.

— Отравленные, что ли?

— Дурак! — рассердилась Людмила. — Я где-то читала, если насыпать сахару в бензин, то мотор заклинит. Сахара у нас не было, только леденцы. Мы с девочками решили подкрасться к машинам и набросать леденцов в бензобаки. Правда, только в один удалось…

— Так это вы визжали? — быстро спросила Ева.

— Ну да! Мы! Вика с Машей завизжали, чтобы отвлечь охранника возле машин, а мы с Наташкой со второго курса быстро леденцы побросали. Только эта сволочь заметил нас, стрелять стал. Мы — в разные стороны! Только девчонкам не повезло! Схватили их. Вон они вместе со всеми возле костра. А я убежала. И вот, на вас налетела! Да, — она обвела всех взглядом, — «уазик»-то наш, экспедиционный.

— Я тоже сначала подумал, что наша машина, но номера другие, а разглядывать времени не было, — отозвался Митяй.

— У нашего заплатка приметная на брезенте, — сказала Людмила. — Не ошибешься. Только что получается? Выходит, бандиты напали на Пал Палыча и водителя, когда те возвращались в лагерь, и воспользовались нашим «уазиком»? Специально где-то подкараулили?

— Я ничему не удивляюсь, — вздохнула Ева. — Лишь бы живы остались!

— Ну, вы учудили, — покачал головой Митяй. — Додумались же! Диверсантки! Проще было воды налить в бензобак, и все — кранты топливному насосу!

— Вот я и говорю, партизанская война, — усмехнулась Ева. — Русская смекалка!

— Где Ольга Львовна? — перебила ее Татьяна. — Что с нею?

— Ой, это отдельная песня! — неожиданно расплылась в улыбке Людмила. — Когда бандиты ввалились в палатку, у нас только-только суп сварился и чайник на плитке закипал. А тут крики, ругань… Все просто с ума сошли от страха, сбились в угол, трясемся. А эти орут, что-то требуют. В смысле, я сразу поняла, что именно, но тоже дурой прикинулась. Они к Ольге Львовне подступили, а она ну ни капельки не растерялась. Сама на своей раскладушке повернуться не может, а так их отчитала, так отругала! Вон, говорит, костяк в домовине, а больше ничего нет. Нашли, мол, с десяток бронзовых бусин да крест православный. Ошиблись вы, господа, впрочем, мы не меньше вашего опечалены… Они не поверили, давай обыскивать палатку. Конечно, разорили все подчистую. А Ольга Львовна их подначивает: ищите, мол, ищите! А найдете, так хоть мне покажите. Тут один бычара Наташку, с которой мы леденцы в бензобак забросили, зажал мимоходом, а она кастрюлю с супом — хвать! и ему на голову! Что тут началось!

Люська махнула рукой.

— Наташку мы заслонили, бандиты прикладами замахиваются, затворами клацают, орут… И тут, на наше счастье, слышим, в лагере что-то несусветное творится: дикие крики, вопли. Бандиты мигом о нас забыли — и скачками в лагерь. А мы следом — в лес!

И добавила упавшим голосом:

— Только Ольга Львовна ни в какую из палатки! Говорит: «Оставьте меня, я и пары шагов не сделаю со своей спиною…»

— Все понятно! — Ева обвела взглядом бравое воинство. — Надо спешить! Пока эти твари на поляне, попробуем вытащить Анатолия! — И махнула рукой в сторону леса: — Пошли! И чтоб ни звука!

И они пошли…

Глава 31

Небо заметно посветлело, и дождь прекратился, но весь мир, казалось, насквозь был пропитан влагой. Ноги то и дело попадали в какие-то рытвины, ямки, путались в мокрой траве и скользили, срывая пласты мха на склонах. Грязь, будто в отместку, громко чавкала. Хворост отчаянно трещал, а на головы то и дело рушились, обдавали ледяными брызгами, потоки воды, скопившейся на листьях деревьев. Досталось всем, промокшая одежда липла к телу, стесняла движение, но в минуты опасности меньше всего думается о личных удобствах, особенно, если на кону стоит жизнь. Не только твоя, но и близких тебе людей.

— Стой! — тихо скомандовала Ева и подняла руку. — Пришли!

В сером утреннем тумане, зависшем невысоко над землей, виднелись машины, вернее, только крыши салонов, да голова часового, который прохаживался между ними. Нападения он явно не ожидал или по жизни был человеком недальновидным и беспечным, потому что вдруг отошел в сторону, похоже, справил малую нужду, а затем, умиротворенный, достал сигарету и, чиркнув несколько раз зажигалкой, закурил. Странно было наблюдать одинокую голову над зыбким маревом, пускавшую в небо дым, и, наверное, это позабавило бы Татьяну в другое время, но сейчас ей было не до смеха. Впрочем, страха она тоже не испытывала. Все внутри напряглось, зрение и слух обострились настолько, что она видела шрам на пальце бандита, которым тот стряхивал пепел с сигареты, черную кайму под ногтями и слышала, как напряженно дышит Ева метрах в трех слева.

— Что будем делать? — наконец тихо, одними губами, спросила полька и посмотрела на Татьяну, словно та была главным специалистом по обезвреживанию часовых.

Но ответил Митяй:

— Надо отвлечь его внимание…

— Опять визжать прикажешь? — скривилась Ева. — Он уже ученый, живо откроет стрельбу, и сюда сбежится вся банда! Теперь рисковать не будет.

— Так туман нас прикроет, — попытался реабилитировать себе Саня, не служивший в армии. — Подберемся сзади, огреем чем-нибудь по голове…

— Посмотри, на сколько шагов ты видишь перед собой? — неожиданно для нее самой вырвалось у Татьяны. — Туман только кажется густым, потому что не рассвело пока, а поднимется солнце — он и вовсе исчезнет. Часовой моментально нас заметит и поднимет шум.

Ева с веселым удивлением посмотрела на нее и показала большой палец, а Митяй крякнул и покачал головой, видно, от досады, что столь дельное замечание озвучил не он, а женщина, которую он считал тихоней и трусихой.

— И что ты предлагаешь? — он скептически улыбнулся. — Других вариантов я не вижу.

Татьяна покосилась на него. Да, смотрит с превосходством. Как же, бывалый вояка, года два, наверное, солдатские щи хлебал.

— Слушай, дай сюда веревку, — сказала она, смутно пока представляя, что делать дальше, но словно кто-то опять завладел ее сознанием, думал за нее, говорил, действовал…

— Дай! — повторила она резко, заметив, что Митяй опешил. — Я сейчас попробую…

Тот молча размотал веревку и протянул ее Татьяне. Никто не проронил ни слова, но весь «партизанский отряд» подтянулся ближе, наблюдая с удивлением, как ловко она завязала скользящую петлю на конце и сложила веревку в кольца. Этому ее когда-то научил Киркей. Господи! Татьяна мысленно перекрестилась. Не ее! Айдыну!

— Давай я, — быстро сказал Митяй, — у тебя не получится!

— Отойди! — произнесла сквозь зубы Татьяна. — Не мешай!

Все происходило как во сне, но руки действовали на автомате. Левая ладонь направлена вниз и удерживает петлю между большим и указательным пальцем, а свободный конец — в правой руке. Плавный разворот на левой ноге против часовой стрелки, толчок правой — и бросок, казалось, без усилия, но так, что даже в полете петля не изменила своего размера. Всего мгновение — и она охватила часового. Татьяна резко дернула аркан, да, она вспомнила, что именно так урух назывался по-русски, и часовой, даже не охнув, упал как подкошенный на землю. Руки его были плотно прижаты к туловищу, винтовка валялась рядом на земле. Митяй и его «партизаны» мигом кинулись к поверженному противнику, навалились и, как тот ни извивался, ни пытался отбиться ногами, заткнули ему рот, обмотали, как мумию бинтами, свободным концом аркана.

— Готово! — выдохнул Митяй, вытирая пот со лба, и покачал головой, глядя на Татьяну. — Ну ты — мастер! Прям американский ковбой! Честно, не ожидал! — и пожал ей руку. — Где научилась?

Она смущенно улыбнулась.

— Нигде не училась! Первый раз бросала.

— Так метко? — Митяй недоверчиво усмехнулся. — Что-то не похоже…

Но Татьяна его не дослушала. Ева и Людмила уже помогали Анатолию выбраться из «уазика». И она бросилась к ним. Парни тем временем выволокли из «Нивы» раненного Татьяной бандита. Голова его с небрежно наложенной повязкой безвольно болталась. Похоже, он был без сознания. Анатолий, напротив, двигался без усилий, только руки у него были связаны. Людмила, помогая себе зубами, с трудом, но развязала веревку. Потирая запястья, Анатолий подошел к бандитам, склонился над ними. Смотрел он угрюмо.

— Этого я знаю, — кивнул он на часового. — Гаврилов, отчислили с первого курса. — А это кто? — он склонился ниже к раненому.

Пропитанная кровью повязка сползла тому на глаза, лицо покрывала корка застывшей крови.

— Илья, — тихо сказала Людмила, — руководитель исторического кружка, в котором занимается наш Кирюшка.

— Что ты сказала? — Анатолий резко выпрямился. — Кирилл вместе с ними?

— Успокойся, — Людмила взяла его за руку. — Кирилл с нашими в лагере. Жив и здоров! Недавно видела!

— Я больше скажу, — Ева кивнула на раненого. — Это Танюха его уделала. Бутылкой с нашатырем, а еще узнала его голос. Похоже, именно он убил Федора.

— Таня? — поразился Анатолий и посмотрел на нее с веселым удивлением. — Ловко ты его сразила!

— Так она еще и аркан бросает, как бывалый табунщик, — подала голос Людмила. — Мигом часового свалила! Даже охнуть не успел!

— Скажешь тоже, — буркнула Татьяна, — просто посчастливилось, что попала!

— Посчастливилось? — взгляд Анатолия стал серьезным. — Я вот с детства умею арканить лошадей, и то бы не рискнул…

Напряжение вмиг повисло в воздухе, и Ева, видно, это почувствовала, потому что решительно произнесла:

— Все, заканчиваем дебаты! Славу после поделим и награды раздадим. Надо решать, что дальше делать будем!

— Надо бы пленных допросить, — сказал Анатолий.

Ева махнула рукой.

— Успеется! Никуда они не денутся! Пятеро вооруженных бандитов сейчас в лагере. Они еще не знают, что мы завладели винтовками, их машины тоже под контролем. Правда, — полька подмигнула Людмиле, — на ходу только одна, наши боевые девушки постарались.

— Смотрю, вы тут время зря не теряли, — усмехнулся Анатолий. — И все же две винтовки против пяти — счет явно не в нашу пользу!

— Бандюганов надо выманить из лагеря, — сказал Митяй. — Уже светает, им надо смываться, поэтому одного выстрела хватит, чтобы они оказались здесь.

— Действуй! — Ева протянула ему винтовку часового. — Всем остальным в укрытие! Если начнется ответная стрельба, мало не покажется, — и повернулась к Анатолию. — Ты, конечно, прости, что командую, но вторую винтовку возьму себе. Все-таки я лучше стреляю. У тебя совсем другие заботы!

Анатолий смерил ее хмурым взглядом, но спорить не стал, велев оставшимся «партизанам» следовать за ним. Они направились к машинам, а Татьяна замедлила шаг и торопливо сказала Митяю:

— Веревку натяните поперек тропы из лагеря. Кто-то ведь и не заметит в тумане, упадет…

— Хорошо, — согласился он, совсем не удивившись ее предложению, — лежащий противник слабее стоящего.

Татьяна поспешила за Анатолием. Хотя и побаивалась новых вопросов, но рядом с ним все равно было не страшно. Только не успела. Ее опередила Людмила. Присев перед ним на корточки, она что-то оживленно говорила, энергично размахивая руками, видно, вводила в курс событий. Татьяна устроилась поодаль, рядом с двумя студентами, сжимавшими дубинки. Судя по напряженным лицам, они побаивались, но всеми силами пытались скрыть страх. Вытянув шеи, напряженно вглядывались в туман и то и дело сглатывали слюну. Острые кадыки на худых шеях ходили вверх-вниз, и парни чем-то напоминали гусей, пасущихся на луговой травке.

Боковым зрением она поймала взгляд Анатолия, но сделала вид, что не заметила. Взгляд был задумчивым и явно означал, что у любимого вновь скопились вопросы, на которые ей ох как не хотелось отвечать!

Тишину разорвал одиночный выстрел. Татьяна вздрогнула и переместилась ближе к «Ниве», затем слегка привстала и выглянула из-за капота. Поляна была пуста. Ни звука, ни шороха, ни движения! Но она уже слышала топот ног — это по лесу в сторону поляны мчались несколько человек. Вытянув шею, она, как гончая, ловила носом запахи — пота, табака, оружейного масла, пороха… По тропе бежали бандиты, и она уже знала, не понимая, откуда и почему, что их действительно пятеро. Вперед сразу вырвался самый молодой и сильный, а главарь явно отставал. Задохнувшись, схватился за сердце и прислонился к березе, но, переведя дыхание, перешел на трусцу, только не выдержал и этого темпа, поплелся, слегка припадая на левую ногу, следом за всеми.

Рассудок пытался шептать, что возникшая в ее голове картинка — всего лишь игра воображения, но отчего же тогда бандит, выскочивший на поляну первым, выглядел именно так, как ей представлялось? Высокий, крепкий, он, как линкор, разрезал плечом месиво тумана и тут, видно, запнувшись за веревку, неловко растопырил руки и грохнулся в мокрую траву с высоты немалого роста, пробороздив коленями и носками ботинок глубокую, до земли, колею. Летел он с такой скоростью, что выпавший из рук автомат ударился о капот «Нивы», оставив на нем заметную вмятину.

Опомниться ему не дали. Анатолий, Людмила и двое студентов выскочили из-за машин, накинулись, скрутили руки, оттащили в сторону очумевшего от неожиданного падения бандита. Татьяна подхватила автомат, но тут из-за спины возникла Ева, отобрала оружие, и, прижав палец к губам, молчи, дескать, так же молниеносно и бесшумно исчезла.

Почти одновременно, один за другим, показались еще три бандита и замерли на мгновение на краю поляны. Быстро огляделись по сторонам, не заметили ничего подозрительного и, осторожно ступая, направились к машинам.

— Стоять! — раздался из кустов грозный басок Митяя. — Вы окружены! Сопротивляться бесполезно! Медленно опускаем оружие на землю! Никаких рывков в сторону. Стреляю на поражение!

Татьяне хотелось крикнуть, что позади еще один. Тот, который вел себя как главарь перед строем археологов, но не успела. Самый щуплый из бандитов, аккуратно положил винтовку на землю, завел руки за затылок и тут же, пригнувшись, рванул в чащу лесу. Коротко тявкнул выстрел, пуля ушла в землю рядом с беглецом, и он, заверещав, как заяц, свалился на траву. Пуля его не задела, но, верно, сильно напугала. Кстати, это повлияло и на его сотоварищей, потому что они практически не сопротивлялись, когда им стягивали брючными ремнями руки за спиной, связывали вместе шнурки кроссовок.

— Ох, далеко не вояки, дьявол вас порви! — скривилась Ева и ткнула ботинком в бок одного из бандитов, лежавших лицом в траву. — Пакостные, как кошки, а трусливые, как мышки!

Подошел Анатолий, довольно улыбаясь, вытер пот со лба, размазав по лицу грязь.

— Кажется, управились, — он похлопал себя по карманам, видно, искал сигареты, спросил возникшего рядом Митяя: — Закурить есть?

— Так вы ж не курите! — удивился тот.

— Бросил, — засмеялся Анатолий, — а сейчас вдруг потянуло!

— Я вот тоже пару раз затянулся бы, но размокли заразы, пришлось выбросить, — вздохнул Митяй и посмотрел на небо. — Совсем рассвело, а Севки все нет! Хотя мы и без Каскара ловко управились!

Ева с озабоченным видом поинтересовалась:

— Чему радуемся? А где пятый бандит, никто не задумался?

— Затаился где-нибудь, — отмахнулся Митяй. — Увидел, что дружков обезвредили, и дал стрекача. Да и пусть бегает, только и его черед придет…

— Не говори чепухи, — нахмурилась Ева, — судя по всему, он-то как раз вожак этой стаи. Схватили шестерок, а пахана упустили.

— И что? — не сдавался Митяй. — Полиция расколет этих придурков в два счета. Так что недолго пахану бегать…

— Ерунду не болтай, — рассердилась Ева. — Шестерки, они и есть шестерки, вполне возможно, главаря даже в лицо не видели, тем более не знают, кто он такой. А эта тварь маску снимет, и снова — добропорядочный гражданин. Однозначно, только ему известно, кто заказчик, парни стопроцентно не в курсе!

— Я понял! — перебил ее Анатолий. — Чтобы найти вдохновителей водевиля со стрельбой, нам нужно поймать последнего бандита.

— Если бы водевиля, — буркнула полька. — Тут по законам жанра боевик устроили из жизни Дикого Запада.

Татьяна не обращала внимания на их перепалку. Она отошла в сторону и напряженно вглядывалась в посветлевшую чащу леса. Там уже распевали птицы, включил трещотку дятел, где-то за рекой робко прокуковала кукушка. А Татьяна ловила, сопоставляла, отбрасывала и выбирала один нужный из того обилия запахов, на которые так щедра просыпающаяся природа.

— Он здесь, — сказала совсем тихо, но почему-то все ее услыхали. — Недалеко. Никуда не ушел…

Осторожно ступая, Татьяна направилась к «Ниве», забыв, что за нею с изумлением наблюдают. И было чему удивляться! Со стороны она напоминала большую кошку, крадущуюся к добыче. Те же плавные движения, вытянутая шея, бесшумные шаги…

— Смотри, — прошептала Ева Анатолию, — охотница! Вот что гены вытворяют! Ей бы сейчас в руки лук да шкуру на бедра…

И окликнула:

— Танюха, ты далеко?

Но Татьяна, не повернувшись, подняла правую руку с растопыренными пальцами на уровне головы — внимание, мол, — а левую вытянула в направлении «Нивы».

— Что такое? Что она увидела? — встревоженно спросил Анатолий.

— Услышала! — Ева поняла все первой. — Бандит где-то за «Нивой».

И бросилась за Татьяной.

— Танюха, стой! Я сама!

Она передернула затвор, досылая патрон в ствол карабина. В этот момент Татьяна подошла к машине. И тотчас из-за нее метнулась тень. Человек в черном обхватил ее за шею, резко дернул, прижал к себе спиной и, приставив пистолет к щеке, пробурчал из-под маски:

— Вякнешь — пристрелю!

— Бросай оружие! — Ева остановилась буквально в пяти шагах, навела на них оружие. — Я ведь стрелять буду, прямо в голову, гадская погань!

— Давай, кто быстрее, ты или я, — ответил «гадская погань» и еще сильнее прижал к себе Татьяну. Ствол пистолета переместился к виску. — Мозги-то девке вышибу — не восстановишь!

— Чего ты хочешь? — спросила Ева и опустила карабин.

— Уйти! — ответил резко бандит. — И никакой стрельбы вслед. Девку прихвачу с собой, но высажу после того, как отъеду вон за ту горку, — кивнул он через плечо на ближнюю сопку. И предупредил: — Начнете стрелять, девке не жить!

— Хорошо! — с обреченным видом сказала Ева. — Но я тебя найду непременно!

— А это мы еще посмотрим! — Бандит на мгновение ослабил хватку, чтобы открыть дверцу машины.

И в этот момент Татьяна извернулась — отчаянно, резко, точно рысь, попавшая в ловушку, — рванула с его головы маску и вскрикнула одновременно с Евой:

— Пал Палыч!

И тотчас отлетела назад от удара в живот тяжелым армейским ботинком и покатилась по склону, увлекая за собой мелкие камни. Она еще слышала, как взревел мотор, и выстрел услышала, и взрыв едва не разорвал ушные перепонки, а следом, даже сквозь сомкнутые веки, ощутила взметнувшийся вверх огромный столб пламени, обдавший ее жаром, но уже не осознавала, что происходит, с кем, почему?..

Она больно ударилась то ли о пень, то ли о камень, затормозивший ее падение, на мгновение разлепила веки и увидела раскаленный багровый сполох над сопкой. Всходило солнце, а по степи скакали всадники с поднятыми вверх саблями, которые отливали золотом…

Глава 32

На небе ярко сияли звезды, но на востоке уже проявилась алая полоска зари. В воздухе висел тяжелый, раздиравший ноздри запах крови. Рядом возвышалось родовое знамя, воткнутое древком в раскисшую землю: на тяжело обвисшем зеленом полотнище — головы семи белых волков, хранителей Чаадара [28].

Она лежала на грязной, мокрой кошме, а к ее шее приник Киркей… Увидев, что Айдына очнулась, оторвался от нее и, сплюнув наземь багровую слюну, пробормотал с угрюмым видом:

— Тебя стрелой ранило. Если б кровь сгустилась в комок, его по жиле могло бы унести в голову или в сердце. Это верная смерть, поэтому я отсасывал комки твоей крови, пока рана не закрылась.

Айдына оттолкнула его. Попыталась встать и упала навзничь. А прямо над головой затеяли свой хоровод огненнокрылые хыс-хылых. Кто-то подхватил ее на руки и понес. Точно не Киркей. Она видела лишь пластины железной кирасы перед глазами и точечные заклепки на них. Поднять голову не хватало сил. А Киркей остался позади. Он стоял по колено в сухой траве, с бурой коркой на лице, сжимая в одной руке обломок меча, а в другой — островерхий шлем. Конский хвост на шишаке слипся то ли от крови, то ли от грязи.

Киркей становился все меньше, меньше. А перед ней в мертвенном свете луны открывалась степь — рыжая, бескрайняя степь, усеянная телами воинов. По ней бродили кони, бряцая удилами, выли псы, одуревшие от запаха крови. А огромный ворон, сидевший на древнем камне, вытягивал голову, оглушительно каркал и размахивал крыльями — созывал жадную до мертвечины черную братию на страшное пиршество…

Она собралась все-таки с силами и глянула в лицо того, кто нес ее на руках, и удивленно прошептала:

— Отец? Откуда ты?

Но Теркен-бег молча опустил ее на траву. Рядом журчал ручей. И Айдыне показалось, что сквозь шум воды она услышала ласковый голос:

— Айдына, малышка моя!

И то ли дуновение ветерка, то ли мягкое касание руки окончательно вернули ей сознание. Она приподнялась на локтях. Рядом — ни отца, ни матери, а все тот же Киркей в окровавленном куяке, но уже без шлема. А на востоке занималась заря, и клочья тумана таяли, опадая на травы холодными росами.

— Джунгары ушли, но ненадолго, — сказал он. — Скоро вернутся! А у нас почти не осталось воинов!

— Мирген жив? — тихо спросила Айдына.

— Жив, — ответил он неохотно. — Ончас не спускает с него глаз. Люди боятся спуститься с горы. Старики говорят, уходить нужно из этих мест. Старухи плачут: надо спасать детей. А то некому будет продолжать род.

Айдына с трудом села, привалилась спиной к камню. Небо, деревья, вода — все кружилось, плыло перед глазами. Но она пересилила слабость и тихо сказала.

— Поведу людей в острог. Орысы [29]нас защитят.

— Орысы? — Киркей вскочил на ноги, глаза его гневно сверкали. — У тебя совсем пустая голова, Айдына! Орысы хуже ойратов! Они заберут наши земли, займут наши пастбища!

— Зачем нужны эти земли и эти пастбища, если наш народ исчезнет? — не сдавалась Айдына. — Мирон говорил, что возьмет моих воинов на службу и освободит от ясака. Нам нужно снова встать на ноги, и я пойду на все, чтобы спасти тех, кто остался. Наши воины уже не способны сражаться. Их слишком мало теперь, многие ранены или искалечены…

— Мирон? — еще больше взъярился Киркей. — Думаешь, он помнит тебя? Три раза кобылы в табунах ожеребились, а твой орыс так и не появился! Сбежал, как трусливый заяц!

— Сбежал, — с вызовом посмотрела на него Айдына, — но у него свои заботы. Он показал себя настоящим алыпом в схватке с джунгарами. Если бы не его помощь, наши кости давно растащили бы по степи стервятники!

И, помолчав мгновение, добавила:

— Я покажу ему сына!

— Ты преступила закон предков. Принесла ребенка от врага, — лицо Киркея покраснело от ярости. — Орыс заберет Миргена, наденет на шею не крест железный, а петлю Мончых-хат [30]. Заставит забыть веру, язык и обычаи своего народа. А ты никогда не станешь его женой, потому что тогда тебе придется принять веру орысов. Но наши вожди не могут поклоняться чужим богам. Тогда они не вожди, а поганые лисицы!

— Я буду говорить с людьми, с чайзанами, — гордо вскинула голову Айдына, — спрошу совета у стариков. Как они скажут, так и будет. А Мирон должен знать, что у него есть сын.

Киркей глянул сердито и протянул ей руку.

— Вставай!

Но она отвела ее и строго сказала:

— Коня подведи!

И когда тот исполнил приказание, с трудом, но вдела ногу в стремя и вскочила на Элчи, которая волновалась, перебирала ногами и фыркала, чувствуя запах крови.

Киркей удержал ее за луку седла.

— Твой отец Теркен был мудрым бегом, но он погиб, когда захотел шертовать орысскому хану.

— Ты забыл, кто убил Теркена? Не орысы, а подлый мунгал!

— Это боги вложили в руку Ирбека кинжал, — скривился Киркей. — Они не прощают измены. От мести богов нет спасения!

— Ты угрожаешь мне? — Айдына свысока посмотрела на него. — Если мне друг угрожает, то что тогда ждать от джунгарского контайши? Он уничтожит наш народ в отместку за поражение. У нас два пути, Киркей! Или погибать, или идти под руку Белого Хана орысов. Я так и скажу своим воинам, своему народу. Но повторяю: если они решат иначе, то так тому и быть. Пусть наша кровь останется в родной земле, а тела прорастут полынью! — и хлестнула Элчи камчой.

Та с места рванула в галоп. А Киркей долго еще стоял и смотрел вслед Айдыне. По лицу его текли слезы…

Глава 33

Восемнадцатый век начинался для России неспокойно. Долгая Северная война со свеями [31]в Прибалтике шла с переменным успехом. Но взятие русскими Нотебурга и Дерпта, Риги и Пярну, Ревеля и Выборга, строительство Петербурга и Кронштадта в устье Невы и Полтавская битва, а следом присоединение Лифляндии и Финляндии — все это укрепляло позиции России в Европе. Правда, унизительное поражение на реке Прут от турков прервало череду блестящих побед. Пришлось пожертвовать Азовом, Таганрогом и азовским флотом — пятнадцатилетними трудами на благо Отечества. Петр Первый плакал, когда направлял Федору Апраксину — губернатору Азова — указ об уничтожении флота и крепостей. О Приазовье и южном направлении пришлось забыть на долгие годы.

Политическая обстановка в Европе была переменчива, как весенняя погода. Союзники Петра — польский и прусский короли, курфюрсты Саксонии и Ганновера — не слишком доверяли русскому царю. И на то имелись все основания: имперские аппетиты Петра росли день ото дня. В те времена, когда русская армия закалялась в боях со шведами, англичане и французы раздирали на части сказочно богатую Индию, успев поделить на троих с Голландией наследие Испании. Но и эти давние хищники уже с опаской поглядывали в сторону России.

Амбиции Петра простирались все дальше, все шире и грозили европейским державам не просто ослаблением позиций в мировой политике. Россия, того и гляди, могла прибрать к рукам большую часть колоний, чьи несметные богатства питали могущество огромных империй. Петр однозначно не собирался оставаться в стороне при новом разделе мирового влияния. Вслед за вторжением в Персию, борьбой за Каспий, присоединением Камчатки он намеревался основать русские поселения в Америке, побороться за Мадагаскар и уже приказал Берингу разведать путь в Индию через Ледовитый океан…

Но внутренние смуты и восстания, мятежи и расколы, раздоры и несогласия ослабляли российскую державу, мешали Петру в осуществлении его тщеславных намерений. Пожары и суховеи опустошали. Моровые поветрия, голод и жесткость правителей не щадили народ, но был он молод и неистребим, как трава. Самые отчаянные, самые стойкие шли все дальше и дальше, через Урал, на восток, кто с мечом, а кто и с крестом. Через сопротивление туземцев, через пот и кровь осваивали новые пространства. Постепенно, год за годом, шаг за шагом, где пешком, где верхом, на плотах и дощаниках, волоком да бичевой добирались лихие русские люди до Ангары и Витима, Байкала и Амура, до ледяных северных широт и необъятных просторов Тихого океана, строили деревянные крепости и оседали в них.

Но не успевали потемнеть бревна в новом остроге, как валил уже отовсюду народ — и честной, и беглый. Возникал, расширялся вокруг крепости посад, лепились к нему ремесленные слободы. Глядишь — через десяток лет зашумел среди тайги, закипел жизнью молодой город…

Медленно, но верно прирастала Российская империя сибирскими землями: волость за волостью, уезд за уездом, а вскоре целые губернии образовались — по территории больше, чем иное государство в старой Европе…

***

Мирон Бекешев стоял на речном обрыве и наблюдал за бурлившей на причале жизнью. С торговых судов, что, минуя грозные пороги, прибыли с севера, выгружали товары. Босоногие, в грязном рванье отметчики и бродяги, нанятые купцами, сгибаясь под тяжестью мешков и тюков, бежали по шатким сходням, выкатывали бочки, выводили скот и лошадей.

За спиной князя возвышались стены Абасугского острога. Пять лет минуло с тех пор, как закончилось его строительство. И жизнь в нем кипела не хуже и не лучше, чем в других сибирских городках.

За бревенчатым частоколом, приноравливаясь к лютым морозам и палящей жаре, по мере сил обустраивались и жили служилые «по отечеству» — дети боярские.

Жили, справляя казенную повинность — заготавливали лес и гоняли его плотами в Краснокаменск, строили дощаники и сплавляли хлеб в Енисейск на ярмарки, — воротники и пушкари, затинщики и стрельцы, рейтары и драгуны, толмачи и крещеные татары, не забывая при этом о ратной службе. Кто-то из служивых по своей воле в Сибирь пришел, кто-то по «указу», а кого-то «по прибору» силком пригнали.

Жили и кормились от людской щедрости и неграмотности подьячие и писцы, а от жадности и глупости — мытари, целовальники и шинкари.

Жили прежде разбойные людишки — убойники, тати да конокрады, — с ноздрями рваными да пороховыми клеймами. Доживали свой век в темницах монахи покаянные и прочие лишеники.

Жили осужденики — литва, ляхи да прочая неметчина. Одних за смуту и речи крамольные сослали, других во время войн пленили.

Жили казаки белопоместные, свободные от посадского и крестьянского тягла. Несли службу суровую на сторожевых постах в черневой тайге да по горным перевалам.

Казаки же неверстанные, что пришли на царскую службу еще до начала смутных времен, в Сибири чести своей и усердия не теряли. И с тем же рвением, как когда-то вредили туркам и крымским татарам, стояли на форпостах и заимках, на мунгальских сакмах и перелазах, не позволяя иной птице перелететь, юркой мыши пересечь дальние рубежи российской державы. Спокойнее стало в сибирских землях, но осторожность никогда не мешала.

Жили себе не в убыток купцы хлебные, рыбные, соляные и всякие иные. Строили лабазы и амбары, возводили пятистенные избы на подклетях, открывали лавки суконные, бакалейные, мясные. Вскоре и купище на посаде зашумело, замельтешило, засуетилось, огласилось звонкими криками зазывал и воплями торговцев.

Росли вкруг острога слободы ямщицкие, оружейные, ремесленные, мастерового и торгового люда, обрастал посад крепкими избами, а на окраинах лепились хибары бугровщиков, лесомык и бродников, чья жизнь — перекатиполе.

Жил, пропивая последнюю тряпку, заживо гнил от скорбута [32]и дурных болезней всякий гулевой народ — бобыли, бездомки, отметчики.

Жили насельники в недавно отстроенном монастыре. Молили о спасении души — своей и всякого, кто осенял лоб крестом.

Жили, скрываясь от властей по таежным дебрям и проклиная царя-антихриста, блюстители старой веры — раскольники. Там в глухих деревнях мужики бороды не брили, желто-красные лоскутья — козыри — на зипунах не на́шивали; бабы прятали волосы под платками, опашни [33]не признавали и про рогатые шапки не ведали [34].

Жили казенные крестьяне с семьями в своих дворах. Пахали землю, сеяли рожь, овес, пшеницу, а приходило время — жали серпами, молотили цепами, засыпали зерно в амбары или везли на мельницы, где мешки наполнялись мукой нового урожая. А после витал над поселениями запах свежеиспеченного хлеба…

Жили инородцы в окрестных становищах, а с весны по осень кочевали на пастбища, на горные луга, покрытые сочной пахучей травой. Кормили окрестных духов, угождали им и благодарили, если те не причиняли зла, поклонялись своим богам, но кое-кто уже осенял себя крестом перед иконами.

Жили богобоязно и греховно, по поговорке «Бог высоко, царь далеко!». Воеводы и приказчики государеву службу несли, но и себя не забывали, попы в храмах за всех молились, а мужики спины гнули на пашнях и плотбищах, гоньбе ямщицкой да на соляных промыслах…

Жили тяжко, но весело. Зимой людишки посадские стенка на стенку хаживали, так что ребра трещали, носы в кровь разбивали. Бабы с ледяных горок катались, блины пекли, куделю пряли, детей в муках рожали… А по праздникам шла по кругу винная чара и летала над бескрайними снежными просторами разудалая песня…

Без малого три года прошло, как князь Бекешев указом Петра поставлен был управлять Краснокаменском. Как величайшую драгоценность хранил Мирон письмо царя, где каждое слово помнил наизусть . «Не кланяйся, братец, я тебе от Бога приставник, а должность моя — смотреть того, чтоб недостойному места не дать, а у достойного не отнять, — писал Петр. — Коли буде хорош — то не мне, а более себе и отечеству добро сделаешь, а буде худ — так я тебе истец. Ибо Бог от меня за всех вас требует, чтобы злому и глупому не дать вред делать. Служи верой и правдой. Бог, а по нему и я не оставим тебя…»

А еще государь строго-настрого наказывал: «Прямою своею службою и раденьем в Краснокаменском остроге, во всяком сборе, учинити перед прежним окладом прибыль, а не убыль, и во всем Государевы дела делати вправду, и к служилым и к ясашным людем призор и строенье держати с великим раденьем, не оплошно, безо всякой корысти…»

Вот Мирон Бекешев и служил по мере сил, не корысти ради и не жалея живота своего.

Краснокаменский городок хотя и числился за Тобольской губернией, но еще в 1676 году Сибирский приказ закрепил за ним все земли по Енисею и правобережью вплоть до Забайкалья, так что хлопот по сбору ясака с тамошних народцев, увеличению государевой пашни и борьбе с недородами, обустройству и охране новых земель, поездок для знакомства с огромной территорией и бытом ее насельников — русских и туземцев — прибавилось неимоверно. Пытался новый воевода бороться и с мздоимством, и с разбоями на сибирских дорогах, и с нечистыми на руку приказчиками, мытарями и целовальниками, с ушлыми корчмарями и прочими контрабандистами, что тоже отнимало немало сил. Но все его старания искоренить зло пока были тщетны, зато появилось много недоброжелателей, как тайных, так и явных.

Тяжелая воеводская служба, непривычные на первых порах заботы изматывали до изнеможения и помогали отбросить печальные мысли в дневное время. Но по ночам Айдына приходила к нему во снах — мучительных, беспокойных. Мирон метался, точно в бреду, кричал, часто просыпался, подолгу сидел на постели и, уставившись в темноту, мычал тоскливо от бессилия, от невозможности что-либо изменить. Но чаще ругался, да так, что вскакивал Никишка, спавший подле порога, и тревожно прислушивался к тому, что происходило за воеводскими дверями. Черкас [35]был единственным человеком, который знал, что за тоска точит Мирона, отчего он сам не свой поутру. В плохом расположении духа князь мог и в ухо дать за провинность и недогляд, поэтому Никишка из кожи вон лез, чтобы привести его в хорошее расположение духа.

После побега из плена Никишка не отходил от Мирона ни на шаг: опекал, заботился, охранял и попутно своей выгоды не упускал. Многие служивые и торговые люди искали дружбы с ним, поили вином, подносили подарки, чтобы помог, подсуетился, вовремя подсказал Мирону, в чью пользу решить тяжбу, отсрочить наказание или снизить оброк.

Конечно, Мирон догадывался о проделках Никишки, но тот особо не злоупотреблял его доверием, просьбами докучал редко, и князя это вполне устраивало. Тем более Захарка за чередой ратных и прочих дел окончательно забыл о бывшем хозяине. После того как джунгары увели кыргызов в дали-дальние Семиречья, военной печали в южных степях поубавилось. Казаки, правда, устраивали вылазки в тунгусские да якутские земли — брали ясак с тамошних инородцев, случались нередко и стычки.

Тунгусы и якуты — лесные люди, были не менее воинственны, чем кыргызы. Немало казаков погибло от самострелов, поставленных на тайных тропах, ведущих к стойбищам. А кто-то и в съемной драке [36]пострадал при захвате заложников-аманатов или «языков», потому как без помощи местных проводников передвигаться в незнакомых землях было не просто тяжело, но и опасно. И тут лук и стрелы оказались надежнее пистолей и карабинов, которые просто не успевали перезарядить во время скоротечного боя. Правда, иногда их использовали как дубинки, но и это не спасало от лютой смерти.

А вот при недавнем нападении на иркутский форпост служивым несказанно повезло. С десятка два мунгалов, вооруженных боевыми топорами и кинжалами, подкрались тайными тропами и неожиданно набросились на казаков. Те едва схватились за пищали, но выстрелить не сумели — мунгалы навалились кучей. Хорошо, вовремя подоспели на помощь буряты-проводники, изрешетили врагов стрелами, иначе русских вырезали бы всех до одного.

В одной из подобных схваток стрела перебила сухожилия на ноге, и Захарка охромел. Но быстро и удачно женился на толстощекой купеческой дочери, заматерел, остепенился, а вскоре перебрался в Томск, где у тестя были своя торговля кожами и соляной промысел.

А Никишка, видно, настолько пресытился прежней жизнью, полной невзгод и опасных приключений, что принял за великое благо предложение Мирона остаться при нем казаком для поручений. И теперь с готовностью бросался выполнять любой приказ или распоряжение князя.

Текла жизнь, как река, с каждым годом становясь шире и полноводнее, вбирая в себя, будто притоки, копившийся опыт. Гремела и бурлила на перекатах, пробивала, торила русло среди гор, закручивая водовороты, дробя скалы и разбивая в песок камни.

Мысли об Айдыне были всего лишь струйкой в бурном потоке, но даже вся мощь реки не могла заставить Мирона свернуть с давно намеченного курса. И все же, став воеводой, он немедленно снарядил лазутчиков в земли Чаадарского улуса. Но однажды ранним утром служивые обнаружили вблизи острога большой берестяной короб, подвешенный на ветвях огромного кедра, а в нем — голодных, оборванных, связанных по рукам и ногам бедолаг, которых еще на дальних подступах обнаружили и схватили воины Айдыны.

Мирон втайне обрадовался. Значит, жива кыргызская княжна, не уничтожили ее род джунгары. Наверняка не простила ему побег, но и добро не забыла, иначе лазутчики просто исчезли бы в тайге навсегда и бесследно. Здравый смысл подсказывал, что Айдыне на самом деле просто невыгодно ссориться с русскими, но и допускать их в свои земли она не хотела. Тем не менее князь надеялся, что встреча их непременно состоится. И в скором времени, потому что новый налет джунгарских воинов ей уже не выдержать.

Недавно ему исполнилось тридцать лет. Не так уж и молод был князь, но успел всякое повидать, многое испытать, немало узнать и сделать. За его спиной остались казачья служба, встреча с Петром в Воронеже, война с турками и взятие Азова, скитания по Европе. А после — потеря родных в пыточных подвалах Преображенского приказа и годы беспрерывного труда и сражений в Сибири. Казалось, его уже ничем не удивишь, не поразишь. Но, сойдя в августовский теплый день на каменистый берег Абасуга, он почувствовал вдруг неописуемую радость, как при встрече с любимой.

И немудрено, это был первый острог, который он строил собственными руками, здесь он встретил любовь, здесь жили и служили верные боевые товарищи. Долгие годы Мирон не имел собственного дома, а малая родина осталась далеко и была недосягаема, как облака в небе. А без родных корней жизненные ветра носят человека, как перекати-поле. Оттого и прикипел он к Абасугскому острогу всем сердцем, потому и рвалась сюда его душа. Правда, здравый смысл подсказывал, что посещение острога лишь усугубит неприятные воспоминания, но что значит здравый смысл, когда твоими поступками командует любовь?

За три года службы Краснокаменск так и не стал для князя долгожданным и милым пристанищем. Там было крайне сложно и трудно развернуться, многие начинания тонули в разгильдяйстве и лени подчиненных, привычно относивших выполнение указов и распоряжений воеводы на завтра, после праздников, на потом. А ежели что и выполнялось, то спустя рукава, через пень-колоду, а то и после дождичка в четверг. Да и личная жизнь не задалась. Вскоре после расставания с Айдыной он был назначен воеводой и с головой окунулся в службу, так что для местных девиц на выданье оказался завидным, но бесперспективным кандидатом в женихи. И хотя, как все люди, нуждался в семейном тепле и покое, женитьбой голову не забивал, а из Краснокаменска рвался прочь при всякой возможности. Здесь, на Абасуге, Мирон ощущал не только простор и волю, но и небывалое счастье от общества близких по духу людей.

Всего двое суток прошло, как князь нагрянул в острог. Проверить, как Бауэр дела вершит, да и воздухом особенным подышать, старых друзей проведать — Петра Новгородца, Андрея Овражного, даже встреча с распопом Фролкой его обрадовала.

Одной из первых по приезде в острог встретилась ему Олена. Подоткнув подолы юбок, мыла она полы в приказной избе. Мигом узнала. Поджала сердито губы, словно Мирон был виновен во всех ее бедах-злочастьях. Тут и сынишка подбежал, резвый, черноголовый и что-то затараторил быстро-быстро, размахивая руками и притопывая от нетерпения босыми ногами. Но Олена прикрикнула на него, замахнулась мокрой тряпкой. Парнишка, вылитый Тайнах, тотчас спрятался за спину матери, но то и дело выглядывало из обильных складок верхней юбки озорное и любопытное личико, таращились на чужака круглые глаза-смородинки.

На вопросы о житье-бытье Олена отвечала уклончиво, смотрела исподлобья. И Мирон убедился, что прошлые обиды и смерть Тайнаха она до сих пор не простила и, как ни крути, разговора не получится.

Но, вспомнив Олену, он тотчас подумал об Айдыне. Здесь, в остроге, все напоминало о ней. Даже спать его положили в той самой светлице, где он впервые обнял и поцеловал юную кыргызку, где они трепетно и нежно любили друг друга…

Мирон перевел дыхание. Только он один во всем виноват, а тоска и ночные страдания — возмездие за то, что затянул в этот омут Айдыну — безоглядно, безответственно, не представляя, сколько горя в дальнейшем принесет им эта любовь.

Князь зло и в полный голос выругался. Годы сибирской жизни научили: дабы избавиться от нечисти и скверных дум, пошли их по матушке. Помогло и на этот раз! Рассудок мигом вернулся к делам казенным, мытным и торговым. Шесть лет назад, по прибытии в Сибирь, Мирон разбирался в них слабо. Но быстро науку освоил…

О сборе ясака в Краснокаменске не забывали днем и ночью, вели строгий учет мягкой рухляди, а соболя — особенно. Налоги собирали исправно — не мытьем, так катаньем: кто платить не хотел, выбивали силой. Потому и с купцов десятину исправно брали; и с ремесленников — кузнецов, да сыромятников, да оружейников, да гончаров, смотря по торгам и промыслам, — городовую и чрезвычайную деньгу получали. С рыбацкой слободы шла в казну гривна, а с кабаков и шинков катилась денежка питейная. С торговых судов, приставших к причалу, взимался алтын побережный…

Абасугский и Сторожевой остроги не отставали. Казаки и безопасность границ блюли, и ясак большей частью приносили вовремя, а сторожевые заимки и форпосты постепенно обрастали казачьими поселениями. Засевались поля, колосилась пшеница, тучные стада паслись у подножий сопок, а по склонам разбрелись многие отары овец. Звонко ржали в табунах кобылицы, призывая жеребят, сходились в схватках жеребцы.

Жизнь в степи текла по вечным законам, только другие люди пришли в эти земли со своими обычаями, верой, укладом. Совсем мало юрт осталось в исконной кыргызской землице. Но мир и спокойствие вернулись сюда навсегда. И уже рождались и подрастали дети, не ведавшие, что такое войны, не знавшие страшного слова «джунгар»…

А сибирская деньга бежала рекой, переливаясь из кулака в кулак, из сумы в суму с Катуни и Чулыма, Лены и Тунгуски, Енисея и Ангары в одном направлении — на запад, в Россию, в государеву казну. Сколько сквозь дыры просачивалось и оседало в кошелях дьяков, мытарей, корчемной стражи, воевод и царских вельмож — и вовсе неведомо. Не зря пословица в народе гуляла: «Украдешь на грош — раздавят, как вошь, украдешь сто тысяч — не велят и высечь!»

Начиная с осени и по весну, пока лед держался на реках, от дыма к дыму и от села к селу, от всех сибирских городов и деревень в Москву, а затем и в новый град Петров — Санкт-Петербург, везли купеческие поезда воск и сало, пеньку и соленую рыбу, мед и мороженую ягоду, сафьян и воловьи кожи, ревень, соль и всякую всячину. Везли мягкую рухлядь — тайно и явно, а обратно — табак и вина фряжские, персидские и хивинские ковры, шали из Кашмира, бухарские тонкие сукна, шелка и бархаты…

Не все возвращались домой живыми. Замерзали в снегах, погибали от голода и цинги, дубинок и топоров разбойников, волчьих зубов…

Мешали крепко сибирской торговле азиатские купцы — бухарские да китайские. Товары у них и прочнее были, и надежнее, и красивее. Сибиряки — и русские, и инородцы — наперебой скупали у них ткани, ковры, посуду. Но торговля та шла в ущерб казне. Китайцы испокон века налоги не платили, а бухарцы, пробираясь по тайным обходным тропам, оставляли с носом таможенные заставы и корчемных объездчиков. У корчемников, скрытно, без оплаты акцизов, проносивших вино, пиво, табак, соль, повсюду были свои люди, которые предупреждали о казачьих засадах. Но — самое главное — вся эта жадная до наживы орда требовала за свои товары меха. Вопреки угрозам и указам царя тайная торговля мягкой рухлядью процветала, и сколько ее уходило мимо казны — то никому не ведомо. Но зато сибиряки носили белье из азиатской бязи, а по праздникам наряжались в шелковые рубахи и платья из китайской фазы. И платки женские, и ризы священников шили из китайской голи. Китайской же тушью писали на бухарской бумаге подьячие и писари в съезжих избах, ею строчились челобитные и жалобы, злые наветы и прочие ябеды, чертились планы острогов и рисовались карты сибирских земель.

И все-таки, несмотря на контрабанду и воровство, в казну из Сибири поступало ясачной пушнины почти на миллион рублей. Мягкая рухлядь, добытая трудом таежного охотника, создавала богатства русского двора. За ее счет испокон века покупались заморские яства и вина для трапез, разноцветные кафтаны и платья, в которых знать щеголяла при дворе. Копившиеся в казне груды золота и серебра приобретались за меха в Европе и Бухаре и приводили в изумление иностранцев. Соболями и лисицами издавна платили цари монахам и попам за молитвы о здравии своем и об упокоении предков, за воинские победы, верность слуг и покорность холопов. Той же казною российская власть издавна привечала как византийских, так и греческих мудрецов, чтобы усерднее ратовали против всяких уклонений от православия.

Петр Алексеевич задумал построить новую Россию, но потребовалось и того больше золота и серебра, чтобы чеканить деньги на содержание регулярной армии, строительство кораблей и заводов, возведение новой столицы в чухонских болотах. И снова текла мягкая рухлядь за границу рекой… Пока полноводной рекой, но истощалась сибирская тайга, кочевал соболь все дальше на восток, и уже рыскали по горам, по долам опытные рудознатцы и ушлые старатели. Искали золото-серебро, железо и медь, ибо понимал Петр, что без собственных запасов невозможно построить могущественную империю и противостоять Европе в борьбе за мировое влияние…

Глава 34

Мирон перевел взгляд за Абасуг, на сопки. Трава там порыжела от неимоверной летней жары, но осень уже вступила в свои права, расцветив пурпурными пятнами редкие березовые колки по склонам, кусты боярышника и шиповника в ложбинах.

Бесконечная, холмистая степь купалась в солнечных лучах и лишь на горизонте терялась в зыбком сизом мареве. Казалось, вот-вот вынырнут из него острые пики с растрепанными ветром бунчуками [37]и флажками, и вновь послышатся звуки битвы: звон щитов, лязг сабель, топот копыт, свист стрел и яростные крики воинов. Но ушли времена жестоких сражений, когда на огромных, заросших ковылем просторах сталкивались лбами, ломали хребты и отсекали головы друг другу жестокие завоеватели и отчаянные защитники родной земли — кыргызы. Давно истлели кости погибших воинов, растащили их черепа по степи дикие звери, высохли пот и кровь, лишь озера остались — по поверьям, полные слез матерей и вдов, оттого, мол, они горько-соленые.

Можно подумать, размышлял Мирон, что высшие силы намеренно запечатлели те трагические события в призрачных степных миражах, чтобы люди не забывали, помнили: все в этом мире бренно — и власть, и богатство, и даже великим вождям уготованы смерть и забвение. Пройдут тысячелетия, появятся мифы и легенды, в которых реальность вытеснит фантастический вымысел. А настоящей останется только седая степь с ее полынными запахами, беспощадным солнцем и древними камнями — красновато-бурыми, словно в подтеках застывшей крови тех, кто покоится под ними…

Мирон смотрел на степь, а в голове роились, зудели и беспокоили, как скопище неотвязного гнуса, новые воспоминания. Теперь уже о том дне, когда джунгарские воины притащили его за конем на аркане — избитого, связанного по рукам и ногам, и бросили возле потухшего костра среди обглоданных костей — остатков ночного пира.

Он едва приподнял голову от земли и, превозмогая боль в избитом теле, окинул взглядом истоптанную людьми и лошадьми огромную поляну. Белые и синие палатки джунгарских воинов охватили ее подковой. Копья с хвостатыми желтыми флагами, обвитые красными и белыми лентами, торчали возле палаток дзангиров [38]. В центре бивака виднелись синие с белыми полосами шатры мергенов и личной охраны контайши. К древкам их копий были привязаны сабли, сайдаки с луками и стрелы в колчанах. С теневой стороны пологи шатров поднимались и крепились на тех же копьях, открывая взору сумки и мешки с провизией, сабли и мечи, посуду, воинские доспехи, сапоги и конскую упряжь…

А на холме в окружении знамен возвышался огромный желтый шатер контайши Равдана…

Сколько раз эти воспоминания заставляли сердце Мирона биться сильнее. Деляш, юная жена хана, чем-то напоминала ему Айдыну. Нежное лицо, высокие скулы, горевшие гневом глаза. Именно ей он обязан своим спасением, но не забыл князь о благородстве Равдана, который, в благодарность за спасение сына, отпустил с миром непримиримого врага…

— О, ты здесь, Мирон! — Голос немца вовремя прервал цепочку грустных размышлений.

Бауэр, опираясь на трость, с трудом поднимался по каменистой тропинке. Уже второй год немца донимали болезни. Суставы распухли, лицо приобрело землистый оттенок, грудь раздирал сухой кашель. Ничего не помогало — ни отвары сибирских трав, ни мази, ни парная баня. Петро Новгородец трижды укладывал его животом на порог, рубил тупым топором на спине банный веник, читал заговор: «Секу, секу, секу, высеку овечку; секу, секу — двадцать, высеку — пятнадцать». Но тоже не помогло! И даже барсучий жир, которым Фролка-распоп усердно поил немца, не пошел впрок чахнувшему Бауэру.

— Я здесь не сдюжить, — жаловался он Мирону, — отпусти в столицу, иначе помереть.

После долгих раздумий пришлось внять просьбам немца. Это и стало главной причиной того, почему воевода прибыл в острог. Надобно было назначить преемника Бауэру, но прежде требовалось провести ревизию. Дружба дружбой, а служба службой. Уже не раз князь сталкивался с махинациями острожных приказчиков и подьячих, сидевших на хлебных местах в приказной избе. Пошаливали те и с вверенной им казной, и с собранным ясаком, и с денежным жалованьем служилых людей. Умудрялись придержать государеву деньгу, пустить в оборот, ссудить под проценты. Бауэр же вершил дела честно и по-немецки аккуратно. Учет ясака вел тщательный, с купцами не заигрывал, ущерб казне, если и случался, то незначительный, и по тем статьям, где без нарушений явно было не обойтись. Словом, Мирон остался доволен немцем и сильно жалел, что лишается лучшего приказчика острога, замены которому долго не удавалось подыскать, пока не остановил выбор на Андрее Овражном.

— Что случилось? — насторожился Мирон и поспешил навстречу, понимая: только чрезвычайное происшествие могло заставить Бауэра подняться по камням. Иначе велел бы своему порученцу отыскать воеводу.

— Ничего не случилось, — немец остановился, оперся обеими руками на трость, с трудом перевел дыхание. — Вот захотел напоследок постоять рядом с тобой, мой друг, насладиться, как это? Sibirische Landschaft… [39]

Воздух из легких вылетал со свистом, тяжело, но щеки Германа порозовели, глаза под тяжелыми веками сверкали.

— Вернусь ли я в эти края — неведомо, — сказал он и вздохнул. — Но надеюсь закончить свой труд достойно. Большой сундук бумага иметь. Meine Truhe hat ein großes Gewicht [40]. План острога в Сибирский приказ везти, перепись насельников по дворам и животу ихнему, по торговле и ремеслам. И свой заметка про жизнь в Сибири. Многие люди должны знать, как прекрасна, как богата эта страна. В Европе напрасно считать ее дикий край. И пусть дикости здесь хватать, все ж ее во стократ меньше, чем в России, тебе ли не знать об этом?

— Ты взялся за большое дело, — сказал Мирон и слегка сжал ему плечо. — Но будь осторожен. Я знаю твою честность и уверен: кое-что не понравится государю, да и церковь будет против некоторых откровений.

— Только Создатель решать, чьи намерения и дух праведны, — едва заметно скривился Бауэр. — И кто заслужить, тот получать награды небесные и земные. Всякий по делам своим! Господь всех рассудить. Ваш Священный Синод требовать, чтобы умножали число принявших Святое Крещение, но без тех мер и средств, что не носить в себе Евангельский дух: не принуждать, не угрожать, не обольщать подарками, но всегда действовать, как апостолы, честно и искренне. Потому как в глазах дикарей даже крестильная рубаха — вещь дорогая и потому — прельщающая. А что происходить на самом деле?

Герман с трудом перевел дыхание, но справился с приступом кашля. Глаза его полыхали гневом.

— Попы пробираться в отдаленные и дикие места, где проповедовать на русский язык тем людям, кто не понимать, как по-русски говорить. И принуждать к крещению тех, однако, у кого больше живота и прочего пожитку — видеть, обольщать награждением: поить пьяными или устрашать разными случаями, а как при крещении действовать, того неизвестно. Я знать много о том, как попы молитвить законопреступные браки [41], а скуфью им за то архиерей не снимать…

— Ты не прав, Герман, — князь недовольно поморщился. — Православие объединило русский народ, не позволило ему распасться на части. Благодаря вере мы пережили монгольское нашествие. Поэтому русская церковь привлекает великое множество инородцев. Любой из них, будь то мордвин, тунгус, пермяк или татарин, приняв крещение, становится русским по духу. Сколько славных фамилий — Тургеневы, Карамзины, Нарышкины, Тютчевы, Шереметевы, Юсуповы — имеют ордынские [42]корни. А посмотри на наших славных казаков. Стержень у них крепче некуда — православная вера. Где бы и когда бы они ни защищали рубежи российские, делали это честно и искренне — за веру, царя и Отечество!

Герман скептически усмехнулся:

— Царь Петр кардинально все менять в церковный устройство. Патриаршество отменять, а Духовная коллегия управлять зольдат. Нет, как это правильно говорить? Oh, ja! Er ist Offizier! [43]Теперь в церквах тайну исповеди нарушать, попы доносить на своих прихожан. Разве то Богу угодно? А что сказать Петр, когда архиереи пытаться выбрать патриарх? Он воткнуть свой кортик в стол и сказать: «Вот вам булатный патриарх! Так и жить вам!»…

Мирон покраснел от негодования, открыл было рот, чтобы возразить немцу, но достойно ответить не успел.

Внизу, под обрывом истошно завопил Никишка:

— Воевода! Мирон Федорыч! Андрюшка Овражный с дозору прибыл! Важную весть привез! В приказной избе дожидается!

— С дозору? — поразился Мирон. — Почему ничего не знаю?

И строго посмотрел на Бауэра. Тот пожал плечами.

— Ты спать ложиться, когда крестьянин прискакать. Громко кричать, что кыргызы на острог идут. Я быстро решать послать Андрюшку с его казаки на разведку.

— Кыргызы? Откуда им взяться? — Мирон недоверчиво усмехнулся. — С перепугу или после доброй чарки тому крестьянину привиделось?

Бауэр только развел руками. И тотчас над краем обрыва возникло красное и грязное лицо черкаса, видно, лез по откосу напрямую. Вскарабкавшись на камни, Никишка поднялся на ноги, смахнул пот со лба. И, слегка задыхаясь, сообщил:

— Андрюшка грит, Айдынка со своим табором к острогу кочует. Со всем скарбом и животом, со стариками и детьми малыми. А воинов у нее раз, два и обчелся…

— Айдына? — Мирон на мгновение потерял дар речи. — Далеко от острога?

— Да верст десять, кажись, осталось. По бродному месту Абасуг перешли. Андрюшка велел казакам, что в тех краях дозором стоят, особо не высовываться и кыргызов пока не тревожить. Похоже, не с войной идут, а от беды бегут! — Никишка озадаченно почесал в затылке. — К вечеру небось заявятся…

Но Мирон уже его не слушал. Он торопливо спускался по тропе к острогу.

Никишка посмотрел ему вслед и озадаченно хмыкнул:

— А ведь самое важное не сказал! Айдынка с дитем едет, в седле его держит, поперед себя! Значитца, точно воевать не будет…

И заспешил вслед за князем.

Герман Бауэр молча проводил их взглядом, затем что-то пробурчал по-немецки и, тяжело опираясь на трость, тоже направился к острогу.

Глава 35

С крепостной стены Мирон наблюдал в подзорную трубу за тем, что происходило под сопкой, с которой наступали когда-то на острог воины Тайнаха. С ее вершины раненый, но несломленный бег призывал на помощь кыргызских богов, отчаянно проклиная орысов.

Но где теперь Тайнах? Разметала его кости вешняя вода, растащили по норам жадные звери. Вон даже Айдына, до последнего не желавшая идти на поклон к русским, вынуждена искать у них спасения. Почти никто в остроге не сомневался: только смертельная опасность заставила юную чаадарскую княжну покинуть родные земли.

Прошло около трех часов с того времени, как из-за сопки показались кыргызы и стали под ней табором — открыто, но без привычного гама, битья в бубны и воинственных воплей. Удивительно, даже лошади не ржали, и дети не плакали. Но костры развели, и, судя по тому, что было их немного, совсем мало людей осталось в улусе Айдыны. Полсотни семьей или чуть больше. Ближе к ночи показались всадники при оружии. Десятка три — слабая защита! Куда остальные воины запропали, понять несложно было: Чаадарский улус понес жестокие потери в схватках с джунгарами.

Мирон опустил трубу и в недоумении посмотрел на окруживших его друзей — Бауэра, Андрея Овражного, Петра Новгородца, Никишку.

— Стражу выставили. Неужто боятся нападения? Зачем тогда пришли?

— Да, с их силами против наших служивых не выстоять, хоть днем, хоть ночью, — усмехнулся Петро Новгородец. — Айдынка — девка умная, хитрая, с таким воинством на острог не полезет. Думаю, за помощью она пришла.

Овражный недоверчиво покачал головой:

— Отчего ж тогда гонцов не шлет, если с миром явилась? Чего ждет?

— Гордая она! — подал голос Никишка. — Пуще смерти боится показать свою слабость.

— Но и нам не с руки своего гонца послать, — нахмурился Бауэр. — Невелика курица, чтоб петух к ней бегать!

Все рассмеялись, кроме Мирона. Он снова поднес трубу к глазам, но ничего не изменилось в кыргызском лагере. Поставленные полукругом кошменые юрты отгородили табор от постороннего взгляда. Вдобавок, обзору мешали кусты и вечерние тени, что легли на сопки. Сизые столбы дыма стелились над становищем, в небе догорала заря, а ближе к ночи до острога долетели глухие звуки — то в таборе ударили в шаманский бубен.

— Духов своих вызывают, — бурчал рядом Никишка. — Боится чего-то Айдынка, сильно боится.

— Без тебя вижу, что боится, — сказал устало Мирон. — Если утром не снимутся, значит, и впрямь дела плохи у нее!

— Куда там плохи? Хуже некуда дела! — вздохнул Никишка. — Иначе зачем столько верст киселя хлебать со всей оравой? Прижал их джунгар, всю кровушку из них выпил. Значитца, один выход у Айдынки остался: тока к нам под крыло. А по-иному сгинут. Как пить дать, сгинут!

— Не каркай! — рассердился Мирон и приказал: — Иди-ка лучше спать! Завтра чуть свет подниму!

— А вы как же? — встрепенулся Никишка. — Всю ночь на стене торчать будете? Что толку с того? Утром все решится. Уж поверьте мне и не мучайте себя понапрасну.

— Иди, иди! — отмахнулся Мирон. — Как-нибудь сам разберусь, без твоих советов!

Никишка нехотя направился к сходням, несколько раз оглянувшись при этом, но, уже спускаясь с полатей, проворчал:

— Чего маетесь попусту? Забыла вас Айдынка! Вон дите у нее! Получается, мужняя женка она таперича!

— Дите?! С чего ты взял, что это ее дите? — опешил Мирон.

Но Никишки уже и след простыл, так что вопрос остался без ответа.

Долго в ту ночь смотрел князь на огни кыргызских костров, тускло светившие сквозь туман. Горькие думы бередили душу, сжималось от мрачных предчувствий сердце. Он не верил, что Айдына забыла его, но ведь три года прошло. Девочка давно превратилась в женщину, и кто знает, возможно, ей пришлось выйти замуж. Против воли, конечно, в угоду обычаям рода.

Мирон понимал, что пытается оправдать, найти объяснение тому, что и объяснять не требовалось, только понимание это давалось с величайшим трудом, с зубовным скрежетом, с нечеловеческой болью, разрывавшей его сердце. Никогда прежде он так не мучился, не изводил себя, как этой ночью. Давние тревоги и страдания казались ничтожными в сравнении с теми, что он испытывал, наблюдая за кыргызским табором в ожидании желанной встречи с Айдыной. Только теперь уже сомневался: нужна ли эта встреча и настолько ли она желанна?

Слова Никишки разрушили последнюю надежду, мгновенно превратили ее в прах. Зато Мирон наконец осознал, что никогда, даже в самых смелых мечтах, не представлял Айдыну своей женой. Но почему же тогда весть о ее замужестве чуть не сразила его наповал?

Только под утро князь Бекешев спустился в свои покои. Всего за несколько часов он осунулся до неузнаваемости. Черты лица обострились, глаза ввалились. Никогда он не думал, что любовь может лишить разума. Но только солнце поднялось над башнями острога, снова был на крепостной стене — измученный ночным бдением, издерганный, с черными провалами глазниц и лихорадочным румянцем на щеках.

Товарищи его, толпившиеся неподалеку, посматривали неодобрительно, но лезть с вопросами остерегались. Знали крутой нрав молодого воеводы. Но он шибко внимания на их взгляды не обращал, шепотки не слышал. Целиком был занят наблюдением за кыргызами. И лишь изредка опускал подзорную трубу, видно, когда затекала рука.

Но Айдына не спешила. Из-под сопки не уходила и гонцов не присылала. И лишь к полудню, когда весь острог истомился в ожидании, от табора отделились три всадника и подъехали к восточной башне. Ее ворота открывались редко. В последний раз — во время нападения Тайнаха на острог. Намеренно или нет, но кыргызы выбрали именно эту дорогу — пустынную, с тележной колеей, которая давно заросла травой. Но скорее всего оттого, что там, под стеной острога на неудобных землях — крутом каменистом откосе, — никто пока не селился. Иначе послам пришлось бы миновать посад. На копье одного из воинов болталась белая тряпка, которой он принялся отчаянно размахивать и что-то кричать по-кыргызски.

— Однако, вас, Мирон Федорыч, требуют! — предположил Никишка, выдвинувшись из-за спины князя, и тут же присвистнул от удивления: — Матерь Божья! Глянь-ка, неужто Киркейка пожаловал? Ишь, заматерел, щучий сын, не признать сразу!

Но князь и без Никишкиной указки разглядел Киркея. Тот и впрямь возмужал, раздался в плечах. Левую щеку бывшего табунщика перечеркнул грубый шрам, изуродовавший его лицо до неузнаваемости. Только глаза остались у Киркея прежними — узкие щелки под тяжелыми веками, они полыхали мрачным огнем.

— В острог не впускать, — сквозь зубы приказал Мирон. — А спуститься к ним надобно!

— Тебе негоже идти, — подал голос Овражный. — Много чести Киркейке! Я пойду, разузнаю, с чем пожаловали!

— Я пока в остроге приказчик, — неожиданно рассердился Бауэр. — Мне разговаривать с кыргызами.

И, не дожидаясь, что по этому поводу скажет воевода, направился к сходням.

Но Мирон лишь крикнул вслед:

— Никишку толмачом возьми! Быстрее управитесь.

И снова поднял подзорную трубу. Сквозь ее стекла Киркей, казалось, смотрел на него в упор. Рот его кривился в злой усмешке. Уж его-то не заподозришь в мирных намерениях. Князь недовольно поморщился. Будь его воля, Киркейке не поздоровилось бы. Еще свежа была память о том, как кыргызы чуть не прикончили Мирона, когда табунщик принялся орать во все горло, что подлый орыс тяжело ранил бега Эпчея…

Воротные служивые оттянули в стороны тяжелые деревянные створки, обитые для крепости железными полосами, и Бауэр с Никишкой в сопровождении трех верховых казаков вышли из острога. Немец выступал с гордо поднятой головой. И, хотя отказался от трости, почти не хромал и шляпу перед послами Айдыны не снимал. Никишка держался за его спиной, но особого почтения к ним тоже не выказывал.

Кыргызы первыми потянули шапки с голов, спешились и, держа лошадей в поводу, двинулись навстречу — Киркей впереди, остальные — на пару шагов сзади. Из чего Мирон сделал вывод: именно Киркею доверила Айдына вести переговоры, хотя и знала о его давней неприязни к русским. Но почему бывший табунщик обрел столь большое влияние? С чего вдруг? Если только…

Мирон мгновенно покрылся холодным потом. Ужели чаадарская княжна стала женой этого отродья — сына батрака, или как там у них называется, кыштыма? Князь едва не взвыл от внезапной догадки. Он отчетливо, словно и не прошло три года с лишком, вспомнил те откровенно жадные взгляды, которые Киркей бросал на Айдыну. Неужто табунщик добился своего? И ребенок Айдыны от него?

Мирон стиснул зубы и с трудом перевел дыхание. Как же ему хотелось немедленно сбежать с крепостной стены, схватить за грудки Киркея и вытрясти из него пусть горькую, но правду об отношениях с Айдыной. Ревность разгорелась и полыхала тем убийственным пламенем, которое поглощает и разум, и все остальные чувства. Но внешне князь ничем не проявил свое волнение, лишь вспухли желваки на скулах да покраснели от напряжения глаза.

Наконец он опустил подзорную трубу. И без того хорошо было видно, что Бауэр и Киркей встретились и перебросились несколькими фразами, после чего кыргызы вновь вскочили на коней, а немец и Никишка направились к воротам.

— Чего они хотят? — нетерпеливо спросил Мирон, успевший спуститься с крепостной стены еще до того, как немец и черкас вернулись в острог.

Бауэр молча окинул его взглядом, но ничего не успел сказать. Его опередил Никишка:

— Айдынка желает встретиться с вами, Мирон Федорович!

Немец недовольно покосился на него, и Никишка с виноватым видом отошел в сторону и пробормотал:

— Я ведь того… Ничего… Просто порадовать спешил…

Бауэр нахмурился, с негодованием произнес по-немецки:

— Vor dem Vater in die Hölle eilen!

Но тут же исправился, пробурчал по-русски:

— Поперед фатера в ад гулять? In einem Moment [44]идти на цугундер получать шпицпрутен! Sehr schnell [45], болван!

Лицо у Никишки вытянулось, и он мигом переместился за спину князя, от греха подальше! А немец продолжал уже другим тоном, ровным и бесстрастным:

— Айдына просить позволения встретиться с воевода. Она готова шертовать русский царь.

— Даже так? — удивился Мирон. — Видно, и впрямь припекло!

— Об этом гонец не сказать, — буркнул Бауэр, — но я иметь смелость дозволять от твой имя. Или я не иметь право так поступать?

— Ты все правильно сделал, Герман, — Мирон похлопал его по плечу. — Думаю, к визиту княжны следует подготовиться, чтобы видела, как уважительно мы относимся к ее решению.

И не выдержал, улыбнулся.

— Со всем размахом и широтой русской души принять. Накрыть столы, чтоб ломились от угощений, а пиво и вина лились рекой. Подарки тоже приготовить щедрые, не скупиться и не причитать по этому поводу.

Последнее замечание относилось явно к Бауэру, но немец лишь скептически скривился.

— Не царская особа, чтоб ломать шапка перед ней!

Мирон с досадой отмахнулся. Он жил предчувствием скорой встречи, и ему было наплевать и на ворчание немца, и на недоуменные взгляды товарищей, и даже на то, что Айдына теперь чужая жена… Ему и только ему, властью, данной Петром, решать, кого и как, с почестями или без, привечать на вверенных ему территориях.

— Ты впустишь кыргызов в острог? — тихо спросил Овражный. — Как бы чего не вышло! Поначалу лучше переговорить с ними в ином месте, за пределами городка.

— Предлагаешь выехать навстречу? — посмотрел исподлобья князь. — Показать кыргызам, что мы до сих пор боимся и не доверяем им? Нет, тут другой случай. Глянь, у Айдыны воинов осталось — по пальцам пересчитать. Под твоим началом казаков больше, чем весь их табор.

— Тебе виднее, — не сдавался Андрей, — но я бы поостерегся допускать их в острог. Будто не знаешь, насколько коварны кыргызы! Будь их с десяток, и то натворят пропасть бед.

— Воины и все прочие останутся за воротами. Пропустим только Айдыну и ее сопровождение.

— Как же она без воинов? — опять влез с вопросами Никишка. — Как раз без воинов она не зайдет. Я бы тоже усомнился…

— Шпицрутен колотить на цугундер… — буркнул Бауэр.

И Никишка поспешно ретировался за спину князя.

— Да не поведет она за собой весь табор, — подал голос Петро Новгородец. — Что у нее, головы на плечах нет, чтобы такую ораву в острог тащить?

— Дело говоришь, Петро, — обрадовался поддержке Мирон и посмотрел на Андрея. — Не замечал я раньше, чтоб ты опасался кыргызов. Или сам постарел, или сабля рубить разучилась?

Атаман смерил его негодующим взглядом.

— Полно смеяться, воевода! Никогда Ондрюшка Овражный по ярыгам от кыргызов не прятался. И стрелу грудью встречал, а не седалищем. Потому и твержу: держи ухо востро, коли кыргыз вблизи острога околачивается…

— Ладно, ты прав, наверно, — нехотя согласился Мирон. — Расставь казаков и стрельцов на стенах. Но шашками пусть не размахивают да мушкетами шибко не трясут.

Князь посмотрел в небо, белесое от жары.

— Ни тучки! Сентябрь уже, а солнце жарит, как в июле. Ветерка бы, да посвежее! — И приказал: — Всем разойтись и готовиться к встрече! От государевой щедрости поить-кормить будем, а не по собственному разумению. Только посмейте ударить в грязь лицом!

Развернувшись, князь направился к приказной избе и уже не слышал последние реплики, которыми обменялись его товарищи.

— Однако, совсем голову потерял воевода, — сокрушенно произнес Овражный.

А Петро Новгородец его одернул:

— Сам башку не теряй. Чай, скоро приказчиком станешь! Потому слушай старших и воеводе не перечь. Он у нас ндравный, живо пошлет тунгуса воевать, а то и к братским людишкам [46]норов поумерить.

Глава 36

Солнце перевалило зенит, но палило по-прежнему нещадно. Бауэр — в суконном кафтане и треуголке — обливался потом. Взгляд у него был мрачным, тонкие бледные губы сжаты в полоску, но Мирон делал вид, что не замечает его недовольства. Как бы ни злился немец, но до конца ревизии он оставался приказчиком острога. И, значит, встречать кыргызов полагалась ему, а не воеводе. Да еще на расстоянии полета стрелы от крепостных ворот. Так на Руси издавна встречали важных послов. И это Бауэру крайне не нравилось. Не верил он в добрые намерения кыргызов. Считал их хитрыми и коварными, способными в любой момент загнать нож в спину.

И все-таки перечить не стал. Знал, что по казенным делам князь никому поблажек не делал, уговорам не поддавался: положено послов встречать за стенами крепости — будь добр, следуй давно заведенному протоколу. Правда, сибирские воеводы редко отягощали себя условностями дипломатии, и с местными бегами и башлыками не шибко церемонились, но тут немец был в какой-то степени солидарен с Мироном. С немецким тщанием он пытался соблюдать российские законы и очень болезненно переживал те случаи, когда приходилось их нарушать. А со временем почти уверился, что в России законы намеренно пишутся так, чтобы всегда находились лазейки или обходные пути для проходимцев и корыстных людишек. Мысли свои Бауэр старался не выдавать, но в записках о житье-бытье в Сибири на нелестные высказывания отнюдь не скупился.

Мирон в этот раз на стену не поднялся. Решил ждать кыргызов в съезжей избе, возле которой уже расстелили ковры для неожиданных гостей. Сторожам на башне велели мигом сообщить об их появлении, чтобы Бауэр, в сопровождении толмача и конных казаков, успели выехать навстречу.

Но князь только-только успел заступить за порог острожной канцелярии, как караульные дружно завопили во все горло:

— Едут! Кыргызы едут! Пять верховых и собака!

Махом очутившись рядом с Бауэром, Мирон перекрестился.

— Ну, с Богом, давай!

Немец скептически хмыкнул и дернул поводья. Подумаешь, сотня кыргызов припожаловала, а воевода волнуется, словно мир с туретчиной заключает. Какая в том выгода, если Айдына присягнет на верность русскому царю? Прошли времена, когда кыргызы хозяйничали в Присаянье и мешали русским проникнуть глубже на юг, в пределы благодатной Минусинской котловины. Совсем недавно считалось несказанной удачей заполучить в союзники кого-то из князей, хотя казне они обходились очень недешево. Однако местные беги изменяли государю с той же легкостью, с какой присягали ему на верность. Уж воеводе ли не знать, что кыргызы всегда причиняли массу беспокойств Краснокаменскому и Абасугскому острогам, да и прочим городам, близ которых кочевали, потому как верность их собственным клятвам была столь же недолговечна, а поступки непредсказуемы, как февральская оттепель.

Не далее как накануне Бауэр долго сидел над своими записками. Скрипело перо, в тусклом свете чадившего гарнеца рождались новые строки:

«Те людишки кыргызские то Российской державе покорялись, то паки от оной отпадали, то к мунголам, то к калмакам приставали, бо тайную корысть завсегда имели. И непрестанными своими набегами российским поселениям великий вред причиняли. Оттого россияне довольно им отмщевали, вельми осердясь жестокими нападениями. Наконец совсем из Сибири убравшись, перешли кыргызцы к калмакам, и теперь оне под именем Бурут проживают и кочуют к югу и западу от реки, что Иртыш зовется…»

Тяжелые створки ворот открылись со скрипом, медленно, будто нехотя, и Бауэр в сопровождении казаков покинул острог. Мирон проводил их взглядом и перевел его на Овражного, который только что спустился с башни. Казачий атаман сосредоточенно пытался разжечь трубку, но, заметив, что воевода смотрит на него, отставил свое занятие и пояснил:

— Айдынка и впрямь с малым дитем. При себе его в седле держит. Еще старуха с нею, и этот, косоглазый со шрамом, что давеча подъезжал. А с ними два кыргыза в куяках и пес. Здоровущий, что твой медведь!

— Адай это, пес Айдыны, — кивнул Мирон. — Свирепый зверюга! А старуха, наверно, Ончас — ее тетка. Суровая бабка, коли не по нраву придешься — пиши пропало!

Овражный покосился на него, но промолчал. Тревожно было атаману, хотя и не понимал — отчего? Не вражья орда под стены острога подвалила, а всего-то горстка кыргызов, крепко потрепанных джунгарами. Ему ли опасаться тех, с кем множество раз сходился в схватках? Бился не на жизнь, а на смерть. Чаще в бегство их обращал, да и сам с казачками бывало едва уносил ноги, коли ратное счастье отворачивалось. Но, если большую часть жизни провел в седле, а свист стрел слыхал чаще, чем пение птиц, невольно начинаешь верить предчувствиям. Особенно мрачным, потому что они, как ни странно, имеют обыкновение сбываться.

Атаман стиснул зубы так, что заныли челюсти. Не смог Андрей объяснить толково воеводе, чего следует опасаться. Потому, наверно, и не внял князь его предупреждениям и, эвон, опять направился к башне. Ужель так обрадовался появлению Айдынки? Как малец при виде медового пряника, чуть ли не в пляс готов был пуститься…

Овражный с недоумением посмотрел на трубку, что до сих пор сжимал в руке, с досадой сунул за голенище сапога, и — надо же! — промахнулся. Трубка вывалилась, ударилась о камень… И ведь нередко с большей высоты падала — и с коня ее ронял, и с крыльца приказной избы, как-то даже с крепостной стены упустил — и хоть бы хны, а тут сразу вдребезги — только чубук цел остался.

— А-а, чтоб тебя! — сердито бросил атаман и раздавил обломки каблуком. — Все не слава Богу! — И крикнул вестовому: — Коня мне!

Тем временем Мирон, забыв абсолютно о данном себе обещании оставаться спокойным при любом повороте событий, почти бегом забрался на башню и вновь приник к окуляру подзорной трубы. Как оказалось, вовремя!

Айдына с малышом, державшимся за луку седла, и рядом с ними Бауэр уже подъезжали к острогу. Следом двигались Киркей в куяке, но без шлема, и Ончас в синем шелковом халате с красным воротом и широкими обшлагами, щедро украшенными вышивкой, перламутровыми пуговицами и мелкими раковинами. Седые косички на этот раз были спрятаны под огромной бобровой шапкой, из-под которой выглядывало сильно постаревшее сморщенное личико. В зубах у старухи курилась дымком ганза — с ней Ончас не расставалась ни при каких обстоятельствах.

Хозончи [47]Айдыны и казаки замыкали процессию, которая приблизилась к воротам и остановилась в ожидании, когда те вновь откроются.

Сердце Мирона замерло на мгновение и забилось неистово где-то в горле, отчего у него перехватило дыхание. Он смахнул со лба пот, который заливал глаза и мешал ему наблюдать за происходившим внизу, и снова прилип к окуляру.

Айдына была в доспехах, но без шлема, в собольей, с верхом из алого сукна шапке — остроконечной, богато вышитой тем же узором — листиком клевера, как на кафтане Ончас. Поверх доспехов она накинула широкий плащ — то ли шелковый, то ли бархатный. Он был темно-вишневого цвета и унизан сверкающими серебряными бляшками, издали похожими на перья, отчего казалось, что это и не плащ вовсе, а крылья большой птицы, которая, быть может, только и ждала, чтобы взмыть в небо.

Но Мирона больше поразил не плащ, а то, что виднелось на шее княжны. Такой красоты он в жизни не встречал — витая золотая гривна с драгоценными каменьями, которые вспыхивали и переливались под лучами солнца. Была она шириной с ладонь или чуть больше. И горела, как костровой жар, и сверкала едва ли не ярче вкрапленных в нее яхонтов. Блестели и многочисленные браслеты на руках, и кольца на пальцах. Айдына едва заметно покачивалась в седле, шевелила поводьями, отчего вся эта краса отбрасывала сотни бликов, играла, сияла и ослепляла так, что хотелось зажмуриться.

Гривна, очевидно, была слишком тяжела для тонкой девичьей шеи, отчего Айдына держалась в седле неестественно прямо. Вдобавок украшение подпирало подбородок и задирало его вверх, придавая хозяйке важный, надменный вид. Одним словом, в острог собиралась въехать гордая и властная повелительница, а не сломленная горем, покорившаяся обстоятельствам женщина. И хотя на лице Айдыны читалась усталость, а под глазами залегли тени, она несказанно похорошела. Ровным счетом ничего не осталось от той девушки-подростка, какой ее знал и любил Мирон. Ни худобы, ни порывистых движений… И лицо округлилось, и плечи пополнели, и грудь… Видно, появление ребенка сказалось, которого родила совсем недавно.

Малыш — в красном кафтанчике, лисьей шапке с хвостом и крохотных сапожках с загнутыми на татарский манер острыми носами, — сидел перед нею, схватившись за луку седла. На вид ему было года два, но Мирона дети занимали мало, тем более не волновал их возраст. Он поспешно сбежал вниз и направился к съезжей избе. Караульные на башне проводили его насмешливыми взглядами.

— Глянь, Трошка, — сказал один из служивых и расправил сивые, пожелтевшие от табака усы. — Больно резвый у нас воевода. Скачет аки стригунок на отавах. Чай пора остепениться!

— А тебе кака забота? — одернул его такой же сивоусый, пропахший потом товарищ. — Воевода седни здесь, завтра — там, только мы его и видели! А вот в приказчики наш атаман метит. Авось и послабит когда по службе. Считай, не чужие мы ему!

— Ондрюшка-то? — скривился первый. — Как же, жди-дожидайся у синь моря погоды! Оне, Ермила, как до власти дорвутся, махом о нашем брате забывают!

— Правду гуторишь, — вздохнул второй. — Им наши беды, что в тайге короеды…

И оба старых товарища, перекрестившись, взгромоздили тяжелые самопалы [48]на плечи и принялись обходить караульную башню навстречу друг другу, то и дело бросая взгляды окрест: на ближние сопки, бескрайнюю степь и на кыргызский лагерь вдали, затянутый дрожащей палевой дымкой…

— Ого! — первым вскинулся Ермила. — Какая дура из-за Абасуга прет! Не иначе ливень свалится! Духота не зря давила!

И вправду, из-за дальних гор вдруг вылезла туча. Черная, как печная сажа, с рваными белесыми краями. Даже издали она смотрелась зловеще, словно огромное живое чудовище, мигом поглотившее горизонт. Над головой вовсю еще сияло солнце, но уже носились в воздухе ласточки и стрижи, а коршуны, день-деньской кружившие над степью, мигом исчезли. Стих и ветер, задувавший в бойницы башни, присмирели воробьи, чирикавшие под крышей, перестали ворковать голуби на церковной колокольне…

— Лишь бы град не принесла, — озабоченно молвил Тришка и, скомкав суконную шапку, вытер ею обильный пот, стекавший по щекам. — А то жито поспело, побьет ведь. Останемся в зиму без хлебушка…

Глава 37

А внизу, на острожной площади, царили другие заботы. Айдына и ее люди въехали в открытые ворота, и толпа возле приказной избы взволнованно загудела. Мирон выхватил взглядом Олену с дитем на руках, Фролку-распопа. Они теснились позади всех, но тянули шеи, чтобы разглядеть происходившее на площади, где уже спешились всадники. Айдына передала ребенка Ончас, и тотчас Адай улегся у ног старухи, словно показал всем, что она и малыш под надежной защитой.

Бауэр протянул руку Айдыне, приглашая подняться на крыльцо, но Мирон сбежал навстречу. Остановился напротив, обвел жадным взглядом ее лицо, забыв на мгновение, зачем она здесь, но вовремя одумался, не обнял за плечи, не прижал к груди.

— Здравствуй, — сказал тихо. — Не чаял уже встретиться. Что привело тебя в острог, Айдына?

Глаза ее блеснули, на щеках выступили красные пятна, видно, спокойствие давалось нелегко, но голос звучал ровно, а на лице — ни тени испуга или замешательства.

— Джунгары дважды нападали на наш улус, Мирон. Оба раза мы выстояли, но потеряли лучших воинов. Мой народ не отступит и не покинет родную землю, а воины будут драться с джунгарами, пока не прольется последняя капля кыргызской крови. Но тогда народ Чаадара исчезнет с лица земли. Я знаю, орысы пришли сюда навечно. У вас есть огненный бой, у вас есть сила. Вы не страшитесь мунгалов и ойратов. Поэтому только орысы смогут защитить мой народ от истребления.

Перевела дыхание и заговорила опять, но не было в тех словах ни подобострастия, ни заискивания слабого перед сильным. Смотрела она жестко, а голос звучал решительно:

— Старейшины Чаадара, его лучшие люди — чайзаны, много дней думали, как поступить, но нашли мудрое решение: бить челом Белому Царю, чтоб служить под его высокой рукой своими головами. Защити, воевода, женщин и детей, стариков защити огненным боем. У нас мало воинов, но каждый стоит десяти, и каждый будет преданно служить Белому Царю. Рубиться они горазды, и стрелы далеко пускают, и смерти не страшатся, и спины не покажут нашим общим врагам. Я знаю, ты — хороший воин, Мирон. Ты помог нам победить всесильного Равдана. Помоги и сейчас. Мне тяжело просить об этом, но иначе Чаадару не выстоять.

Мирон пристально посмотрел ей в глаза. Айдына взор не потупила, не отвела. И тогда он произнес твердо и громко, как и подобало воеводе в таких случаях. Чтобы все слышали и знали, какое решение он принял. Очень важное решение:

— Белый Царь благосклонно относится к тем, кто просит его покровительства и защиты. Я здесь его именем — Петра Алексеевича, государя всея Руси, и его властью говорю. Ежели от своих клятв не откажешься, будет вам подмога от русских ратных людей. Станете вместе охранять рубежи российские, а придется с врагом биться, так и в том ущерба иметь не станете. Положу всем за службу государево жалованье. А нет, так клятву можешь дать, что ясак будешь платить от кыштымов своих, раз в год по два соболя с каждого лука. От нас же будет вам против джунгара защита.

Айдына приняла от Бауэра кубок с вином, на дне которого лежала золотая монета, отпила из него и передала Мирону. Не спуская глаз с княжны, он допил вино, а затем протянул ей с ножа ломоть еще теплого хлеба. Айдына и хлеб отведала, а затем приложила ладонь к груди, обвела взглядом всех и сказала негромко, но решительно:

— Я — Айдына, шертую [49]по своей вере и за весь род Чаадара великому Белому Царю. И потому быть мне и всему моему роду под его государевой высокой рукой в вечном ясачном холопстве без измены. И служить мне государю своему царю во всем по правде без лукавства и хитрости. И стоять за государя своего со всем народом Чаадара там, где государем велено будет на службе стоять, не щадя головы своей и до смерти. В бою не изменять, ни к какому дурному и воровскому злому умыслу не приставать и ясак ежегодно давать от кыштымов, что в прежних годах великим государям ясаку не плачивали. На том на всем государю Белому Царю шертую. Что в сей книги писано, по тому мне так и поступать.

И приложила родовую тамгу к шертовальной записи.

— С Богом! — сказал князь и перекрестился, а затем поднес Айдыне саблю для борьбы с врагами и нагайку для наказания непокорных — то, что подтверждало согласие обеих сторон жить в мире и служить одному Отечеству. А следом вручил знамя, на котором были вышиты солнце и слова: «Никому не уступает» — напоминание мунгалам и джунгарам, что за чаадарским народом теперь стоит сила Российского государства.

— Мой народ верит тебе, Мирон, — сказала Айдына, принимая знамя.

Перевела дыхание и уже тише добавила:

— Я тоже верю, и наш сын верит…

— Чей сын? — оторопел Мирон. — Что ты сказала? Повтори!

— Твой сын, и мой, — Айдына прищурилась. — Ты должен знать о нем.

— Мой сын? — Мирон оглянулся, обвел всех взглядом, словно искал подтверждения, что не ослышался, затем перевел его на Айдыну. — Я думал, ты нашла себе мужа…

— Это твой сын! — произнесла она чуть громче. — Мирген вырастет настоящим воином и будет управлять Чаадарским улусом, поэтому я не отдам его тебе, Мирон. Он сердцем и телом кыргыз, и только глаза у него твои, синие…

— Айдына! — Мирон шагнул к ней и, не обращая внимания на любопытные взгляды, взял за руки. — Это наш сын, Айдына, и мы будем растить его вместе. Хочу, чтобы ты стала мне доброй женой. Я ведь все время думал о тебе, тосковал…

Мирон что-то еще говорил — сбивчиво, взволнованно, забыв о том, что они не одни.

Айдына молчала, лишь улыбалась, а затем осторожно освободила ладони и отступила на шаг назад.

— Ты еще не взял сына на руки, а уже хочешь назвать меня женой. — И кивнула Ончас: — Подойди!

Та засеменила к ним, путаясь в подоле халата. Малыш на ее руках подпрыгивал от нетерпения, тянулся ручками к матери. Айдына приняла его и грустно улыбнулась Мирону.

— Я никогда не буду твоей женой, Мирон! Ты живешь по законам орысов, я — по законам Чаадара. Я поклоняюсь своим богам, ты — своим! Я шертовала Белому Царю, но не тебе, Мирон.

— Ты не можешь лишить меня сына!

Мирон заступил ей дорогу, протянул руки к малышу. И тот безбоязненно перекочевал к нему. Прижался черной кудрявой головкой к камзолу, потянул блестящую пуговицу в рот. Странные чувства овладели князем — волнение и теплота, нежность к этому крошечному, уже родному человечку. Он прижал мальчика к груди, не понимая, как такое могло случиться, почему ничего не знал, почему сердце не подсказало, что у него подрастает сынишка? И как посмел, даже в мыслях, уступить Айдыну Киркею? Но произнести вслух все, о чем думалось, все-таки не отважился. Правда, и сдаваться по такому случаю не собирался.

— В жилах нашего сына течет не только кыргызская, но и русская кровь, — сказал твердо Мирон. — Поэтому он должен жить по вере, которая дала русским силу прийти в эти земли и помогла удержать их. И тот, кто не принял крещения, слаб и беззащитен перед земными и небесными силами.

— Непозволительно крестить младенца, коли мать его язычница, — прогудел за спиной голос отца Ефима. — А ежели мать сие решение примет, то в таком разе священный обряд провести над нею возможно инда на десятый день. Ибо искусити должна, что есмь вера православная, искренне, и глубоко покаяться в грехах прежних, и крест тот принять не корысти ради, а по любви к Вседержителю нашему, Господу славному и милосердному. Поелику надобно помыслы и душу очистить, штоб вельми светлы и чисты были аки у ейного младенца.

Айдына протянула руки к ребенку. Мирон нехотя, но отдал малыша. Его тотчас перехватила Ончас и засеменила в сторону, словно опасалась, что малыша отнимут. Старуха наверняка не поняла ни слова из разговоров, но, видно, почуяла что-то: завернула его в полу халата и прижала к груди, словно ограждая от чьих-либо посягательств.

Глаза Айдыны сверкнули. Она отступила на шаг, бросила взгляд на Ончас, будто удостоверилась в безопасности сына, но сказать ничего не успела. Дико заголосила Олена, из толпы заорали:

— Воевода, берегись!

Мирон резко вскинул голову, увидел поднявшего лук Киркея. Узкие глаза кыргыза помутнели от ярости, а изуродованное лицо исказила жуткая гримаса. Князь ринулся к Айдыне — защитить! Заслонить! О себе он сейчас не думал. Но не успел! Его буквально отшвырнули в сторону, да так, что Мирон едва не сбил Бауэра, но на ногах устоял. То Никишка спас его от верной смерти, но сам не уберегся. Первая стрела, выпущенная Киркеем, — тяжелая, боевая, — навылет пробила черкасу горло. А вторая ударила Айдыну прямо в яремную ямку под гривной. Оба свалились как подкошенные.

Расталкивая людей, Мирон рванулся к кыргызу. А тот, бросив лук, успел выхватить саблю и, отмахиваясь ею от наседавших служивых, со всех ног помчался к лошадям, только напрасно. Хозончи, державших в поводу своих коней, махом окружили казаки, обнажили шашки и оттеснили к воротам. Тогда Киркей завизжал истошно и, подпрыгнув, как мышкующая лиса, извернулся в воздухе, свалил саблей двух казаков, кинувшихся наперерез, и, не сбавляя скорости, метнулся к сходням, что вели на крепостную стену.

Толпа оглушительно взревела. Мирон увидел, как вскочил на коня Овражный, как вырвалась из ножен на волю его кривая татарская сабля. Киркей уже ловко карабкался по сходням, но сквозь орущее, разъяренное скопище людей вдруг пробился Адай. Пес не бежал, а, вытянувшись в струну, летел, стелясь над землей. Киркея он настиг на полатях. Народ внизу мигом замер, будто завороженный. Человек и собака сцепились в схватке. Дикие вопли Киркея смешались с рычанием Адая. Пес рвал Киркея клыками, а его свирепый рык напоминал рев разъяренного медведя.

Клубок из окровавленных тел перекатывался на полатях. Он то распадался, то сплетался вновь — с ходу не разберешь, где человек, а где собака. Кровь ручейками сбегала по доскам, летели вниз клочья одежды и шерсти. Похоже, Киркея не спасал даже куяк. Саблю он отбросил сразу, но изловчился выхватить нож. Мелькнула рука, блеснуло лезвие. Только пес успел сомкнуть челюсти на горле и рвануть так, как это делают волки, не оставляя жертве надежд на спасение.

Страшный полукрик-полухрип разорвал тишину на площади. И Киркей полетел вниз, уже мертвый, с растерзанным горлом и лицом, искромсанным собачьими клыками до костей, в лохмотьях кожи и плоти. Следом упал Адай. В отличие от Киркея, он умер не сразу. Приподнял большую голову, коротко взвыл, точно попрощался, и тут же, уронив ее на сломанные лапы, испустил дух.

Но Мирон уже не видел, как пес отомстил убийце. Он и без того знал, что Киркей не уйдет живым. Казачья ли стрела, мушкетная ли пуля обязательно настигли бы его. Но возмездие пришло от Адая. Собачья верность оказалась сильнее клинка.

Шум и гам, яростные крики — все вдруг отодвинулось на задний план. Князь поспешил к Айдыне. Чуть поодаль лежал Никишка, обломок стрелы торчал из шеи, глаза его были открыты и смотрели в небо. Над ним стоял Фролка и, то и дело крестясь и кланяясь, бормотал:

— Покой, Господи, душу усопшаго раба Твоего Никифора и елико в житии сем яко человек согреши, Ты же, яко Человеколюбец Бог, прости его и помилуй, вечныя муки избави-и-и…

Заметив Мирона, движением ладони закрыл глаза Никишки и горестно скривился.

— Черкас-то каков, а? Товарищ мой любезный! Скока от него тычков поимел, а сердце ведь рвется! Мочи нет, как жалко! — и, отвернувшись, громко высморкался.

Мирон ничего не сказал и прошел мимо. То, что он оказался на волосок от гибели, было теперь не столь важным! Пока он даже не осознал, что Никишка спас его. И думать мог только об Айдыне. О сыне он тоже забыл. Хотя, спроси его самого, кто он таков и откуда прибыл, вряд ли вспомнил бы или попросту не ответил бы. Сейчас ему не хотелось ни вспоминать, ни разговаривать. И только одна мысль билась в голове. Навязчивая, неотступная — она рвалась на волю, грозя излиться в крик — отчаянный, безысходный: «Айдына мертва! Ее больше нет!»

Три шага осталось до того места, где лежала его смертельно раненная любовь. Но эти шаги показались Мирону едва ли не самыми трудными в жизни.

Олена стояла рядом с Айдыной на коленях, крестилась и что-то шептала, обливаясь слезами. Увидев Мирона, отползла в сторону. Сарафан ее пропитался кровью, как и рубаха Айдыны. Княжна Чаадара была еще жива и лежала, сжимая рукой стрелу, торчавшую из раны. Но глаза уже помутнели, а на побелевшем лице застыла гримаса страдания. Никто не посмел извлечь стрелу, понимая, что кровь хлынет с новой силой. Мирон подложил под спину Айдыны руку, пытаясь приподнять, но она застонала и решительно качнула головой. А затем долгим взглядом посмотрела на него и, узнав, обреченно улыбнулась; на ее ресницах дрожали слезы.

— Сына… береги! — с трудом произнесла она.

В груди у нее заклокотало, на губах выступила кровь, но последним усилием воли она сумела-таки вытолкнуть из себя несколько слов:

— Серьги мои… сыну отдай… когда… мужчиной станет. Пусть… чтоб не прервать… силу…

Мирон склонился ниже, стараясь разобрать, что говорит Айдына, но она смолкла на полуслове, с трудом подняла руку и рванула стрелу. Кровь, пузырясь, хлынула из раны. Княжна выгнулась, словно пыталась оторвать голову от земли, но не справилась и закрыла обессиленно глаза. Затем глубоко вздохнула, отчего кровь струйкой потекла по подбородку, и замерла.

Мирон силился проглотить застрявший в горле комок и не мог. Он сам поднял легкое даже в доспехах, еще теплое тело и понес. Воины Айдыны ему не препятствовали. Они чувствовали его право нести их княжну и шли за ним, ведя в поводу лошадей. Ончас семенила следом, прижимая к груди малыша, прикрытого полой халата. Мирген, видно, заснул и не ведал о беде, случившейся с его матерью. Старуха — без шапки, с растрепанными седыми косицами — плакала молча, и черные, то ли от пыли, то ли от горя, слезы бежали по ее щекам. А кровь Айдыны стекала по рукам и одежде Мирона. Он нес ее, свою любовь, прижимая бережно к груди. Впервые открыто, на глазах десятков людей…

Черная туча заходила над острогом; резко стемнело, а Мирону казалось, что свет померк от его горя.

— Сюда! Сюда! Положи ее сюда! На парусину! — кто-то тронул его за рукав. — А то вот-вот дождь хлынет!

Мирон оглянулся. Андрей Овражный смотрел на него мрачно, но в глазах промелькнуло страдание. Старый товарищ! Он понял наконец, какая ржа точила душу молодого воеводы последние годы. Конечно, он знал, что князь увлекся было юной кыргызкой, но та сбежала на следующий день после ночи, проведенной в его покоях. Казалось, Мирон успокоился, но в плену, видно, все у них и сладилось…

Андрей вздохнул и помог Мирону осторожно опустить тело Айдыны на кусок парусины, который притащил Фролка-распоп. Он суетился тут же и шепотом поведал Овражному, что готов уступить собственноручно срубленную домовину.

— Из листвяга она! Крепкая! Для себя готовил, да, видать, не судьба, — шептал Фролка, косясь на Мирона.

А тот, опустившись на колени рядом с Айдыной, неотрывно смотрел на нее, не замечая ничего и никого вокруг.

— Надобно девку похоронить достойно, упокой ее душу, Господи! — Фролка размашисто перекрестился. — Хоть и язычница была, но все мы дети Божьи, а какого роду-племени, разве то важно?

И, шмыгнув носом, вытер слезу, скатившуюся по щеке в лохматую бороденку. Затем подошел к Мирону.

— Воевода! Обмыть бы надо Айдынку перед тем, как в керсту положить. Пускай бы Олена с бабами занялась, а?

Мирон поднялся на ноги.

— Да, — сказал глухо, — пусть подготовят. Похороним ее рядом с отцом за частоколом. Так будет лучше!

— Кыргызы могут воспротивиться, — осторожно заметил Овражный. — Мол, не по их обычаям…

— Как я сказал, так и будет! — неожиданно вспылил Мирон. — Айдына будет лежать рядом с Теркен-бегом. Она…

И тут будто взорвалось небо. Оглушительный раскат грома прокатился над острогом. Казалось, даже земля вздрогнула от грозного рыка стихии.

— Господи! — присев от неожиданности, прошептал побелевшими губами Фролка и быстро-быстро несколько раз перекрестился. — Это что ж такое творится?

Черная туча зависла над городком, напоровшись жирным брюхом на башенные флюгеры с двуглавыми орлами и на церковный крест. Завыли псы на посаде, заволновались, заржали лошади, замычали коровы и заблеяли овцы. Забегали суетливо люди. Бабы, вереща от страха, хватали детей, толкали их в избы. Мужики, торопливо крестясь, всматривались в небо, где творилось что-то несусветное: алые всполохи метались внутри тучи, бурлившей, как адский котел. Казалось, там копится неведомая сила, которая давит, распирает изнутри жуткое чудовище, а оно утробно ворчит, сопротивляется, но вот-вот разлетится в клочья.

Звонарь взобрался на колокольню. Но туча накрыла и ее. И оттого казалось, что колокола звучат с неба. Второй раскат грома и — почти мгновенно — третий, четвертый, и дальше — бессчетно — были намного мощнее и злее. Они заглушили и церковный набат, и дикие вопли острожного люда. А следом обрушились молнии. Небо яростно гремело и плевалось пламенем. Огненные стрелы били одна за другой, а то вдруг целым пучком, словно опытные бомбардиры по пристрелянным целям — крышам изб, казарм, амбаров, казенных складов, что вспыхивали разом, точно солома. Одновременно, как свечи, занялись башни острога и частокол; заполыхали лавки и базарные ряды на купище, мучные и соляные лабазы на берегу; запылали плотбище и причал, дощаники с разным товаром и рыбацкие лодки.

Святой храм мгновенно превратился в костер, а с колокольни полетел вниз сгусток пламени, то был звонарь. Жалобно ухнув, упали наземь колокола. Люди в горевшей одежде метались между избами, тащили детей, пытались спасать жалкий скарб и обезумевшую скотину; дико, по-звериному, кричали те, кто не смог выбраться наружу. Рушились крыши, трещали стены. Со страшным грохотом вспучилась вдруг в дальнем углу острога земля, взметнулась вверх стена дерна, камней, обломков дерева и кусков железа — то почти одновременно взорвались пороховой и оружейный погреба.

Языки пламени носились по воздуху, как огромные осы, и жалили, жалили всех без разбора. Отовсюду, настигая людей, калеча их и убивая, летели раскаленные угли, горящие головешки, красные от лютого жара бревна. Лошади с неистовым ржанием бились в стойлах, а те, что остались снаружи, порвав поводья, круша коновязи и сметая все на своем пути, ринулись в распахнутый зев ворот. Створки каким-то чудом успели развести воротные сторожа, открыв путь к спасению обитателям острога. Но тут налетел шквальный ветер — взметнул огонь до небес, закрутил, завертел его в стремительной пляске и понес ревущее пламя в степь, к сопкам, к кыргызскому лагерю…

Туче тоже не поздоровилось от его порывов. Она недовольно заворчала, забурлила сильнее, но метать стрелы не перестала. Раскаты грома не ослабевали и следовали один за другим без остановки. Молнии стегали Абасугский острог с прежним остервенением, словно стремились выжечь его дотла. Никто даже не пытался тушить пожар. Никакие силы, кроме ливня, не смогли бы погасить бушующий огонь. Люди поднимали черные лица к небу, тянули к нему черные руки и молили лишь об одном: «Дождя пошли! Дождя!»

Глава 38

Но дождь так и не пролился на раскаленную землю. Уже полыхали и степь окрест, и ближние поля с вызревшим хлебом, и зароды сена в лугах, и скирды соломы, и даже ближний лес занялся огнем…

Пробившись к приказной избе, Мирон обнаружил возле нее Бауэра, стоявшего на коленях. Немец почти не пострадал, только кафтан на нем сильно обгорел и кое-где еще дымился. Но он, схватившись за голову, похоже, этого не замечал и лишь повторял в исступлении:

— Die Truhe… Meine Truhe! [50]

— А чтоб тебя! — с досадой выругался Петро Новгородец.

Оказывается, он был тут же, поблизости, просто в огненной круговерти Мирон не сразу его заметил. И даже не успел крикнуть, чтобы остановить, удержать от безрассудного поступка. Петро бегом поднялся на крыльцо и нырнул в дверной проем, из которого рвались наружу клубы дыма. Уже полыхала крыша, трещали стропила, занялись огнем стены…

— Постой! — завопил истошно Овражный, выскочивший откуда-то сбоку, словно бес из преисподней, с черным от сажи лицом, с обгоревшей бородой и усами, в прожженном насквозь тут и там кафтане.

Но Новгородец, как всегда, управился быстро. Рубаха тлела на его спине, а руки и лицо лоснились от копоти, когда он вновь показался в дверях. Столкнув вниз сундук немца, махнул рукой, что-то весело прокричал… И тут обвалился козырек над крыльцом. Взметнулось столбом пламя, и сквозь него было видно, как Новгородец, упав на спину, тужился сбросить ногами тяжелую балку, но следом обрушилась крыша, за нею — стена, и огненное чрево поглотило навек одного из самых верных товарищей Мирона.

А Бауэр тем временем оттащил сундук в сторону и, обняв его, как величайшую в мире ценность, рыдал, продолжая твердить в безумном порыве:

— Die Truhe… Meine Truhe!..

Яростно выругался Овражный и, подступив к Бауэру, занес кулак для удара, но Мирон оттащил его от немца, который пучил на них налившиеся кровью глаза — пустые, как у юродивого, и тихо выл, размазывая слезы и сажу по лицу.

— Оставь его! — приказал строго. — Он не в себе!

Андрей буркнул что-то сердито, но перечить не стал. Пнул со злостью сундук и отошел, сгорбившись, как старик.

Мирон окинул взглядом пепелище. Торчали, будто гнилые зубы, курились дымом остовы башен и частокола. От жилых и казенных строений, купеческих амбаров и складов остались лишь трубы да груды балок и бревен, изъеденных черными струпьями. Земля спеклась от несусветного жара, покрылась толстым слоем сажи, углей и пепла, которые при каждом шаге взлетали вверх, мешая дышать и застилая обзор. Жуткие запахи гари, обугленной плоти и жженых костей витали в воздухе. Сгорело все, что могло сгореть, и огонь, утративший пищу, присмирел, затаился среди черных руин.

Сухая гроза! Нет ничего страшнее и безысходнее! Была ли то кара за человеческие грехи, Мирон не знал. Но чувствовал: беда пришла неспроста. Он стоял среди смердящих развалин, взглядом натыкаясь на останки людей — скрюченных, изглоданных огнем, даже в смерти тянувших руки к небу.

Молнии перестали бить в острог, словно вражья орда, свершив черное дело, отступила, устрашившись того, что натворила. Но гром продолжал рокотать совсем близко, едва слышно и тревожно. И Мирон вдруг осознал, что это не гром вовсе. Звуки плыли над землей, пробиваясь сквозь густые клубы дыма и вонь пожарищ, взмывая вверх, в поднебесье. А там по-прежнему колыхалась, ворочалась туча, словно пригвожденная стрелами молний к утесу, на котором совсем недавно кипела жизнь…

— Андрей, слышишь? — махнул он рукой в направлении звуков. — Что это?

Овражный скривился, пожал плечами. И вдруг не сел, почти упал на землю, словно разом отнялись ноги. Бауэр тотчас подполз к нему и, вытянув руку, ткнул пальцем в грудь атаману:

— Mein Ring… Ich habe ihn verloren [51]… Мой перстень… В эта проклятая страна!

Овражный, не глядя, толкнул немца в плечо. Тот завалился набок и снова обиженно залопотал что-то по-немецки. Мирон отвернулся.

Сил не было даже выругаться. Саднили ожоги и раны. Едкий дым раздирал легкие, горло пересохло, глаза слезились, но Мирон настойчиво, словно это было смыслом всей его жизни, пробирался сквозь чадившие руины, пытаясь обнаружить источник непонятного шума.

А он становился все ближе, ближе… Сквозь глухие удары стали слышны и другие звуки, похожие то ли на утробный вой раненого зверя, то ли на сдавленный человеческий стон. Где-то Мирон их уже слышал, но никак не мог припомнить, где именно. И даже в какой-то миг засомневался: уж не почудилось ли ему. Но тут сквозь сизый сумрак проступила странная черная фигура. Казалось, она плавала в дыму, извиваясь и меняя очертания. Мирон бросился к ней, и понял — это Ончас. Тетка Айдыны, в рваной, прожженной во многих местах рубахе и босиком, что-то кричала — гневно и требовательно, подняв к небу руки, в которых, как живой, бился бубен, тоже покалеченный огнем. Она трясла им над головой, колотила ладонью, и бубен отзывался — тоскливо и безнадежно.

— Ончас, — Мирон подхватил ее под локти, пытаясь поставить на ноги. — Где Мирген? Где мой сын?

Старуха с неожиданной силой оттолкнула его. Взгляд ее — дикий, бессмысленный — по-прежнему был устремлен в небо. Казалось, на ней не осталось живого места: лицо — сплошь в багровых струпьях, сразу не разберешь — то ли поранено огнем, то ли расцарапано в кровь. На голове — черные проплешины, следы сгоревших волос, руки и ноги — в угольно-багровых пятнах ожогов…

— Смотри на меня! — в ярости выкрикнул Мирон и тряхнул Ончас за плечи.

Но старуха вдруг выгнулась, захрипела. На губах ее выступила желтая пена, глаза закатились, и она обмякла в его руках. Бубен выпал из скрюченных пальцев.

— О, черт! — в сердцах выругался Мирон и опустил ее на пепелище.

Ончас дернулась, пальцы заскребли по земле.

— Не трожь! — буркнул за спиной Овражный. Мирон даже не заметил, как подошел атаман. — Отходит она! — и поднял бубен. — Дождя у богов своих просила! Тока не помогли боги! Шибко обозлились, видать!

Затем смерил Мирона угрюмым взглядом.

— Жив твой сынишка! С Оленой он! Фролка их сквозь подлаз под частоколом вывел из острога.

— Чего молчал? — схватил его за грудки Мирон. — Я…

И не договорил. Оглушительный раскат грома над головой заставил их пригнуться от неожиданности, и тотчас стена дождя обрушилась на землю, похоронив огненный всплеск из поднебесья. Как будто вешние воды пробили ледяной затор и, обретя свободу, ринулись вниз, ревя и беснуясь от небывалого восторга. Что случилось там, наверху, неведомо. То ли закончилась схватка небесных сил со злобными демонами, то ли время пришло туче родить, но ливень, который свалился на пепелище, оказался сродни гигантской прибойной волне, что крушит и увечит все на своем пути.

Косые струи хлестали, как плети. Мирон и Андрей стояли обнявшись, чтобы не сбило с ног лавиной воды, которая мчалась к реке, сметая и смывая то немногое, что осталось от острога.

— Будем, будем жить! — повторял как заклинание Андрей. — Еще и новый острог построим.

Мирон молчал. Только теперь он осознал, что ничего не будет! Ничего, что он любил душой и сердцем. Не будет нового острога! Не будет новой любви! Все унесла с собой Айдына! Все! Остался только сын! Как тонкий, с детский волосок, мостик, он был единственным, кто связывал князя Бекешева с этим миром….

Глава 39

Над дальними сопками поднялось солнце — чистое, словно отмытое до блеска утренними росами. Оно еще нежилось на верхушках сосен и берез под звонкие переливы ручья в логу, шорох листьев, потревоженных легким ветерком, и крики перепелок, что кормились на овсах, до которых не дотянулся огонь.

Скрип колес, крики возниц, недовольный храп лошадей разорвали рассветную тишину. Длинный обоз втянулся в долину между сопок. То уцелевшие обитатели острога покидали обжитые места. Не все ехали на подводах, большинство брели пешком. Женщины с черными лицами, мужчины, поникшие от непосильного горя, дети, вмиг ставшие сиротами, старики, потерявшие близких…

Кто-то шел, держась за телегу, кто-то опирался на срубленный посох, кого-то вели под руки или подставив плечо. Несли мелкий скарб — жалкий, потраченный огнем, прижимали к себе младенцев, а те, что постарше, плелись рядом, держась за мамкину юбку. Никто не плакал, не голосил, лишь иногда с телег доносились стоны раненых да шепот: «Потерпи, родненький, потерпи!»

Слезы давно были выплаканы, но страх не отпускал людей. Они спешили покинуть пепелище, уйти как можно дальше от того места, что стало братской могилой для доброй половины обитателей острога. Прибитое ливнем, оно уже не чадило, но еще долго сопровождали погорельцев смрадные запахи пожарища, пока не развеяли их степные ветры.

Мирон ехал верхом в конце обоза на косматой лошаденке, которую ему удружил Овражный. Огонь не пощадил и кыргызский табор. Родичи Айдыны разбежались кто куда. Одни успели подняться на сопку и отсидеться среди камней, другие не успели и сгинули в пламени. Одичавшие от страха табуны умчались в степь. Людей они к себе не подпускали, так что казакам с трудом удалось отбить от табуна десятка три коней и загнать их в овраг. Седло они знали, так что особо не сопротивлялись, сами скалились при попытке взнуздать, но телеги везти отказывались — вставали на дыбы, валились набок, рвали постромки, ломали оглобли, брыкались.

Кобыла Мирону тоже попалась зловредная — так и норовила лягнуть, а то и цапнуть большими желтыми зубами за руку или ногу. Но с норовом ее справлялась плетка, так что вскоре всадник и лошадь вполне поладили. Князь старался держаться рядом с подводой, на которой устроились Олена с двумя малышами да Бауэр со своим сундуком. Немец так и не пришел в себя от потрясения. Закутавшись в большую суконную шаль, он сидел, свесив тощие ноги с телеги, и смотрел в одну точку. Когда к нему обращались, поднимал голову, недоуменно вглядывался, затем молча отворачивался, словно все вокруг вдруг перестало существовать, а остались лишь пыльная колея, по которой катила телега, да мертвая после пала степь.

Распоп Фролка с жалкими остатками бороденки на обожженном лице занимал место возницы и, удерживая вожжи, изредка покрикивал на лошадь, успевая что-то тихо говорить отцу Ефиму, сидевшему рядом в рваном подряснике, из-под которого торчали босые ноги, обмотанные тряпьем. Борода святого отца слиплась от грязи и торчала в разные стороны мартовскими сосульками, лицо опухло. Из былого облачения священника остались лишь большой наперсный крест да прожженная в нескольких местах скуфья, прикрывавшая выстриженный на маковке кружок — гуменце.


Три дня назад князь и Бауэр, который теперь не отставал от Мирона ни на шаг, нашли их в логу за острогом, среди соснового бора. Каким-то чудом огонь пощадил деревья, возможно, потому, что ветер дул в другом направлении. Ливень стих мгновенно, словно кто-то опустил щит на запруде незадолго до того, как Мирон отправился на поиски. Туча растаяла, будто и не было ее вовсе, и мигом показалось солнце — не столь жаркое, как днем, мягкое, ласковое, точно виноватое. А в синем, по-весеннему ярком небе вдруг проступила радуга — охватила дугой горизонт с севера на юг, — диковинная, тройная. Среди тех, кто уцелел после пожара, тут же пошел разговор, мол, Господь райские врата велел открыть, чтобы принять души невинно убиенных сатанинским огнем. Люди, истерзанные бедой, снова смотрели в небо и осеняли себя крестом. А в их глазах, потускневших от горя и боли, затеплилась надежда.

Но Мирон ни в небо не глядел, ни по сторонам, ни на Бауэра, который, с трудом переступая ногами, тащился следом со своим сундуком. Скользя на мокрых камнях, князь почти бегом спустился в лог. Метнулся в одну сторону — никого, в другую…. И тут увидел Олену. Она сидела к нему спиной, на корточках у очага, сооруженного из двух камней, и помешивала палочкой какое-то варево в закопченной посудине. Ее сынишка прикорнул на попоне под навесом из сосновых лап и березовых веток, прижав к себе Миргена. Оба малыша, похоже, не пострадали ни от огня, ни от дождя. Спали крепко и спокойно, посапывая носами, с раскрасневшимися во сне чумазыми мордашками.

Мирон направился к Олене, но тут его перехватил Фролка. Распоп высунулся по пояс из свежевырытой ямы:

— Воевода, не нас ли ищешь? — и, оставив деревянную лопату на куче выброшенной земли, протянул руку: — Помоги-ка выбраться!

Оказавшись рядом с князем, стряхнул глину с ветхой рясы и подошел к стоявшей рядом с ямой домовине, прикрытой березовыми ветками. Сбросил их и махнул рукой.

— Глянь-ка! Спасли мы Айдынку от огня, — и, шмыгнув носом, отвернулся, — тока от стрелы не смогли сберечь…

— Как вы?.. — Мирон подошел к домовине.

Айдына лежала в ней, укрытая тем самым плащом с серебряными перьями, в котором въехала в острог. Князь скрипнул зубами и с трудом выговорил:

— Как вы смогли? Через подлаз… Я думал… Мертвая она… Сгорела…

Фролка торопливо вытер глаза рукавом рясы.

— Да как же бросить ее? Айдынку нашу? Бог не простит! Я Оленку с детьми-то вывел, а потом за ней вернулся, — он кивнул на домовину. — Так на парусине и притащил. Правда, чуть не помер! Но ничего, оклемался, слава те, Господи наш милосердный! А Никишку вот не успел! И тетка ейная, Ончас, от меня сиганула. Где уж мне за ней гоняться? Занялось все, как факел! — и перекрестился. — Упокой их душу, Господи! А домовину я еще по весне в логу сховал. И крест сработал. Хоть не крещенная Айдынка, да и церковь о нехристях не молится, но Оленка вон тоже крест с шеи сняла и в руки ей вложила.

Мирон оглянулся. Олена стояла возле очага, сложив руки на груди, и смотрела настороженно, словно опасалась чего-то. Князь подошел к ней, обнял за плечи.

— Спасибо тебе, милая душа, — сказал тихо. — За сына спасибо! И за Айдыну!

— Ты за Мишку не бойся, — сказала Олена быстро. — Я как за своим присмотрю.

— Мишка? — удивился Мирон. И поймал быстрые взгляды, которыми обменялись Олена и Фролка.

Распоп стащил с головы худую, всю в саже шапчонку, улыбнулся виновато.

— Ты уж прости нас, ради бога! Не чаяли тебя в здравии увидеть! Вот и окрестили ребятенка. Чтоб уберечь, значитца! Теперь ему ангел-хранитель ох как нужон будет! А седни ведь праздник святой — день архангела Божьего Михаила, вот и нарекли сыночка твоего Мишкой. Отец Ефим его крестил, вон он, подле ручья отсыпается, а мы с Оленой, значитца, крестные родители теперь.

— Возьми, — протянула небольшой узелок Олена. — Серьги тут, Айдынкины. Наказала сыну передать. Ты уж сохрани! Я ей в уши ниточки вдела. Не то змеи в ушах поселятся, и на небеса дорога будет заказана.

Мирон принял сверток, спрятал его за пазуху.

— Спаси вас Господь, — сказал тихо, а затем обнял Олену и поцеловал.

Она покраснела, отвела его руки. И не сдержалась, всхлипнула.

— Не суди нас, Мирон, за то, что мальчонку без тебя крестили, и Айдыну решили быстрехонько похоронить. Но, глянь, мы все на ней оставили. Ничего не утаили. Тока побоялись, что тать какой позарится, и нас прибьет, и Айдынку ограбит. Богатство ведь несметное. А так земелька все укроет…

И, снова всхлипнув, перекрестилась.

— Коли ихние боги ее не защитили, так пусть под дланью нашего Вседержителя лежит. Бог не Яшка, видит, кому тяжко. Авось ее и нас простит!

— Сегодня святой архангел Михаил преклоняет колени пред завесой Божией, повергается ниц и молится о душах, что находятся в страшных муках ада, — Фролка придвинулся к Мирону. Глаза распопа блестели. — Молится до тех пор, пока Господь не благоволит помиловать тех людей, о которых особенно усердно молятся на земле, подают за них щедрую милостыню. Молится он и обо всех живущих на земле. В святые его праздники все ангелы собираются вокруг архангела Михаила у завесы Божией. Авось и Мишкин ангел в том круге пребудет…

— Я говорить! Я предупреждать! — пронзительные вопли немца заставили их оглянуться.

Никто не заметил, как он спустился в лог. А теперь стоял на коленях подле домовины с перекосившимся от ярости лицом и, подняв руки к небу, кричал исступленно:

— Gott bestraft! Gott hat alle! Wir alle untergehen! [52]

— Чего он орет? — спросил испуганно Фролка и перекрестился.

Мирон не ответил, но подошел к немцу, схватил его за шиворот и рывком поставил на ноги. Затем бросил Олене:

— Успокой его, ты умеешь!

Она кивнула, подхватила Бауэра под мышки и потащила к ручью. А Мирон отправился к могиле и взялся за лопату. Ему еще предстояло похоронить любимую…


Князь стиснул зубы. Горькие воспоминания нахлынули с новой силой, вернули былую боль. Они не давали покоя — навязчивые, безысходные. То и дело возникали в памяти лица Айдыны, Никишки, Петра Новгородца, безумный взгляд Бауэра и дикий — Ончас….

Но горе, переполнявшее его, лишь отчасти могло сравниться с теми муками, которые он испытал, вернувшись в уничтоженный огнем острог. Душа его высохла, сердце превратилось в кусок льда. И в последующие дни, когда хоронили в общей могиле погибших, собирали подводы и разбежавшихся по степи лошадей, делили на всех крохи казенного провианта, уцелевшего в одном из амбаров, Мирон говорил мало, почти ничего не ел. И хотя валился с ног от усталости, ни разу не сомкнул глаз. Ночью, укрыв сына камзолом, сидел в одной рубахе рядом и бездумно смотрел в огромное черное небо, усыпанное мириадами звезд…


Лошадь дернулась и остановилась, приноравливаясь ухватить пучок сухой травы на обочине, и тем самым отвлекла его от мучительных размышлений.

— А, чтоб тебя! — выругался Мирон и огрел животину плеткой. Та недовольно фыркнула и перешла на неспешную рысцу, словно дала понять, чтобы седок на большее не рассчитывал. Придержав ее за уздцы, Мирон крикнул:

— Эй, Фролка, я на сопку поднимусь! Скоро вас догоню! А ты, чем лясы точить, лучше на дорогу смотри!

И, не дожидаясь ответа, направил лошадь по крутому склону. Та ловко переступала с камня на камень, и они довольно быстро достигли вершины, поросшей редким лиственничным лесом. Там во всю силу немереную резвился ветер, приминая травы и кусты. Мирон спешился и, держа лошадь в поводу, подошел к скальному обрыву. Перед ним, как на ладони, лежала степь вся в черных плешинах, оставленных огненным шквалом. Гряды синих сопок уходили за горизонт, а между ними сверкала серебристая лента Абасуга. С рвущей сердце тоской созерцал он знакомую до боли картину, с которой махом стерли то, что составляло его гордость, а теперь таило лишь грусть и разочарование. В считаные минуты острог исчез с лица земли, восстанавливать его не было смысла не только потому, что он потерял стратегическое значение. Это решение воевода Бекешев принял после долгих раздумий и споров с Овражным. И в конце концов велел атаману выводить ратных людей в Сторожевой острог на берегу Енисея.

Андрей сердился: Абасугский городок был ему дорог не меньше. Он даже брался восстановить его своими силами до первых морозов или срубить на первых порах зимовье. Но доводы Мирона оказались убедительнее. Среди тех, кто выжил при пожаре, было немало женщин и детей, немощных стариков и калек. Оставлять их в зиму без крыши над головой и провианта было бы сродни преступлению.

Так что поутру от табора погорельцев разошлись-разъехались в разные стороны две группы людей. Одна, верхами, двинулась на юг, то были казаки Андрея Овражного. Другая, состоящая из посадских жителей и крестьян, отправилась на север, в сторону Краснокаменска.

Ветер что-то лопотал в жидких кронах деревьев, несколько раз жалобно прокричал кобчик и снялся с ветки, полетел низко над скалами. А Мирон все никак не мог отвести взгляд от того места, где стоял острог, где остались могилы Айдыны и многих его товарищей. Сегодня он прощался с лучшими годами своей жизни, прощался с молодостью и юношескими мечтами. И не зря, наверно, вдруг почудился ему голос матушки — мягкий, ласковый, с легкой грустинкой. И старинное казачье предание вспомнилось, которое она как-то сказывала ему в детстве.

«Когда вся северная природа стонет от непогоды, донские витязи встают из забытых потомством могил, садятся на боевых коней и с воем и стоном несутся в облаках на родимый им Дон, — говорила она, поглаживая своего младшенького по белокурой голове. — Тяжело им лежать в сырых могилах на чужой стороне. Скорбные души их пылают старым казацким огнем, спешат слиться со своим братством-товариществом и просят перенести их кости на дорогую родину. Многие во время бурь видели, как казаки, припав к луке, с длинными пиками и сверкавшими саблями неслись на боевых конях среди черных туч на теплый юг. Такова была любовь к Дону старых донских казаков…»

Мирон тяжело вздохнул. Нечасто матушка являлась к нему. А тут вдруг пришла, напомнила о себе. Видно, ждет не дождется, когда сын поклонится заброшенной могиле. Но вернется ли он когда-нибудь в родные места? Умоется ли теплой донской водицей? Упадет ли на колени перед ветхим крестом?

Глядя на степь, на Абасуг, на причудливые башни облаков на горизонте, он шептал слова молитвы:

Господи Боже Великий Царю, Безначальный! Пошли, Господи, Архангела Твоего Михаила на помощь рабу Твоему Мирону изъяти мя от враг моих видимых и невидимых. О, угодный Михаиле Архангеле, буди ми помощник во всех обидах, в скорбях, печалях; в пустынях, на распутьях, на реках и на морях — тихое пристанище. Святый Архангеле Божий Михаиле, если сродники и товарищи мои находятся в огненном озере, то выведи их из вечного огня своим благословенным крылом и приведи их ко Престолу Божию и умоли Господа нашего Иисуса Христа, чтобы простил им их грехи. О, Великий Михаиле Архангеле, помоги мне, грешному рабу твоему Мирону, избави мя от труса, потопа, огня, меча и врага льстивого, от бури, от нашествия и от лукавого. Избави мя, раба твоего Мирона, великий Архангеле Михаиле, ныне и присно, и во веки веков. Аминь.

Облака клубились, росли, принимая затейливые формы, а Мирону казалось, что в небе, в блеске мечей и доспехов проходит крестоносное войско Архистратига, готовое к вызову вражды и к угрозам темной ненависти. Сотни обнаженных стальных клинков, сверкнув, взметнулись бы вверх при любом посягательстве черных сил на святую веру.

Белое воинство двигалось по небосводу во всем своем величии и могуществе. Ни один человек на свете еще не знал, что готовит ему завтрашний день, но небесная гвардия была, как всегда, на страже, на извечном посту своем у Престола Господня. В золотых кирасах и шлемах отражалось лучезарное солнце, а Мирону чудилось, что снова слышит он призыв Архистратига: «Прими оружие и щит и восстань в помощь Мою! Восстань!»…

Глава 40

— Таня! Таня! — ворвался в сознание чей-то голос, и она с трудом разлепила веки.

Над ней склонилась Ева со стаканом воды в руке.

— Очнулась! — с облегчением произнесла полька и, подведя ей руку под спину, помогла подняться.

Татьяна села. На удивление, голова не кружилась, но во рту пересохло, и она с жадностью опустошила почти до дна стакан, который ей поднесла Ева. Затем огляделась. Штабная палатка — вот где, оказывается, она сейчас находилась. И топчан, на котором она лежала, похоже тот, на котором спал Анатолий. Вон в изголовье его куртка брошена, а на полу — кеды. Но где же он сам?

Она перевела взгляд на Еву.

— Что случилось?

— Ты ничего не помнишь? — поразилась та.

— Помню, — поморщилась Татьяна и только тут заметила, что правая рука перевязана бинтом, сквозь который проступили ржавые пятна крови. — Откуда это?

— Поранилась, когда Пал Палыч отшвырнул тебя, — сказала Ева и ее глаза потемнели от гнева. — Ударил ногой, тупая травма живота. Я тебя осмотрела, вроде все обошлось. Но надо все-таки обследоваться. Как сейчас, боль где-нибудь чувствуешь? Когда лежишь или двигаешься? Не тошнит? Голова не кружится?

Татьяна отрицательно качнула головой и отвела руку Евы, которой та продолжала поддерживать ее под спину.

— Ничего не болит! Ни голова, ни живот! Чувствую себя абсолютно здоровой, только пить хочется.

И вновь потянулась к стакану, допила остатки воды.

— Хорошо, если так. — Ева забрала у нее стакан и неожиданно смущенно произнесла: — Пока ты лежала без сознания, сильно бредила! Имена какие-то повторяла, даже ругалась. Я поняла, тебе привиделась Айдына. Но кто такие Мирон, Мирген, Киркей? Ты так плакала! Я, честно, перепугалась!

— Сколько я была без сознания?

— Часа два, и все время что-то говорила, кричала даже и, знаешь, не всегда по-русски! Я даже не поняла, на каком языке…

— Толик слышал это? — спросила Татьяна сквозь зубы и отвернулась, чтобы скрыть отчаяние.

— Нет! Он сейчас с полицией. Допрашивают бандитов!

— Да? — обрадовалась Татьяна, мигом забыв о своих страхах. — Их всех схватили?

— Всех, — улыбнулась Ева, — до единого. Правда, Пал Палыч слегка обгорел. Машина свалилась в обрыв и взорвалась. Митяй успел его вытащить. Но Толик едва не порвал его. Еле успокоили!

— Я слышала взрыв, — задумчиво сказала Татьяна. — А еще я видела всадников с саблями. Они скакали в нашу сторону. Или мне привиделось?

Ева рассмеялась.

— Так это Каскар с друзьями. И не сабли то были, а косы. Парни отправились поутру травки накосить, а тут Севка прибежал. Вот они и примчались на помощь с тем, что было в руках. Но мы и без них управились. А через полчаса и полиция подкатила!

Ева присела рядом на топчан, дотронулась до забинтованной руки.

— Жаль, пришлось рубашку испортить, разрезать рукав, чтобы обработать рану. Но ничего страшного. Просто глубокая ссадина! — и обняла ее за плечи. — Ты молодец, Танюха! Признаюсь, считала тебя изнеженной городской барышней, а ты оказалась настоящим бойцом!

— Ева, мне надо с тобой посоветоваться, — Татьяна судорожно перевела дыхание. — Ты говоришь, что я бредила. Но это иное… Не знаю как объяснить… Ты медик, ты должна понять. Я не сошла с ума, правда!

— Говори, — строго сказала Ева, — я вижу, с тобой что-то не ладно! Так что давай, как на духу! Обещаю, дальше меня это не уйдет!

Татьяна набрала полную грудь воздуха, но тут на пороге возникли какие-то мужчины в гражданской одежде, ввели в палатку грязного, будто изжеванного завхоза в наручниках, усадили его за стол. Татьяна испуганно прижалась спиной к брезентовой стене, но Ева ободряюще похлопала ее по плечу.

— Как ты? — И, заметив ее взгляд, устремленный на вошедших, шепнула: — Похоже, нас сейчас попросят удалиться. Сможешь идти?

— Смогу, — кивнула Татьяна, испытав облегчение. Видно, еще не готова была к исповеди.

Она осторожно спустила ноги с топчана, и в этот момент в палатку вошел Анатолий. Голова его была перевязана, лицо в ссадинах, но вошел он стремительно и сразу посмотрел на Татьяну, вернее, на ее забинтованную руку. Лицо его исказилось, глаза сверкнули бешенством, и он двинулся к Пал Палычу. Ева кинулась наперерез, схватила его за руки. На помощь ей бросился один из мужчин. Вдвоем они силой заставили Анатолия сесть на топчан возле Татьяны. Он тяжело и нервно дышал, глаза полыхали ненавистью.

— Сдурел? — прошипела Ева. — Прибьешь эту сволочь и сам сядешь! Тебе это надо?

— Успокойтесь, Анатолий Георгиевич! — мужчина смерил его хмурым взглядом. — Никуда эта тварь не денется!

Пал Палыч с равнодушным видом уставился в столешницу. Кажется, он ничего не замечал, ничего не слышал — в растерзанном камуфляже, подавленный, но последние слова полицейского заставили его встрепенуться. Он резко поднял голову, оглянулся. Глаза его мрачно блеснули.

— Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел, а от вас, менты, и подавно уйду! Помяните мое слово!

— Помолчи, Горянский! — буркнул второй мужчина. — Твои подельники много чего занимательного поведали, так что на этот раз не отвертишься, — и кивнул первому. — Выводи его отсюда! Не будем тревожить раненую.

До Татьяны наконец дошло, что раненая — она и это из-за нее взъярился Анатолий. Ухмыляющегося завхоза вывели из палатки. Ева странно засуетилась, посмотрела виновато на Татьяну.

— Вы тут посидите пока, а я на разведку сбегаю! Только обещайте меня дождаться, ладно?

— Ладно, — кивнул Анатолий, — сбегай, но недолго. Думаю, скоро опять по мою душу придут. Полиция опросила, но скоро начальство явится. Наверняка уже подъезжают!

Ева махнула рукой и выскочила из палатки. Анатолий мигом развернул Татьяну к себе лицом.

— Как ты? Тебе лучше? — И, не дожидаясь ответа, прижал ее голову к груди. — Господи, как я испугался! Чуть не зашиб эту сволочь, когда увидел тебя на земле, без сознания!

— Мне рассказали, — Татьяна мягко отстранилась и посмотрела ему в глаза.

Он тоже смотрел на нее не отрываясь и молчал. Затем поднял руку и коснулся ее волос.

— Я кошмарно выгляжу, да? — задала она абсолютно не тот вопрос, который хотела задать. И шмыгнула носом, пытаясь сдержать слезы, но они все равно покатились по щекам.

— Кошмарнее некуда, — едва заметно улыбнулся Анатолий, — но я люблю кошмарных женщин!

Здоровой рукой Татьяна коснулась его щеки, колючей от отросшей за сутки щетины. Сердце ее сжалось: неужто он мог погибнуть, не узнав того, что ей очень хотелось ему сказать?

— Не плачь! — Анатолий бережно, стараясь не задеть раненую руку, обнял ее. — Не надо, моя хорошая!

Но слезы уже хлынули потоком — горячим, безудержным. Майка Анатолия мигом промокла на груди. Он ласково погладил ее лицо, обнял за плечи. Татьяна прижалась к нему, обхватила за шею. Все закрутилось, завертелось, поплыло перед глазами — все быстрее, быстрее, как карусель. Мысли терялись, путались. Дыхание сбилось, и Татьяна снова всхлипнула.

— Опять ревешь? — Анатолий мягко отстранил ее и посмотрел в глаза. — Все закончилось! Никто сильно не пострадал. Кроме Федора, конечно! — поспешно исправился он.

У Татьяны мигом высохли слезы.

— Ты все рассказал полицейским? Меня допросят?

— Полицейские нашли труп там, где вы его с Евой оставили. Она отдала им нож. Убийца во всем признался, так что тебя опросят как свидетеля.

— Так вот взял и сразу признался?

— Так вот сразу! — усмехнулся Анатолий. — Дело в том, что нож этот имеет свой номер. Ты его просто не разглядела. Вычислить его владельца оказалось совсем нетрудно.

— Все-таки это Илья убил Федора? Я не ошиблась?

— Не ошиблась, — вздохнул Анатолий. — На самом деле его зовут Никитой, и он племянник Пал Палыча. Служил до недавнего времени в спецподразделении. Хотя у Пал Палыча тоже имя другое: бывший генерал КГБ Владимир Горянский. В советские времена курировал культуру, в частности, отслеживал, чтобы произведения искусства, в том числе антикварные, не уплыли за рубеж. Но, похоже, на чем-то нагрел руки. Из органов его попросили, говорят, чуть не посадили. Но обошлось как-то. Правда, пенсии его лишили и генеральского звания.

— Надо же, — Татьяна покачала головой, — помнишь, я сказала, что у него выправка офицерская, а он: «Нет, я всю жизнь на заводе… Бригадиром!»

— Еще каким бригадиром! — Анатолий обнял ее крепче, провел по волосам ладонью. — Успокоилась?

— Рассказывай, — приказала она. — Я так понимаю, Горянский ушел из органов и занялся тем, что ему близко и знакомо — антиквариатом?

— Не только. Он сколотил настоящую банду. Они промышляли и антиквариатом, и современными произведениями искусства, покупали, перепродавали, нелегально отправляли за границу. Не брезговали воровством и убийствами. Думаю, теперь их раскрутят по полной, если высокие покровители не найдутся. Последние лет десять они занялись нелегальными раскопками городищ и курганов. А недавно вдруг Горянский вспомнил о книге, которая досталась ему от деда — бывшего сотрудника МГБ [53]. Он в свое время допрашивал Льва Гумилева и твоего деда. Можно только догадываться, каким образом книга Бауэра попала к нему. Наверняка прибрал к рукам при аресте. Он тоже слыл знатоком антиквариата. После его смерти огромная и очень ценная коллекция раритетов досталась внуку.

— Но почему он вспомнил о книге? Столько лет не вспоминал, и вдруг…

— А тут подсуетился твой бывший жених.

— Виктор? — опешила Татьяна. — Он-то каким боком?

— А вот таким! Не забыла, что именно Виктор настаивал на том, чтобы ты рекомендовала мне Федора?

— Такое забудешь, — буркнула Татьяна. — Выходит, Виктор был знаком с Горянским?

— Мало того что знаком. Сеть антикварных магазинов, которую якобы выкупил Виктор, на самом деле принадлежит Горянскому. Твой жених давно был на подхвате у бывшего гэбиста.

— Он мне не жених, — огрызнулась Татьяна. — И пожалуйста, не забывай об этом!

— Хорошо, не забуду, — улыбнулся Анатолий. — Виктор и Горянский знакомы давно, с конца восьмидесятых, когда твой… Словом, Виктор фарцевал помаленьку. Промышлял джинсами, жвачкой, а затем его потянуло на большее. Поймали его на том, что пытался переправить за границу старинные золотые монеты. Вот тогда он и попал в поле зрения Горянского. И, странное дело, вышел сухим из воды. Так что его бизнес — чистой воды фикция! Все это время он работал на Горянского. И Федора попросил рекомендовать чисто по его настоятельной просьбе.

— Кажется, я понимаю, кого называли Дедом! — произнесла задумчиво Татьяна. — Получается, Федор был их человеком, но в какой-то момент отказался на них работать?

— Правильно понимаешь, — кивнул Анатолий. — Еще интереснее то, что Горянский оказался тем самым олигархом, который присвоил ценные находки из разграбленного кургана. Их переправили за границу, аж в Сингапур. ФСБ вышла на Горянского, но он умело перевел стрелки на Федора. Тот свое отсидел, но хозяина не сдал. Вот Горянский по-своему его и отблагодарил. И на работу устроил, и слежку за нами организовал.

— Но книга… Как он вспомнил о ней? При чем тут Виктор?

— Виктор поплакался ему, что невеста его бросила ради какого-то археолога, который нашел в Сибири таинственный Абасугский острог. Тут-то Горянский и вспомнил о книге, ведь в ней говорилось об Абасугском остроге и богатом захоронении кыргызской княжны. Об этом ему еще дед рассказывал, но Горянский считал его рассказы вымыслом. Словом, через своего компаньона, тоже любителя древностей господина Пролетова, его люди вышли на Раису. Она перевела им текст, правда, как всегда соврала. За перевод она получила не крохи, как утверждала, а очень приличную сумму. Племянник Горянского Никита приехал в наш город почти сразу после того, как на руках у них оказался перевод текста Бауэра, устроился на работу в Дом детского творчества, чтобы держать руку на пульсе. И мигом сколотил себе команду из бывших студентов и старшеклассников. Они дождались начала раскопок, Федор указал им место, где находилась та башня, под которой похоронили Айдыну. Они начали раскапывать, наткнулись сразу на домовину, но тут нарисовались Всеволод и Людмила… Остальное ты знаешь.

— Вспоминаю, — произнесла задумчиво Татьяна, — Федор говорил там, на берегу, что не подписывался на убийства и не хочет вновь топтать зону. Мол, ему надо, чтобы сын рос с отцом…

— Горянским сейчас занимаются чекисты, а не полиция. Ты их только что видела. У них я узнал настоящую фамилию Федора — Григорьев. И сразу вспомнил историю, которую мне рассказал коллега на одном из совещаний в Москве. Федор и вправду был археологом, но в начале девяностых из археологии ушел. Но не совсем. Стал заниматься нелегальными раскопками. Подделал заявку и от имени директора одного питерского НИИ получил Открытый лист, который давал право на археологическую разведку и раскопки в районе одной из деревень в Новгородской области. С этими документами он и отправился на огород одного дедка-пенсионера. Вполне возможно, история эта осталась бы незамеченной, но дедушка обратился в милицию с заявлением, что не давал разрешения на уничтожение посадок картошки. Начали разбираться и выяснили, что Григорьев действительно работал в институте пять лет, но затем срок контракта истек и его уволили. Уже в ходе расследования было установлено, что часть огорода — это селище IX–XV веков, отнесенное к объектам культурного наследия, правда, регионального значения. В федеральном реестре памятников истории и культуры он не значился, поскольку не прошел историко-культурную экспертизу и не получил соответствующий паспорт. В отношении же Григорьева у оперативников остались подозрения, что бывший археолог работал под заказ и искал что-то целенаправленно. Однако к суду незадачливого копателя удалось привлечь только за подделку документов, да и то за малозначительностью преступления люди в мантиях решили его не наказывать. Больше всех в этой истории пострадал дед, чей огород подвергся раскопкам. Судейские отказали ему в требовании к институту оплатить триста рублей за мешок картошки и двести за выравнивание перекопанного участка. Ввязавшись в судебную тяжбу, дед получил в итоге огород с обременением в виде археологического памятника. И какие тайны хранит его участок, пока никто не знает.

— Получается, история с олигархом и присвоением находок была не первой в его биографии? — удивилась Татьяна.

— В этом плане у него богатый послужной список. Думаю, нас бы он тоже не пожалел. Но совсем недавно Федор женился, и где-то полгода назад жена родила ему сына. Возможно, это обстоятельство изменило его жизненные установки. А может, просто устал работать на алчных хозяев. Теперь уже не расскажет, да и бог с ним!

— Толик! — Татьяна снизу вверх заглянула ему в глаза. — А что с сокровищами, теми, что нашли в домовине? Где ты умудрился их спрятать? Бандиты весь лагерь перевернули и ничего не нашли.

Анатолий расплылся в улыбке.

— А я их не прятал. Не успел просто. Кто знал, что на нас обрушится стихия, а следом — Горянский со своей бандой? Вот ведь жучара! Я ни разу в нем не усомнился. Думал, дедок еще бодрый, подработает на пенсии. А дедок-то — бывший генерал с криминальными наклонностями. И нет, чтобы отсидеться в Москве, примчался за тридевять земель. Слишком большой куш наметился, боялся упустить. Жаль, книги при нем не оказалось. Но перевод Раисы нашли у его племянника. Без одного листа. Того самого, что ты подобрала в грязи.

— Все-таки Никита был в овраге, когда ранили Бориса?

— Нет, его не было! Приятели отличились!

— Ладно, хватит уже про Горянского! — рассердилась Татьяна. — Расскажи лучше про находки. Что с ними?

— Находки? — засмеялся Анатолий. — Ты не поверишь, но все это время они находились в коробках, куда их упаковали Ева и Ольга Львовна, а потом задвинули под раскладушку.

— Так она притворялась больной? — поразилась Татьяна. — Говорила, что не в состоянии разогнуться… Боже, как она не испугалась? Ведь бандиты всю камералку перерыли. Девчонки рассказывали, как она ругалась при этом, крыла их последними словами.

— В этой эпопее все-таки ключевые слова «нашатырный спирт». Если б ты не разбила бутылку, то, вполне возможно, события разворачивались бы по сценарию Горянского. И сокровища нашли бы, и с Ольгой Львовной не церемонились бы. Просто скинули бы ее с раскладушки. Ты, получается, спасла не только нас всех, но и ценнейшие артефакты. Видно, сам бог тебя послал!

— Скажешь тоже! — смутилась Татьяна и уткнулась ему в грудь. — Я об этом не думала и последствия не просчитывала.

Анатолий погладил ее по голове.

— Конечно, в конце концов артефакты придется передать в Институт истории материальной культуры РАН в Санкт-Петербурге. Но я очень надеюсь, что в Хакасии создадут когда-нибудь отдельную экспозицию или даже музей, где будут выставлены наши находки. Музей Айдыны! Неплохо звучит, а? Ева к этому времени воссоздаст ее облик…

— А я нарисую портрет Айдыны, — сказала тихо Татьяна. — И не только ее, но и Мирона Бекешева, и Теркен-бега, и Ончас, и Киркея… Нарисую, как выглядел и сам острог и те, кто его строил…

— Нарисуешь? — Анатолий поднялся с топчана. Взгляд его стал тяжелым. — Так же, как Бауэра? Честно, когда вскрылась история с Горянским и книгой твоего деда, я подумал, уж не в одной ли ты с ними упряжке. Ева меня отругала, мол, все твои поступки подтверждают обратное…

— Я не с ними! И слава богу, Ева это поняла! Но я должна кое-что рассказать, чтобы ты тоже понял, наконец… — Татьяна с трудом перевела дыхание. — Можешь назвать это фантазиями художника, мистикой или просто бредом сивой кобылы, но только выслушай, не отмахивайся, не смейся и не смотри на меня как на сумасшедшую… Возможно, это тебе и поможет в чем-то…

— Хорошо, рассказывай, — Анатолий пододвинул стул и устроился напротив. — Обещаю, что выслушаю со всем вниманием, на какое только способен. Единственно, — он, как прилежный школьник, поднял руку, — можно ли задавать вопросы во время твоего повествования?

— Можно, — улыбнулась Татьяна, — если тебя что-то заинтересует.

Она забралась на топчан с ногами, закуталась в плед и начала свой рассказ, стараясь смотреть поверх головы Анатолия, чтобы, не дай бог, не заметить усмешку на губах или недоверие в глазах. Но тяжело дались только первые фразы, затем она забыла обо всем и уже не рассказывала, а словно воочию переживала те события, которые странным образом воплотились в удивительные видения…

— Вот и все! — наконец сказала она и печально улыбнулась. — Острог сгорел, Айдыну похоронили, Мирон с сыном вернулся в Краснокаменск. Олена осталась при нем — нянькой для малышей. Вырастила и Михаила Бекешева, и своего сына от врага Айдыны Тайнаха… А серьги Айдыны, как видишь, добрались до меня…

Анатолий молчал и смотрел на нее странно, будто зачарованный. За все это время он не задал ей ни единого вопроса, ни разу не перебил, чтобы уточнить что-то.

— Ты веришь мне? — требовательно спросила Татьяна. — Или?..

— Верю, — Анатолий смущенно улыбнулся, затем встал со стула, подошел и взял ее за руки. — Конечно, это очень похоже на сказочный сон, но детали… От них никуда не денешься. Большинство из того, что ты рассказала, может оценить только историк. Самое главное, ты подтвердила многие мои догадки. Ты просто не понимаешь пока, как это ценно для меня и для истории, конечно. Правда, все это к отчету о раскопках не пришьешь, но зато я теперь знаю, отчего оттолкнуться и в каком направлении двигаться дальше. Я не верю в мистику, но серьги Айдыны наверняка обладают особой силой, сумевшей перенести тебя через века… Прости, говорю бестолково, путано, но это от волнения. Танюша, — он опустился на топчан, — почему не рассказала об этом раньше? Чего боялась?

— Наверно, тогда еще не пришло время, — она отвернулась, чтобы не выдать слезы, которые вновь навернулись на глаза.

— Успокойся, — сказал ласково Анатолий. — Опять приготовилась реветь? А хочешь, я открою тебе одну, просто ужасную правду?

— Почему ужасную? — слезы мигом высохли, и Татьяна повернулась к Анатолию, уже улыбаясь.

— Твоя Айдына терпеть не могла Тайнаха? Правда?

— Правда, — кивнула Татьяна. — Он был заносчивым и самонадеянным типом.

— Надеюсь, меня таковым ты не считаешь? Дело в том, что Тайнах вроде как мой и Люськин далекий предок. Меня ведь, по сути, тоже Тайнахом зовут. А со студенческих лет пошло: Толя, Толик, Анатолий. Так и привык. Сейчас откликаюсь на Анатолия Георгиевича.

— Зря привык, очень красивое имя, — неожиданно резко прервала его Татьяна и покачала головой. — Но почему же потомок кыргызского бега носит немецкую фамилию?

— Всякое в жизни случается, — улыбнулся Анатолий. — Только фамилия не немецкая. Предки по отцовской линии — эстонцы. Были сосланы перед войной в Сибирь. А с Тайнахом мы родственники по материнской линии. Большое количество русской, а затем эстонской крови проявилось во мне сильнее, а вот старшая сестра очень похожа на мать. Кыргызская кровь берет свое…

— Значит, мы — родня по крови, — тихо сказала Татьяна, — но в отличие от Айдыны, я люблю своего Тайнаха и даже не прочь выйти за него замуж…

Глаза Анатолия сверкнули. Он крепко обнял ее и принялся покрывать поцелуями лицо, шею, плечи, а затем прижался к губам — сильно, но нежно.

Татьяна не сдержалась все-таки, снова заплакала.

— Спасибо тебе, — шептала она сквозь слезы и ловила его взгляд. — Спасибо, что не оттолкнул, что понял…

Анатолий протяжно вздохнул, еле слышно пробормотал: «О боже мой!» И снова коснулся губами ее губ…

Время… Им обоим понадобилось некоторое время, чтобы прийти в себя. Татьяна вслушивалось в его и свое быстрое дыхание в тишине палатки, пытаясь понять, что же такое сейчас произошло… Что-то нереальное! То, что хотелось испытать вновь и вновь, чего оказалось мало и так много, что оно заполнило собою весь мир вокруг, всю вселенную…

— Танюша, — Анатолий ласково погладил ее по руке. — Теперь вместе? На всю жизнь?

— На всю жизнь! — эхом отозвалась она и прижалась к теплому плечу любимого.

Покой и счастье — не к ним ли стремилась ее душа? Или душа Айдыны? Но, впрочем, сейчас это было неважно!

Татьяна закрыла глаза. Как хорошо ей было сейчас, а если и хотелось всплакнуть, то только от великого, заполнившего до краев чувства любви…

***

Над дальним озером поднялась в воздух пара больших птиц цвета вечерней зари. Огненнокрылые птицы — хысхылых — парили над бескрайней степью, над каменистыми сопками, над Абасугом и березовыми рощами под ослепительно голубым небом. Красивые сильные птицы! Птицы любви и надежды!..

От автора

Трилогию «Фамильный оберег» я писала не один год. И все это время происходили странные, воистину мистические, происшествия. Оттого писалось трудно, хотя кто-то и скажет, наверное: с чего вдруг морочить голову над авантюрным романом? Соглашусь, роман — приключенческий, герои вымышленные, но он о реальных исторических событиях, происходивших в южной Сибири в начале XVIII века на большой территории от Красноярска до Саянских гор, — событиях драматичных, часто кровавых, связанных с приходом русских в Присаянье и судьбою коренных обитателей тех мест — кыргызов.

Но и в те времена люди любили, страдали, рожали детей, теряли друзей и близких. Так что роман «Фамильный оберег» не только о войнах и смерти, в первую очередь он — о жизни, потрясающе прекрасной во всех ее проявлениях, о людях, об искренности и чистоте их чувств и помыслов. Он об уникальной культуре древнего народа, жившего в полном единении с Природой. Он о самой Природе — той, что дает нам жизнь и любовь, что успокаивает и одаривает своей красотой, а случится, мстит со всей беспощадностью, на какую только способна…

Огромная благодарность всем, кто помогал и направлял меня в этой работе, позволял рыться в старинных документах и книгах, кто советовал и подбадривал, кто критиковал и подсказывал, а кто просто подгонял меня вопросами: «Ну когда же будет продолжение, когда?» Вот они, эти люди — мои добрые и отзывчивые друзья: профессор Валентина Тугужекова — директор ХакНИИЯЛИ, благодаря ей родилась идея романа; Людмила Ермолаева — директор Минусинского музея имени Николая Мартьянова, Валерий Балахчин — начальник инспекции по охране культурного наследия Министерства культуры РФ, Сергей Скобелев, Вячеслав Тараканов, Игорь Таштандинов — археологи, Ирина Богданова, Надежда Смирнова — писатели, Елена Абумова, Юрий Амелин, Людмила Полежаева — журналисты. Низкий поклон вам, друзья! Без вас этот роман не состоялся бы! Роман о Хакасии — удивительной земле в самом сердце Сибири.

Примечания

1

Об этих событиях читайте в романах И. Мельниковой «Фамильный оберег. Закат цвета фламинго» и «Фамильный оберег. Отражение звезды».

2

Парсу́на(-ы)(искаженное persona — личность, особа) — портреты реальных исторических лиц, создававшиеся в традициях иконописи. По сути, первые светские портреты.

3

Немецкая, или географическая, миля = 7,42 км.

4

Помещение для камеральной обработки материалов, собранных во время экспедиций и полевых изысканий.

5

Моя честь зовется— верность. (Нем.)

6

Писаница— памятник наскального искусства, культуры и истории древних народов.

7

Петроглифы— изображения, высеченные на каменной основе.

8

Тагарская культура — археологическая культура, распространенная в VII–III вв. до н. э. в Минусинской котловине, в районе Красноярска и восточной части Кемеровской области. Названа по острову Тагарскому на Енисее (напротив г. Минусинска).

9

Окуневская культура— археологическая культура первой половины второго тысячелетия до н. э. (эпоха бронзы) на территории Южной Сибири. Названа по местности Окунев — улус на юге Хакасии, где в 1928 г. С.А. Теплоуховым впервые был раскопан могильник этой культуры.

10

Разрешение на право производства раскопок археологических памятников в России и СССР.

11

Ст. 243 УК РФ «Уничтожение или повреждение памятников истории и культуры, предметов или документов, имеющих историческую или культурную ценность» предусматривает штраф в размере от 200 до 1000 минимальных размеров оплаты труда либо лишение свободы на срок до пяти лет.

12

Стихи В. Гене.

13

Андроновская культура — археологическая культура эпохи бронзы. Выделена в 20-х гг. ХХ в. С.А. Теплоуховым. Названа по деревне Андроново близ Ачинска.

14

До свидания, господа и дамы! (Польск.)

15

Матерь Божья. (Польск.)

16

Серебряное или золотое украшение в виде обруча. В древности гривну носили на шее, как женщины, так и мужчины.

17

Негодяй. (Польск.)

18

Об этих событиях читайте в романе И. Мельниковой «Фамильный оберег. Отражение звезды».

19

Чаатас— камень битвы (хакасск.) — могильник (VII–VIII вв.) енисейских кыргызов, живших на территории современной Хакасии вплоть до начала XVIII в. Находится на левом берегу Енисея, близ с. Копёны. Раскопки производились в 1939–1940 гг. Л.А. Евтюховой и С.В. Киселевым.

20

Граф С.Г. Строганов (1794–1882), основатель Строгановского художественного училища. В течение почти сорока лет граф Строганов был председателем Московского общества истории и древностей Российских. Ежегодно снаряжал на свои деньги научные археологические экспедиции на юг России. Результатом этих раскопок в Крыму стали богатые керченские клады и «скифское золото», ныне хранящиеся в Эрмитаже.

21

Мангазея— первый русский город XVII в. в Сибири. Располагалась на севере Западной Сибири, на реке Таз. Основан как острог в 1601 г. Прекратил существование после пожара 1662 г.

22

Куль-оба— курган скифского вождя IV в. до н. э., открытый в 1830 г. близ г. Керчи.

23

Черт побери! (Польск.)

24

Иди к черту! (Польск.)

25

Бинди в индуизме— цветная точка в виде капли, которую индианки рисуют в центре лба, так называемый «третий глаз».

26

Миллер Герард Фридрих (Федор Иванович) (1705–1783) — историк, археограф, этнограф. Совершил (1733–1743) путешествие по Сибири, собрал богатый исторический и этнографический материал в местных архивах. В 1750 г. вышел первый том его книги «Описания Сибирского царства».

27

Как спрятано, так и найдется. (Польск.)

28

Предысторию читайте в романах И. Мельниковой «Фамильный оберег. Закат цвета фламинго» и «Фамильный оберег. Отражение звезды».

29

Русские.

30

Дух петли. (Хакасск.)

31

Шведами.

32

Цинга.

33

Опашень(опашни) — старинная женская верхняя, чаще летняя, одежда. Долгополый кафтан (из сукна, шелка и пр.) с длинными широкими рукавами, частыми пуговицами донизу и пристежным меховым воротником.

34

При Петре Первом раскольникам было разрешено открыто жить в селениях и городах. При этом они должны были носить особого рода платье: мужчины — крашенинную однорядку и сермяжный зипун с козырем красного сукна; женщины — опашни и шапки с рогами.

35

Одно из названий казаков.

36

Рукопашный бой.

37

Древко с привязанным хвостом коня либо яка, служившее в XV–XVIII вв. знаком власти.

38

Десятников.

39

Сибирский ландшафт.

40

Мой сундук очень тяжелый.

41

Повторные браки.

42

Тюркские.

43

О, да! Он офицер!

44

Сию секунду! (Нем.)

45

Очень быстро. (Нем.).

46

К бурятам, в Забайкалье.

47

Башкиры.

48

Старинное гладкоствольное огнестрельное оружие, заряжаемое с дула.

49

Шертовать(тюркск.) — давать клятву, присягать.

50

Сундук! Мой сундук! (Нем.)

51

Я его потерял… (Нем.)

52

Бог наказал! Бог наказал всех! Мы все погибнем! (Нем.)

53

Министерство государственной безопасности СССР (1946–1953 гг.).


Купить книгу "Камень любви" Мельникова Ирина

home | my bookshelf | | Камень любви |     цвет текста