Book: Ликвидатор. Книга вторая. Пройти через невозможное. Исповедь легендарного киллера



Ликвидатор. Книга вторая. Пройти через невозможное. Исповедь легендарного киллера

Алексей ШЕРСТОБИТОВ

[ЛЕША СОЛДАТ]

ЛИКВИДАТОР. Книга 2. ПРОЙТИ ЧЕРЕЗ НЕВОЗМОЖНОЕ

Купить книгу "Ликвидатор. Книга вторая. Пройти через невозможное. Исповедь легендарного киллера" Шерстобитов Алексей


«Алексей с охотой предавался воспоминаниям, с равнодушием патологоанатома, без намека на бахвальство. Его откровенность лишена даже оттенка сожаления, а надгробные плиты, из которых вымощены его девяностые, он не цементировал цинизмом».

Иван Миронов, писатель, кандидат исторических наук, (из книги «Замурованные. Хроники Кремлевского централа»)

«Такой был очень симпатичный, мы даже в него все влюбились».

Лидия Доронина, присяжный заседатель коллегии (из телепередачи «Приговор»)

«У него, вот, присутствовало это обаяние, — это, наверное, от человека зависит каким-то образом… У него очень правильно поставлена речь, его просто было приятно слушать».

Елена Гученкова, Федеральный судья МГС, вынесшая приговор Андрею Пылеву. (из телепередачи «Приговор»)

«Абсолютно вменяемый, лояльный, веселый человек»

Сергей Мавроди, строитель финансовых пирамид (Тюремные дневники)

«Когда он был задержан и подписывал свой протокол… ну как сказать… образно говоря, со «слезами на главах» писал свою фамилию, потому что он всю жизнь жил под разными документами, и когда он писал, сказал: «Наконец-то я вспомнил свою фамилию».

А.И. Трушкин, начальник московского уголовного розыска: (из интервью телевизионной программе «Человек и закон»)

«Мы знали, что он убил этого, этого и этого, а доказательств нет, все говорят что Шерстобитов убийца — он всех убил, а доказательств нет… вот и все… все говорят: вроде он убил, а вроде и не он…а кого он убил?! — Да всех, а доказательств нет!»

В.В. Ванин, следователь ГСК СК по Москве: (интервью телепрограмме «Человек и закон»)

«Я точно знаю, что Шерстобитов хотел остаться этаким "санитаром леса" в белых одеждах — не получилось! Он сам говорит, что заслужил Божью кару… Кажется, он мог стать блестящим офицером, но его перемололо одно из самых жестоких десятилетий в России!»

Алексей Пиманов, сенатор, ведущий «Человек и закон» («Человек и закон», интервью A.Л. Шерстобитова)

Вместо пролога

О тебе, обо мне,

О могилах в лесах,

О судьбе на беде

И о наших крестах.

О загубленных жизнях,

Оборвавших струну,

И не сбывшихся днях

Поколенья в бреду.

Мы надрывной мольбой

С пересохнувших уст

Сотрясем Божий дом,

Ведь он ныне не пуст!

Я поставлю свечу

У Распятья в углу

И акафист прочту

На погибель греху.

Назову всех убитых

Своею рукой,

Помяну, об усопших

Моля пред Тобой!

Ты прости нам грехи,

Души наши щадя,

А спася, примири,

В Своё Царство вводя.

Я поставлю свечу…

И акафист прочту…

На погибель греху…

На погибель греху…

Александр Фишер и «Золотые яйца»

Ближе к лету то ли 1996-го, то ли 1997 года своё развитие получила старая история спасения очень талантливого молодого человека. Будучи ещё студентом МГУ, он подавал большие надежды на поприще физики и математики. Там и влип в историю, из которой мы его выручили, конечно, не без выгоды для себя. Уже тогда он занимался оборотом цветных металлов, но ещё только пробуя переходить от ширпотреба на более серьёзную стезю. После, по понятным причинам, я потерял его из вида на некоторое время.

С нашей помощью он организовал компанию, кажется, «Союз-металл», и потихонечку стал забираться всё выше и выше, заботясь об имидже фирмы перед западными инвесторами и банками. «Барклайс Банк» — один из них. Переработка и дальнейший сбыт цветных металлов — прибыльный бизнес, но не дающий моментальной суперприбыли. Вряд ли сам он решил кинуть это кредитное учреждение, но, так или иначе, смог получить кредит в 16 миллионов долларов, которые должны были пойти на осуществление составленной им программы. Следующий же кредит, по возвращению предыдущего, мог быть в два раза больше, но решили остановиться на этом — вот такой бизнес, даже не по-русски, а «по-медведковски».

Эту сумму разделили: половину — Фишеру, а половину — нашему жадному «профсоюзу». Александр переехал жить в Испанию, конечно, под чужим именем и греческим паспортом, в город Марбелья, где я его видел мельком. Не знаю, нравилась ли ему та жизнь, человеку энергичному, рождающему море планов и проектов, так и не реализовавшему свой потенциал, которому просто обрубили крылья. Но на то он согласился сам, опьянев от баснословной суммы. После 2000 года «руководство» задумалось о его доле и попыталось организовать опустошение его счёта, разумеется, безрезультатно. И, как всегда, не подумав перед тем, как пробовать, выманили его в Москву, где и кончилась его жизнь в одном из подъездов дома со снятой для него квартирой. Наверняка, тело его покоится в тех же лесах, что напичканы вывезенными и спрятанными навсегда безымянными останками — жертвами жестоких нравов начала и середины 90-х. Может быть, и стоило ещё тогда, в студенческие годы, лишиться всего и начать всё заново, хотя, возможно, вместо жадных и кровожадных «медведковских» были бы какие-нибудь другие, с не менее приятными аппетитами?

Нашу же долю хитроумные «братья» разделили на пятерых, что называется, основных членов в то время: они сами, ваш покорный слуга, Саша Шарапов — «Шарап» и Сергей Махалин — «Камбала». Что любопытно, доли всем объявили равные, составляющие по 800 тысяч $ на брата, но было решено (понятно кем), что половину суммы каждый оставит в «общаке», для того чтобы образовать, опять же для каждого, «подушку безопасности» на год. По его прошествии эту сумму по желанию можно будет забрать, поэтому на руки мы втроём, кроме Пылёвых, получили по 400 тысяч, что тоже было приятно. Как вы думаете, во что материализовались остальные средства? Правильно: об этом знают только «братья».

Через пару лет я хотел купить домик в той же Марбельи, за те же 400 тысяч, которых у меня, разумеется, к тому моменту уже не было. Наскребя по сусекам только половину, за другой обратился к Андрею. Но услышал в ответ: «А чем ты прогарантируешь? У тебя же ничего нет, даже фамилии!». Причём я просил не всю сумму сразу, а по 35 тысяч в месяц. Это было после дефолта, «зарплата» упала до 5-10 тысяч долларов в месяц, расходы по работе и безопасности еле вмещались в эту сумму, а мы якобы отдавали предъявленный иск компании «Русское золото» за неуплату НДС, составлявший несколько миллионов «зелёных», причём делали это поровну с Таранцевым. Хороший, знаете ли, бизнес. Не думаю, что я настолько не разбираюсь в экономике, чтобы не понять, насколько у каждой из этих сторон были разнообразные риски во вложениях: у нас — криминального клана, у другой стороны… Впрочем, немногим отличающейся. Думаю, налоги туда входили точно, а почему мы это делали совместно — вообще не ясно. Объяснение, что за совместный бизнес нужно отвечать сообща, могут удовлетворить разве что первоклассника: где совместный бизнес, а где то, что было у нас?! Точно также неясны и те личные кредиты на год от старшего Пылёва лично господину Таранцеву под один из рынков — Пражский. Разумеется, деньги были не лично Андрея, а ссуда возвращена не вовремя, если вообще была возвращена. Потом я долго выслушивал восторги «комбинатора» об уже идущем переоформлении этого рынка на банк или какую-то «нашу» фирму, то есть, совсем нашу, с известными и преданными учредителями. Это продолжалось год, пока не вылилось в квартиру в жилом комплексе «Золотые ключи», что недалеко от Мосфильмовской улицы, оформленную на кого-то из ого родственников и, конечно, прежде принадлежавшую «Петровичу» (Таранцеву).

Подобные ситуации были лишним доказательством того, что жизнедеятельность «бригады» стала личным бизнесом «братьев». Впрочем, это не удивительное, а повсеместное явление.

Максимальная зарплата у совсем не рядового бойца в лучшие времена доходила до 5 тысяч долларов, в голодные — до двух, у обычных же — от тысячи до двух. По пять получали охранники Олега и Андрея. Мои же «архаровцы» — по 2,5–3,5 тысячи, плюс «на бензин», телефоны, машины и так далее — тогда немалые деньги. Но у моих не было ни риска, ни «стрел», да и вообще их никто не знал. Первым выходом на сцену была Греция, и то всего одна встреча через ворота: взять — отдать.

Но об этом имело смысл говорить лишь до 2000 года. В 1999 году был задержан «Булочник», «усадивший» на скамью подсудимых своими показаниями рядом с собой несколько десятков человек. Хотя он ли виноват?

Всё это могли предотвратить Пылёвы и Ося, но не захотели и, как результат, «сели» рядышком. А вся вина Вовы состояла в том, что он позволял себе говорить на свидетельских показаниях, кроме правды, и что-то придуманное, и то, чему свидетелем он не был, от чего пострадали и некоторые безвинные. Скажем, несколько свидетелей показывали, что человек, находящийся на скамье подсудимых, в момент убийства не был в машине, но судья предпочел версию именно Грибкова, чем условный срок превратил в настоящий. Я же его осуждать не могу, на моём суде он сказал чистую правду, которой знал чуть-чуть. А претензий, предполагаю, ни у кого не будет — после таких сроков найдется более важное, о чём захочется думать и чем предстоит заняться на свободе.

А ОПГ, как и любая другая структура, создаются, как приносящие прибыль для приобретения тем больших благ, чем выше ранг. Но если в бизнес-кругах это понятно, то многие «братки» верят в братство и равноправие, что, кстати, прослеживается и в лагерях, хотя здесь есть свои особенности и уже, увы, подёрнутые временем изменения. О каком равенстве может идти речь между семейным и несемейным, больным и здоровым, богатым и нищим, образованным и неграмотным, наркоманом и спортсменом, между имеющим вес в обществе и возможность обеспечить себе более-менее комфортную жизнь как в лагере, так и после него, и бомжом, который, вдруг получив «портфель» «смотрящего», стал курить Winston, хорошо есть и решать чужие судьбы, совершенно чётко понимая, что, выйдя на свободу, опять запьёт и будет сшибать у магазинов мелочь на очередную бутылку. А ведь есть возможность измениться. Не умолчу, разумеется, и о людях, радеющих за настоящее дело, за которое готовы положить голову, придерживающиеся старых традиций. Но, как ни странно, многие, пытающиеся примкнуть к ним и окунающиеся в поросший уже метастазами и изменившийся до неузнаваемости мир лагерных отношений, разглядев в нём не реальность, а зачастую, просто подделку, старается выйти из всего этого и жить особняком. Что-то похожее на старые традиции осталось лишь на Северах и в редких колониях до Урала.

История с Фишером не единичная и не исключительная, их множество. Фирмы, в них задействованные, называли «курицами, несущими золотые яйца», как, скажем, «Марвелл» или «Союз-металл». Того же типа была история с танзанитами, о которой я узнал после её идиотского окончания и о которой всё-таки надо рассказать.

Суть в том, что, начиная с советских времён, когда СССР обладал какой-то монополией на эти полудрагоценные камни, то ли на обработку, то ли на продажу, взамен на сумасшедшие межгосударственные кредиты, которые Союз раздавал миллиардами, всё это досталось и сосредоточилось в одних руках, владелец которых, испугавшись мощи обладаемого, понял: в одиночку не вытянет. Процент, который он предложил за «крышу» и какое-то участие, был небольшой, но огромный в денежном эквиваленте. При осуществлении проекта можно было больше ничего не делать, так как полученного хватило бы всем участникам от мала до велика, и их детям, внукам и правнукам. Но в процессе разработки «главшпанам» показалось, что со всем можно справиться и самим. И всё бы ничего, но глупость и скупость — попутчики неважные.

Бизнесмена убили, и убили буквально за несколько часов до подписания договора, а без его присутствия иностранные представители свою часть подписывать отказались, даже несмотря на все, казалось бы, правильно оформленные бумаги и имеющуюся доверенность. А золотые яйца, как известно, сами по себе не несутся. Жадность — не порок, а просто диагноз, часто граничащий с идиотизмом! Кстати, во всём объявили виновным молодого человека, проводившего «аудиторскую» проверку и сделавшего вывод, что мы можем справиться сами. Он же был из «наших», и уже было начал радоваться, что отошёл от лихих дел, фамилия его Царенко, и лежит он на том же безвестном погосте, где обрели вечный покой и многие другие.

1997 год. Прошло шесть лет. Кем я стал за это время, насколько изменился, к чему привык, и к чему стремился юперь?

Честно говоря, не очень хорошо себя помню в это премя. Начался тот год с форсмажора — убийства Глоцера, продолжался подготовкой покушения на «Лучка Подольского» (Сергея Лалакина), «Аксёна» (Сергея Аксенова), Александра Черкасова, прослушиванием его офиса и «Арлекино», проблемами с Чаплыгиным, который уже допивался до таких «чёртиков», что вся работа его шла «коту под хвост», а ребята отказывались с ним работать. Дважды я выкупал его из милиции, потратив 15 тысяч долларов, но основная опасность состояла в том, что он везде болтал, находясь «подшофе», будто был чуть ли не ключевой фигурой в убийстве Солоника, естественно, через «десятые руки» информация дошла до Пылёвых, и мне приказали устранить проблему. Тогда же братья продали свои дома на Тенерифе и купили на материке, на ещё более фешенебельных курортах. Закончился же год приобретением третьего греческого паспорта, о котором никто и никогда не узнает.

Кем я стал? Прекрасно понимая, что тот, кто сделал войну своим ремеслом, не может не быть порочным, а сколько верёвочке не виться, но конец всё равно будет, я очень желал, чтобы всё это закончилось, но не знал, как этого добиться. Скорее всего, я пустил всё это на самотёк. Всё — это значит и дела семейные.

Несмотря на большие затраты, у меня были отложены деньги в достаточном количестве, выбрано и подготовлено место, но я не мог определить подходящего времени. И тут мысль о том, что я стал неотъемлемой частью какого-то большого организма, которая сама отторгнуться не в состоянии, просквозила меня насквозь, пригвоздив, как подошву к полу гвоздём.

Стоило мне задуматься и сделать хотя бы одно движение к отъезду — как всё начинало идти не так, рушиться и становиться опасным, стоило одуматься — и русло выпрямлялось.

Ужасно надоело вести двойственную жизнь, иметь по две машины и снимать по две квартиры одновременно. Мало того, что в обычной жизни это не нужно, что на это уходило в два раза больше средств, квартиру нужно было снять, перевести в неё необходимое оборудование и вещи, а машину купить-продать, и вести все необходимые документы, но еще и занимало массу времени и сил.

Я выходил из дома в одной одежде, садился и ехал в одной машине, не доезжая квартала до стоянки, где припаркована другая, и двух кварталов до другой снимаемой квартиры, доходил до неё, постоянно проверяясь, переодевался, готовясь к «рабочему дню», и шёл ко второй машине, которая была подготовлена непосредственно к работе. Любая встреча в это время представляла некоторую проблему, потому что приходилось проверяться и пешком, и при езде в автомобиле, следуя к месту встречи и обратно. А вечером всё повторялось вновь, только в обратном порядке. Это было не каждый день, но очень часто.

Я не только сжигал свои нервы и деньги, но бешено уставал. В результате такой, постоянно подстёгиваемой дисциплины, а главное — из-за неполного понимания происходящего, напряжение и нервозность передавались хозяйке квартиры и моего сердца. Понимая, что я должен быть вдвойне осторожен, потому что она не только моё слабое место, но и прямая, а главное, короткая дорожка ко мне, объяснить ей или просто сказать, что надо проверять, нет ли слежки, закрывать занавеску, когда включаешь свет, а лучше вообще никогда не открывать, никогда не звонить с домашнего телефона и так далее, ныло невозможно, но что-то придумывать было нужно, и придумывалось, что являлось частыми причинами для обид. Мне приходилось самому проверять, нет ли за ней «хвоста», но как-то я решил это прекратить, напоровшись на встречу с человеком, который в принципе не должен был быть даже рядом с ней.

Это был ещё один нелёгкий период в моей жизни, где основными врагами стали ревность и недоверие и, скажу вам, врагами сильными.



Дети

Я давно перестал ценить свою жизнь, но пока она была — хотел, как и любой, каких-то положительных мыслей, чтобы разбавить негативы. Светлых окошек было не так много, но 1997 год начался одним из них — последней общей поездкой с Ольгой и сыном в заледенелую Лапландию. Идея состояла в желании отвезти сына к, будто бы, настоящему Деду Морозу. Директора турагентства, услугами которого мы все пользовались в лице Ирины, бывшей скорее волшебницей, чем турагентом, с приятным взглядом и стройной фигуркой, моя просьба удивила, но для неё ничего невозможного не было.

31 декабря я разбудил сынишку. Весь предыдущий вечер ушел на поиски видеокамеры и тёплой одежды в чужой, заиндевевшей стране — в спешке мы всё забыли дома, а встречу с таким Дедом снять надо обязательно, да и доехать до него по такому холоду нужно. Иак что теперь в шкафу висели три комбинезона, опираясь на три пары валенок, а рядом валялась всякая тёплая мелочь. Выпили чай и уселись в сани, отделанные мехом и запряжённые в… снегоход, они — на одни, я — на другие.

Ехали по низкорослому лесу тундры, с забелёнными деревцами, чуть выше человеческого роста, то поднимаясь, то скатываясь с постоянных сопок, восходящее солнце слепило, сверкали снежные кристаллы, рассыпанные не только по белому ковру, но и облепившие каждую веточку — красота, смешанная с колючим холодным воздухом, полусонным состоянием и предчувствием чего-то необычного и праздничного. Сын не спал полночи в ожидании небывалого — ещё бы, ждал этого дня полгода и забрался так далеко, как никто из нас, его родителей, никогда не забирался. Поворачиваясь и глядя на него, казалось, что сказочного персонажа он ищет, как подвоха, за каждым деревцем, и даже расстраивается, не увидев его за очередным возвышением. Его глаза увеличились и перестали моргать, когда на пригорке, среди деревьев чётко прорисовалась тройка оленей с большими красными санями. Честно говоря, мы, взрослые, и сами открыли рты.

Поднявшись чуть выше, мы все втроём, даже приподнялись на сиденьях — в углублении стоял небольшой лапландский сруб с двухскатной покатой крышей с трубой, из которой валил дымок, и, казалось, пахло чем-то тёплым и сладко-ягодным.

Мы стояли и мялись, не решаясь зайти. Первым не выдержал Илюшка (я уже снимал на видеокамеру), дверь открылась, иии… мы даже сняли шапки, приподняв брови от удивления. Сначала увидели огромный, с пляшущим огнём очаг и шипящий паром здоровенный чайник, висящий на рогатине. Справа, за мощным дубовым столом со скамьями, сидел в могучей, ярко-красной поярковой шубе, с белой, из настоящих волос, бородой, с алыми щеками, настоящий дед и, уж точно, настоящий Мороз. Рядом не хватало только что спасённой Алёнушки.

Мама слегка подтолкнула мальчика, и общение завязалось, дедуля «угадал» желание сына и подарил то, что он хотел. Илюшка не отрывал глаз от финна, владеющего, хоть и с акцентом, русским языком, мы пили вкусный, цветочно-ягодный натуральный чай и через полчаса раскланялись, более чем довольные исполнением общей мечты, о которой мы в своём детстве и думать не могли.

По приезду в отель — отдельный трёхкомнатный домик, — разжигая камин, я спросил у помогающего мне сына, чувствовавшего здесь себя как дома (эта хорошая привычка помогать осталась у него и сейчас, во взрослом возрасте), как ему Дед Мороз? Как видно, уже отойдя от сказочности поездки, отрок констатировал, показывая наблюдательность и невозмутимость, узнав мужчину, который вёз нас, сразу после прилёта, в гостиницу: «Нормальный. Я не знал, что Дед Мороз нас и в аэропорту встречал». Не то, чтобы вся поездка пошла насмарку — отдых остался отдыхом, но сказка стала более реальной жизнью, а незатуманенной мечтой с «алыми парусами» надежд.

Да, реальность пробиралась в каждую клеточку не только тела, отогреваемого огнём очага, но и разумом, занятого у каждого из нас троих своими мыслями. Этот Новый Год для нас — мужчины, женщины и ребёнка, — пока ещё семьи, был последним, проведённым вместе.

Сегодня, вспоминая тот день и вечер, пытаюсь понять, чего же мне не хватало, что же мне ещё нужно было, что заставило меня скоро «пропасть» почти на три года, кроме требований безопасности? Ответ прост и банален, хотя вряд ли что-то объяснит постороннему: большее.

Сын — мой отпрыск, рождения которого я ждал с нетерпением, мало того — многие решения были приняты ради его спокойной жизни, нормального питания и комфортного существования. Его и, конечно, жены. Он появился на свет сыном офицера, внуком двух полковников и правнуком третьих. Я был уверен, что он продолжит традицию, но сам сделал первый шаг, чтобы этого не случилось. В год поступления в Суворовское училище, он узнал, кто его отец, но очень расстроился не этому, а внезапно оборвавшейся между нами связи. Я написал письмо, где довольно подробно описал, за что и почему меня постигла такая участь-арест. И ребёнок, достойный лучшего и большего, ответил, что считает: если я так поступил когда-то, значит, не было другого выхода. Фамилию он менять не собирается, и его совсем не смущает, что об этом скажут другие, а карьера и будущая жизнь зависит не от указанных в автобиографии родственников, а от личных качеств, стремлений, связей и стечения обстоятельств.

Гены хорошие — спору нет, но в хорошем воспитании заслуга полностью его матери. Всё, что я мог для него сделать, кроме квартиры (которая сама собой разумеется), — это с десяток поездок на охоту и рыбалку, где мы проводили по одной-две недели вместе совершенно одни, как два увлечённых хобби мужика. Чем больше я уделял ему времени, тем меньше хотел расставаться. Он вёл себя так, словно с самого рождения мы всегда были вместе, хотя и называл, и меня, и отчима — отцами. Я не заметил в нём ни одного качества или черты характера, не желаемого родителями в его возрасте, и сын удивительно напоминал меня самого в мою бытность школьником, правда, совсем не увлекался спортом. На редкость разумный мальчик, затем юноша, а сейчас уже мужчина, с трезвыми оценками и нестандартным для сегодняшнего дня мировоззрением, я бы сказал, как и у меня, старомодным — не думающий о своей выгоде и тщеславии, но рассчитывающий только на себя. Я убеждён, Илья никогда не пойдёт по моему пути, по одной простой причине — он никогда не попадёт в те ситуации, которыми изобиловала моя жизнь, он как будто мудрее меня, не только в сравнении с днями начала этого пути, но и, кажется, с сегодняшним днём тоже. Конечно и я, в свою очередь, не позволю ситуации развиться до критической и смогу вовремя ее остановить.

В основу наших отношений была заложена правда, это было оговорено ещё в детстве и очень всё облегчало. Мы не часто общаемся сегодня, по понятным причинам, и нечасто переписываемся, но я чувствую, когда он думает обо мне, и знаю: верит мне беспредельно. Сегодня я могу немногое, от финансовой помощи он отказывается принципиально, считая, что достижение цели только своими усилиями есть настоящая победа, которой можно гордиться и к которой необходимо стремиться. Думаю, что смогу возместить «сэкономленное» на его воспитании его детям — своим внукам, и кто знает, может, и правнукам.

Ныне я помню каждый день, проведённый с ним, от первого до последнего, и очень надеюсь, что тот последний не будет крайним и далеко не самым лучшим из ещё предстоящих.

История отца и ребёнка продолжается и с моей дочерью. Появление на Божий свет твоего чада в конце четвёртого десятка это не то же самое, что стать отцом в 24 года. Рождение девочки для папы — событие очень его меняющее, но и здесь я не смог воплотить все желания и мечты. Ещё долго она останется для меня маленьким порхающим ангелочком, с щебечущим смехом и отдельными забавными словечками, с выписыванием смешных па, со взглядом, в котором я утопал и был абсолютно счастлив, хоть и предчувствовал надвигающуюся беду. До сих пор в памяти остались её глаза ещё полуторагодовалого ребёнка, но с проницательностью взрослой женщины, после беспричинного плача, от которого она успокоилась лишь у меня на руках. Я просто прижал её крепко к себе и, не зная, что делать, долго ходил из угла в угол, пытаясь напевать какой-то мотив в низких тонах и без слов. Со временем всхлипывания превратились в улыбку, пальцы теребили мои волосы, и казалось, что в её взгляде просматривалось большее понимание происходящего внутри меня, чем я мною самим.

Мы стояли у окна 11-го этажа, был вечер, зима, тишина: отец- профессиональный убийца, и дочь, его маленькая девочка, — возможно, воплощение всего хорошего, что во мне осталось. Всё, что я хочу — чтобы моя жизнь не бросила тень на её судьбу, я очень люблю дочь и сделаю всё для её счастья, вплоть до исчезновения из её жизни навсегда, если потребуется.

* * *

Просматривая сериал, можно вернуть запись назад, разглядеть более подробно и внимательно происходящее, сделать вывод, возможно, правильный и своевременный, а в жизни происходящее сегодня воспринимается иначе, чем будет воспринято завтра, а через 1од, под спудом происшедшего, вообще по-другому. И в очередной раз принимая решения, конечно, учитываешь прошедшее, но не думаешь о том, что оно когда-то тоже было будущим, которое тоже зависело, в своё время, от делаемого выбора.

Жизнь — не сериал, который можно перематывать, а прожитое мною далеко не однозначно. Мало кому выпало пережить столько сколько мне, и именно «пережить», а не перенести.

О многом можно рассуждать и осуждая, и оправдывая, читая эту рукопись, но точно следующее: это пример жизни человека, на котором возможно понять, а на основе осознанного сделать для себя вывод неустойчивости и размытости грани между плохим и хорошим; не ясности противления зла и добра; отсутствия в мире справедливости, как категории присущей обществу в целом, но все же существующей субъективно, завися от действия каждого человека по отношению к другим; о лжи и правде, постоянно занимающих места друг друга, начиная от самого человека в нем же самом, отталкивающиеся и притягивающиеся самооправданием гордыни; о неправде поселившейся в каждом из нас и вызывающей положительные чувства, особенно когда сам человек начинает в нее верить; и обмане, сквозящем ото всюду, что окружает раба Божьего, кроме очевидного, но почему-то не заметного, где даже правду люди умудряются обратить в выгоду.

Лишь пройдя в след в след, с тем же попутным, боковым или встречным «ветром», там же споткнувшись и там же упав, так же поднявшись и так же претерпевая боль, с такой же помощью или, наоборот, перебарывая невзгоды и одиночество под ударами недругов, в те же дни и с тем же настроением, и в том же возрасте можно обрести право рассуждать и осуждать, правда, не забывая о своём (а имеешь ли ты сам право бросить камень)

Если убрать оскомину ужасности, налет некоторого романтизма и кажущейся свободы, то здесь можно разглядеть то, чего необходимо избегать, но главное — понять как! Именно на этом заострив внимание, позволю себе продолжить, в надежде, что делаю это не бесполезно для читателя…

…Когда-то я прочитал слова Пастернака, написанные им после посещения передовой и общения с солдатами, сержантами и офицерами, уже несколько месяцев бывшими в бессменной позиционной войне, сидевшими в окопах, в грязи, при постоянных перестрелках и смерти, ходившей рядом. В таком же положении приблизительно находились и мы — я и окружающие меня люди в 90-х годах. Разумеется, со скидкой на сегодняшний день, мирное положение государства, и акцентируя внимание лишь на психологическое состояние: чем дальше, тем больше перестают такие люди осознавать своё положение и начинают несколько по-иному оценивать свои действия. Мир, окружающий их, меняется, ощущение присутствия постоянной опасности со временем притупляется, но интуитивное чувство её становится острее, а реакция на него — моментальной.

И действительно, в суете ежедневности подсознательно слышишь предупреждения о надвигающемся где-то вдалеке катаклизме и, ещё не отдавая себе отчёта, уже предпринимаешь что-то, что делает более безопасным твоё будущее существование. Но, наряду с этим, ежедневные, однообразные мероприятия надоедают, тем более те из них, которые успели стать привычкой и которых ты уже не замечаешь, но вдруг, задумавшись, понимаешь, сколько времени и сил они отнимают. Суета забирает силы, рациональная рассудительность начинает оправдывать ненужность лишнего, и огромные силы требуются, чтобы восстановить всё на своих местах и придти к прежним мыслям о том, что забота о безопасности с ежедневными проверками, оглядками, наличием разведпризнаков — есть не пустая трата времени, а уже часть жизни, которая эту самую жизнь и обеспечивает.

Подходит момент, когда какая-то случайность подстёгивает, и ты понимаешь, что показавшийся «хвост» — вовсе не слежка, но могла быть таковой. И, в принципе, уже давно прошло то время, когда ты должен попасться, или совершить ошибку и оступиться, или, в конце концов, получить свою пулю, нож или петлю. Но, как только ты проявишь хотя бы микроскопическую лень, и ничего после этого не случится, эта самая лень начнёт точить, перерезать и прокусывать, делая брешь в стене, с таким трудом и скрупулёзностью тобою выстроенной. И если не сейчас, то позже обязательно начнётся обусловленная необходимостью экономия изношенной нервной системы и латание давно прохудившейся ёмкости духовных сил и, как следствие, постепенный отказ от «колец обороны», хотя бы на выходных, праздниках или во время болезни. А если появится какая-нибудь достойная идея, то её воплощение может затмить не только голос интуиции, но и разума, и зависимость от её выполнения будет отодвигать разумные сроки и границы ровно до того времени, пока не случится то, что случится, а оно произойдёт обязательно.

Итак, я был на гране нервного, физического и любого другого срыва. Состояние моё усугублялось поголовным непониманием меня окружающими, хотя бы потому, что я скрывал многое из того, что могло бы поставить все на свои места. Это самое непонимание, впрочем, лишь предполагаемое, находясь под спудом неподъёмных проблем, неразрешимых сложностей, запутанных связей, ограничений и опасностей, стремилось разъединить наши отношения, чтобы все упростить и обеспечить безопасное одиночество, но я нуждался в них, так же как они во мне, а значит я был нужен и жизнь продолжалась.

Правда, глядя на не имевших даже десятой доли, подобного моему багажа, знакомых, друзей, родственников и тех, с кем общался изредка, я удивлялся тому, как слабо они держат удары судьбы, которой должны были быть благодарны за ее мягкие и несложные уроки, а не гири, привязанные к ногам. Как объяснить им, что бывает гораздо хуже? И как рассказать о том, как это хуже выглядит? Ясно, что это не будет осознано, не принесёт облегчения и пользы, но только всё усугубит. Чтобы быть понятым и понимать их, необходимо было встать на их уровень проблем, нервной нагрузки, мировоззрения, причём нормального, в отличие от моего, но при этом находиться параллельно в том мире, где приходилось жить мне. Двойная жизнь, двойственная сущность, и при этом огромные усилия, затрачиваемые на то, чтобы остаться целым. Лгать, изворачиваться так, чтоб в это верили все без исключения окружающие, не позабыть о сказанном каждому, и притом не поверить в него самому, ведь «хорошая» ложь — это та, в которую начинаешь верить сам.

Порочный замкнутый круг подсказывал, особенно в моменты психовсплесков, что выход один — одиночество. И я порывался неоднократно освободиться от пут своего чувства, но чем усиленнее это делал, тем больше запутывался.

Конечно, это не всё, что у меня было. Вернись я в семью, может, всё бы и встало на свои места… А может и нет. Слишком многое в себе пришлось бы убить. Я уже молчу о том, что был не в состоянии отказаться от большей части моего сердца и, уже раз пытавшись сделать это, потерпел не только фиаско, но и вернувшись, не смог уже застать ту же «реку», в которую вошёл первый раз, до нашей разлуки. Я не смог бы уйти никогда, не потому даже, что уйдя, подверг бы её опасности, а просто потому, что не хотел и не хочу! Даже когда казалось, что мы явные антагонисты, что мнения наши диаметрально противоположны, а желания несовместимы, тяга только увеличивалась. Возможно, это объясняется тем же, что и существование двух половинок одной монеты, разорванной пополам, где половинки совершенно несхожи, но при соединении подходят идеально и составляют единое целое с той лишь разницей, что разные монеты имеют разный номинал.

Проходящее время делает всё очевидным, показывая, что любой организм состоит из противоречий, и к противоречиям же стремится, а их разнополюсность не п. травлена друг против друга, но наоборот притягивает, имея разный заряд и разное назначение. Куда бы я ни посмотрел, о чём бы ни подумал, везде видел, что это не несовместимость, а необходимое условие сосуществования людей, не терпящих статичности в отношениях друг с другом, хотя, казалось бы, её желающих.



Об этом можно говорить бесконечно, как и бесконечно слушать, но вы можете спросить: «А как же быть с принципами, о которых я пишу и которые въелись в мою кровь вместе с молоком матери? Разве можно убить одного, а после убивать дальше?!». У меня нет прямого и честного ответа на этот вопрос. И вообще, если и возможно пролить на него свет, то лишь комплексно, начиная с того, что любой офицер — потенциальный убийца, а если не так, то грош ему цена как профессиональному военному, задача которого сводится не столько к защите, что скорее относится к мотивированному объяснению уничтожения противника, а именно к самому уничтожению живой силы, то есть себе подобных.

Вся его подготовка, начиная с военного училища или, как сейчас принято называть, военных университетов и академий, кроме изучения технических и специальных наук, сводится к привыканию к «чувству локтя», жёсткой дисциплине, ответственности не только за себя и свои поступки при выполнении приказов, но и за жизнь товарищей и подчинённых. Плюс умение командовать так, чтобы подразделение, находящееся в его подчинении: а) выполнило поставленную задачу, причем заметьте, часто любой ценой; б) понесло как можно меньшие потери, где «а» и «б» выполняются только через… убийство. То есть повторюсь: уничтожение живой силы противника и техники, которой он пользуется, и тем успешнее, чем этого противника останется меньше.

Достаточно вспомнить политзанятия советских времён, когда звучали эпитеты в сторону вероятного противника, вызывающие не только отвращение, но и ненависть, злобу, и чем выше уровень замполита, тем выше степень таких вызываемых им чувств. Тогда, всё это слушая и обсуждая в промежутках между «парами», ловил себя на мысли, что даже глазом не моргну, сколько бы этих самых «воинов империализма» ни было: десятки, сотни или больше, — стрелял бы до последнего патрона. Так кем я был ещё тогда, воспринимая такие мысли как норму?!

Вообще, как вы думаете, зачем человек изобрёл оружие и почему его к нему так тянет? И сильно ошибётесь, если посчитаете, что для обороны. Все войны, начиная аж от племенных в древности до современных локальных и мировых, имеют одну цель — завладевание материальными ценностями, полезными ископаемыми, площадями земли и какими-то на них ресурсами или возобладанием над ними, или же с помощью них влияния над кем-то. А те стороны, которые вынуждены обороняться и, как часто бывает, проигрывают, не имели до начала развития боевых действий в отношении не принадлежащих им материальных ресурсов никаких агрессивных замыслов, но просто владели, чем владели и пользовались. В моей семье из предков по мужской линии нет ни одного, кто ни лишал бы жизни себе подобных, служа Отечеству, а первый из них, о ком дошли сведения, служил в войске князя Пожарского, и служил верой и правдой.

Это никого не оправдывает, ничего не объясняет, но даёт начальную часть мотивации, на которую наложилось то, что наложилось.

Однажды мы с моим «точильным камнем» смотрели фильм «Догвилль» в главной роли с Николь Кидман. Декорации почти отсутствовали, всё снималось в павильоне и имело вид фильма-спектакля советских времён, что, собственно говоря, и вывело на первый план игру актёров и саму суть произведения. Чем дальше мы его смотрели, тем большее впечатление он производил. Преображение главной героини из человека, не приемлющего насилие, гуманного и милостивого, настроенного благожелательно к каждому, с готовностью не только помочь, но и взять чужую боль, отдавая последние силы, — в человеконенавистницу, причём стараниями самих же людей, на помощь которым она направила все свои силы. Причём отец, глава мафиозного клана, не задумывающийся перед убийством виновных или невиновных, не смог показать ей грязь всего мира и раскрыть глаза на чёрную сторону душ людей. Дочь оказалась беззащитна, полагая, что каждый человек достоин не только снисхождения, но и обычного человеческого тепла и понимания. Закончилась эта трагедия выстрелами в юношу, предавшего её, и расстрелом невинных, но издевающихся на нею детей, причём курок «спускала» она сама. Девушка не просто примирилась с отцом и его взглядами, но «встала» впереди, красной же линией проходила одна мысль — у каждого своя цена и своя черта, за которую он всё-таки, может быть, переступит. Деньги, положение, спокойствие, любимая женщина, честь, семья, дети, обида, власть, месть… Разница лишь в мотиве, как искре, из которой может разгореться пламя. Список этот может добавляться до бесконечности, но все могут найти что-то, что определит, потерю чего или кого он вынести не сможет.

Кстати, у нас была жёсткая дискуссия, и я не был согласен, что это шедевр по той простой причине (которую, естественно, не озвучил), что многое из увиденного переживал сам, конечно, не имеющее ничего общего с перенесённым героиней, но сама суть перестроения отношений в какой-то мере оправдана, как и знакомая подгонка к существующей действительности некоторых частей сознания. Но, если несчастная дочь мафиози прошла путь только туда, к дикой ненависти в отношении людей, то я всё же прошёл его не до конца, не утонул в ненависти, а сумел остановиться и попытаться предпринять шаги обратно, и если испытываю неприязнь, то, прежде всего, к самому себе.

Но человеку самому это сделать невозможно! Теперь понятно, что полагаясь только на себя и свои силы, моя попытка шагать обратно, не могла быть прыжком вперёд, к спасению! Вот здесь и начинаешь чувствовать подставленную Кем-то десницу.

Возможно ли было уйти?

«Вожди слепые, оцеживающие комара, а верблюда поглощающие».

(Евангелие от Матвея Гл. 23 ст. 24

«…оставьте их: они — слепые вожди слепых; а если слепой ведет слепого, то оба упадут в яму».

(Евангелие от Матвея Гл. 15 ст. 14)

Уйти от всего, просто сказав: «Ребята, мне с вами не по пути»? Или отказаться, как рассуждают некоторые газетчики или ведущие ТВ программ?

Дело не в том, что они, журналисты, никогда не стояли перед таким выбором и, скорее всего, не будут стоять. Дело даже не в том, что и девяностые-то прошли для них совсем в другом ракурсе, чего, кстати, не скажешь об операх МУРа — те то, отведя взгляд в сторону, всё понимают и иногда, наверно, молятся, что их жизнь сложилась так, а не иначе. И вопрос для них стоит не в осуждении, а в том, будет ли человек, выйдя на свободу, продолжать прежнее или все же одумался?

Позволю себе продолжить: и дело даже не в том, что что-то нужно написать или сказать, и это написанное или сказанное должно, во-первых, звучать, во-вторых, не выходить из общепризнанных разрешенных рамок, а в том, что невозможно понять со стороны ход мыслей людей, стоящих перед выбором, где на одной чаше весов — преступление, а на другой — страх и цена заведомо неподъёмная. Как примеры и осуждение тому времени лежат и гниют кости тех, кто даже не отказался, а просто высказал некоторое осуждение, причем не содеянному, а необходимости делать это, или недовольства, а иногда просто сделав что-нибудь неудачно!

Только святые могли подобному сопротивляться, становясь мучениками и страстотерпцами. Но начинали они с себя…. собою и заканчивали. Мы же слабы и далеко не мудры, зато горделивы и меркантильны. Иногда я ловил себя на мысли, что мне даже нравится, когда люди, испуганные рассказами обо мне и предупреждениями «старшеньких» о том, что этот человек любого найдет и превратит в пепелище не только дом и его самого, но и всю его семью, опускали глаза и отводили взгляд, стараясь не вызвать недовольства или подозрений. В том числе и этим держалась железная и даже репрессивная дисциплина. И, слава Богу, что никого из своих я не искал и в пепелище не превращал. А Олег Пылёв настолько заигрался, что на сообщённые ему сведения следователем в комнате допросов тюрьмы о моем задержании, подошел к окну и с выдохом облегчения сказал: «Наконец-то, теперь хоть к окну подойти можно!» О чем мне и сообщил чуть позже И.А. Рядовский — старший следователь по особо важным делам, наверное, чтобы с улыбкой посмотреть на мою реакцию.

Хотя, чести ради, нужно сказать: одному человеку, а именно Сергею Елизарову удалось уйти без особого напряжения. Правда, он сводный брат обоих Пылёвых и уйдя, оставался на виду, занимаясь частным извозом на своей «Газели».

А вот крестника своего Олег не пожалел, когда тот не просто попытался уйти, но даже в монастырь скрылся. Достал и позаботился о нём как «крёстный отец», даже не предав тело земле на кладбище и не дав его душе последнего облегчения. Подобная же участь постигла и второго крестника. Того, якобы после передозировки наркотиков, вынесли в последний путь в коробке из-под холодильника в потерянном навсегда направлении.

Была ли возможность у «главшпанов» откреститься, уйти в тень и жить на скопленном добре — не мне рассуждать. Знаю, что любой бизнес чахнет без личного надзора, даже если поддерживать его драконовскими ме-шдами, а именно так они и сделали. С 1995 года, если не раньше, Андрей не появлялся в России, Олег — очень редко, но метко. Отдай они бразды правления «Шарапу», «Лысому» или «Шарпею» и «Шульцу» — не факт, что те не захотели бы избавиться от тех, кто их помнил «никем» и «ничем», или не захотели бы сэкономить на их долях, без чего братья вряд ли захотели бы уйти.

История знает лишь единичные подобные случаи: Сулла и Диоклетиан оставили свои посты диктатора и императора, соответственно, последний правда ненадолго. Можно вспомнить Иоанна IV Васильевича, да личность Симеона Бекбулатовича ясно говорит, зачем он покинул трон, а кровавые последствия подтверждают очевидное.

Да и кто бы им поверил — Пылёвы ушли от дел!? Исчезнуть — дело другое, но родственники, а потом власть и неограниченные возможности, сконцентрированные в твоих руках, отдать крайне тяжело. Я исчезал от отца, сестры и остальных родственников на восемь лет, от жены и друзей — почти на три года, в мыслях они меня похоронили, хоть и получали финансовую поддержку якобы от «профсоюза», но скажу вам: исчезни я по сей день — был бы толк, но это 20 лет! Нужна ли такая жизнь?! Фактически я провел 14 лет в «бегах», насыщенных всем, о чем можно прочитать только в книгах, и не дай Бог испытать это на себе кому-либо.

А рядом жили обычные люди со своей спокойной суетой, в разных по благополучности семьях, и я им завидовал, прежде всего, из-за понимания: у меня такого не будет никогда! И несчастная женщина, которая меня полюбит, и сироты-дети, которые от меня родятся! Вот наказание много тяжелее всего, что может придумать изощренный мозг и ощущаемое уже тогда. Хотя надежда теплилась в душе, ведь многим удаётся не только избежать наказания и жить в шикарных условиях, но даже становиться общественными деятелями, меценатами, чиновниками, губернаторами, а то и депутатами — «народными избранниками» и гораздо выше. Но их жизнь в страхе, хоть и наполненная роскошью и показухой, а у меня после суда появилась надежда, может быть, призрачная, но на всё воля Божья.

И, может быть, просуетившись несколько десятилетий в армии, криминале и тюрьме, я смогу обрести семью и покой, конечно, отдавая себя уже не детям и юной, и желанной, а внукам и любимой, и всегда для меня молодой женщине…

Глоцер

Через неделю после моей поездки в Финляндию Андрей попросил перезвонить своему младшему брату. Ничего хорошего это не предвещало и говорило о том, что старший сдался в очередной раз на настойчивые доводы и уговоры Олега. Какую они имели цель, стало понятно после просьбы Олега Александровича, как теперь было принято их называть. Это, правда, не касалось меня, ибо я по-прежнему обозначался третьим, хоть и тайным «братом», что, впрочем, выгодно влияло и на лучшую, по сравнению с другими, оплату.

Мне нужно было встретиться со старым знакомым по Киеву Сергеем Елизаровым — человеком по складу характера простым и интеллигентным и, в принципе, так и не сросшимся с криминалом. На его «девятке» мы проехались по двум-трём адресам, оценивая обстановку. «Неспокойный» брат просил помочь в том, что не получалось у прежних, пытавшихся кого-то (как оказалось, Иосифа Глоцера) устранить.

Я обещал позвонить вечером. Суть же сказанного мне была в экстремальности, сложности и необходимости «убрать» человека до 20 января, а на дворе было 16 число, то есть чистыми оставалось всего двое суток. Местом покушения я выбрал единственное возможное-клуб «Доллс».

С Греции, с момента, когда «Ося» с «Валерьяном» пытались настоять на покушение на «Аксёна», стреляя почти с открытого места, я не любил подобных мизансцен. Мне было известно от Елизарова о человеке, который нам нужен, только то, что он был каким-то криминальным парнем, но имеющим авторитет больше на американском «Бродвее», якобы отмывая деньги здесь, открыв сеть ресторанов «Панда», вышеупомянутое заведение мужских интересов и ещё что-то, сейчас уже не помню.

Судя по написанному гораздо позже в журнале Forbes, прочитанным материалам дела и свидетельским показаниям, когда-то он имел судимость, где и пересёкся с отбывавшим там же наказание господином Таранцевым Александром Петровичем. Там вроде бы и произошёл конфликт, основанный на противостоянии расположенного к администрации лагеря «Петровича» и стоящего ему в пику «Юника», как называл Глоцера Пылёв. На тот момент мне было рассказано только о его криминальном прошлом и о сути причины, которая повлекла необходимость убийства. Олег рассказал об избиении охраной хозяина «Доллса» Таранцева из-за ссоры, возникшей в какой-то фешенебельной бане, где один не хотел уступать другому часы отдыха. На поверку оказалось, что охрана, причём очень серьёзная, имелась лишь у «Петровича», а у Глоцера только знакомые, и сам факт столкновения так и не был подтверждён, но это стало известно уже после.

Владелец «Русского Золота» был в бешенстве и, по словам братьев, требовал немедленно сатисфакции, ввиду чего и появилось 20-е число как крайнее, обещанное Олегом, до которого вопрос будет решён. Почему-то он не решался, и обратились ко мне.

Честно говоря, я был в полной уверенности, что «работаю» по очередному «братку», пусть даже и «заморскому», однако внешний вид говорил совсем о другом, при этом рассуждать было некогда, для принятия решения оставались секунды, да и отступать некуда. Полагаю, что судимость в советские времена для человека предприимчивого — вещь неудивительная, а удачное ведение бизнеса никогда не обходилось в те времена без криминала, и на сегодняшний день у меня нет причины думать о «Юнике», как о покойном ныне криминальном авторитете.

Я понимал всю абсурдность назначенного срока — ведь распорядок дня человека явно не зависел от меня, уже не говоря о проверках, определении, графика, отходов, подготовки оружия, да и вообще-я его ещё не видел, но делать было нечего. 18 января машина «Фольксваген каравелла», из которой я предполагал «работать», не завелась из-за холода, и её уже готовили к завтрашнему дню, мы же с Сергеем сделали вылазку в лес, где я отстрелялся с двух стволов, но на завтра твердо решил взять другой, третий, вообще не предполагая вести огонь, а просто примерить и к дистанции и к манере входа-выхода, и следованию к транспортному средству «клиента».

С утра девятнадцатого, на всякий случай, обежав район 1905 года, Краснопресненских бань, уже знакомый мне, и зоопарка, просмотрев все ходы и выходы, забрался в натопленный минивен. Окна были прозрачные, без тонировки, и не привлекали внимание, даже наглухо зашторенные белыми занавесками. Сергей, почти не пьющий, после вчерашнего затянувшегося застолья практически отсутствовал, легонько похрапывая. В принципе, он и не был нужен, сегодняшняя цель — опознание, и не больше, поэтому был ещё один человек, просто водитель, хоть и доверенное мне лицо на сервисе, но не более того. Вся его задача состояла в заводе дизельного двигателя в этот мороз. В общем-то, благодаря его стараниям, мои машины поддерживались в великолепном состоянии, хотя «убивал» я их увлечённо.

Мы ждали несколько часов, пока не подъехал тёмный «Лендровер Дискавери», припарковавшийся у самого входа задним бампером, но оставив место для пешеходов. Открывшимся одним глазом Елизаров опознал появившегося и констатировал: «Он», — и нам осталось лишь дождаться выхода, чтобы понять, как он происходит. На самом деле, приезд — вход и выход — отъезд — одни из самых важных моментов безопасности охраняемых персон. «Юник», а это был именно он, случайно избежал до сего дня всех попыток покушения на его жизнь, предпринимаемых Алексеем «Кондратом». Кондратьев говорил, что охрана многочисленна, сегодняшний же день показал полное её отсутствие — может, исключение, а может… Оставалось ждать. Стояли мы через широченную проезжую часть, на противоположной от «Доллс» стороне, примерно в 50 метрах от объекта предполагаемого нападения, про себя я отмечал густой поток машин, изредка пропадающий на время красного сигнала светофора. Именно этот фактор и должен был совпасть со временем выстрела, иначе, была велика вероятность зацепить кого-то из проезжающих. Посторонние никогда не должны страдать, чего бы это не стоило, хотя, как показывает мой опыт, такое не всегда реально.

Пока время проходило, я решил примерить оружие и его удобство применения в этой ситуации, вынул мелкокалиберный револьвер с толстостенным матчевым стволом, «отвалил» барабанчик, вставил патроны калибра 5,6 мм, производства «Динамит Нобель» — наиболее мощные из них, и, что важно, ни разу не дававшие осечку за сотни выстрелов, что я с ними произвёл, у гильз с боковым боем это бывает.

Максимальное расстояние, с которого я из него стрелял и не мазал в пачку сигарет — 85 метров, разумеется, в безветренную погоду. Пули ложились в цель уже с несколько ослабленной энергией, и на звук чувствовалось некоторое время между выстрелом и шлепком о мишень но, несмотря на многое игрушечное в этом оружии, оно мне нравилось, и я часто с ним тренировался. Надеясь рассмотреть получше выходящего человека, я смотрел не отрываясь, иногда прикладывая пистолет, выбирая более устойчивое и удобное положение для стрельбы.

Зачем я зарядил его? Потому что выработалась привычка: оружие без патронов — не оружие, и если оно вынуто, то должно быть снаряжено боеприпасами, что в данной ситуации, да и не только в ней, оправдалось.

Вообще, если вы видите ствол, не важно, и в каких обстоятельствах, то должны безошибочно научиться определять, снаряжен он патронами или нет, если конечно, есть возможность; стоит он на предохранителе или нет; взведён ли курок, чисто ли дуло по нарезам, лежит ли фаланга пальца стрелка на спусковом крючке и как лежит? Опирается на нижнюю часть затворной рамы или на примыкание спусковой скобы к корпусу? Это может спасти жизнь вам или тем, кто с вами. Многое также скажет поведение, речь и особенный взгляд обладающего оружием или собирающегося им овладеть.

Важно также, как держит человек оружие — либо рукоять, либо цевьё, и как собирается прижать приклад, если он есть, к плечу.

Я находился на сиденье, обращённом спиной относительно движения вперёд, позади водительского, от Сергея и шофёра меня отгораживала плотная шторка стремя просветами — по середине и по бокам. Жёстко устроившись и плотно закрепив револьвер на согнутой в локте руке, опирающейся на спинку сиденья, прицелился. Наблюдению немного мешало не очень чистое стекло, я попросил сидящего впереди курящего водителя, ссылаясь на дым от сигарет, открыть окно хотя бы на одну треть, затем повторил всю процедуру с прицеливанием, потом ещё, и ещё. И вдруг дверь открылась, и тот, за кем мы следили, вышел.

Некоторые машины из потока часто заслоняли его, но рассмотреть удалось во всех подробностях. Неожиданно проезжающие автомобили исчезли, и улица замерла, как и всё вокруг. Какое-то предчувствие пробежало холодком по всему телу и заставило заработать мозг намного быстрее, обострились все чувства.

Будто специально из дверей выбежал охранник, постучал уже севшему за руль автомобиля и закрывшему за собой дверь, и что-то сказал в приоткрывшуюся щель. Наверное, в этот момент я почувствовал удобство занятой позы, почти всё тело было расслабленно, оставалось лишь ждать преодоления упирающейся в какую-то преграду мысль, она оказалась второстепенной, а именно о двух человеках, сидящих в машине: до этого момента я не воспринимал их как будущих возможных свидетелей, наверное, из-за уверенности, что завтра буду работать один. Кроме того, меня свербила цифра 20 и понимание того, что второго такого случая, если человек из «Ленд Ровера» выйдет (а он вышел, отойдя от машины на несколько метров), и отсутствие движения по линии «прицельная планка пистолета — цель» может больше и не представиться. С этой секунды всё замедлило свой ход. Вдохнув половиной груди и плавно выдыхая, я постарался «пробежаться» мысленно всем группам мышц, чтобы расслабить все тело, в случае правильно занятой позы равновесие будет удерживаться скелетом, стенками и креслами автомобиля, соответственно концентрироваться на выстреле станет проще.

Охранник ушёл, попрощавшись, человек развернулся и направился к захлопнувшейся от ветра водительской двери. Если бы она оставалась в открытом положении, думаю, я ничего не успел бы сделать… Медленно взводя курок, задирая острое жало бойка, тихо, но уверенно, так, чтобы никто не испугался, я сказал две фразы: водителю — «Наклони голову вправо», и обоим, железным тоном — «Застыли…»….

…Человек остановился, протянул руку к замку, на долю секунды застыл, чтобы начать обратное движение, в это время прозвучал слабый звук выстрела, почти весь оставшийся внутри салона, что-то упало у «Ленд Ровера», и осталось неподвижно лежать. Поток машин почти сразу возобновился.

Редко так совпадают столько факторов, ещё реже — ими пользуются, но в случайности я не верю…

Пуля попала точно в место прицеливания, до сих пор вызывая уважение точностью попадания из этого оружия. Один минус-теперь двое сидевших впереди меня стали свидетелями, особенно водитель, но мне пообещали его не трогать, оставив, как всегда, под мою ответственность. Олег был в восторге, как и все остальные, а то, что это случилось за день до назначенного срока, только добавило форсу.

Я уже довольно долго ничего подобного не делал, а это подтвердило мои квалификацию и необходимость, что обезопасило меня ещё на некоторое время. Правоохранительные органы вообще ничего не нашли и остались без единой зацепки. Никто ничего не видел и не слышал. Журналисты назвали произошедшее «идеальным преступлением». Я же произнёс фразу, которую запомнил уже пожилой человек, управляющий автомобилем на обратном пути, он повторил её в своих свидетельских показаниях: «Не переживай, это был тоже бандит, и чем их меньше, тем лучше».

Мы отъехали за угол после нескольких минут ожидания, где я вышел, оставив «Рюгер» Сергею в коробке из-под конфет, с обещанием забрать завтра. Тогда я снимал квартиру в трёх километрах от места выстрела, и потому решил проветриться, а заодно и обезопаситься проверкой, петляя по уже тёмным улочкам. Я шёл, чисто автоматически высчитывая идущих за мной прохожих, но тщетно, сегодня я был один.

Произошедшее, с точки зрения профессиональной, — несомненно, успех, даже несмотря на двух мужчин, в принципе, ничего не видевших и особо ничего не понявших. Но почему-то меня это не радовало. Ну, не производил увиденный сквозь прицел человек впечатления отъявленного преступника, ни, тем более, «бандюгана»-обычный, удавшийся бизнесмен. Не мне судить о нравственности его бизнеса в предоставлении развлечений в клубе «Долле», но он точно мне ничем не угрожал, в отличие от опасности, исходившей от стоявших надо мною.

Опять появилось ощущение того, что человек моими руками лишился жизни просто из-за чьего-то каприза. Гришина тень снова нависала, бахвалясь своим бессмертием.

Настроения не было, я не знал, куда податься, и злился на что и на кого угодно: на сегодняшнюю «удачу», на стечение обстоятельств, на Олега, Андрея, Таранцева, которого видел-то раз десять, не больше, — забывая, что, прежде всего, злость нужно испытывать по отношению к себе. Всё усиливалось ощущением, что если бы это не сделал сегодня я, то не сделал бы никто, ведь не справился же «Кондрат»… Но потом опомнился, подумав в свое оправдание, что, наверное, сегодняшним выстрелом кого-то избавил от возможности стать случайной жертвой, павшей рядом с «Юником», а сделали бы это обязательно. Олег бы не остановился в любом случае — ведь здесь была задета его гордыня и его честь, в его понимании этого слова.

Всё исправила моя «домашняя фея», несмотря на то, что пришла уставшая после тяжёлого рабочего дня. Наверное, видя моё состояние грозовой тучи, взяла меня за руку, посадила на кухне и устроила быстрый и вкусный ужин. Её особенные глаза, притягивающие взгляд, позволили потопить в них все тяжкие думы и забыться хотя бы на некоторое время.

Как же хорошо, что она никогда не требовала объяснений. В тот вечер меня впервые посетила мысль или, даже не знаю, что это было-какая-то уверенность, вселённая в меня, пытающаяся устроить мою жизнь по-другому, направить в другое русло, всё исправить и спасти. Тогда я понял её следующим образом: пока эта женщина со мной, всё будет хорошо! Именно хорошо, где «хорошо» — все доброе, светлое, вечное. Одно главное условие, отчётливо прозвучавшее в унисон: «Не убивай!».

Сегодня пишу эти строки и ясно понимаю: остановись я тогда… Но сразу нахлынувшие мысли пытаются опровергнуть, уверяя, чем это всё могло окончиться, выстраивая стену из кирпичиков самооправдания.

За «работу» Андрей аннулировал мой долг в 50 тысяч долларов, образовавшийся при неудачной попытке покупки дома в Маребльи — той самой истории, когда мне отказали в кредите из «общака», которого, я так понимаю, к тому моменту уже не было, мотивируя моей финансовой несостоятельностью. Кстати, я случайно знал, что испанский адвокат Алехандро, занимавшийся оформлением сделки, вернул часть из затраченных мною средств в размере 60 ООО долларов, но до меня они, странным образом, не дошли. Что поделаешь, бизнес! Эх, знать бы…

Размышления на тему — состояние страны

В Москве время «малиновых пиджаков» уже прошло, переместившись на периферию, кожаные куртки были всегда модны, а бритые затылки кому-то скрывали залысины (ведь время шло неумолимо), а кому-то придавали недостающей брутальности. Достигшие чего-то в общей криминальной массе уже не просто вросли в костюмы, рубашки и галстуки, но и научились их носить. «Зена», «Корнелиани», «Картиджиани», «Бриони» уже не просто что-то им говорили, а стали обязательным атрибутом вместе с дорогими часами, коих имелось у каждого по нескольку, дорогих и уже не угнанных автомобилей, охраны при «гаврилке», обращению по имени-отчеству и, как последний писк, — с недвижимостью в Европе или за океаном. Причем каждая бригада и дружественная ей (разумеется, речь идет о «верхушке») выбирали свои страны и города и селились по 3–5 семей, пользуясь, как правило, услугами одного и того же адвоката-мошенника со знанием русского языка и умеющего «лизнуть» где и когда нужно. Последние бессовестно обдирали, зарывались, обогащались и иногда вдруг пропадали.

Вообще, те времена так и можно охарактеризовать-они отличались «вдруг происходящим». Конечно, в основном это касалось чьей-либо жизни — она либо исчезала бесследно вместе с телом, либо покидала его из-за вмешательства из вне нескольких граммов свинца. Вдруг друзья становились врагами, вдруг становились нищими, возмещая убытки или моральные потери крепким ребятам, очень дорого ценящим свои нервы. Вдруг вдова какого-нибудь авторитета становилась женой певца или певец-любовником какого-то антрепренёра. Затмевали все «вдруг» превращения секретарши в главу огромного холдинга или мальчика на побегушках, номинально владевшего фирмочкой, — в миллиардера, а чьей-то жены — в депутата или высокопоставленного чиновника.

Но эти «вдруг» никогда не касались остального подавляющего количества граждан РФ. Здесь «вдруг» только жена могла изменить или водка оказаться некачественной.

Условия жизни не улучшились, забота государства не чувствовалась, инфляция поглощала здоровье, а обещания правительства превосходили только быстро дорожающие продукты. Понятие слова «зарплата», так радовавшее раньше своим приближением, поменяло свое значение и звучало теперь, как «издевательство». Подиумы мод переместились в Госдуму, а честь и совесть — в «дом терпимости».

Укравшие курицу или 5 кг картошки получали срока по три года, вместо трех месяцев, поправляя статистику наказаний, вместо избегающих её бандюков, проворовавшихся чиновников и вечно голодных политиков. Интеллектуальная собственность страны в виде «молодых и талантливых» перемещалась на запад в местечки, подобные «Силиконовой долине», а взамен плавно перемещались интересы западных спецслужб, надежно поселяясь в коридорах власти.

Представители России и бывшие ее граждане, круто влияющие на состояние государства и странно принадлежащие почти одной только национальности, стали завсегдатаями «Бильдербергского клуба». Министерства стали меняться своими назначениями, а то и вовсе своим реальным состоянием издеваться над вывесками входа в свои здания. Названия можно было менять смело, заменяя на выдержки из известного или исторического. Ну, скажем: Минздрав — на «Забудь надежду всяк сюда входящий», Министерство обороны — на «SALEw-скидка при распродаже. Министерство образования — на «спасение утопающих дело рук самих утопающих»… И только за счёт фанатично преданных своему делу людей, перебивающихся с хлеба на воду, страна имеет что-то, что ещё можно восстановить.

Церковь Христова православными общинами прирастала к Телу Господню. Многие растерявшиеся в пустоте духовной вновь по-детски открыли глаза на мир и через проблемы, сложности и невзгоды ощутили поддержку ранее неведомой Силы Царя Небесного. И наполнились храмы, и потекли слёзы раскаяния! Многие ли из рабов и чад Божьих раскрыли своё сердце навстречу любви Божьей или просто предались модному веянию — сие нам не ведомо. Но даже одна настоящая слезинка, выставившего себя напоказ во время службы церковной, и тщеславящегося мецената, губернатора, министра или милиционера, чиновника или преступника, дорогого стоит!

У каждого своя дорога, и всему свое время. И праведный может оступиться, и законченный грешник может спастись, ибо: «В чём Господь найдет нас, в том и будет судить, и праведника, вдруг согрешившего, и грешника, вдруг кающегося». (Архиепископ Сергий Старогородский).

Подобные рассуждения можно продолжать сутками, но книга не о том, а о нашем месте в этом сумбурном круговороте. Какое место в нем занимал я? Мне казалось, что ровно посередине между рвачами наверху и страдальцем-народом. Я был рад, что смог вырваться из безнадёжной беспросветности, но, оглядываясь сейчас назад, в ужасе оттого, каким путём!

Но всё-таки что-то я мог сделать и от чего-то мог удержаться и удержался. «Человек с ружьем» всегда опасен, тем более чувствующий вседозволенность и бесконтрольность. Безбашенная стрельба сдуревших, зарвавшихся представителей всех классов унесла много жизней и испортила многие судьбы. Я же всегда предпочитал уступить обычным обывателям, не отвечать на дерзости, пакости и подлости, если, конечно, это не граничило с личной безопасностью. Я скорее заступился бы за кого-то, ту же униженную женщину или обиженного старика, чем ответил на хамство против себя. И здесь не только играло свою роль воспитание и привитые принципы, но и понимание происходящего в обществе, и жалость к обычным гражданам, которые элементарно могли сорваться только из-за одного вида моего благосостояния, хотя я и старался особо не выделяться. Подобные случаи были единичны, из которых большинство исходило от начинающих бандюшков, поверивших в себя, и которые, видя перед собой длинноволосого, хоть и крепкого парня, старающегося избежать конфликта, с лексикой без ненормативной брани и блатного жаргона, наступали безоглядно. Если не было свидетелей, можно было и проучить. Такие в миг осознавали, что всё же терять им было чего. А с лишними глазами и ушами скандалов я пытался избежать, ибо в моём положении нелегальной жизни подобный риск был просто недопустим. А ведь сколько таких стычек заканчиваются и будут заканчиваться членовредительством, а то и смертью.

После того, как удавалось уклониться от подобных ситуаций, я был действительно горд собой, хотя и щемила где-то подорванная гордыня.

Единственный раз я не смог сдержаться и наказал двух представителей негроидной расы, и додумался где-на одной из дискотек о. Тенерифа (посещение подобных мероприятий в России было табу). Прилично выпивший, оставив свою даму на танцполе, я спустился в уборную. Конечно, я виноват сам — привычка класть открыто деньги в карман сыграли злую шутку, и здесь торчащая толстая пачка, сложенных пополам долларов привлекла внимание незадачливых грабителей. На выходе из кабинки мне улыбались две чересчур смуглые физиономии с ослепительно белыми зубами, один схватил за плечо, второй, по всей видимости левша, прижал к моей груди раскрытую опасную бритву и, что-то говоря, потянулся к карману. Не знаю, кого они во мне увидели, но две «подаренные» руки хрустнули, правда, для этого пришлось глубоко присесть, от чего порвались штаны, после чего я быстро ретировался не только из туалета, но и, забрав экстренно свою «половинку», вообще исчез из города Плая де Лас Америкас, оставив грабителей в расстроенных чувствах.

Без пореза не обошлось, и я корил себя за несдержанность: ведь в этом помещении могла быть видеокамера, и тогда пришлось бы отвечать за что-то сломанное и побитое, но, разумеется, живое.

Всё обошлось, хоть и не без волнения и не без совсем понятых «моим сокровищем» действий, ведь с её точки зрения ничего страшного в том, что человек оборонялся, не было. И это действительно так, но для того, у кого в жизни всё чисто и не криминально….

ЧИП (Сергей Чаплыгин)

…В это время настал апогей в моих отношениях с человеком, от которого многое зависело, но чем больше я о нём заботился и прощал, тем больше он себе позволял. Чаплыгин был бы неплохим исполнителем по оперативной части, но водка губила любые начинания. Дважды я выкупал его из милиции, планы мероприятий срывались одно за другим, он начал позволять появляться на встречах со мной в пьяном виде. Дисциплина упала, пора было что-то предпринимать.

Я уже был знаком ещё с одним офицером ГРУ в отставке — Александром Погореловым, человеком более интеллектуальным и знающим, чем Сергей и, в принципе, в «греческом» деле сохранность информации — его заслуга, именно благодаря ей и её наличию я смог «спасти» многое, в том числе и тело Солоника.

Этот более чем разумный человек, начитанный и приятный собеседник, высокий красавец, любимый женщинами, был вынужден находиться под ярмом теперь спившегося пьяницы, каждому собутыльнику рассказывающему о своей причастности к убийству Солоника. Бахвальству не было предела и, как я уже говорил, дошло и до Пылёвых. Подобные шутки мало кто понимал, а они тем более.

Меры требовались моментальные. Прежде всего нужно было убрать Сергея из казино в отеле «Ленинградская», где все мои люди работали для прикрытия, числясь в охранной структуре и посещая это место раз в четверо суток. Далее старшим у них я назначил Александра, определив три месяца и тому, и другому как испытательный срок. Недовольству Чаплыгина не было предела, но оправдаться ему было нечем, пришлось терпеть. Объяснять, что жизнь его болтается на ниточке, было бесполезно и опасно, ведь никто из них не сталкивался с мера-ми наказания, господствующими в нашем «профсоюзе». Можно быть не только избитым, но и оказаться в тюрьме на год-полтора, и такое устраивалось — заодно и хорошая проверка. Своим же я чуть ли не подгузники менял, понимая эксклюзивность нашего квартета и необходимость его сохранности. Дооберегался…

…Вопрос с «Чипом» стоял ребром, к тому же такой носитель информации никому нужен не был. После Греции двоих уже отправили «на тот свет» за гораздо меньшие знания. И в какую ситуацию я попал? С одной стороны чувствовал ответственность за него как человека, которого привлёк, с другой понимал — шансов тем меньше, чем на большее толкало его хмельное эго. Но чтобы попытаться его выручить и самому не «сгореть», оставалось только одно средство — взять все на себя, в противном случае он пропал бы в течении двух дней, скорее всего, обосновавшись на дне Яузы или Москвы-реки в запаянной бочке с цементом, как это было модным в то время. Кстати, подобное захоронение уже никогда не найти.

Всё, что можно было придумать, дав ему шанс, — инсценировать отравление опиатами. Но я не учёл его «убитую» печень и ослабленный алкоголем организм. Переданную мне «отраву» я несколько разбавил, даже отхлёбывал сам на его же глазах. Происходило все в моей машине, напротив магазина «Мегаполис». План якобы состоял в том, что после принятия жидкости и потери сознания его должны были забрать ждущие (разумеется, тщетно) во дворах парни Олега.

Почему нельзя было обойтись без настоящих средств, а просто инсценировать подобное, поговорив с Сергеем? Да потому, что никто не знал, какое решение примет Олег после неудавшегося покушения. Я всегда оставлял возможность утечки информации, тем более в таком случае.

Итак, по моим расчётам, «Чип» просто не должен был потерять сознание, но почувствовать, на всякий случай, себя очень плохо, что в результате и произошло. Через четыре часа общения мы расстались, он пересел в свою «99», купленную мною, и благополучно уехал, чувствуя недомогание. Олегу я сообщил, что ничего не получилось, рассчитывая завтра сказать о том, что Чаплыгин попал в больницу, а дальше попытаться придумать что-нибудь еще. К тому же я надеялся, что этот балбес поймет причины болезни и прибежит с расспросами, где я ему добавлю и жёстко объясню создавшееся положение.

Но… через 10 минут мне позвонили и рассказали об аварии в пятистах метрах от нашего места встречи. Чаплыгин въехал в стоящее на красном сигнале светофора авто, и подчинённые Пылёва забрали его в полуобморочном состоянии. Он ничего умнее не придумал, как «закинуть» в себя сразу после нашего расставания припрятанную бутылку водки. Ситуация вышла из-под контроля, и всё что я мог сделать, это, ссылаясь на огромное количество свидетелей, попросить просто вывезти его в лес, недалеко от военного городка, где он жил, и, надавав тумаков, выбросить в лесополосе. Что можно еще было придумать? Поначалу мысль понравилась Олегу, но сделано было всё с точностью до наоборот. Его завезли в гаражи и только накинули «удавку», как появился патруль ППС и спас его, отвезя в больницу, а молодцов в отделение милиции, откуда их благополучно выпустили через несколько часов.

У пострадавшего хватило ума не говорить или, скорее всего, не было сил говорить, но так или иначе это сыграло роль и заставило поверить в его разумность. Сергей продолжал жить по тому же адресу, и через несколько встреч наши отношения прекратились, несмотря на все его усилия остаться в команде.

На суде он предстал свидетелем, повествующим о своей нелегкой доле, о нищете, которую он испытывал, будучи под моим руководством, о запугивании и о постоянных преследованиях, свалив всё на Александра, которому, кстати, оставался должен 5000 долларов и жену которого, в отсутствие Погорелова, пытался соблазнить, что чуть было не кончилось его преждевременной насильственной кончиной от руки разъяренного мужа.

Та история с отравлением закончилась мирно, я заплатил за ремонт обеих машин, пострадавшим в аварии 4500 долларов, пару раз ещё одалживал ему деньги, но твёрдо отказывал в работе, несмотря на мольбы на коленях взять его обратно, объясняя, что просто чудом удалось сохранить ему жизнь. Это он в конце концов был вынужден признать на суде под градом вопросов моих, адвоката и судьи.

В отношении Чаплыгина мне не за что себя корить и, если раскаяние — это не просто осознание, признание и осуждение своей вины, но и действие наоборот, то это хороший тому пример, который должным образом, наравне с другими, подействовал на присяжных.

Здесь же вспоминается и ещё одна драма, разыгравшаяся сразу после смерти Солоника.

В Греции я познакомился с Юрой, бывшим офицером-десантником, что нас, как обоих бывших кадровых военных, и сблизило, хотя с его стороны, конечно, сыграл роль и меркантильный фактор — он зарабатывал обслуживанием подобных мне, приехавших получить гражданство, посредничеством, поиском недвижимости и устройством других дел. Бизнес шёл неплохо, а главное — стабильно. Дом я приобретать не стал, но в памяти осталось приятное времяпрепровождение.

При моем отлете из Эллады, будучи уже ее гражданином, от благодарности, выраженной в пачке купюр, он отказался, довольствовавшись ранее обговоренным гонораром, и мы расстались приятелями. Он и его жена были очень похожи на тех греков, к образам которых мы привыкли в детстве: белокурые, крепкого телосложения, радушные и всегда в хорошем расположении духа — нечего сказать, красивая пара.

Впоследствии он помогал с очередным комплектом документов братьям, Осе и иже с ними, естественно, понимая и зная, кто они, был знаком близко с Солоником.

Всё вместе послужило причиной вынесения решения по нему нашими «главшпанами».

После смерти «Валерьяна» Юрий приехал в Москву, гонимый необходимостью получения денег-около 100.000 долларов от Пылёвых за два комплекта паспортов. Спешка была оправданной — греки арестовали супругу, на которую был оформлен дом, найдя при обыске патроны, подходившие к пистолетам разных марок и, на самом деле, принадлежащие Солонику. В Москве Юра искал встречу с должниками, но те выставили барьер, составной частью которого стал и я.

Через своего приятеля Андрея «Ботаника», общего нашего знакомца по Греции, российского таможенника, он вышел на меня и попросил о встрече, которая и состоялась в отеле «Олимпик-Пента-Ренессанс».

Всё бы ничего, но он был отчаянно настроен на получение своих денег, вплоть до сообщения в милицию об эллинской трагедии, причём явно понимая, с чьей подачи это происходило. Мы вспомнили общие поездки, поговорили о перспективах, я задавал наводящие вопросы, ответы на которые ждали боссы, отдал застарелый долг в пару тысяч, и мы расстались, договорившись встретиться через неделю, когда всё прояснится.

Планы правдоискателя были кем-то доложены до меня, поэтому не особенно шокировали, но заставили поморщиться «главшпанов». Уже предполагая, чем это закончится, я взял разрешение на повторную встречу, совершенно чётко понимая, что как носитель информации он неудобен Буторину, а братьям лишь как человек, которому они должны. Я надеялся предупредить, а, в случае утечки, объяснить это желанием освободить Пылевых от долга менее криминальным путём, что мог бы поддержать Андрей, который всегда приветствовал бескровное решение проблем. Рисковал отчаянно, ведь если Юра не поймет или не захочет понять и не скроется, то перед тем, как его убить (а в случае моей неудачи, сомнения в этом не было), у него могут выпытать все, что он знает.

На втором рандеву, пытаясь уговорить обоих, и Андрея-«Ботаника» в том числе, исчезнуть хотя бы на год, даже предлагал денег, но тщетно — жена, оставшаяся в Греции в заключении, была беременна, её ждал суд, чего вынести он не мог, как нормальный мужик.

Уверять капитана-десантника, что ему грозит смертельная опасность, объясняя, что судья учтёт всё, говорить о более цивилизованных тюрьмах, по сравнению с нашими, и о сроке не более одного года оказалось делом неблагодарным. Он не послушал меня даже после того, как я уже прямо сказал, что его милой жене явно будет тяжелее и хуже, если он вообще пропадет и тем самым оставит её без поддержки, без средств к существованию и без мужа, а дочку без любящего отца, так как, скорее всего, по причинам, которые он хорошо понимает, никто его жалеть не будет, а убьёт. Вопрос только в том — как?!

Таможенника долго убеждать не пришлось, он исчез в тот же день и появился только на суде, как свидетель обвинения, но с показаниями в мою пользу и благодарностью за спасение жизни, чему очень подивились все, от судьи до присяжных.

А Юрий был приглашен на встречу с Пылёвыми якобы мной, причём мой голос по телефону озвучивал «Булочник», он же и убил его по пути в лес. Причём бывшему офицеру после пересечения МКАД объяснили, что шансов у него нет, в машине, помимо его самого, сидели ещё четверо. Он выпил две бутылки водки, и одному Богу известны мучившие его мысли на пути к смерти. Возможно, также как я, мысленно прощался с любимыми женой и дочуркой в день ареста, по пути в МУР, сидя на полу «Газели» со связанными руками и ногами, прекрасно понимая, что никогда их больше не увижу. Но я хоть сижу за содеянное, и они обеспечены всем необходимым. Поэтому «уходя», я уходил с чувством выполненного перед семьей долга. А Юра?! Он не был гибким и терпеливым и пострадал из-за чьих-то ошибок, трусости и жадности.

Париж, 1997 год

В том году я впервые увидел Париж, но умирать не собирался, и очень было приятно оттого, что сделал это не один. Если пишут, что Венецию нужно посещать только с любимой женщиной, то о весенней французской столице можно сказать то же самое. Не знаю, как выглядят сегодняшние «Намазы» на Монмартре — Горе Мучеников с прилегающими лестницами, а тогда веял свободный дух ничему не подчинявшихся чувств, которыми ещё в прошлых столетиях насыщались Рембо и Верлен, Ван Гог и Дега, Пикассо и Золя и еще многие, кто хоть раз посетив Париж, обязательно о нем что-то оставили в своем бессмертном творчестве.

Скорее всего, ощущения усиливались близостью дорогого человека и нашей молодостью, вырвавшейся из оков условностей и правил.

С наслаждением мы передвигались только пешком, прошагав весь центр застройки Наполеоновской эпохи. Ширина улиц и окружавшая архитектура, улыбчивые прохожие, узнаваемые достопримечательности, о которых что-то можно было рассказать друг другу, вызывали восторг, и казалось понятным, почему многое здесь нашими соотечественниками воспринималось близким сердцу и соединённым мостом Александра Первого во множестве пересечений истории Франции и России.

Многое из прочитанного в юности материализовалось в базилике Сакре-Кёр, в Соборе Парижской Богоматери, Эйфелевой башне, Триумфальной арке, Соборе Александра Невского, Лувре — когда-то королевском дворце, Колонне Трояна и ещё во множестве достопримечательностей, в которых утопает этот город.

Елисейские поля, где то ли после героической смерти отдыхают великие воины, то ли бурлит жизнь, как и всегда, бурлила, площади Пигаль, Тертр, кабаре Мулен Руж, Лидо — место феерического наслаждения, танцы на грани искусства и эротизма, и прочее, прочее, прочее.

А вечером медленно фланируя по глади Сены на речном трамвайчике, разглядывая пройденное и посещённое днём, сидя в обнимку, с гудящими от приятной усталости ногами на верхней открытой палубе, весело мечтая о возможном будущем, мы действительно становились единым целым, и не только предугадывая одно и тоже. Вернётся ли то время? Останется ли Париж прежним? Станем ли мы его желанными гостями, если вообще станем?!

Но как всегда, наступало время и мысли же возвращались к печальным прошлым будням и, разумеется, таким же предстоящим.

Кроме магазинов, магазинчиков и бутиков, посещение которых сопутствует любой поездке, гастрономическая тема во Франции неповторима, хотя я и не сторонник сравнивать, а просто люблю изредка наслаждаться. Здесь я впервые попробовал икру морского ежа, поедать которую можно лишь месяц в году, разумеется, ублажал и обнаружившуюся слабость к устрицам, правда, мы не гурманили с выбором вин, а выбирали средненькое, считая, что аристократом нужно родиться, а не становиться им как-нибудь, или с появлением денег и возможностей, изображая из последних сил, обманывая себя и окружающих.

Неплохо, когда есть возможность красиво одеваться, но лучше удобно и аккуратно. Приятно иметь вычурные дорогие украшения, но для меня предпочтительнее иметь то, чем постоянно пользуешься или то, что имеет для тебя какой-то определенный смысл, или ценность, скажем перстень с чуть голубоватым сапфиром, с отделкой кабошон, через который хорошо виден мальтийский крест…

Ну, а пища, само собой, должна быть здоровой, вкусной, свежей и необильной, машина — та, которая обслуживает тебя, а не наоборот, жилище-достаточное, близкое к реальной мечте и удачное сточки зрения выгодного вложения — таково мое мнение, может, и необязательно верное. Всё это не касается людей с повышенным статусом и запросами, где им, «бедолагам», удержаться крайне тяжело и редко возможно, хотя знавал я и среди них людей самодостаточных и скромных.

«Измайловские» и другие

1996 год плавно перетёк в 1997-й под эгидой скрытого столкновения между Буториным и «Аксёном». Не знаю, что каждый из них думал по этому поводу, но некоторая тень от их противостояния легла и на задачи, которые ставили передо мной. Это затяжное единоборство, начавшееся ещё Ананьевским и им проигранное, продолжалось на протяжении нескольких лет, и ещё продолжится и выльется в несколько смертей, из которых я знаю только о двух: Зайчикова — «Зайца», очень близкого к Сергею человека, занимавшего в структуре «Измайловских» одно из первых мест, и второго, кажется, его названного брата и одного из немногих входившего в личное окружение, тогда еще просто авторитета, а сегодня «Вора в законе» и просто успешного человека.

Прямого отношения к этим смертям я не имел, хотя, признаюсь, некоторые нюансы мне известны, о чем предпочитаю говорить честно, предполагая подобную честность и со стороны, когда-то нам противостоящей.

Ося работал над этой темой не покладая рук. Десяток, а, может, и больше человек было привлечено к поиску и физическому устранению найденных, я сам лично видел показанные мне отчёты ФСБшной «наружки», с отрезанными шапками названия ведомства и адресата, сопровождавшиеся пояснениями Олега Пылёва и его же устными комментариями. На листках подробно описывались передвижения автомобиля «Гранд Чероки» Зайчикова, маршруты передвижения, места встреч и их фигуранты, с уточнением марок и номеров машин, ими используемых. Интересно отметить, что преследования были не всегда удачными из-за скоростной езды с грубыми нарушениями ПДЦ водителем, что заставляло преследователей «отпускать» преследуемого, дабы не «засветиться».

Моей задачей был только «глава» Измайловского «профсоюза». Несколько раз я выслеживал его, но не был готов действовать моментально, а иногда считал и ненужным. Своеобразие этих обоюдных взаимоотношений, о которых он мог лишь подозревать, с его стороны было именно предположение о возможных чьих-то действиях по его устранению, но без какой-либо конкретики, и моих, как раз таки имеющих чётко обозначенную цель. О наших «встречах» осведомлён был только я, поэтому эти строки могут быть несколько шокирующими не только для него, но и для людей его окружавших и даже родственников.

В конечном итоге для постоянной готовности был приобретен минивэн «Форд-эконолайн-350», оборудованный под съем любой аудио-видео информации, а главное — «работы» по цели из любого места, расстояния и положения, из практически любого стрелкового оружия, сразу по обнаружении объекта или в результате его длительного ожидания.

Кроме тайников под стволы: снайперской винтовки, пистолета-пулемёта с ПББС и пистолета, — которые обретались внутри этой «музыкальной шкатулки», скрытые в чревах мощной акустической системы и огромной люстры на потолке, служившие безотказно верой и правдой, хоть и вынимались на свет не часто, но в случае уже непосредственной «охоты».

Там был и холодильник, и бар, на который, прежде всего, обращали внимание любопытные милиционеры, а также биохимический туалет, тоже вещь необходимая, но служившая второстепенным задачам, изредка он оборудовался взрывным устройством для уничтожения этого дивного передвижного средства.

Также в машине можно было подогреть пищу, пользоваться аппаратурой слежения, записи и перехвата в эфире. С десяток красиво установленных тумблеров и кнопочек управляли «стопами», сигнализаторами заднего хода, сигнализацией и переключением аккумуляторов, дистанционным заводом двигателя, громкоговорителем и всякими другими необходимыми прибамбасами. Всё это стоило в несколько раз дороже автомобиля и могло быть обнаружено лишь при очень глубоком обыске, но мой внешний вид, манера общения и, конечно, привычка коррумпировать в тот период практически любого представителя власти, имеющего вопросы, давали гарантию не только качественной работы, но и безопасности, а если еще прибавить греческое гражданство и права…

Трижды эта машина была «в работе»: дважды я стрелял из неё, но это была череда акций по демонстрации своей «работы», а ещё точнее — для отчётности о проведённой работе, вызванные настойчивостью «начальства» и его небезопасным нетерпением, к которым относились и три взрыва. Один из них из-за пресловутого человеческого фактора закончился трагедией для людей вообще не имеющих отношения к этому противостоянию, правда, к тем взрывам я имею совсем косвенное отношение, примерно такое же как производители оружия к преступлениям им совершаемым…

…Но нельзя играть человеческими жизнями, даже будучи уверенным, что всё учтено и продумано, и если делать, то делать самому. Позволю себе здесь заметить, что, сравнивая ситуации использования стрелкового оружия и даже направленных взрывов, в условиях города всегда предпочтительнее первое, поскольку дает в умелых руках почти стопроцентную гарантию безопасности посторонних. Если вообще об этом возможно говорить.

Так вот, используя этот минивэн, я дважды стрелял через маленькую форточку в задней части автобуса из мелкокалиберного револьвера. Маломощный аппарат со свинцовой, безоболочной пулей для нанесения урона требовал соблюдения некоторых факторов, основным из которых является расстояние и отсутствие преград между стрелком и целью. Бессчётные тренировки из него по всевозможным мишеням, от грелки или воздушного шарика, наполненных водой или желеобразной массой, до стекла, позволили изучить возможности этого оружия и патрона на практике досконально. Я знал, на что способна пуля, выпущенная из такого ствола, именно поэтому при покушении около «Доллса» не было «осечки».

Дальше двадцати метров, через лобовое стекло, человеку ничего не угрожало, а с пятидесяти свинец плющился о блестящую поверхность, распуская лишь паутину трещин, но ясно говоря о себе и своём предназначении. Здесь я говорю о средней длине стволе револьвера, при винтовочном варианте дула было бы по-другому. Это щадящее, но пугающее предупреждение «прилетало» к «Тимохе», в лобовое стекло его «Вольво» у кинотеатра «Пушкинский» зимним вечером, чем не только озадачило его, но и испугало. То же было и с Павликом у ресторана «Щёлковская, 33» в его день рождения, но тогда я дождался, пока он зайдёт за стекло остановки.

Слова «день рождения» в этом аспекте приобретают совсем уж буквальный смысл. Всё это, разумеется, доходило до «Оси» и с их стороны, и со стороны Андрея, которому я докладывал о ведущихся планомерно «акциях», но как назло, «неудачно» оканчивающихся, создавало у них впечатление проводимой работы.

Думаю, старший Пылёв, человек неглупый, возможно, о чём-то догадывался, но суть заключается в другом: позволить себе инсценировать покушение я мог, только будучи уверен, что мой шеф сам не рад подобным задачам, спускающимся сверху. Не являясь сторонником этого противостояния, старший из братьев лишь вынужденно уступал просьбам Буторина, Олег же наоборот, увлекался, и был убеждён в их необходимости.

Кроме всего прочего, я накопил кучу материала, собранного параллельно поискам «Аксёна», и более всего не столько о местах сбора или принадлежности «точек», сколько о местах проживания его близких людей, их родственников и родственников родственников, что давало мне возможность находить их вновь и вновь, при любых переездах или передвижениях. Когда я рассказал Олегу, что контролировал некоторое время назад проводы матери Аксёнова с женой одного из его парней в Сочи, где собрались все его парни: Костя — «Костос», «Крот», Сергей «Курнос» и Тимоха, а потом точно так же встречал, мало того, командировал своего человека с проживанием в отеле «Жемчужная» и был сам в готовности вылететь туда, при появлении «Аксёна» в этой гостинице, что он обещал сделать, но волею случая не появился, Олег сказал: «Нужно было пользоваться первой возможностью и палить по провожающим, потом было бы проще». Да, действительно, такой метод действенен в уничтожении противников, но для меня и «Аксён»-то врагом не был, а здесь просто парни и ещё женщины, а ведь, как мне кажется, должен существовать негласный закон о неприкосновенности родственников, тем более жён и детей. Кстати, не только между криминалитетом, но и между криминалом и милицией.

Понимание того, что у меня накопилась в избытке информация, мало того, проанализированная и с конкретными выводами, привело к тому, что ею пришлось делиться. На этом настаивал и «Ося», а потому мне и пришлось расстаться с небольшой ее частью, хоть и не с самой свежей, но, как оказалось, все еще точной. В принципе, мне было сказано, что пяти адресов будет достаточно, и использоваться они будут в виде отправных точек для поиска того же «Аксёна», с чем я, в принципе, был согласен. Действительно, на тот период мест, которые было необходимо проверить, оказалось слишком много для моих возможностей, я еле справлялся с одной третью, с трудом успевая обрабатывать поступающие сведения, крайне важные для поиска «Осиного» противника, напомню — война прежнего нашего предводителя — «Куль-тика» с «измайловским» предводителем закончилась смертью первого и ранением второго, так что шуток или преувеличений не было, а цена этой захватывающей игры — смерть или жизнь!

Полагая, что поиски могут увенчаться успехом, если и вторые две трети начнут кем-то проверяться, я передал требуемое не задумываясь. В результате, «главшпаны», не долго думая, решили воспользоваться методом «взятия языка», и в тупую выкрали человека, который дома больше никогда не появился. Насколько я понимаю, информации больше не стало, и смерть человека оказалась бесполезной, как и всё мероприятие.

«Ося» опасался возрастания «Аксёна» до «вора в законе», хотя, насколько я знаю, все были уверены в невозможности этого по ряду причин, однако я в такие вещи никогда не вмешивался. Тогда он был одним из основных представителей такого же «профсоюза», как и у нас. Не могу сказать, что в этом особенно ничего не было, тогда всё представлялось эксклюзивным, но примерно в тот же период я пытался достать и «Лучка Подольского».

Предыстория моего знакомства, заочного, разумеется, с Сергеем Лалакиным имеет развитие от звонка Андрея Пылёва и состоявшейся после встречи на его вилле в Марбелье. Приятное место, чуть, на мой взгляд, жар-коватый климат и высокие цены. Самое фешенебельное побережье Средиземноморья — почему именно оно? В отличии от Франции, не такое спокойное для нашего российского криминалитета, коим считается каждый выходец из Российской Федерации. Так вышло, и, значит, по-другому быть не могло.

Не помню, как именно, но в разговор вклинилась тема «Подольских» развёрнутая, конечно, в интересах Буторина. Андрей обрисовал вкратце историю «Лучка», сделав некоторые акценты на основных вехах, впрочем, ничего не значащих, и констатировал просьбой «Оси» поработать в этом направлении.

Позднее были даны ориентиры, самый точный из которых — трасса, на которой случайно была замечена его Volvo, и примерное место, где её потеряли. Другими словами — небольшой участок дороги Подмосковья, в районе которого могло быть нечто, а что именно — предстояло выяснить.

Достаточно быстро проявилось то, что притягивало сюда человека, передвигавшегося на иномарке шведского производства — его дом! Удача была налицо, и я взялся за это дело даже с некоторым азартом, ибо всё, кроме последнего — выстрела, было интересно. Оставалось надеяться, что конечной фазы, как часто бывало, не будет.

Небольшой участок, огороженный кирпичным забором, калитка с домофоном, на территории — почти квадратный дом с четырёхскатной крышей, позади него баня. На тот период частный сектор был ещё далеко не достроен и в окружении находились 2–3 дома с прогала-ми пустых окон и без крыш, на разном расстоянии от места парковки машин перед калиткой.

Можно было воспользоваться и панельным домом, длинною в несколько подъездов, стоявшим вдоль правого бока дома, если стоять к нему лицом. Здесь два варианта: либо пробовать снимать квартиру, что я не любил — приходилось «светить» своего человека, или пользоваться чердачным перекрытием, которое, как ни странно, было закрыто и опечатано — тоже неприятный нюанс.

Фасад выходил на огромное поле, которое тоже могло стать пристанищем для моей «лежанки». Вообще, выбрать было из чего, но я решил не спешить, но постараться, собирая информацию, наблюдать за местностью и народом, её населяющим. Для этого мы поставили «Ниву» и из неё фотографировали всех приезжающих, которых оказалось ограниченное количество.

Было очевидно, что работу с проживанием в этом доме Сергей не совмещает: домработница, два молодых человека — эти появлялись почти каждый день, женщина, по всей видимости — супруга, и… остальное неважно, и пошла информация, на кого оформлены автомобили, адреса проживания, номера домашних телефонов а, по возможности, и мобильных с их распечатками. Телефоны по месту проживания сразу попадали под прослушивание, как и попытка перехватить на месте мобильную связь, что дало кое-какие плоды.

Потихоньку определился режим передвижений не только обитателей этого дома, но и соседей, что для такого места тоже важно, одновременно взвешивая оптимальность каждой возможной для стрельбы точки, исходя из её удобства, безопасности и путей отхода. Отходить же было решено по навесному мосту через маленькую речку, расположенному с обратной стороны, относительно панельного многоподъездного дома к самой даче «Лучка».

Ориентир этот был в нескольких стах метрах, добравшись до него и оборвав двумя слабыми зарядами, несущие стальные тросы, что отрезало бы соединение двух берегов, можно было обеспечить 100 % гарантию обреза преследования при любых обстоятельствах.

Проторчав более двух недель, я решил немного автоматизировать процесс регистрации гостей, применив и довольно успешно, уже ранее опробованное на других точках покадровое видеонаблюдение, правда это потребовало ещё несколько, кроме имеющихся аккумуляторов. Зато все 24 часа событий оставались на видеоносителе, причём без вызывающего подозрения человека, вынужденного торчать с фотоаппаратом в машине.

Материала накопилась масса, правда весь он позже был уничтожен, остались лишь два десятка фотографий со всеми фигурантами, бывавшими в этом доме в течение почти двух месяцев.

Наиболее подходящей точкой стрельбы я определил подвал или, точнее, цокольный этаж недостроенного частного дома, как раз в той стороне, где находился подвесной мост, то есть через дорогу, от объекта наблюдения.

В панельном же доме квартиры свободные были, но одна в первом подъезде, откуда возможность выстрела исключалась; окна второй выходили на обратную сторону. Поначалу я предположил, что недурно было бы планировать покушение по съезжающей с трассы в сторону коттеджа машине, но угол атаки и ряд неудобств не позволил остановиться на этом варианте.

Проезжая по шоссе, я постоянно присматривался к местам, с которых можно было «работать» по движущемуся транспорту, но внутреннее ощущение сопротивлялось, да и достойного внимания ничего не высвечивалось.

Итак — недостроенный коттедж. Окна цокольного этажа выглядели как амбразуры ДОТА, причём эти достаточно широкие щели выходили и в обратную сторону, что не только создавало бешеный сквозняк, а была всё-таки зима, но и обеспечивало скрытое покидание позиции.

На первый взгляд полуподвал был не посещаем, хотя некоторые приметы редкого присутствия в виде мусора, происхождением которого было распитие спиртных напитков то ли бомжами, то ли местными шалопаями, правда желание чего из-за холода и продуваемости у них пропало.

Для контроля я установил несколько «признаков» — леску на дверной проход с первого этажа, и в каждое окно по какому-нибудь предмету, который не мог сдуть ветер, но обязательно зацепил бы проникающий внутрь человек.

АК-74 с ПББС и установленным оптическим прицелом — обычным ПОСП с подсветкой, для дистанции чуть больше 100 метров, обеспечивали и точный выстрел, и отход, в случае преследования, безопасным. Хотя какое там преследование — обычно всё было достаточно скромно.

Уже несколько раз я контролировал приезд и единожды застал отъезд. Но, то было темновато, то метель, то много народу из числа соседей. Да если честно, и сердце «не лежало», если вообще этот физический орган, с которым обычно сливают душу, к этому может быть предрасположен.

В очередной раз, будучи простуженным — и «чистильщики» себя на работе не жалеют, заметил форму фар соответствующих долгожданной машине. Быстро и аккуратно ступая по замусоренному полу подвала, подошёл к щели, расчехлил оружие, выставил на заранее подготовленный «станок» (остатки каких-то поломанных лесов), несколько раз глубоко вдохнул, и взглянул через прицел на двоих вставших в лучах света мужчин.

Один был тем, кто нужен, а второй… и не интересен. Ничего не мешало, цель подсвечена и видна чётко, как и светящаяся галочка в прицеле — просто подарок, но не давало успокоится чувство присутствия ещё кого-то рядом со мной.

До этого несколько раз, осматривая помещение и все признаки безопасности, никаких изменений я не нашёл и даже присутствие кого-либо ранее не заметил. Лишь в углу, в тёмном и заваленном каким-то барахлом, могло что-то поместиться, но пошарив ногой я ничего не почувствовал.

Постоянные порывы ветра и шелест гоняемого им мусора не давали сосредоточиться на звуках, но я радовался этому, потому что совершенно уставший и почти без сна вот уже несколько суток, не засыпал именно из-за этих шорохов, а в сон клонило.

Кажется, кажется, кажется — то, что кажется нашим чувствам, зачастую существует. Остатки тех прежних, хорошо развитых слуха, обоняния, осязания, может просто загрубевших или уменьшивших свою чувствительность, подчиняясь чему-то, о чём мы и не подозреваем, постоянно предупреждают нас о чем-то грядущем, правда почти всегда мы глухи или слепы, а очень часто просто ленивы!

Возможно, и на уровне тонкой духовной материи происходит нечто, сродни колебаниям, которые включают спящие чувства. Как бы то ни было, но мой опыт не раз показывал — что-то существует, и нужно лишь не отбиваясь от назойливости, пусть и слабого сигнала, следовать подсказкам интуиции. Интуиции ли?

Вот и сейчас что-то подсказывало о наличии постороннего присутствия, возможно слабый звук, который я не слышал, но как-то ощущал, и вот это-то чувство не давало спустить курок, и постоянно заставляло поворачиваться. Плюнув и решив всё же доделать то, зачем я здесь мёрз, и уже дважды простужался, до конца.

Дослал патрон в патронник, поймал «полную луну» и… теперь уже явно услышал приглушённый стон, будто последний выдуваемый из лёгких воздух…

…Я застыл, в пол глаза следя через оптику за пока ещё стоящим «Лучком»…. послышался второй выдох, но уже более чётче, мой взгляд перевёлся на зеркальце, поставленное на подоконник таким образом, чтобы, не шевелясь, можно было обозревать лестницу с первого этажа, она, кстати, неплохо освещалась лунным светом через окна сверху — чисто! Взгляд опять на «Лучка» — Сергей уже прощался, редкий момент, что бы он так долго задерживался снаружи… и опять выдох, и настолько явный, будто у самого уха! Оттолкнувшись в сторону от звука и разворачиваясь в полёте, выпустил пару пуль в свою же, еле заметную шарахнувшуюся от самого себя тень. Два шлепка и… Опять выдох, но уже будто с мольбой о помощи.

Наконец я понял, откуда. Нервы, превращённые в тряпку за эти годы совершенно никуда не годились, а здесь ещё все оставленные «признаки» безопасности были на месте, а внутри помещения кто-то есть. Какой-то кризис, и его придётся преодолевать, но для начала необходимо разобраться тут.

Держа перед собой ствол, стараясь придерживаться темного места в комнате, на полусогнутых ногах, приблизился к куче тряпья и попробовал пощупать кончиком глушителя «спасителя» Лалакина, но шевеления не было, лишь тихий и слабый свист редко выдуваемого воздуха, который возможно я раньше воспринимал как один из звуков сквозняка. Заметить моё лицо в маске и очках от ветра не могли, кто бы это ни был.

Пристрелить бедолагу — нет, не могу. Быстро стал отходить с огромным желанием покинуть это место, и уже стоя перед выходом, разбирая и пряча в чехол автомат, почувствовал, что-то шевельнулось в груди — ну не могу так просто уйти и всё тут. Не могу!

Ведь если кто-то что-то задумал, будь это засада, то уже что-то предприняли бы. Будь это бомж… словом что-то не то. Решил дойти до машины, упаковать оружие и вернуться, прихватив на всякий случай только пистолет.

Через 10 минут палкой разбрасывая тряпьё, в самом низу наткнулся на мальчика в лёгкой куртке и одежде явно на вырост, порванной и протёртой, словно вырванной из зубов динозавра — вся в дырах и всевозможных пятнах. Скомкавшиеся волосы, довольно длинные, наверное, вывалились из-под шапки-ушанки, видавшей виды, и, кажется со вшами или даже не знаю, что это было.

Существо явно было юным и нуждалось в помощи. В разрывах одежды проглядывалось тело и казалось, явно неоднородного цвета — то ли грязь, то ли синяки. На лице кровоподтёки, пальцы грязные, закутанные в какие-го бинты, и это в мороз! Я взял какую-то ткань, валявшуюся здесь же, похожую на лоскутное одеяло, завернул в него умирающего, попробовал тащить, но оказалось, что голо весило не больше 30–35 килограмм. Закинув на плечо, я пошёл в сторону машины. Пока нес, думал, зачем это мне? Положить бы у калитки «Лучка», с запиской: «Ты обязан ему жизнью» — позвонить и исчезнуть. Да, умно. Кстати, внутренне уже решил больше никогда сюда не иозвращаться. Больше и не возвращался.

Усадив, а точнее, уложив бомжика не переднее разложенное сиденье, выбросив его ушанку и напялив на <то голову свою, как благодарность, хотя честно не знал пока, радоваться я должен был или злиться, тому, что он помешал, ведь всего-то оставалось чуть. Но на душе было тепло и хорошо, и я отправился в больницу, которую нашёл только в городе.

Прежде чем зайти внутрь и начать беседу, залез в потайное место в запасном аккумуляторе машины, достал ещё один паспорт, средней руки фальшивку — на один раз, внимательно прочитал, что бы запомнить, и сунул в карман, там что-то бряцнуло — две гильзы, собранные после стрельбы в подвале. Проходя мимо канализации, выбросил, и сразу увидел медбрата, которому и объяснил ситуацию, конечно, выглядевшую несколько иначе. Рассказанное не затронуло его душу и я уткнулся в непонимание своей просьбы, скорее всего прикрывавшее забралом «а нафига мне это надо», меркантильную заинтересованность.

Популярно объяснив, что не только надо и возможно, но и необходимо, через минуту уже катили мальчишку, так и не пришедшего в себя в сторону приёмного отделения. Там ещё раз рассказав, что нашёл его на обочине, на подъезде к городу, оставил свои данные, разумеется, только этого паспорта, переговорив с врачом, и взяв номер телефона молодого человека, вместе с обещанием сделать всё возможное.

Немного подумав, я отсчитал две зелёные бумажки и пообещал столько же в случае положительного результата, с чем и покинул это место.

Сожаления не было, мальчик находился в состоянии бессознательном, а в холод кинуть я его не мог.

Через указанное время, со всеми предосторожностями пробираясь в больницу и поняв наконец, что всё чисто, и волноваться не о чем, я позвонил доктору. Он узнал мой голос, и через 15 минут мы поднимались в палату, где лежал «найдёныш». По ходу движения врач не умолкал, и без передыху рассказывал о состоянии больного, сколько он прибавляет в весе, какие болезни, и чуть ли не, сколько было вшей. Уже взявшись за ручку двери, он вдруг посмотрел с ехидной улыбкой прямо мне в глаза, спросил: «А вы знали, что это девушка?… И очень даже миловидная… между прочим!» — Я опешил, но дверь открылась, и первое, что я увидел — хоть и худое, но привлекательно юное лицо, и теперь стало понятно, что это действительно не мальчик.

Девушка с чуть раскосым разрезом глаз, правильными чертами лица, длинными ресницами и ещё оставшимися следами побоев. Стрижка была очень короткая, по всей видимости, осматривали череп. Я засмотрелся и понял, что всё не зря. Она явно не относилась к числу беспризорников или бомжей. Что-то, произошедшее в её жизни, заставило пройти нелёгкий путь, приведший в тот подвал, и на сегодня закончившийся в этой палате.

Доктор констатировал, что следы постоянных избиений имеются, а изнасилования — нет, что радовало. Отдав ему причитавшееся и, оплатив ещё месяц вперёд, уехал. Я приезжал ещё лишь раз, видя её издалека в больничном халате, читавшей книгу. Привёз кое-какие вещи, попросил передать некоторую сумму, и поинтересовался, что она собирается дальше делать. Оказывается, приезжала дальняя родственница из какого-то ближнего зарубежья и, кажется, у неё всё будет хорошо, после чего попрощавшись с заботливым врачом и, как показалось, влюбившимся в неё по уши, я исчез из её жизни навсегда.

Могу только сказать, как звали ту девушку, в сущности, ещё выглядевшую ребёнком, но имевшую возраст 19 лет, и не давшую мне совершить очередное преступление, а «Лучку» остаться в живых — Весна…

…Моей «работой» были охвачены и другие люди, на которых точили зуб наши «главшпаны», среди них хозяин отеля «Редиссон Славянской» Умар Джабраилов, Александр Черкасов, госпожа Сотникова и даже возглавлявшие следственную группу по расследованию преступлений, совершёнными нашими «бригадами», А.И.Трушкин и И.А. Ря-довский — основные «двигатели» в раскрытии дела.

Но все они живы и здоровы, что нельзя сказать о большинстве их «заказчиков», которые, в лучшем случае, находятся в «местах не столь отдалённых», впрочем, как и я, человек, который мог до них дотянуться, но посчитавший необходимым этого не сделать.

* * *

Позже я летел на очередную встречу с Андреем Пы-лёвым в Марбелью. В сумке была толстая тетрадка формата А4, исписанная от руки мелким почерком, в каждой клеточке — привычка, сохранившаяся и по сей день. В ней были все выкладки и выводы по «Осиным» недругам со стороны «Измайловских», десятки номеров телефонов, адресов, фамилий, номеров автомобилей, места ссборов и встречь, цитаты из телефонных переговоров, как-то добытые основные положения из документов, представляющих наибольший интерес, взаимосвязи, расположение в иерархиях, краткое описание каждого, как внешности, так и психологический портрет исходя из прослушанных телефонных переговоров и специального наблюдения, и ещё куча всего, что было накоплено за несколько лет работы. Все было собрано в этом скрупулёзно заполненном кондуите.

Андрея впечатлил и объем, и продолжительность работы, хотя не очень заинтересовали. К счастью, Буторин не захотел копаться, и всё было решено передать Олегу, который тоже вряд ли стал бы изучать написанное. Кто-то явно хранил «Аксёна» и его близких, и мои труды, слава Богу, почти все пропали даром. Младшего Пылёва интересовали только адреса, причем только те, которые можно было рационально использовать и о которых я уже упоминал выше. Но жизнь тетради удивительным образом продолжалась, некоторая её часть, переписанная, избежала уничтожения — опять-таки, из-за человеческого фактора — вместо неё и оставшейся последней стопки моего архива были уничтожены другие бумаги, а уцелевшие попали в руки следственной группы, что произвело некоторый эффект, и не столько информацией (она была уже устаревшей, хотя…), сколько подходом к работе и сделанными выводами.

Хорошо, что ОСНОВНУЮ часть архива я все же уничтожил, но плёнки с нескольких похорон, дней рождения и встреч, а также аудио- и видеозаписи, представлявшие ценность для меня лично, скажем, с голосом Солоника и ещё нескольких персонажей, — всё это сейчас находится в бездонных недрах следственного комитета… Возможно, там им и место.

Где-то, в это же время, может, чуть раньше, забирая очередную «зарплату», я повстречался с Олегом. С напускной важностью и интонацией огромного одолжения, он сообщил, что «Пол порции» — бывшего водителя Григория — больше нет, и сделали это из-за уважения ко мне и ради моей безопасности. Было от чего недоумевать — «Пол порции» не мог дать на меня никаких конкретных показаний и не нёс никакой угрозы в принципе. Скорее всего, он мог надоесть, кроме того, он был связующим информационным звеном между братьями и покойным Гусятинским, но с большой натяжкой.

Таки погиб этот человек невысокого роста-на всякий случай. Странная судьба его не отличалась никакими «выдающимися» вехами: смешливый, но исполнительный, с непропорционально большой головой, узкими плечами и короткими конечностями, он был карикатурой своего шефа, человека здорового и крепкого. Григорий смотрелся рядом с ним Гулливером и постоянно подтрунивал над уменьшенной своей тенью, периодически переходящей на бег, не успевая следовать за боссом пешком. Но Сергей, став приближённым и постоянным попутчиком главы ОПГ, не вознёсся и не забылся, оставшись таким же добрым и отзывчивым человеком, никогда не отказывающим в помощи, он лез под любую машину, не боясь испачкаться или не выспаться.

Вообще не понятно, что он делал в нашей компании. Единственным его увлечением были машины, и когда он копался в их двигателях, создавая впечатление ребенка в песочнице, окружающий мир переставал для него существовать. В армии он был бы прекрасным адъютантом, в другой жизни — хорошим администратором чего угодно, но в крови его жил автослесарь, просто попавший не в то время и не в то место.

Выбор жизненного пути, сделанный Сергеем, не стал пагубным для других, как мой, но вознеся его на пару лет до высот, о которых он и не мечтал, затем низверг, расплющив об обстоятельства, находящиеся ниже уровня земли, где до сих пор, в неизвестном месте и покоится его бренное тело, как и когда-нибудь каждого из нас.

* * *

Новые задачи, поставленные «руководством», оказались гораздо интереснее предыдущих. «Осе» зачем-то понадобился Черкасов — последний, оставшийся на сегодняшний день в живых из содиректоров «Арлекино». На день описываемых событий был жив ещё Гусев, хотя жить оставалось ему не больше месяца. Виной всего, как всегда, опять были деньги, которые то ли не вернулись, пока ещё, то ли не принесли ожидаемого, то ли… Над «Арлекино» нависла грозовая туча передела из-за большого числа участвующих долями, с возможным плавным перетеканием от переговоров, где дипломатические меры воздействия, как и в большой политике, иссякая, отдавали бразды правления, в виде своего некорректного продолжения, войнам, большим и малым.

«Курганских» — прежней «крыши» — уже не было. Не складывались отношения и с «Коптевскими» из-за под-висших финансовых задолженностей, появившихся из-за нового проекта — клуба «Луксор», ремонт которого шёл полным ходом и требовал новых вливаний, а отношения с «отцом РУОПа» налажены ещё не были.

Но не было бы счастья, да несчастье помогло. Господин Саратов, упоминаемый ранее, по стечению обстоятельств начал «напрягать» обстановку, создавая всевозможные обстоятельства вокруг Черкасова, и атмосфера накалилась и сподвигла последнего на неординарный шаг, который тот, не задумываясь и предпринял.

Вместо того, чтоб отдаляться от «Шаболовки», рванул в самое ее пекло — в кабинет начальника, откуда вышел уже совершенно спокойным и неприкасаемым. Но вот о неприкасаемости «Ося» и слышать не хотел, а может, и не расслышал, но об этом чуть позже, а сейчас от меня требовалось установить наблюдение и прослушивающие устройства в указанных помещениях и на телефонных аппаратах в офисе коммерсанта. Через неделю информация потекла и от устроившегося туда на работу (разумеется, не по своим документам) моего человека, уже не помню, в какой должности. Что-то приходило и из других источников, к которым я не имел никакого отношения.

Постепенно начала проявляться картина финансового положения, возможностей, проблемы и связи, и конечно, слабые места и любопытные стороны с точки зрения коммерческой безопасности. Интересны были и лица, с которыми встречался не только Черкасов, но и Гусев. Вскоре для меня стало очевидным, что главную роль с официальной стороны играет как раз последний, где кредиты и связи — его заслуга, о чем я и передал наверх, с уверением, что дело нужно иметь именно с ним. Второй же, в основном поддерживал отношения со структурами, подобными нашей, что ещё год назад было в их бизнесе архиважным пунктом, но не сейчас, когда эта часть надстройки тогдашнего «культурно-массового проекта» рухнула, чуть было «не погребя» под собой всё созданное с её, в том числе, помощью.

Реакция на мое сообщение (хотя, возможно, были и другие факторы влияния) была несколько неожиданной, но нормальной для того времени — Гусев погиб с охранником, расстрелянный из окна близстоящего дома при выходе из автомобиля у чёрного входа в здание киноцентра, где и размещался этот офис. Стрелок выпустил весь «рожок» — из тридцати пуль в Гусева с охранником попали больше половины, после чего аккуратно поставил ствол у окна и ушёл незамеченным.

Меня не предупредили, и лишь по чистой случайности мой человек уволился за неделю до этого, а акустические телефонные закладки, наверное, до сих пор излучают щебетание секретарши и окрики на неё начальников.

Буторина что-то всё равно не устраивало, деньги не возвращались, и все, кто мог, получили приказ на уничтожение хозяина уже открывшегося престижного «Луксора» в отеле «Метрополь». К тому времени он начал уже управлять частью бизнеса вышеуказанного бывшего начальника РУОП, поднявшегося еще выше по служебной лестнице. В его почти личном арсенале появилось ответвление французского автопрома под звучным названием «Арманд», с сетью одноименных автосалонов и охранной структурой «Арманд-секьюрити». И, конечно, обязательная в таких случаях охрана из явных представителей силовых структур в камуфляже, а главное, с автоматическим стрелковым оружием, что явно не прибавляло оптимизма при организации покушения на него.

Но… специальная литература, а также опыт подтверждают, что в организации любой охраны есть бреши. После двух недель стояния напротив вышеозначенного клуба, спиной к Большому театру, пара «окошек» обнаружилась. Оставалось только «отработать» технологию на естественном тренажёре, а именно — посадке бизнесмена с охраной в джип Land Cruiser, которая, что очень характерно для большинства охраняемых объектов, происходит, раз определившись, одинаково. Место парковки при отъезде было одно и то же, и прикрытие от хулиганов и возможных стрелков с близкого расстояния каждый день проводились аналогично предыдущему. Такова специфика при серьёзной организации в охране любого «тела», где выбирается оптимальный безопасный алгоритм, и не всегда понятно, что лучше выбрать с точки зрения исполняющих свой долг телохранителей — точное его соблюдение или же спонтанно-хаотическое, но, в любом случае, имеющее повторение выполнение задачи.

То, что идеально отточенное и отработанное выполнение входа-выхода и прохождение пути от автомобиля в здание и обратно оставляет тем меньше шансов и ещё более уменьшает их, чем больше количество колец, окружающих охраняемое тело — понятно. Но жёсткое соблюдение правил всегда имеет исключения, вариант же заранее продуманных нескольких путей имеет фактор неожиданности, но именно из-за нежёсткого соблюдения и всё равно повторяемости, даёт, как мне кажется, большие возможности для менее подготовленных к убийству стрелков.

При выходе из клуба Черкасова, в общем-то, неплохо прикрывали, с учётом имеющегося количества телохранителей, да и расстояние от выхода до двери машины было не более 10 метров. Но вот досада — охраннику, здоровенному и не очень поворотливому дядьке, тоже нужно было садиться в автомобиль на заднее сиденье, как раз за своим клиентом. Открыв дверь и посадив на переднее место «охраняемое тело», далее, закрыв ее и сделав пару шагов, он забирался в машину сам. Но чтобы попасть внутрь салона, ему приходилось открывать заднюю, правую, пассажирскую дверь, которая в верхней части открытого пространства образовывала визуальный доступ, через который были видны: весь подголовник, часть головы Черкасова, так необходимая «Осе», и открывшаяся центральная стойка автомобиля, между которой и подголовником сидения, было сантиметров 10–15, пять из которых было занято частью затылка, куда и нужно было попасть.

Оставалось правильно выбрать парковку для постановки своего автомобиля, что сделать было несложно, если заниматься этим с самого утра. Поток машин почти не мешал, джип, на котором передвигался хозяин «Луксора» — машина высокая, как и мой автобус, плюс ещё колёса на парапете. Грузовики по этой трассе почти не передвигаются, и ориентироваться приходилось только на автобусы и редкий спецтранспорт.

Вторая задача: уложиться в 2–3 секунды, пока эта щель открыта, не зацепив охранника, ведь он, забираясь в машину, на некоторое время своим телом заслонял траекторию выстрела, оптимальным для которого было время уже после его посадки в машину перед самым закрытием двери, — необходимо было выстрелить раньше, чем она закроется.

Неделю я «отрабатывал» на этой процедуре усаживания «цели» в транспортное средство, имея каждый день возможность выстрела, но пока не чувствуя себя готовым: во-первых, никак не мог поймать момент, когда после закрывания двери клиента и открывания своей, охранник начинал двигаться, открывая пятисантиметровый промежуток, а точнее время, когда начинался отсчёт этих самых нескольких секунд; второе — физических и технических проблем не было, за всё время наблюдения подголовник не мог помешать ни разу, всё успевалось. Мало того, никто бы ничего не понял, думаю, что и о смерти клиента охрана узнала бы, проехав уже приличное расстояние (пулька маленькая, с такой же небольшой энергией, и голова бы даже не дёрнулась — плюсы мелкого калибра, как и отсутствия крови), так что конспирация и скрытность (>ыли обеспечены.

Но меня начало смущать другое — «копать» стали бы (ильно, а кому смерть Черкасова была нужна, тайны не (оставляло. Соответственно, искать бы меня начали, если не через «Осю», то через Саратова, хотя тут он был совершенно ни при чём. Думаю, бывший начальник РУОП таких пощёчин не прощал никогда и никому и, имея просто наводку, постарался бы докопаться до истины. Тут и самому до погоста недалеко. А причины для этого были, как мне казалось, ясны и понятны. А как они копают, стало понятно после, всё же состоявшегося, покушения, исполненного Маратом Полянским. Правда, тогда парни действовали, как привыкли, но не моими методами, расстреляв всех, кто находился в машине, но главная «цель» в виде насмешки, осталась цела, хоть Черкасов и получил тяжёлое ранение в голову.

Произошло как раз то, о чём я писал ранее — если не делал точечно я, то делали, как придётся, и вместо одной жизни, уходило несколько. Вот вам и мораль! (прошу не воспринять это как оправдание, но как констатацию)

Честно говоря, это был уже тот период времени, когда ради подобного выстрела пересиливать себя не хотелось, а предчувствуя развал всей организации, появилась возможность и отлынивать от подобных задач, если находилась подобающая мотивировка или подходящая оправдание невозможности оправдать надежды.

Я уже определил правила исполнения, исходя из границ, которых принципиально не пересекал, и достаточно было сослаться на то, что в моей манере исполнить не получится, а тех, кто может крошить направо и налево, достаточно — пусть они и работают.

* * *

Где-то чуть раньше появились три статьи, которые я хранил, как полностью или частично свои детища. В принципе, ничего особенного, если рассматривать их с точки зрения журналистики. Но совершенно другой ракурс имеют они, если воспринимать их, как планомерную акцию, проводящуюся криминалом против криминала. Очень интересная задумка, пользующаяся сейчас огромной популярностью, но в несколько ином противостоянии — те, кто стоит на страже закона, направляют сие жало против преступников, которые, причём всё чаще, находятся в креслах официальных кабинетов. Но это было 15 лет назад, и создано только одними моими стараниями, что было не совсем характерно для моего амплуа.

При желании, все три статьи можно раздобыть в интернете: одна посвящена Зимину — «Зёме», написаная в положительных тонах и, якобы, расстанавливающая всё на свои места в имевшихся тогда отношениях между «Ореховскими», «Измайловскими», «Одинцовскими», «Коптевскими», и ещё несколькими группировками, конечно, избегая упоминания о «Медведковских», с указанием буквально нескольких перетасованных фактов и акцентов, позволяющих изменять векторы в необходимых нам направлениях. Вторая (она же прошла как радиоинтервью, уже не помню, в какой программе и на какой радиоволне) — под эгидой освещения действий правоохранительных органов, но с направляющим информационным ударом в сторону одной из враждебных Буторину бригад.

Третья, подобно предыдущей, раскрывает скрытые подробности бизнеса одного из упомянутых на страницах статьи людей, даже с фотографиями, его компрометирующих. Не трудно догадаться, что речь шла о «курганских» и Александре Черкасове.

В информации, блещущей фактами и неподдельным бытием, со слегка надуманными мотивами и несколько подправленными выводами, фигурировали и несколько изменённые высказывания, снимки и документы, которые сейчас попадаются в мировой паутине. Ведь достаточно в компании, мелькающей на фотографии, якобы перепутав, написать нужную фамилию, в документе изменить число, а в ссылке источник, и отмыться потом сложно. Что мы сейчас и наблюдаем достаточно часто.

Достигли они своих целей или нет — не мне судить, но если хотя бы что-то получилось, то это уже можно расценивать, как некоторый успех с интересом предпринятого опыта. Честных людей затронуто не было, а факты, о которых говорилось, были хоть и бездоказательны, но имели место быть.

Конечно, написанное мною и переданное людям, профессионально занимающимся журналистикой, было подвергнуто редактированию и, конечно, совсем не бесплатно, и именно в таком виде достигло конечной цели.

Плод совместного творчества понравился всем, кто был в нём заинтересован, а на «Зёму» произвел и вовсе неизгладимое впечатление.

В начале 2000-х я пытался, по просьбе одного из братьев, протолкнуть большую оправдательную, в отношении него, статью в прессу, как отзыв на его арест в Испании по обвинению в неуплате налогов, что, правда, как обвинение не подтвердилось испанской Фемидой.

Смешно, но после его освобождения оказалось, что пропала большая часть изъятых драгоценностей и предметы антиквариата, а новые когда-то автомобили за полтора года превратились в рухлядь — цивилизация, знаете ли. (Андрей Пылев был отпущен по постановлению суда Королевства Испания, отбыв больше года под арестом в местной тюрьме, после чего, через некоторое время был арестован вновь по инициативе Российской Федерации, уже по обвинению в убийствах и организации преступного сообщества, что и стало впоследствии причиной экстрадиции на Родину).

Статью не пропустили ни в одну газету, ни под одним уксусом, снимая буквально с печатного станка, что показывает уровень заинтересованности в перевозе старшего из братьев в Россию. Да и показания уже сидевших «плотно» членов «профсоюза» давали неумолимый карт-бланш для его фактического лишения свободы.

Имевшимся же свидетельским рассказам, попавшим в протокол, удивляться не приходится, ввиду полного развала организации, после чего, так сказать, пенсионеры денежного довольствия не получали, зато исправно начали исчезать навсегда.

Власть и сила

«Любое прошлое, когда-то было будущим, а любое будущее станет прошлым, но и то и другое всплывает настоящим, в виде отношения к себе».

(Из тюремного дневника автора)

1998 год ничем не выделялся и был относительно спокойным. Самым главным событием стал, как и для всей страны, дефолт, который произвёл на криминальную братию поначалу такое же воздействие, как и усиление уголовного кодекса в 1996 году, правда, и последствия были такие же — все привыкли, а отразилось неё на других. У самих же «братков» зарплаты резко сократились, расстояние между подчинёнными и «главшпанами» увеличилось и, думаю, именно в этот год «общая» почил в Бозе. Причина до тошноты проста: держатели его тоже теряли в материальном содержании, а привычка жить на широкую ногу оставалась, и менять её не хотелось, тем более, нашёлся ещё не до конца распотрошённый мешок, который считался набитым доверху, с предназначением — быть потраченным на общие нужды. Правда, содержание его не раздавалось никому, кто бы и гуда ни просил. Думаю, братья без зазрения совести ' приходовали не только то, что было внутри, но и саму мешковину.

Странно то, что ещё десяток лет, а то и меньше назад, за подобное их просто разорвали бы те же «Лианозовские», но далеко не так было сейчас. Наглядные примеры, учат многому. И понаслышке я знал — это не единичные случаи, ведь власть денег над людьми непреодолимо сильна, так же, как и власть людей над людьми, правда, эти две «вещи в себе» вообще не сравнимы.

Страшнее всего, когда две эти власти складываются, и тогда тяга к наживе и превосходству над себе подобными доводит человека до того, что он предпочитает убить, нежели выплатить причитающееся, или позволить кому-то хотя бы приблизиться к его положению, а возможности в таком случае безграничные. Нужна лишь причина, которую найти проблем не представляет.

Немотивированные страхи о потере денег, приоритета и авторитета ввергают человека в состояние дикой нервозности и подозрительности, окутывая любую мысль негативным окрасом, куда прибавляется боязнь покушения и, как результат, приводит к устойчивым фобиям. Впрочем, это не особенно действенно, если у человека имеются настоящие ценности, семейные или духовные, или хотя бы он о них помнит, — они занимают то место, где рождается депрессия, ведущая через страх потери к необратимой подвижке сознания.

По всей видимости, из-за резкого понижения зарплат упала дисциплина, и братьями было принято решение: рядом мер хотя бы удержать её, пусть и на тогдашнем уровне. Здесь отводилось место и мне.

За месяц до нового, 1999 года, Андрей, несмотря на моё сопротивление, поделился связью со мной и с Олегом, который очень настойчиво просил меня прибыть на остров Санта-Круз де Тенериф, Канарского архипелага, на проводимое в первый раз широкомасштабное празднование Нового года. Так же настойчиво я и отказывался, понимая, что мне просто противопоказано появляться перед людьми, которые не только не видели меня 4–5 лет, но и слышали уже только в легендах, исходящих от младшего брата (Олега). Впрочем, легенды позволяли как раз поддерживать эту самую дисциплину. Старший Пылёв (Андрей) тоже не захотел войти в моё положение и поддержал инициативу. В результате, после полной оплаты двухнедельного пребывания двух человек, я всё-таки сдался. Ну нужно было им показать наличие гипертрофированного монстра и погрозить пальцем!

Устроенный банкет и представление, конечно, понравилось, был снят президентский люкс в отеле «Медитеранен». Огромный зал-фойе в виде эллипса, по периметру которого шли балконами возвышающиеся этажи с номерами, был заставлен столами, венчающимися ярко украшенным подиумом с оркестром и музыкантами н белых фраках. Сверху свисали огромные хрустальные люстры, и всё это на самом верху завершалось балконом снятого номера, с другой стороны которого имелся и второй, не менее огромный выход на балкон, с видом на удаляющийся до пересечения с горизонтом океан и отражающееся в нём бесконечное небо со звездами и лунной дорожкой.

Номер был очень большой, вместивший 30–40 человек мужчин и женщин. Пар, в основном, не было, лишь персоны, имеющие вес, могли себе это позволить. Дресс-код был обязателен: для дам — бальные платья, джентльмены, пусть даже «удачи» — в смокингах. Снующие и пытающиеся угодить официанты не мешали, но успевали ко всём. Алкоголь разбавил напряжённость, а приятные блюзовые и джазовые мелодии в стиле Луи Армстронга, Эллы Фитцджеральд и Фрэнка Синатры только добавили вкуса 30-х годов.

Нечего сказать — красиво, особенно застолье, проходящее либо на балконах, либо внизу на танцполе. Вид, открывающийся почти с крыши высокого здания, поражал воображение своей красотой, время пролетало несметно, а шампанское в бокалах словно испарялось, придавая особый вкус и аромат лёгким объятиям и поцелуям признательности и волшебства последних часов уходящего года.

Скоро гангстерская тусовка вошла во вкус, и стала похожа на возможно когда-то бывшие именно такими, какими мы можем наблюдать их по многим фильмам на подобные темы, не только видом и звуком, но и атмосферой «ежиков», волос, зализанных назад с помощью геля, а также сигар, виски и красивых женщин с шикарными причёсками, дорогими украшениями и «откутюрными» платьями, придававшими им особый блеск, изменявший их до неузнаваемости, добавляя и так чрезмерного магнетизма.

Вместе с «работниками», привыкшими ходить «по большой дороге», здесь, за отдельным столиком, где сидели мы с Махалиным и Шараповым, были и адвокат Илья Рыжков, и банкиры — Максим и Влад, разумеется, с вторыми половинами, что придавало и статусности, и приятных тем для медленно текущего разговора.

Наша компания несколько сторонилась основной массы, к тому же наши пары, составляющие эту смешанную группу, имели разные интересы и привычки в отдыхе по сравнению с остальными. Нередко, нашу десятку разбивал Олег с супругой, находясь, в основном, со своими подчинёнными, Андрей же нарушил данное мне обещание и прилетел лишь через пару дней, пригласив нас десятерых в китайский уютный ресторанчик у берега океана.

На этом празднестве мы задержались недолго и исчезли около двух часов. Выйдя на улицу, наслаждались праздностью гуляющих людей, океанским воздухом и друг другом — молодые ещё мужчина и женщина, в чёрном смокинге и великолепном длинном платье, сшитым на морской манер, с глубоким декольте, огромным воротом и оголённой спиной. Вряд ли когда-нибудь ещё я могу вспомнить нас двоих, гуляющих с таким романтическим настроением глубокой ночью в таком виде и совсем забывших о реалиях нашей жизни.

Это была хорошая поездка. Мы всегда брали в аренду небольшой автомобиль типа «Форда Фокуса» и разъезжали по острову, начиная, конечно, с вулкана Тейде и заканчивая северной частью, куда можно было попасть через совершенно непохожие друг на друга места и природу на верхнем плато верхушки уснувшего вулкана-великана и на его склонах, а также подымаясь и спускаясь по серпантинам к самому океану. Пляжи у отеля были достаточно хороши, и утро начиналось с них.

Во время неоднократных посещений Канарского архипелага появились и полюбившиеся ресторанчики: два, находящиеся у порта, и один китайский на скале, высоко над гладью воды.

Но всё-таки основным местом посещения зарубежья и эти годы стали предместья Гибралтара — Марбелья и близлежащие городки. Ничего особенного в этом населённом пункте не было, кроме фешенебельного курорта, любителей моря, дорогих яхт и машин, красивых вилл и пообще, насыщенности недвижимостью, принадлежащей куче знаменитостей, от Бандероса до Лужкова, ко-юрый, разумеется, сразу подружился с местным мэром. Гуда, конечно, сразу попала статуя Колумба работы Церетели, правда, не такая большая, как московский Пётр Первый, а лишь в человеческий рост, в виде подарка полюбившемуся месту. Местный градоначальник был известен многим, он поднял город до сегодняшней величины известности, завёл конную полицию, развил инфраструктypy, думаю, не без учёта интересов своего кармана. Правда, уже загремел на 15 лет, оставив все свои наработки следующему… Какие похожие судьбы!

Только ленивый обладатель хоть сколько-нибудь наполненного кошелька не приобрёл здесь какую-то домушечку или квартирку, тем самым облегчив работу правоохранительным органам, которые «хлопали» и «хлопают» (и, по всей вероятности, с успехом будут продолжать го делать) незадачливых, скрывающихся от правосудия, в том числе и по поддельным документам, с последующей экстрадицией в радушные объятия Следственного комитета РФ.

До сих пор и я вспоминаю, так и не ставший моим, домик, расположенный на третьей линии от среза воды, в горах. Вариант был великолепный: дом в 200 кв. м почти полностью из стекла, где рёбрами жёсткости были огромные кедровые брёвна. В нём было удобно до непривычности, и в любую сторону открывался чудный пейзаж, красивый до ненастоящности: склоны гор, где расположился маленький бассейн с мозаичными дельфинами, несколько огромных сосен и две пальмы, а также необычное достоинство, которое и составляло основную цену недвижимости — теннисный корт, для постройки которого было снято огромное количество скальной породы. Ну и, конечно, сам дом с гаражом на одну машину, тоже в скале, откуда к теннисной площадке вёз лифт. Усадебка была кем-то заложена банку, который чуть было не реализовал мне его второпях, чтобы окупить просроченный бывшим хозяином кредит в 400 тысяч у.е. Как я уже писал, заплатив половину, я тоже погорел на кредите благодаря доброте и отзывчивости наших «главшпанов», по всей видимости, оказавшись недостойным воспользоваться общественными деньгами, как раз для этих целей и существовавших. С этих 200.000$, заплаченные мною банку, оный забрал одну треть неустойки, оставшиеся вернул замечательному адвокату Алехандро и в закрома того же «общака», оплатив счета братьев — красиво жить не запретишь (повторяюсь, чтобы выговориться и забыть).

Но какой смысл расстраиваться, тем более сегодня судьба этого дома была бы в подвешенном состоянии. Вообще, у человека, находящегося в заключении, почти всё, что связывает его с нормальной жизнью, находящейся за стенами подобных учреждений, пребывает в подвешенном состоянии, и если говорить о какой-то собственности, то ссылаясь только на баулы и дафлы, хранящиеся в каптёрке. Исходя из этого, по меркам лагеря, я совсем не беден, имея, кроме того, сотню фотографий, пару горшков с цветами, которые нежно оберегаю, и небольшую библиотечку.

Жизнь забита ежедневной суетой, ограниченной статьями и параграфами Уголовно-исполнительного кодекса Российской Федерации (устаревшего до безобразия, где нет места даже такому понятию, как кипятильник и работой, что можно разбавить разрешенными непродолжительными тренировками, и как сейчас, писаниной и прогулками.

Некоторый красочный аспект придают жёстко лимитируемые передачи и бандероли, иногда балующие вкусностями, чтение, которое особенно радует душу, и письма в неограниченном количестве, благодаря чему скрашивается, пусть и не то одиночество, к пониманию которого человек привык на свободе, — ведь здесь ты постоянно окружён людьми, — но одиночество, если можно так выразиться, непонимания, направления и душевного рвения.

Эта жизнь — вряд ли та, к которой нужно стремиться, но через которую можно прийти к желаемой, пусть хотя бы остатку от неё, и через большой промежуток времени.

Годы заключения даются человеку не для того, чтобы просто переосмыслить прошлое и сделать выводы, но чтобы приучить себя к чему-то новому, перестроив своё поведение и свою мораль под те, с которыми человек приходит в этот мир, а после, на протяжении всей своей жизни, усиленно меняет, доводя до тех причин, о которых многие, находясь под «охраной», сожалеют.

Здесь принято говорить о восстановлении системы ценностей — пусть так. Я же конкретизирую для себя — это скорее сохранение её внутри себя, прежде восстановленной и, теперь уже, обороняемой от напора возможных ошибок и воздействий со стороны субъектов, у которых система выстроена не в том порядке.

Правда, к сожалению, в нашем мире, часто то, о чем написано, выглядит совершенно по-иному в живую, а по-юму все о чем говорилось строчками выше, сегодня зависит в этих местах только от самого человека и может ныть достигнуто лишь его усилиями.

Чтобы дать понять, о чём я хочу сказать и от чего нужно будет удерживаться после освобождения, находя иные выходы, приведу пример мотивации.

Представьте себе пса, мирно трескающего сахарную косточку, отстранённого от окружающего его мира и имеющего вид существа, которого всё устраивает. Будь вы ловцом и уничтожителем бродячих собак, то, даже по долгу службы, вам пришлось бы переступать через себя, чтобы уничтожить эту собаку. Если же вы простой гражданин, которому надоели «лепёшки» на асфальте, прилипающие к вашем башмакам, оставляемые беспризорными псами, то вполне достаточно было прогнать его и остаться довольным. Имей вы ружьё, в такой ситуации вряд ли рука поднялась бы на беззащитную тварь. Большинство же людей, глядя на жизнь этих созданий, скорее поделятся своей пищей из жалости и какой-то отдалённой, глубоко внутри себя спрятанной родственности живых существ.

А теперь представьте своего ребёнка, в тело которого вцепился тот же вислоухий, после того как ваш отпрыск решил, шутки ради, отобрать эту косточку, совершенно не понимая по наивности, к чему это может привести. Воспользуетесь ли вы ружьём? Что вы скажете или сделаете, вдруг обнаружившемуся хозяину, который, вдобавок ко всему, ещё обвинит вашего ребенка во всём случившемся, а вам, по вашей же слабости и растерянности, надаёт оплеух?

А всего в нескольких метрах висит совершенно официально оформленное оружие, к которому толкает справедливый гнев и обида? Лично я всегда удерживался и удержусь! Но что же я позволю себе сделать? Ведь случившееся оставлять так нельзя. Полиция? Но, узнав всю подноготную моей жизни и сравнивая ее с судьбой хозяина собаки, кому поверят больше?

Разумеется, в такой постановке вопроса и даже возможности её, кроме меня, винить больше некого, но конфликт как-то должен быть разрешён, и уж точно — мирным путём. Но таким образом, чтобы повторения подобного больше не было.

Героем приведённого примера было животное, имеющее только душу и врождённые рефлексы, последние и «сподвигли» существо на нападение.

Думаете, на людей нужно смотреть иначе из-за имеющихся у нас разума и, кроме врождённых, ещё и приобретённые рефлексы? Ничуть! Ответственность каждого из нас многократно выше, чем у этого «Шарика», именно из-за присутствия разума, чем мы и выше животных.

Только выше ли?!

* * *

Если ничто из естественного не зло, то это значит, что зло возникает, когда мы сами извращаем свои способности.

Максим Исповедник

Ничто не выбивает человека из колеи так сильно, как чужой экспромт, я сам их обожаю и часто к ним прибегая, либо готовя его заранее, либо делая интуитивно.

Первый день, по очередному прилёту на Канары, перед этим общественным, уже упомянутым празднованием Нового Года, ознаменовался просьбой Олега встретиться с ним сразу после телефонного звонка в отель, где мы обосновались, прозвучавшего когда я ещё не успел распаковать вещи и принять душ.

Через 15 минут я уже стоял у входа в гостиницу, куда подкатил белый «Мерседес-Бенц», управляемый младшим из братьев, одетым во все белое, что, правда, не сливалось с цветом покраски транспортного средства, но лишь усиливало впечатление под лучами яркого солнца. Но обыкновению, увидев с ним ещё одного человека, кажется, «Булочника» (Грибкова), я попросил последних пересесть на переднее пассажирское сиденье, чтобы не оставлять никого позади себя. Но просьба моя осталась неуслышанной, а Пылёв движением руки пригласил меня занять место именно рядом с ним.

Подумав немного и всё взвесив, я всё же последовал приглашению, начиная жалеть о том, что приехал не один, да и вообще о том, что приехал. Ведь не хотел же ехать, упирался, но…

…Сел вполоборота, чтобы видеть обоих, вынул резную красивую палочку — яваре, которую вырезал сам на досуге, и крутил её между ладонями, будто массируя.

Дорога уходила вверх, где, я знал, скоро заканчивалась небольшой площадкой над глубоким обрывом. Вариантов было два: либо хотят показать, что мне их бояться надо, и есть ведь, есть чего, а далее, скорее всего, будет какое-то предложение, от которого отказаться невозможно, либо… в отель я больше не вернусь.

Много я ли успею сделать? Неизвестно. Глядя на 120 килограмм живого веса Грибкова, и всё в мышцах, думалось о возможном предстоящем. Скорее всего там на верху будет ещё пара человек, а потому если что-то предпринимать, то сейчас.

Но машина шла на большой скорости — предельной для горного серпантина, и пока я, выжидая, шутил и посмеивался остротам Олега, потихоньку освобождая тормозок на микроскопическом ножичке в пряжке ремня, времени оставалось всё меньше, но делать почему-то ничего не хотелось. Я решил подождать, несмотря на то, что понимал: если бы был какой-то план, то явно не оставлявший мне шансов. Но интуиция подсказывала: что-то было не так, и дальше разговоров дело не пойдёт. Белоснежная машина, явно оформленная честно, такая же светлая, а потому маркая одежда. То, что я садился под камерой отеля, наверное, не в счёт, а вот напряжённость больше чувствовалась у меня, нежели у обоих моих попутчиков.

В конце концов, я решил начать что-то предпринимать лишь в случае, если появится третий. У меня на сегодняшний день было одно преимущество, которого не было у подавляющего большинства — я стал не особенно ценить свою жизнь, точнее сказать, вообще ничего ценного в ней не видел, соответственно, думаю, и расстался бы с ней без особого сожаления. По крайней мере, это меня не пугало.

Третий человек не появился. Машина же, сделав разворот на пятачке смотровой площадки, остановилась, и наступила минутная тишина, по прошествии которой Олег принял явно неудобное для нападения положение, подогнув под себя ногу, и с улыбкой спросил: «Чё ты такой напряжённый?». «Привычная реакция на незнакомо-ю человека», ответил я, имея в виду «Булочника», что не с разу понял обладатель белого костюма и напрягся сам.

После ещё одной паузы Вова вышел из машины, и началось то, из-за чего и был устроен этот спектакль. Было необходимо устранить Таранцева, что меня сильно удивило, — ведь Андрей постоянно встречался с президентом «Русского золота», и не было ни одного разговора, чтобы он его не упоминал «Петровича», причём делая постоянный акцент на дружественные личные отношения.

На этот период весь наш «профсоюз» и все активы в виде долей в фирмах, фирмочках, банках, адвокатских бюро и так далее плотно склеились с жизнедеятельностью «рыночного» монстра, он был основной статьёй дохода, причем постоянной, и такой поворот был не совсем понятен.

В конечном итоге всё это я счёл отсебятиной, не прошедшей критику старшего брата, и счел основной причиной столь навязчивого приглашения на празднование этого Нового Года.

Разумеется, при первой же встрече я ввёл в курс дела Андрея, и удивился его реакции, лениво соглашательской: «Ну, делай». Потом он назовёт это дело, именно так, как оно получилось, единственно нужным покушением из всех, о которых он помнил. А произведённый фурор от манеры исполнения превзошёл все ожидания, даже не-| мотря на то, что поставленная цель не была достигнута.

По всей видимости, по манере исполнения и его сложности, Таранцев понял, что его достанут в любом месте и с любой охраной, а якобы осечка — вовсе не случайна, но предупреждение.

Собственно, после того, как я понял, что произошло непоправимое, и выстрелы прозвучали в неустановленное время, пришлось объяснить Олегу, что мною было отдано предпочтение акции устрашения по сравнению с нерациональным убийством. Последний был в восторге от происшедшего, и нюансы его уже не волновали. Шумиха вокруг оригинальности устройства и его использования успокоила его гордыню, а объяснение показалось удачным и чуть ли не самим им подсказанным. Но это после, а сейчас я поднимался на лифте на свой этаж в отеле, и лишь радостная улыбка любимой женщины начала приводить меня в чувство…

Переодевшись, мы отправились пешком в один из двух излюбленных китайских ресторанчиков, где сразу на пороге встретились с четой банкира и адвокатом. Позже к нам присоединилась ещё одна пара бизнесменов-туристов. Жизнь начинала постепенно набирать обороты, на которые мы с Иришкой так надеялись в самолёте.

Все проблемы остались за бортом этого замечательного острова, хотя иголки, сделанного Олегом предложения, иногда заставляли волноваться разум.

1994 год

В один из приездов в Москву, из телефонных переговоров кого-то из «Измайловских», стало понятно, что «Аксён» сотоварищи посетят проходящие в Лужниках соревнования по единоборствам. До них оставалась пара дней, и я занялся тщательным осмотром прилегающих территорий и подбором места для «лежбища». Оптимальным оказался высокий склон на противоположном берегу Москвы-реки, место было идеально и по отходу, и по «работе»-тихое, безлюдное и никем не посещаемое, лишь невдалеке, метрах в ста, стоял небольшой храм. Проблема могла возникнуть из-за плохого освещения стоянок около спортивного комплекса — когда приходится «работать» с расстояния почти в 500 метров, уровень света играет важную роль.

Я довольствовался шестикратной оптикой с хорошей светопропускной способностью и с подсвечивающимся перекрестием. Винтовку выбрал «Heckler & Koch» G3. Прихватив с собой бинокль «Сваровски» — подарок «Культика», одевшись потеплее и захватив маскхалат собственного производства, отправился на заранее присмотренную и подготовленную позицию. Долго к ней подбирался, стараясь определить, с какого расстояния она различаема. В принципе, даже понимающий человек ничего не заподозрил бы, стоя в метре от неё.

Два человека, помогающих мне, были уже в спортивном комплексе, вся их помощь заключалась в определении местонахождения «цели», места парковки машины и премени выхода к ней.

Половина столбов с освещением не работала, и понять, кто есть кто, если выходила компания из нескольких молодых людей, было тяжело, поэтому рассчитывать приходилось лишь на вторичные признаки: рост, одежду, комплекцию, машину, поведение. На всякий случай я приготовил обезличенный мобильный телефон, чтобы позвонив и дождавшись ответа, понять, кто берёт трубку (один номер телефона «Аксена» я знал).

«Соратники» уже обнаружили Сергея, но место парковки было приблизительным, хотя и точно на набережной. Моё тело начинало затекать, гарнитура рации неудобно давила на шею, ощущалось напряжение из-за темноты, глаза чесались и слезились от промозглого ветра. К оптике постоянно приходилось прикладываться, страхуясь, проверяя каждого из часто выходящих на стоянку людей. Был бы день — ничего страшного. Рядом смердела сдохшая собака, но менять я ничего не стал.

В пищу «пошёл» второй «сникерс». Ничего не говорило о столь долгом времени сегодняшнего мероприятия, и я в этот раз явно не рассчитал, с утра выпив в сумме около литра жидкости, что вкупе с замёрзшими ногами, уже давало о себе знать. Губы пересохли и обветрились, не помогал ни крем, ни приложенная перчатка, начинало знобить, в общем, всё как всегда — мёрзлой морде и ветер навстречу.

Пару раз запрашивал связь, на всякий случай, узнавая, не изменилось ли что-то внутри. Появилось предчувствие какой-то неожиданности, и она не заставила себя ждать. Из выхода вывалило несколько человека «в коже», на мои вызовы по рации никто не отвечал, и я перестал это делать, поняв, что полагаться придётся только на себя. Под «ложечкой ёкнуло», заныло солнечное сплетение, чуть опускаясь, горячим жаром книзу. Не разбираясь, кто это, я почувствовал — он!

Удобно обхватил винтовку, видно было неплохо, но лица пока ещё оставались неразличимы — банально надёжный «Карл Цейс» отрабатывал свою немалую цену, и я ещё надеялся, при приближении людей к машинам, разглядеть точнее, кто есть кто. Они должны были пройти по небольшому пространству, освещаемому, похоже, единственным фонарём. Я водил стволом от одного к другому, наводя перекрестие на каждого из них: вся группа помещалась в полную луну, среди которой высоким ростом выделялось двое. Один из них — «Аксён».

Чем он так перешёл дорогу? В подобной ситуации о важности таких вопросов думать не стоит — всё должно быть определено заранее, к тому же, тогда ещё живой «Культик» торопил и торопил, и сегодня была возможность прекратить эту дикую гонку.

Ещё раз вызвал по очереди обоих «соратников», но рации молчали. Вышедшие из комплекса уже подходили к машинам, времени оставались секунды, но я был явно не готов выбирать. Оставался телефон, но то ли связь барахлила, то ли это не входило в планы Провидения. Мне даже показалось, что я слышал звонок, но, похоже, поздно.

Вдруг тот, что стоял у «Grand Cherokee», полез в карман, явно собираясь ответить на вызов до посадки в салон. Вот уже и перекрестье на месте, и дыхание в порядке. Сняв с предохранителя и поглаживая спусковой крючок, я так и не решился стрелять наобум из-за моргающего — то потухающего, то загорающегося — света уличного освещения, да и, честно говоря, лицо я так и не разобрал. Стрелять нельзя…. звонок закончился.

Парни быстро попрыгали в машины, будто погасшее освещение было сигналом опасности, что собственно го-иоря так и было.

Вторые номера сегодня подвели, что имело грандиозные последствия после. Сегодня о них мы уже знаем, начиная с гибели Ананьевского…

Я ругался на себя, ругал балбесов, почему-то выключивших рации, но от души что-то отлегло, злоба прошла — видно, в глубине души всё-таки что-то радовалось оставшейся чужой жизни. Да и кто я такой, чтобы отбирать ее? Собравшись и загружаясь через полчаса в машину, стоявшую примерно в километре, я ощутил прилив хорошего настроения и лишь пожурил своих подчинённых, воспользовавшихся перерывом между выступлениями не по назначению и понадеявшихся друг на друга. Всё же рассчитывать нужно всегда на себя. Но раз так вышло, мычит так и должно было быть.

Братья Пылёвы

«Один, глядя в лужу, видит в ней грязь, другой — звёзды».

И. Кант

Олег

После прихода к власти, нас станут считать чудовищами, на что нам, конечно, наплевать.

Мордехай Леви

Какими были отношения между двумя Пылёвыми, это, видимо, останется тайной, ибо и сам человек их рассматривает со своей точки зрения, сам же, по-своему, их объясняя и оправдывая. Мы лишь в состоянии только приподнять завесу, оголив то, что было и так на поверхности.

Окружающие тебя друзья скажут и о тебе самом, и за тебя.

Олег собирал «камни» мощные, готовые на всё, предпочитая интеллекты ниже своего, зачастую ошибаясь, но, не обращая на это внимание, так или иначе заставляя подчиняться не за совесть, а за страх. Кнут здесь играл роль основную и подавляющую, а не сдерживающую, пряник же был мелковат, а часто вообще чёрствый.

Каждое движение, взгляд, указание говорили об уверенности, что неподчинение будет иметь последствия, а приказы будут в любом случае выполнены. Разумеется, таким он стал не сразу, и ещё при живом Григории ненавидел всё то, чем напитался позже сам.

Попытки выглядеть аристократом, в том числе и за счёт преклонения окружающих и кучи тратящихся денег, не могли заместить не хватающего с рождения воспитания, не совсем соответствующих лидеру черт характера, чотя харизматичность и присутствовала. Всё им деланное имело вид средней руки срежиссированного спектакля.

Можно сколько угодно за день менять носки, одевая новые и просто выбрасывая старые, как угодно муштровать кортеж, тебя сопровождающий, требовать, чтобы называли Олегом Александровичем, иметь постоянно обновляемый гардероб, носить сделанные по заказу часы и украшения, с предпочтением Rolex и Cartier, и при этом оставаться всё той же шпаной, какой он был в середине 80-х, когда получил первый срок за избиение дружинника, только под необоснованно дорогой оболочкой.

«Обслуживающего персонала» было предостаточно, и каждый проверен и запятнан кровью, достаточно на-шать «Булочника», «Мясного», Рому «Москва», и «Кондрата», у которых на четверых — несколько десятков трупов, доказанных в суде. Характерная черта этой близости к «Солнцу» — частая гибель приближающихся «Икаров», и маленький процент всё же оставшихся в живых, старающихся быть в тени «Дедалов». Вот только родства между ними, в отличие от мифологических, никакого, хотя совру, ели не напомню, что всё-таки два сына, на крестинах которых он стал их крёстным отцом, всё же дожидаются его молитв за упокой их душ.

Авторитарный характер, не терпящий ни поправок, ни разъяснений причин, ни, тем более, критики, жажда власти, и власти необычной — не только над людьми, но и их жизнями. В том числе, где при прочтении проскрипций, написанных им, запятая в «казнить нельзя помиловать» почти всегда ставилась после первого слова, что, как ни странно, только помогало управлять людьми. Но, как известно, тирания, держащаяся на штыках и репрессиях, всё же когда-нибудь рухнет, что и констатировал в свое время Наполеон Бонапарт в шутливой форме, а он уж точно знал, о чем говорил: «Штыком можно сделать многое, но на нём нельзя сидеть».

Единственное, что он не учитывал, — одно из главных правил разведчика, гласящее: «Не пытайся вербовать человека с более высоким интеллектом, чем обладаешь сам», скорее всего, он тебя переиграет. Но неправильно поставленная самооценка зашкаливала все мыслимые границы, давала неправильный старт, что делало тактику ущербной, а стратегию — провальной. Это приводило к частому краху многочисленных операций, начинавшихся, как правило, с обработки людей, которые должны были стать шурупиками, винтиками, шайбочками, осями и так далее в задуманном им механизме, в котором ему было понятно лишь предназначение, но не работа механики, потому и были сбои, из-за этого и гибли так называемые «курочки, несущие золотые яйца», и выбирались проекты с моментальной наживой, в противовес длительным и далеко идущим планам с медленно, но верно набирающими обороты бизнесами и прибылями.

Постепенно люди становились послушными, кто — от внимания, проявленного в начале общения, кто — от щедрости, сначала показавшейся таковой и постепенно сходившей на нет, а кто - от кажущегося величия, к которому можно было быть близко: гордыня человеческая на всё падка.

Сначала товарищи, потом слуги, после рабы. Но кто был рабом больше, и рабом чего? Мудрость гласит: «Всякий, пребывающий в грехе, есть раб греха» (Евангелие II - 35).

Представьте себе молодых амбициозных парней, крепких и почти на всё, кроме убийства, готовых, они желают покорить мир и стать его хозяевами. В виде трамплина эти пассионарии выбирают Олега и губят свои гены дли потомства — все подобные им на протяжении всей истории человечества подчинялись чужим амбициям под воздействием своих, веря и в свою звезду, но покоряясь чужой власти. Совершая именно убийство себя, но всё равно считая мир покорённым, а себя — над ним властными, уверяясь в этом, как минимум, взглядами, испугом и уважением, как им кажется, остального, более слабого, большинства.

Запнуться такой может о равного себе - такого же раба и такого же «хозяина». Они хищники снаружи, и хищниками же умирают, зачастую добиваемые своими же.

Мужчины — хищники, но далеко не все. Под стволом пистолета, на допросе у следователя, перед лицом медленной, но верно одолевающей опасности происходит преображение волка, боящегося поднять взгляд на то, чем они казались себе сами.

Так что ты видишь в зеркале, глядя на своё отражение? Каждый из нас в глубине души знает, кто он и какой он. Но стоит поверить обману о себе самом, возвеличить себя в своих глазах и стечением обстоятельств вырасти в авторитете перед другими — и вот уже рождён сверхчеловек, совсем забывший, что стал таковым, возможно, с чьей-то помощью.

Впервые вступившему на путь скользкого криминала, далеко не всегда понятно, что он делает.

Подавляющему большинству из живущих в этом мире приходилось лгать, и прежде всего — себе (здесь я часто говорю об этом — ибо это и есть то, с чего начинается рабство гордыни, а значит и предтеча всех бед). Такая ложь становится привычкой, и даже человек, поставивший во главу угла принцип «правда и только правда», может лгать незаметно для самого себя, просто не зная: то, что воспринимается им как истина, на деле — подделка!

Софистика не выдумана во времена Сократа и Ксенофонта, удачно и выгодно преподаваемая при Платоне и Аристотеле, — это одна из личин каждого из нас, порождающая множество. Их может быть несколько: перед друзьями, женой, другие мы и перед самим собой, а настоящие — лишь перед Создателем. Но как часто мы видим гораздо большее множество, и счастлив тот, кто сможет быть самим собой, в единственном лице. Но такое счастье тяжелее любого креста когда либо носимого человеком, захочет ли кто-либо из нас взвалить его, ничего за это здесь не имея?!

Если каждую из личин угадать и хоть чуть польстить ей, можно легко научиться управлять человеком - говори ему только то, что он хочет слышать, или дай ему спасти себя хотя бы на вечер, и перед тобой откроется то, что может пленить навсегда. Достаточно одной слабости, не вовремя проявленной, и сильного и выдающегося можно подцепить и сыграть «на слабо».

Были те, которые не могли быть просто рядом со «светилом», но требовали всем своим естеством большего. В них тоже нуждались, потому что вести большое «стадо» постоянно голодных хищников, и опасно и пагубно, но делать это проще, если среди них есть свои вожаки. Остаётся только устроить их зависимость от себя и убедить в опасности, в случае отсутствия собственной персоны, страхуя посягательство на свой «трон». Их было меньше, но, по странному стечению обстоятельств, они были сильнее сидящих наверху, и по тому же странному стечению обстоятельств, они обладали ещё одним качеством — преданностью.

По логике вещей, на место Гриши пришли более выдающиеся, которые должны были заместиться ещё лучшими. Так и произошло бы, как бывало, когда гибли предшествующие, но судьба лучше знает, что делать.

Время шло, многое менялось, спираль времени для нас закручивалась внутрь, чтобы позже раскрутиться воине. Олег, видя, что не только он, но и окружающие, поверили в него, достиг состояния, о котором я прочитал позже у Силуана Афонского — о влияние гордыни на рассудок: «Я исследовал всё, и нигде не нашёл большего себе, следовательно я — Бог». Если не ошибаюсь, это девиз одной из ранних школ философии в Элладе.

Отдадим должное способностям Пылёва младшего: интуитивно чаще делая правильный выбор на сегодняшний день, чем решая проблемы и находя выходы, обеспечивался лишь только сегодняшний день. Тем самым день завтрашний всё больше и больше представлял собой чёрную дыру, засасывая всё окружение, включая не только ребят, но и их родственников.

В начале 90-х я помню его, как казалось тогда, неплохим человеком, хотя мои наблюдения были поверхностны, прежде всего — из-за единичных встреч, при которых личных бесед, разумеется, почти не велось. Был ли он действительно таким или изменился, почувствовав вкус денег и власти, а позже прибавив к этому и страх их потери, ответить сейчас я не могу.

Андрей

Дураков подчини и эксплуатируй, умных и сильных старайся сделать своими союзниками, но помни, что те и другие, должны быть твоими орудиями, если ты в самом деле умнее их, будь всегда с хищниками, а не с их жертвами, презирай неудачников, поклоняйся успеху.

КнязьТалейран

Андрей Пылёв, старший из братьев, — если и не полная противоположность младшему, то во многом отличная личность, и личность сильная. Но если в Олеге выражены качества ведущего, причём безоглядно и слепо, то у старшего — скорее ведомого, но думающего и осторожного. Ему не нужны поклонения со стороны, хотя и их было достаточно, но, в случае чего, он мог находиться и в одиночестве от соратников. Правда, со временем он перестал обслуживать свои потребности сам и, в конце концов, даже забыл, как заваривать чай, отдав всё это в руки супруги, иногда беспомощно ожидая, когда сварят кашу и подадут ложку, так как даже не знал, где они хранятся. Впрочем, для современного мужчины это причуда, встречающаяся достаточно часто.

С юношеских лет думая о карьере отнюдь не криминальной, а в силовых ведомствах, он имел мечту о службе в КГБ и, как трамплин, выбрал срочную службу в пограничных войсках, где был выделен командованием и отмечен за неоднократную поимку нарушителей границы.

Всё складывалось неплохо, поданные документы на поступление в Высшую школу приняли, но вдруг арестованный и осуждённый братец «запятнал» биографию, и с мечтой пришлось расстаться. Пустое место заполнила профессия мясника, работа столь же трудная, как и выгодная, приносящая неплохой доход и обширные возможности, которым пользовался и Олег, уже освободившийся на тот период, забирая излишек мяса в «крышуемый» им ресторанчик. Потихоньку сложился коллектив, к которому со временем примкнул и Андрей. Как это произошло, для меня и по сей день тайна. Команда эта выковала из своих членов будущих «главшпанов», успешно позже соперничающих друг с другом, многие — вплоть до гробовой доски. И на сегодняшний день братья — чуть ли не единственные, кто остался жив из того сплочённого содружества, весело разъезжавшего по предместьям «Медведково» и «Бибирево» на стареньком «Москвиче» — «каблучке», перед подъездом которого закрывались палатки и разбегались торговцы. Ну, а кто не спрятался, тот сам виноват.

Характер сильный, но податливый, а разум совсем не кровожадный, избегающий лишнего кровопролития, но неё же признающий его необходимость в некоторых случаях. Как мне кажется, жизнь в отрыве от родины (если мне не изменяет память, с 1995 года) создала несколько ошибочное представление о состоянии дел в России, чем умело пользовались и Олег, и Таранцев, и даже «Ося», сподвигая его на всякого рода некорректные решения. Со временем он стал считать себя бизнесменом, причём удачливым и состоявшимся, хотя, думаю, что понимал: бизнес этот держится на крови и страхе, а не на его талантах. Последнее, пожалуй, можно назвать лёгкой манией, как и его убеждённость в том, что перед законом он чист, и именно поэтому не хотел переходить под закат своей «карьеры» на нелегальное положение, в шутку оправдываясь, что без семьи умрёт с голоду, нуждаясь в обслуживании.

Личное отсутствие плодило часто ложные и преувеличенные доклады и несанкционированные действия тех, кто раньше вздрагивал от одновременного посещения двух родственников. Причина же была в элементарной некомпетентности босса и чрезмерной, вынужденной доверчивости.

Я не был ни разу свидетелем решений, принятых троицей: «Ося», Андрей и Олег, да и троица вряд ли была. Лишь слышал и получал их последствия в виде указаний, просьб и общих повествований. Не могу так же сказать, что все трое были в курсе всех планов, хотя, возможно, и общих. Почему возможно? Потому, что у каждого на эти планы были свои виды, и уж точно планы Олега и Андрея с «Осиными» могли разниться и разнились.

Общность, союзность и совместная заинтересованность только на словах могут быть равны. Что точно соблюдалось — это ранее оговоренные доли, хотя и здесь иногда возникали некоторые изменения, скажем, из-за затрат, амортизации, изменения себестоимости, количества учредителей, разумеется, всевозможных непредсказуемых катаклизмов, что бывало - от дефолта, до гибели одного из участников, или якобы из-за этого. Суммы падали, а объяснения о их уменьшении, по всей видимости, находили своё удовлетворение.

Полагаю, что со временем отношения между «Осей» и братьями не распределились по ответственности каждого из них за свой сектор, как принято у нас: Андрей — за финансы и связи, Олег — за всякого рода «военные действия», — так как у Буторина была своя, достаточно развитая инфраструктура, самодостаточная и способная решать любые задачи. В этом смысле организованного сообщества, предъявленного нам на суде, в виде статьи 210 УК РФ, я не вижу. Но, в связи с принятыми предложениями инвестиций в общие проекты, возникали и общие интересы, так же, как пользовались связями, которых недоставало у себя, услужливо предоставленными «партнёрами». Так же «у партнёров» пользовались и услугами всякого рода не конфиденциального плана, в случаях, когда это ныло удобнее. Всё бы ничего, и даже звучит приятно и презентабельно, если бы не привычка решать некоторые проблемные вещи с помощью, ну совсем уже, неприемлемых для закона методов.

В свете сказанного, думаю, что общение между «Осей» и Андреем проходило гораздо чаще, но касалось, п основном, деловых тем. Зная последнего, убеждён: Пылёв старался всеми силами обходить острые силовые иопросы, ссылаясь на Олега и, скорее всего, достигнув (оглашения, в случае необходимости, предлагал сводить начальствующих более низкими звеньями, скажем: «Пусть Вася позвонит Пете, и пусть нюансы обговаривают сами». Тем самым вроде бы самоустраняясь и не совсем находясь в курсе происходящего, тем более что курировать эти вопросы взялся с нашей стороны Олег, поэтому всё автоматически перетекало после подобной фразы и созвона Васи и Пети под контроль младшего Пылёва.

Но всё же в некоторых случаях, понимая необходимость принятия экстраординарных мер, Андрей выносил проблему на общее обсуждение, преподнося это как необходимость принять решение, заведомо понимая, какое решение будет принято.

С другой стороны, ему не оставалось ничего иного, ввиду невозможности предпринять иное по простой причине недоразвитости нашего «профсоюза» и «недоделанности» его как финансовой структуры, а так же из-за низкого уровня людей, пытавшихся им руководить. Я не говорю здесь о профессионалах в банковской или юридической и финансовой сферах, а о тех, кто пытался себя поставить на одну доску с ними. Нужно понимать, что именно они, в том числе и частично включая «Русское золото», пытались определить и подтолкнуть дело в нужном, как им казалось, направлении, думаю, не особенно прислушиваясь к тем или иным предложениям, так как при осуществлении этих предложенных мероприятий, вложения этих финансовых средств и схем, они: а) вряд ли могли их понять, б) вряд ли могли проконтролировать предлагаемое. Итак, Андрей был Злейшие друзья сдерживающим фактором, и кто знает, скольким пришлось бы ещё расстаться с жизнями, если б не его взвешенный подход, хотя и он под напором иногда давал сбои. Но к тому времени я был уже совсем другим человеком и совсем в другой ситуации, а после предложения «убрать» главного опера и человека, возглавляющего следственную группу, ведущую дело нашего «профсоюза», почти перестал с ним общаться, хотя, не скрою, кое-что предпринимал и через некоторое время знал, как выглядят эти господа, и где их можно найти — понятно, ради своей же безопасности. Как-то их нетерпение встретиться со мной не вызывало ответного желания у меня.

Заметим, что старший Пылёв, если бы и осмелился одуматься об убийстве людей, возглавляющих оперативные и следственные действия, то вряд ли решился бы что-нибудь принять сам из-за понимания, что это в конечном итоге, как минимум, ни к чему не приведет, — появятся новые люди, и не факт, что худшие, а главное — с большим желанием найти и, теперь уже, отомстить за своих.

Но факт оставался фактом, хоть я и получил указание из его уст и направление вектора, где искать, но исходило оно, думаю, не от него, а от Буторина, который вряд ли питал иллюзии в отношении себя после задержания и всеми возможными методами пытался его избежать хотя Бы сегодня, не задумываясь о завтрашнем дне.

По всей видимости, подобными мыслями обуславливается его поведение и во время экстрадиции ровно на полгода, произошедшей в самом начале века. Поведение то в отношении следственной группы было дерзким и предостерегающим, видимо, подкреплённое уверенно-| гью моей и, возможно, еще чьей-то «работы» в этом направлении. Во всяком случае, вероятно, имея в виду его настоящую экстрадицию на Родину, которая тогда казалась невероятной, у него часто вырывались вместо ответе фразы: «Вы до того времени ещё доживите…».

Каким тогда ему казалось грядущее, мы можем только предполагать.

Желание Андрея ничего не менять внутри инфраструктуры и привело к краху. А произошедшее в конце-концов, задержание братьев уменьшало и мои шансы. Хотя всё, что нужно было сделать мне — оставить семью. Но это было всем, что у меня имелось, и я решил пожить как человек, сколько будет отмерено. В отличие от братьев, у меня было совершенно чёткое понимание долгов перед законом, которые могли, с большой долей вероятности, привести к распылению всех надежд, да и самой жизни, ведь подавляющее большинство статей Уголовного кодекса, которые могли ко мне применяться, статьи «расстрельные». Наверное, я был единственный, не строящий иллюзий и готовый ко всему, «чахнущий», как «Кащей» над златом, над своей семейной идиллией, понимая её возможную временность. Правда, имелась ещё одна уверенность, которая позволяла быть более менее спокойным, — я был уверен, что, скорее всего, не переживу задержания и получу пулю во время его проведения. Да и привитая с детства привычка не отказываться от принятого решения тоже сыграла свою роль. Но были и кое-какие мысли, иногда находившие подтверждение у куратора — «покупателя».

Так что причины оставаться в семьях и у Андрея, и у меня были, хотя и несколько разные, что не особенно повлияло на дальнейшие события и срок.

Моё отношение к старшему Пылёву было, скорее, уважительное — возможно, и из-за умения обустроить свою жизнь, и за чисто человеческие характеристики. При встрече он был всегда расположен к собеседнику, уважительно относясь к нему и не позволяя себе унизительных выпадов и, тем более, оскорблений. В его доме царили тишина и спокойствие, охраняемые заботливой хозяйкой, которой он, казалось, подчинялся беспрекословно, хотя, думаю, это было всего лишь одним из правил. От него не исходило никакой видимой опасности, с ним я знал, где и кого остерегаться, будучи козырем его и to брата, благодаря чему и мог позволить себе несколько больше других.

Никогда я не смог бы убедить Олега в отсутствии опасности, исходящей от моей гражданской супруги, в те дни, когда насильно увёз её на Канарские острова. И если бы не Андрей со своей разумностью, быть бы кровопролитию. Хотя, возможно, это был обыкновенный рационализм, замешанный на здравом смысле. Но все же проблема улеглась именно благодаря ему.

Есть, правда, ещё одно предположение. Думаю, что, скорее всего, здесь не могло обойтись без диалога между братьями. Чётко понимая, что эта женщина не просто увлечение, а роковое вклинение в мою жизнь, а значит - слабое место, на которое можно нажать в нужный момент, — напрашивался вывод: такая слабость не только выгодна, но и нужна им. Мне же это оставляло ещё меньшее место для маневра, представляя узкий перешеек, да и то в виде лезвия.

Андрей обладал умением убеждать и доказывать аргументировано, а, не пуская в ход ссылки на силу и безысходность, как брат. Приятный, начитанный собеседник, с некоторыми нотками сожаления в разговорах о прошлом, об упущенной в юности возможности пойти другим путём. Такое же, как и у меня, да и, наверное, как и у многих из криминала, в некотором роде патриотическое переживание о судьбах России, помноженное на неплохое знание истории, со здоровым национализмом — кстати, нормальным и неотъемлемым чувством любой нации, которое вот уже 150 лет цинично хается всеми, кем угодно, если относится к нации русских. При всём притом не надо путать его с нацизмом или шовинизмом. У любого нормального человека национализм в крови, таковым являюсь и я, что ни разу в жизни еще не помешало, ни только мне, но и окружающим.

Подарки от Андрея, причём всем без исключения, носили характер «от всей души», и никогда «потому что девать некуда».

Очень хорошо относился и буквально содержал своих ребят, 4–5 человек, постоянно бывших с ним и его семьёй. И, может быть, в характеристике его как обычного человека, без учёта специфики его деятельности, был только единственный минус, правда, минусом в наше время не считающимся — признание первенства в своём существовании комфорта превыше всего остального.

Очередное отступление о главном

…Расположившись в номере отеля, в этот раз в гордом одиночестве — поездка быстрая и деловая, — зачем-то понадобился шефу.

В одиночестве всегда есть о чём подумать, порассуждать с самим собой, проанализировать состояние души, дел, поразмышлять о перспективах, спокойно, с расстановкой, подумать о близких, любимых тобой людях.

Встреча с Андреем, ради которой я сюда приехал, должна была состояться вечером, времени навалом, а душа просила свежего воздуха, открытого пространства и природы…

…Все пляжи в Испании принадлежат государству, и поэтому прибрежная полоса не перегорожена заборами и доступна каждому. Приезжая сюда по утрам, я наслаждался бегом по песку вдоль кромки моря, пробегая по к 10 километров, овеваемый свежим утренним ветром. Лежалось всегда легко, даже, несмотря на сыпучую дорожку. Отдалённое по наслаждению ощущение появлялось и от пробежек по грунтовой дороге к усадьбе, проходящей по пересечённой местности в Калужской области. Здесь и там — полная пустота, при преодолении которой казалось, что любое живое существо здесь лишнее. Появление его нарушало идиллию, но если это был такой же бегун, то поравнявшись с ним или с ней, я видел в глазах, казалось, такое же чувство. Невольно отметив одинаковость выражений, мы улыбались и кивали головами в так солидарности, посылая приветствие каждый на своем родном языке.

На сей раз вентилировать лёгкие не хотелось, да и уже стояла полуденная жара, так что одев льняные брюки и рубашку, и нагрузив переносицу очками от солнца в серебряной оправе, которые мне очень нравились (кстати, подаренными Андреем после моего возвращения из Киева), я спустился вниз и отправился в сторону, куда сами несли ноги.

Мокасины то и дело наполнялись песком, в конце-концов я снял их, и то обжигал пятки о раскалённый песок, то остужал их в пенящейся затухающей волне. Брюки намокли, как и почему-то длинные до плеч волосы, но это было даже приятно.

Идти предстояло около десяти километров, но сейчас мне хотелось побыть в одиночестве, без суеты, просто побродить, потому и отель я попросил снять ровно посередине между Поэрто Банусом и старой Марбельей, чтобы пять дней быть предоставленным самому себе, шляясь, где захочу.

Чем дальше шёл, тем больше хотелось не дойти, а застрять где-нибудь посередине — до того здесь было хорошо. Еще через километр я нашёл то, что подсознательно искал — живописную корягу, вылизанную морем, ветром и временем, похожую чем-то на улитку, только без «домика», вместо которого я и расположился полулёжа.

Редкие облака пробегали по небу, прибой убаюкивал, жар солнца как-то не ощущался, но грел, а ласковый ветерок обладал чудесной мягкостью и нежностью. У этого места не было символического названия «крыша мира», которое я дал от себя трём местам в разных точках планеты, о которых писал раньше, но было что-то, что разбудило все мои переживания, душа раскрылась и заныла. Казалось, что под текущие мысли я пробуду здесь вечность, но всё, о чём дано мне было размышлять, говорило о моей мизерности, как об одной из песчинок, швыряемой в громады бесконечного мира.

Снова и снова загребая ладонью чистейший песок и высыпая его, чтобы обратно повторить тот же процесс, я всё больше и больше ощущал свою слабость, сравнивая себя с этими мельчайшими гранулами, и успокаивал, что и каждая из них, падая под воздействием притяжения, занимает своё место среди себе подобных, в основном находясь в относительном спокойствии, и если движется, то независимо от своих желаний, подхваченная либо ветpoм, либо водой, либо моей рукой, в конце-концов.

Когда-то она была частичкой камня или скалы, когда-нибудь, может, станет стеклом, заняв место, среди миллиардов себе подобных, в витраже какого-нибудь храма, но, в конце концов, обратится в пыль и безызвестность — в этом мире нет ничего вечного, кроме этого Мира.

Я ощущал своё одиночество, нет, не здесь, а вообще. Прежде всего от того, что, даже окружённый людьми, никогда не буду понят-такой мистер «X» из оперетты Имре Кальмана, скрывавший не столько внешность, сколько своё прошлое. Но его былое было не столь омрачено, сколько моё, мало того, оно не сильно отличалось от его же настоящего, и не с подобными моим перспективами.

Я бесполезно вновь и вновь искал выход и постоянно натыкался лишь на два: бросить всё, объявив об этом братьям, или исчезнуть. Но, по разным причинам, не получалось ни то, ни другое — я уже несколько лет как пропал для родных и близких, лишь одна душа была рядом, измаявшаяся в чувстве ко мне и непонимании ситуации. Рассказать ей, объяснить? А что это изменит, кроме как прибавит неподъемный груз, которого, она, скорее всего, не выдержит? Да и было какое-то чувство, уже давно преследующее меня, что вот-вот, скоро всё закончится, и давно обещанное ей сбудется…

И ведь сбылось, но ненадолго… Но ведь сбылось, и было как в сказке, хоть и мхом уже поросло, оставив лишь обиду и разочарование.

Можно было предложить ей покинуть Россию, исчезнув от всех, но могли я заставить её бросить работу, которую она полюбила и в которую вросла всей душой? Принудить оставить родственников и знакомых, пока ещё не понятно ради чего, я не мог. Да и с какой стати?

Второй вариант — бросить всё и уйти одному, не важно, куда. Самый подходящий вариант — «французский легион». Жёсткое место, но ведь и я не пушинка, ещё не то видел. К тому же начальные шаги уже делал и имел на руках приглашение на собеседование — с помощью одного знакомого, уже отслужившего там по контракту и подсказавшего, как и что нужно сделать.

Можно, конечно, остаться в «бригаде», но порвать отношения со всеми — и с новыми знакомыми, и с Ириной, хотя к этому я был не готов, говорить просто, а делать… невозможно.

В кого я превращусь, став одиночкой? В жёсткого, не задумывающегося зверя, в конце концов мыслящего только о себе и своей пользе? Чем это закончится? В единственном преимуществе — скрытности и неизвестности — существует много подводных камней. Сможет ли их преодолеть психология, подкреплённая только расшатанными нервами? Какие ценности будут поставлены в первую очередь, и будут ли они вообще? Или единственной ценностью будет признана смерть не от чьей-то руки, а от старости или болезни, в одиночестве, в беспамятстве и в ненужности. Кажется, ради этого жить не стоит.

Я уже был недалеко от подобного несколько лет назад, когда «балом» правил Григорий. Уже начал переставать по настоящему осознавать окружающий мир, а жестокую реальность на «расстоянии вытянутой руки» воспринимать как норму.

Выезд на природу в одиночку, для отработки стрельбы или пристрелки оружия выглядел как праздник, а редкий футбол с друзьями детства — как что-то мистическое и сказочное. Встреча с женщиной тогда вообще выбивала из колеи и, прежде всего, тем, что тянула неумолимо из ямы к свету. Душа упиралась всем мыслимым, не желая расставаться, а, расставшись, требовала возвращения, отвлекая от всего, в чём нужна была концентрация, и отчего зависела жизнь и моя, в её сохранении, и чужая, в её уничтожении.

Молодой, здоровый и крепкий организм, требующий необходимого ему, опираясь разумом на общепринятые догмы, умолял о чём-то сердечном, тёплом и очень нужном.

Желая получить ответ, когда всё, что сдерживало меня от этого светлого мира — грязное, порочное и совершенно не соответствующее душе, во мне обитающей, во что погружала действительность, либо получит объяснение с соответствующими доводами, либо, что лучше все-(о, закончится раз и навсегда!

Увещевания гордости, что я смогу больше, чем подавляющее большинство людей и, прежде всего, в усилиях над собой, казались глупы, но по-прежнему необходимы.

Если б было сейчас огромное зеркало, спустившееся (небес, то я мог бы увидеть в его отражении себя, как необходимую глупость, от которой нет возможности отказаться. Нечего сказать — близок к воплощению мечты!

Я вспомнил фильм «Леон» — кино об одиноком и, в принципе, неплохом человеке, долго жившем в своём мирке, но часто выходящим из него, для того чтобы сделать свою «работу», а, вернувшись, обрести вновь «уют» одиночества. Боролся ли он или просто не смог устоять от ослепившего его лучика света, ворвавшегося в его душу? Слабость или сила заставили его сделать выбор, жажда вырваться из болота или боязнь в нём остаться? В любом случае, первый взгляд в глаза несчастного ребёнка был началом его смерти, а возможно — Анабасиса к покаянию.

У каждого он свой, у него — не только в победе над собой и над злом, гораздо большим, с которым они оба столкнулись. Его выбор выбивает слезу и заставляет задуматься растроганного зрителя над чем-то, глубоко спрятанным в душе, возможно, над своим восхождением.

Глядя эту картину, а точнее — на исполнение роли киллера, кажется, что главный герой — девственник душой, но одетый в грязную одежду. Но изменись жизнь всего на чуть-чуть, и он стал бы великолепным отцом, возможно, мужем, и даже чистым, по-детски наивным человеком.

Нетрудно угадать, глазами кого смотрел я этот фильм, нетрудно понять, с чьей судьбой сравнивал стезю Леона. Но творчество многим отличается от настоящей жизни, хотя бы последствиями…

…Время шло к вечеру, до места встречи оставалось пройти не больше километра, но расставаться с приветливым радушным местом на берегу моря и старой живописной корягой, где раскрылись, так глубоко мерцающие в душе мысли и чувства, не хотелось. В такие минуты спрашиваешь сам себя: «На что же я всё-таки имею право? Что я могу себе позволить и что должен запретить?». Короче, возникает банальный вопрос: что делать? По школьной программе, мы помним, как на это ответил из Петропавловский крепости Чернышевский, но ни сама суть, ни сны Веры Павловны не привели, даже близко, к ответу. Memento mori — помни, что умрёшь…

Не совсем корректно, возможно, сравнивать себя с другими персонажами из чего угодно или просто приводить примеры их жизни, пусть даже выдуманной, но если я и обращаюсь к подобному, то не вообще, а лишь к небольшому отрезку, а не целому, и пытаюсь совместить то чужое со своим, опять таки, имея в виду маленькую часть пути и моё состояние именно на этот период жизни. Делаю это, будучи совершенно уверен в том, что делать какие-то выводы или составлять какое-то мнение можно лишь исходя из целого, а не вырванного из контекста, будь то книга, кинофильм или отдельно взятая судьба человека, учитывая его окружение, состояние государственности и эпохи.

О смерти

Самое определённое в жизни — смерть, самое неопределённое — её час.

Римское высказывание

Жизнь, так или иначе, постоянно связана со | мертью, может, у человека в меньшей степени, чем у животных, хотя бы из-за существования законов, которые ограждают возможности сильных и защищают слабых. Но, в то же время, разум наш делает всё, чтобы смерть приближалась, мало того, мы понимаем (хотя можем и не принимать) и переживаем многое, связанное с чужой кончиной, а также со своей, которая когда-нибудь обязaтельно наступит.

Не думая о своём дне смерти, будто его и не будет, мы часто мыслим о чужом, боясь потерять кого-то или, наоборот, возмущаясь в сердцах: «Да как же таких людей земля носит?!» (скажем обо мне — человеке, написавшем >ту книгу, а до этого совершившим все, что в ней описано)

Я достаточно много читал и слышал, что люди, узнающие, скажем, от медиков о своей близкой кончине, преодолев в себе отчаяние, наконец-то понимали предназначение человека, порой считая последние прожитые дни лучше и полезнее всей предыдущей жизни. Но это редко дарованная возможность.

Я близко знаком с «ней» — такой возможностью, и очень часто думал об этом явлении. Попав в заключение и понимая, что жизнь, в общем-то, закончена (поначалу казалось именно так, хотя надежда, откуда-то укрепляемая, явно говорила об обратном), увлёкся собиранием афоризмов, всяких историй, выражений, предсмертных слов и повествований о переходе из нынешнего временного состояния в вечное. Все они касались одного — смерти. Это наложилось на постоянную привычку убеждать себя, ещё с воли, в близкой кончине, а потом оказалось, что такая привычка удивительным образом сопрягается с православным вероучением, где смерть — это переход от веры в очевидность.

Думая над её обликом, я осознал, что коса — вовсе не инструмент насильного прекращения земного существования, но отделение души от тела (это лишь частично моя мысль, подтвержденная прочитанным и прожитым), ибо после смерти физической бессмертное от праха должно быть отделено. Согласитесь, успокаивающая точка зрения.

Лик её, невидимый под капюшоном, не столь страшен, сколь унижен пониманием своей будущей побеждённости, хоть и с осознанием полезности и нужности выполняемого сегодня.

Заметьте, что странно перед покиданием этого мира просматривать всю свою жизнь в мельчайших подробностях. Странно, если не предположить, что это есть подготовка к будущему покаянию. И не лучше ли начинать это делать прямо сейчас? И кому об этом задумываться, как не мне?

Бывали случаи, когда жизнь настолько казалась нестерпимой (подобное должно быть знакомо многим), несмотря на общую внешнюю достаточность и благополучность, что приходили мысли: «Ну, скорей бы уж».

Я считал закономерным, мало того — правильным совпадение конечного дня моей жизни с днем ареста. Но, оказывается, истинным наказанием стало ожидание «пожизненного заключения» и, конечно, само оно, в случае подобного состоявшегося приговора, которые гораздо мучительнее быстрой смерти, так как страшным было даже предположение этого! Сегодняшняя же жизнь воспринимается мною как милость и дар.

Чем дольше я живу, тем чаще, глядя в отражение и задумываясь над вопросом, звучащим несколькими страницами ранее, отвечаю себе: Memento vivere (лат.) — помни о жизни, чтобы жить. В глобальном, конечно, смысле. Не смерть физическая здесь подразумевалась, а именно духовная. И уже смирившись с этим и понимая, как мне казалось, безысходность с точки зрения материалистической, и просто ждал, изредка обращаясь с длинными речами к (моей совести, которая будто бы выслушивала их с такой же обречённостью, но не соглашалась с безвыходностью, предлагая то, что я не смог бы предпринять из-за своей слабости и непонимания устроенности своей и мира.

Созданный мир непонятен нам и сложен для осознания из-за нами же придуманных препон и правил. Мир, на который мы смотрим и который хотим понять через гной развращённый и тем самым запутанный ум, представляется иным, чем тот, каким был создан. Усложняя, мы не понимаем его, и именно потому, что он прост и, собственно, рационален, с точки зрения вечности и бесконечности знаний.

В результате, всё получилось именно так — почти умирающий или умерший человек пытается сейчас возродиться во второй жизни. Но дорога была бы короче, начни её я сам.

А смерть — она всегда рядом, мы ровно настолько мертвы, насколько черно наше сердце.

Беда в том, что что-то понимая и осознавая, я почти не задумывался о том, а в каких-то моментах вообще воспринимал за норму, что представляет собой мое существование и какова его цель. Это и губит. Возможно, кто-то посчитает мои слова талантливым притворством или действительным помешательством, но таково моё мнение, которое не всегда совпадает с мнением окружающих. Для меня же важно правильно оценивать себя, что и означает быть самим собой при любых условиях и обстоятельствах, стараясь не возвышаться над другими, но и не позволять падать ниже границ, определённых самому себе раз и навсегда.

Сейчас мне тяжело сказать, было ли моё задержание, произошедшее 2 февраля 2006 года началом настоящего раскаяния в полной мере этого понятия или же стало очередной ступенью в уже происходящем процессе. Не хочу ошибиться и, тем более, не хочу лгать, хотя кажется очевидным, что с нуля не начинается ничего.

Точно следующее: к 2000 году я ясно осознавал невозможность дальнейшего существования в прежнем положении и состоянии дел, что, в принципе, давало выбор, причём более мягкий, нежели в самом начале «карьеры» перед первым покушением, содеянным мною. Стоя перед этим выбором, нужно было не просто остановить старую жизнь и начинать что-то новое, — что гораздо проще, но попытаться изменить прежде всего себя.

Преступать нужно было с основного, постаравшись понять, что движет мной больше — материальное или духовное, кто я, в конце концов, — материалист или идеалист? Здесь понимаешь, как ради второго тяжело пожертвовать первым. Я говорю о первичности того, что движет нами в жизни: наши духовные ценности или же стремление избежать неудобств, опасностей и попрать большинство из того, что современность подымает над свободой выбора каждого человека внутри себя.

Быть ли рабом своих желаний и своих привычек или, освободившись от них, стать свободным, совершенно чётко понимая, что постоянные испытания и искушения будут всеми усилиями тянуть и возвращать в мир материальных благ. Мало того, очевидность, которую придётся принять, вряд ли поймут окружающие и даже близкие тебе люди.

Здесь и возникает нависшая над каждым одна из практически не разрешимых дилем Православия: ни полностью прийти к Богу — а как же мирское, ведь в нем так много из того, что нравится, ни к «врагу рода человеческого», из-за боязни Создателя и интуитивного понимания Его существования и представления каждого из нас после упокоения пред Его грозные очи на Страшном суде. Да и все же мы часто бываем Ему благодарны, хотя и быстро забываем об этом, перенося все заслуги на свой счет.

Человек биполярен, а потому в каждом из нас уживается и плохое и хорошее, и доброе и злое, если и побеждая, то только на время, таким образом душа стремиться к спасению, но плоть не пускает, уцепившись своей похотью за наслаждения и удовольствия, а может и за кажущуюся обманчивую необходимость (спасибо за понимание этого проповеди протоиерея, оформляющего лагерную церковь). Что называется в русской традиции хлестких и точных выражений: «Ни Богу свечка, ни черту кочерга».

* * *

После празднования нового, 1999 года, в злополучной компании чёрных смокингов, и усиленно создававшегося ореола семьи-клана, началась, хоть поначалу и нехотя, «работа» по Таранцеву. Информации имелась масса, печать сообщала изредка о постоянных его посещениях всевозможных общественных мероприятий, где можно было достать его, подготовившись заранее. Воспользовавшись архивом, можно было понять, какие из них он посещает постоянно и где будет ещё. Но всё это ныло неподходящим, прежде всего, из-за общественности, показательности и большого скопления народа.

Время шло, Олег торопил, даже устроил встречи с театральными представлениями. Андрей в ответ на мои уговоры отложить, а то и вообще отказаться от этого мероприятия не реагировал, в конце концов вообще устранившись, оставил меня разбираться непосредственно со своим младшим братом. Как только последний это понял или ему дали о том знать, произошла первая встреча, в принципе, ничем не примечательная, кроме настойчивости, предложений любой помощи, любых затрат и предоставления необходимых людей в любом количестве, что для меня лишь подчеркнуло важность задачи — как минимум, для него, и её бесповоротность в принципе.

С того дня началась подготовка, и вновь с оружия, которое я ещё не выбрал, так как не определил и место, это вещи взаимосвязанные. Неделю из месяца, а то и Польше, я теперь проводил в усадьбе, уничтожая килограммы боеприпасов, из трёх видов оружия: автомата, карабина и пистолет-пулемёта. Также опробовал старый добрый ПТР системы Дегтярёва с мощным бронебойным патроном, коих было ограниченное количество из-за древности аппарата и его крупнокалиберности. Трудность его применения была только в его громоздкости, хотя результаты стрельбы со 100–150 метров меня устраивали, и даже с 200 метров были удовлетворяющими.

Наблюдая за передвижением Таранцева, я понимал, что столкнулся с профессионально организованной охраной, мало того — с самой «конторой», представители которой были костяком, сберегающим тело бизнесмена.

Перестрелку затевать не хотелось, глупостью было и минировать пути отступления, понимая, что обязательно будет преследование.

Ориентироваться же надо было на один тихий выстрел и одного убитого, а не на громкий расстрел с множеством потерпевших, которые ещё проскакивали в те года. Тратя десятки часов, я искал вариант, зная, что таковой найдется. Внутреннее чутьё подсказало, что особенное внимание необходимо обратить на два офиса: один представлял собой двухэтажное здание, стоящее особняком на пригорке, напротив площади Киевского вокзала через Москва-реку, второй — здание, где арендовался этаж под представительство «Русского золота» в Щипковском переулке.

Предчувствие постоянно давило, убеждая не заниматься этим, планы и схемы, постоянно менялись, а настойчивость младшего брата всё возрастала. Вернулся сон, уже много лет время от времени снившийся мне. Я видел его тогда, когда предприятие, которое меня занимало, обещало быть неудачным: виделся строй людей в форме в прежнем училищном расположении роты, настроение ощущалось хорошее, причем оно сопровождалось отчётливым пониманием того, что исполнилась давняя мечта, но мечта именно этого сна: не меня реального, а существовавшего именно в нём — как будто я поступил второй раз в тот же ВУЗ, но прежних сокурсников не было. Радость от какой-то перемены сопрягалась с необходимостью проходить трудности. Радовали перспективы после выпуска из этого заведения, что и вызывало положительные эмоции, как от окончания какого-то необходимого испытания, а место в строю и сам строй напрягали. И лишь попав в лагерь строгого режима, понял, что это за рота, и что за «вуз» жизни, мало кому нравящийся, но неизбежный за содеянное, всегда с тревогой ожидаемый, но радостный своим освобождением.

Очередная встреча в коттеджном городке, напротив жилого комплекса «Золотые ключи», недалеко от Мосфильмовской улицы, была поддержана порывистым сообщением якобы случайно перехваченной информации о «заказе» Таранцевым Олега за один миллион долларов, что впоследствии всплыло на судебном расследовании и вызвало лишь очередную мою улыбку, поскольку «заказ» этот был, по словам младшего Пылева, сделан якобы мне.

На это сообщение, рассказанное мною Андрею, последовала весёлая тирада брата, так как абсурд выдумки был очевиден, хотя на месте Таранцева я, наверное, желал бы подобного.

Колесо процесса закрутилось быстрее, было выбрано уже конкретное место — офис в Щипковском переулке, и оружие — АК-74С с ПББС и двукратной оптикой. Такой выбор казался бредом — работать пришлось бы из автобуса, где меня просчитали бы в пять секунд, а если бы я и успел отъехать сразу, то засветился бы по полной программе, и от этой охраны мог и не уйти, даже бросив автобус через несколько кварталов, хотя история покушений человека на человека видала всякое.

Это заставляло настойчиво отказываться от выбранного варианта, да и гарантии были неважные: тело бизнесмена постоянно закрывалось несколькими телохранителями, а потому требовалось найти в жёстко соблюдаемой схеме сопровождения слабое место и, уже от неё отталкиваясь, разрабатывать новые варианты. Как раз в это время, по очередному требованию Олега, состоялась наша третья встреча начавшаяся на Олимпийском проспекте, уже обставленная помпезно и призванная обратить мое внимание на широко предпринятые меры ради его безопасности.

Меня забрала бронированная «Волга» с водителем, доставив до подъезда отеля «Мариотт» на Тверской улице, в фойе которого были заметны знакомые лица. Наверное, весело я смотрелся там, в форме американского пехотинца, высоких ботинках и камуфляже Woodland. Поднявшись на этаж, можно было увидеть продолжение спектакля: там находились четыре человека в строгих костюмах, двое — у лифта и столько же — у двери номера.

Распахнувшийся вход показал ещё четверых — двоих из ЧОПа, судя по значкам на нагрудных карманах пиджаков, и двоих — из приближённых Пылёва, один из которых и доложил обо мне, будто я как снег на голову свалился.

Не знаю, какое впечатление могло всё это на меня произвести. Судя по встрече на Канарах, которая меня напрягла неимоверно, сегодняшнее действо должно было, очевидно, вселить какой-то ужас и придать моим действиям новое ускорение.

Олег вышел на встречу и поначалу растерялся от моего внешнего вида: на мне была куртка М-65 с опознавательными фурнитурными нашивками, шевронами, эмблемами по образцу военной формы США, правда, берет военно-воздушных сил Её Величества Королевы Великобритании, а в руке — привычный для меня зонтик со стилетом внутри. «Вот, учитесь, балбесы: ни у одного милиционера никаких мыслей, кроме любопытства», — констатировал он, протягивая мне руку и уставившись на мои усы, сваливающихся к подбородку буквой «П». Внешность была действительно прикольной. Благо, выбор у моего хорошего знакомого Анатолия и его друга Вадима в магазине «Камуфляж и снаряжение» был не просто велик, но и разнообразен.

Вот уж что доставляло удовольствие, так это копание в разного рода армейских шмотках, а после покупки обкатывание их в разных условиях. Вообще, это отдельный мир, благодаря знакомству с представителями которого, я имел возможность в него окунуться и почерпнуть много чего интересного и полезного. Поразительно, но даже сейчас, по прошествии двух судов и стольких лет, мы старательно поддерживаем отношения и строим планы на будущее, даже в отношении этой книги. Но не будем отвлекаться.

Мы сели в гостиной обширного номера, принесли чай, и Олег показательно поставил посреди комнаты дипломат, что потом позволило мне вылить массу эмоций при разговоре с Андреем, высказав удивление и неудовлетворенность по поводу сделанной аудиозаписи — именно в этом состояло предназначение кейса, и не понять это было сложно. Олегу же открытым текстом объявил, что в таком разе буду только слушать, на том и порешили.

Суть разговора сводилась к требованию ускорить покушение, в виде оправдания я обратил внимание на некоторые задержки. Скажем, на придуманное переоформление автомобиля, вызванное необходимостью вести из него стрельбу. Так же нужно было сделать переходные втулки от среза оптического прицела к объективу видеокамеры, объяснил новую идею, над которой мы работали уже целый месяц, о механизме, с закреплённым на поворотном устройстве автоматом и с дистанционным управлением, мало того — с видеопередатчиком, выводящим происходящее через прицел на контрольный дисплей. Он загорелся, увлёкся, и через пару недель предоставил автомобиль жигули-2104 с безвестной историей и ещё всякую всячину, соответствующую перечню в переданном ему списке.

Заинтересованность была такой, что стоило позвонить вечером, как с утра всё необходимое уже готовы были передать, вне зависимости от сложности запроса.

Наконец-то обнаружилась прореха в охране, что позволило, с условием применения почти уже готового аппарата с дистанционным наведением и стрельбой, дать гарантию стопроцентной уверенности поражения цели при безопасности охраны.

Весь нюанс состоял в подъёме «цели» по лестнице после выхода из машины и прохода ко входу в здание. Охранники располагались полумесяцем, акцентируя внимание на стороны по бокам и, естественно, на тыл. Всё вместе сзади, при подъёме до середины лестницы, как и сбоку, прикрывали бронированные машины. Однако имелось одно «но». Поднимаясь по ступеням, следующие вверх люди попадали в зону вне прикрытия их машинами. Мало того, телохранители физически не могли подниматься впритык за хозяином, заслоняя его, но двигались несколько позади для его же удобства, так что тыл охраняемого объекта господина Таранцева при подъёме на несколько секунд оказывался выше тела охранников примерно на 70-100 сантиметров и, соответственно, был не прикрыт! Оставалось лишь воспользоваться этим окошком, организовав удачный и безопасный для окружающих выстрел.

Почти готовый аппарат сбоев не давал, но требовал кое какой доработки. Как всегда спешка, исходящая от Олега, испортила и «хорошую» задумку, и успех всего мероприятия, спасая тем самым президента «Русского золота».

Мы не успели отработать установку прицела АК непосредственно на месте. Сырость агрегата, как всегда, даёт осечки в мелочах. Казалось бы, несколько простейших операций с надеванием петли тягового устройства на спусковой крючок не могут вызвать никаких проблем, но именно это и сыграло решающую роль, сохранив жизнь одного, но унесшую другого.

На этом самом спусковом крючке была поставлена отметина, ниже которой и нужно было крепить тягу, тогда мощности устройства хватало с избытком для срабатывания ударно-спускового механизма. А фактически, уже на месте, сия тяга оказалась прикреплена выше. Возможно, она просто была задета случайно. При таком её положении усилия не хватало, но если оно было инициировано, то достаточно было небольшого качка от проезжающего мимо грузовика, воздушная волна, которая и могла дать толчок для недостающего дожатия. Старая поговорка японского воина: «Хочешь не добиться цели — поторопись», — здесь обернулась трагедией, совершенно не нужной.

Ранним утром, 22 июня (число великой печальной даты — не более чем совпадение) жигули подогнали точно на заранее определённое место — ни ошибок, ни помарок быть не должно. Тем более что место находилось под визуальным наблюдением милицейского поста, где на удивление, как потом обнаружилось на следственном эксперименте, в будке стоял целый полковник.

Двумя колёсами левой стороны автомобиль загнали на бордюр для упрощения подгона оптического прицела, с расчётной точкой попадания. Работу проверили дистанционно-всё казалось надёжным, осталось только дождаться 12–13 часов дня — времени обычного появления кортежа, а дальше — на деле совместить теорию с практикой.

Мы находились в ста метрах, и нам вообще ничего не угрожало в любом случае. Наконец подъехавшие с помпой и сиренами несколько машин, перекрыв всё движение, подкатили на стоянку, как всегда, в определённом, наиболее безопасном порядке, что только предупреждало о времени готовности. Дальнейшие действия были известны и изучены посекундно. Двое выскочили и заняли боковые направления тротуара, останавливая прохожих, предупреждая любое нападение, затем вышла основная группа, в центре которой был «клиент».

Начиная подниматься, он «оголённой» спиной и головой примерно на 70–80 сантиметров возвышался над прикрывающим его сзади, шагающим по ступеням охранником. Линия следования по лестнице была всегда одна и та же, с возможной поправкой, максимум, на 5-10 сантиметров вправо или влево, и гарантировалась лимузином, подъезжающим всегда в одно и то же место, буквально до дециметра, а также открывающейся в одном и том же месте дверью и чуть ли не следом от ноги, куда попадал первый шаг. Начинаясь отсюда, прямая, разумеется, шла точно по самому короткому отрезку к входной, уже открытой двери. Ошибки быть не могло и в этом не было.

Его голова приближалась к заветной точке, я уже снял электронный предохранитель, лысина «коснулась» красной активной марки в середине прицела, и будто застыла. Обжигающий ком внутри подсказывал о моменте «X», ресницы перестали мигать. Саша, сидевший рядом и смотревший широко раскрытыми глазами то на меня, то на место, где должна была разыграться трагедия, ещё не знал, что должно было произойти, предполагая, по моим словам, об акте устрашения, но, кажется, начинал догадываться.

Середина головы — нажимаю на тумблер. Маленькая красная лампочка загорелась, сигнализируя о посланном сигнале инициации устройства, но… ничего. Сразу второй… Третий уже поздно нажимать. Всё бесполезно, горела только лампочка. До того, как я понял, что ничего не получилось, мысль была одна — отделаться несколькими выстрелами. Для этого нужно было отпустить тумблер, инициация прекращалась, поршень тягового устройства отпускал спусковой крючок. Огонь прекращался. Думаю, двух-трёх, максимум, пяти выстрелов хватило бы.

Теперь мысли были о другом, наши взгляды встретились — четырёхмесячная, а то и больше работа не только по разработке устройства, внедрения его в спинку заднего сиденья жигулей, совмещения всех конструкций и частей, но и тренировки и пробные попытки — всё кому-то под хвост. Правда, больше волновал вопрос: «Почему?»-на что мой замечательный электронщик только пожимал плечами. На все мои расспросы он уверял меня, что если спуск не сработал, значит, сигнал не получен. Это было логично — ведь всё было проверено неоднократно, и подобного ни разу не случалось. Возможно, просто забыли включить приёмную часть инициирующего устройства. Поэтому я принял решение, понимая, что при выключенной электронике опасности от автомобиля снаряженного взведенным оружием нет никакой, дождаться окончания рабочего дня и темноты, обезвредить аппарат и, проверив ещё раз, выяснить причину, устранить её и повторить в следующие дни.

Оставив Сергея наблюдать на всякий случай, не поинтересуется ли кто-либо неправильно припаркованным автомобилем, договорились встретиться здесь вечером. Но, как оказалось, состояться этому было не суждено.

Через несколько часов проезжающий мимо грузовик добавил воздушной волной усилия, которого, оказывается, работающему тяговому устройству не хватало лишь чуть-чуть, и спусковой крючок спустил ударный механизм. Это привело к длинной очереди, до самого последнего патрона (ведь сигнала на прекращение стрельбы дать уже никто не мог), сметающей на своём пути всё, что попадалось, прострелив «Волгу», ранив находящегося в ней бизнесмена и убив случайно появившегося на том самом месте подъема по лестнице Таранцева, охранника офиса, сразив его наповал.

Если бы сектор был чист, все пули легли бы в радиусе 20-ти сантиметров, никому не причинив вреда, но это «если бы», разумеется, не снимает вину за то, что произошло, с меня, как человека, разрабатывающего и планирующего покушение.

Позвонив Олегу и доложив о случившемся, на свой страх и риск объяснив его проведением только акции устрашения и показом наших возможностей, правда, сославшись на согласие Андрея, которое получил уже в виде подтверждения чуть позже, я признал для себя дело оконченным.

Произошедшее действительно напугало, показав наши возможности, а главное — устранило все препятствия и несостыковки в отношениях «Русского золота» и нашего «профсоюза». Вторым звонком был доклад Андрею с рассказом об истинном положении вещей, что, в общем, тоже получило одобрение.

Потом, в разговоре с Петровичем в одной из европейских стран, шеф рассказал во всех подробностях о произошедшем, разумеется, в версии «для Олега», произведя неизгладимое впечатление ещё и тем, что в последний момент он, якобы, поставил мне задачу перенацеливания выстрела на другой объект, чем спас президента компании от замыслов кровожадного братца. И это тоже сработало, и ещё как.

* * *

По всей видимости, идиллия между «бригадой» и Таранцевым восстановилась, но ограничилась общением с ним Андрея, адвокатской конторой во главе с Ильёй Рыжковым, скорее знатным игроком в боулинг, нежели юристом, имеющим под своим началом пару действительно профессионалов по выжиманию денег, как оказалось впоследствии на серьёзных судебных делах.

Все, кто пользовался их услугами из нашего числа, получали крайние, то есть, бесконечные срока, а Олег Пылёв, после приговора на пожизненное заключение на втором суде, на третьем прибавил ещё 18 лет — вообще нонсенс для нашего Уголовного Кодекса.

Разумеется, с Петровичем ещё общались «наши» банкиры — Макс и Влад, но, как оказалось, скорее просто позволяющие нам пользоваться их услугами, обходя не только положения закона, не нарушая его самого, но и убедив в своей, якобы, зависимости себя от братьев и их самих и окружающее этот бизнес пространство.

Один из них, Максим, ныне покойный, покончил жизнь самоубийством, чтобы не давать показания на главу «Русского золота», а знал он действительно много. Он решил забраться на шестнадцатый этаж высотного дома, откуда совершил головокружительный прыжок и, почему-то думается, вряд ли сам и точно с пользой для кого-то другого, буквально за день до допроса.

Не думаю, что второй оставшийся капитан — совладелец банка — был этим доволен, но, несмотря на всё, шхуна под названием «Капиталъ-Экспресс», переживая своих «арендаторов», пропадающих или гибнущих почти при каждом шторме, преодолевает любую непогоду, в любых сферах бизнеса, от дефолта 1998 года, до судебных посягательств разного рода законодательной власти на её «девственность» — чиста и невинна по сей день. При всём при том, с минимальными затратами на административные и коррупционные ресурсы! Так что делайте выводы-на удивление живучий банчок.

Обновлённые отношения потребовали новых дока-»ательств взаимных «чувств», и, соответственно, жертвенности. Жертвой выбрали женщину и, как всегда, наиболее достойную. Взгляд пал на самостоятельную и привлекательную во всех отношениях леди, не только добившуюся, кроме всего прочего, успеха на поприще предпринимательства, но еще выдающуюся и связями, вплоть до Патриархии.

Причиной столкновения стали грузоперевозки, приносящие известные дивиденды своей прибыльностью и стабильностью. Для нашей страны, в которой многое зависит от поддержания отношений с сильными мира сего, если последние оказываются преданными своему слову в политике, то у конкурентов не остаётся ни единого шанса на победу в борьбе, если только не…

…Фотографию Гульназ Сотниковой мне должны были передать в Москве, приложив хоть какие-то установочные данные, что я получил в виде видеокассеты, с переписанным с экрана телевизора интервью симпатичной женщины с огромным букетом алых роз.

Из данных было только название фирмы, коих оказалось несколько десятков. Через неделю всё определилось с адресом офиса, паспортными данными, автомобилем и его номером, а ещё через пару дней — с местом жительства и местами посещений…

…Уже стоя на месте, наблюдая за приездом и отъездом очередного мешающего кому-то человека, ловил себя на мысли, что не хочу продолжать список своих жертв в принципе, а жизнью представительницы слабого пола — тем более. Да и с какой стати мы начали бороться с дамами? Неужели мужик не может разобраться по-другому? Это уже не было похоже на войны кланов, скорее — обычное проявление интересов, толкаемое гордыней, тщеславием или жадностью, но однозначно не выживанием, в результате которого когда-то мы убивали друг друга именно просто так — ни за что и ни почему, а скорее на всякий случай, где всегда на большую рыбу находилась большая.

Время текло, как и деньги, захватывая судьбы и жизни, протекая сквозь пальцы в небытие, оставляя лишь раны на сердце и теле, забивая память уже не помещающимися файлами, отмеченные в основном чёрным прямоугольником вокруг фамилий и фотографий.

Когда я увидел впервые бизнес-леди, стало сразу понятно, что рука моя на женщину не поднимется. Справедливости ради скажу, что на моей совести к тому времени была погибшая от взрыва девочка школьного возраста, но там не было ни мотивации, ни желания — просто случайность, хотя тем ужаснее!

Несколько недель я почти каждый день наблюдал за выходящим из небесного цвета «Ягуара» охранником, сопровождавшим стройную фигуру в деловом костюме, иногда пытаясь через оптический прицел рассмотреть черты лица и понять, что же, кроме невозможности устроить свой карго-бизнес в обход этой, в сущности, ещё молодой особы, двигало заказчиками ее смерти?

Хотя тихий переулок с минимальным движением транспорта в центре Москвы в любой день мог стать местом гибели этого человека из красивой машины, технически это было не сложно — расстояние не более ста метров, безлюдность, удобная спокойная позиция на широком диване минивена и 100 % гарантии попадания.

Потом, на следственных действиях, где произошла очная ставка с госпожой Сотниковой, она задала два вопроса: не надо ли чем-то помочь и многих ли я убил. В интонациях были сострадание и сожаление. Я ответил, что и смерть одного человека — это много, не в силах ответить прямо, а прощаясь, услышал: «Спасибо! Благодаря Вам, нас теперь двое», — она была в положении».

Я действительно тогда ощутил, но только теперь понял, что, во-первых, спас ее, не выполнив данного мне указания, а во-вторых, не одну, а две жизни.

Но тогда я ещё сидел в почти закупоренной машине, и маленький вентилятор в 35-градусную жару мало спасал от нехватки кислорода.

Сердце колотилось, как бешеное, полотенце мгновенно становилось мокрым, минеральная вода мало того, что заканчивалась быстрее, чем я мог о ней подумать, так ещё выходила почти целиком через поры, чтобы охладить организм, минуя мочевой пузырь.

Немного помогал аспирин, разжижая кровь и облегчая работу «мотору». Но стоять, даже не желая ничего делать, было необходимо — ведь тот, кто заказал, мог точно также, найдя адрес, проверить работаю я или просто «отбываю номер». Я бы так и поступил, и зачастую проверял своих «архаровцев», и ведь не всегда бесполезно, только н моём случае всё бы кончилось гораздо хуже.

Время шло, и вдруг Андрей остановил операцию — необходимость в ней отпала! Оставалось только перекреститься. Как и в 99 % случаев, эта смерть никому, в общем-то, не была нужна. Позже, уже после задержания, на той же очной ставке выяснилось, что причиной остановки мероприятия послужила встреча с одним из представителей «правительства» этих бизнесменов, мужчины и женщины, когда тот, кто должен был уступить, уступил.

* * *

Человек предполагает, а Господь располагает.

К тому времени «казни», в том числе и показательные, приобрели периодический, обязательный характер. «Профсоюз» избрал методом защиты и сохранения внутренней конфиденциальности и безопасности себя и своих членов (в основном — тех немногих, что стояли во главе пирамиды) сокращением своих участников вместе с информацией, которой они обладали, тем же и поддерживалась внутренняя дисциплина.

Не учтено было лишь одно — молодые люди взрослели, приобретая опыт, формируя мировоззрение, укрепляя и развивая интеллект. Потребности вырастали с обретением семьи и изменением жизненных ценностей. Всё это рождало недовольство, разговоры, желание уйти, кто-то уходил в пьянство или наркоманию, не справляясь с эмоциональными бурями, при чём поначалу на это не обращали внимания, и лишь потом, когда появилось знание о наркоманах как о потенциальных свидетелях, дающих показания, всё изменилось. Стоит отметить, что «исполнителей», вроде «Мясного», жалели и хранили до последнего, выжимая из них всё без остатка, и лишь потом здорового когда-то 120-килограммового человека, высохшего до 60 кг, потерявшего человеческий облик и профпригодность, выводили из состава группы с последующим прямым попаданием в лес, в безвестную могилу. Хотя это могло быть чем угодно — и бочкой в реке, и спортивной сумкой, хранящей расчленённое тело на дне пруда.

О такой возможности знал каждый, но каждый свято верил, что уж его-то сия стезя минует. Всё менялось в момент общих сборов и собраний в лесу, на дачах, и банях, когда человек понимал, что окружающие его, в общем-то, ничем не отличаются, но… Но кому-то надо. И ведь есть разница.

В такие моменты человек либо злится, бесконтрольно выплёскивая свой гнев, либо, вспоминая о Боге, судорожно ищет Его десницу, силясь вспомнить хотя бы какую-нибудь молитву, пытаясь раскрыть створки захлопнутого жестоковыйного сердца или растопить заледеневшую душу.

Но стоило ужасу миновать, зацепив другого, как всё забывалось. Сильно могущество страха человека перед человеком, хотя ничтожно перед страхом грядущего и нами неведомого. Испытавший второе, и запомнивший это на всю жизнь, вряд ли когда-нибудь спасует перед первым.

Через что прошли эти парни на тех «собеседованиях», что произошло с их психикой, какими они стали, можно понять лишь с их слов. Конечно, это не те слова и мысли, которые владели ими непосредственно во время и сразу после описываемых в протоколах событий, заглушенных морем водки, слёз и бушевавших эмоций, вымещенных на боксёрской груше в граде ударов, или в срыве с женой или близкими — всё это позади, и уже смягченное, замазанное другими переживаниями, написанное языком констатирующим и не оставляющим места для последнего звука разодранных струн души и крика сердца.

Чего же добились, проводя децимацию в своих рядах «главшпаны»? Ровным счётом ничего! Расшатанные нервы, нищета, брошенность, подавляющие дух тщеславия, заставляли рядовых бойцов, хоть и замазанных кровью, сразу давать показания в основном на себя и о содеянном лично. Говорили сухо, точно и уже давно осознав, что для многих, возможно, арест — это спасение от «чистки».

И ведь уже не мальчишки, но 35-летние мужики, ничего не добившиеся в жизни, с покалеченными судьбами, расшатанной и никуда не годной нервной системой, смотрели они на очных ставках на тех, кто заставлял их перегрызать глотки надуманным врагам, а зачастую — и своим друзьям… Но странно: в этих взглядах было больше сожаления, а не злости, и уже не отчаяния.

Гнева не было и по отношению к Грибкову — наркоману со стажем, с которого всё начало раскручиваться и который давал показания уже далеко не о том, чему был лично свидетель. Никто из нас, уже осужденных, не в праве его осуждать, да и не осуждает, мы судим только себя. Никто из нас не был в его шкуре, и слава Богу. Остальное решит время, и Тот, Кто решает всегда и обо всех.

Глядя на нас, пусть каждый помнит, что «от Капитолия до Торпейской скалы — один шаг».

Булочник. Начало конца — или начало

И вот, что начертано: «Мене мене, тепел, упарсин», где мене — исчислил Бог царство твоё, и положил ему конец; Тепел — ты взвешен на весах, и найден очень лёгким; перес — разделено царство твое, и дано Мидянам и Персам. (Считать, взвешивать, делить).

Дан. V-25.

Очередной сбор на даче, казалось бы, не предвещавший осложнений ни для братьев, ни для всей переделанной ими структуры, не нёс ничего угрожающего и, тем более, смертельного. Но одному из постоянных и очень активных участников этих сборищ, среднестатистическому балбесу с фигурой атлета, померещилось, что пришла его очередь. По известным канонам «бригады», было за что — наркомания завладела им в полной мере, плюс неуравновешенная психика и страх, засевший уже в глубине его сознания со дня двух ударов кувалдой по голове в день гибели «Усатого» и Садовникова, начали проявляться в не совсем адекватном поведении. Изредка, но метко, что само по себе для «отбитой» головы кикбоксера отклонением не было.

В своё время Андрей заступился за него, как раз в момент той злополучной бани, где, после убийства «Лианозовских», решалась и его судьба, чем спас Грибкову жизнь. В дальнейшем он оказался у Олега. Один из идеальных исполнителей самой грязной работы, поначалу помнивший о долге за спасённую жизнь, недалёкий, а значит-управляемый, задумывавшийся только об опасности, грозящей ему самому, но со всеми нормальными человеческими качествами вне работы и в коллективе.

Что там должно было быть — неизвестно, прежде всего, потому что не произошло, а соответственно — не имело свидетелей. Но ясно одно: его прежняя жена познакомилась с молодым человеком, оказавшимся следователем, тянувшим свою лямку в Санкт-Петербурге. Как-то об этом стало известно Олегу, и тот, не долго думая, в полной уверенности в исполнительности Грибкова, предложил ему убрать бывшую супругу самому, чтобы заодно проверить и уровень безоглядной преданности, но тот словно не понимал, чего от него хотят.

Олег, не настаивая, пошёл другим путём. Было ли организовано её убийство специально или действительно произошла случайность в Крымском кафе, во время поездки туда в общей компании — для меня до сих пор непонятно, кое-что не складывается, потому что вообще недопустимо. Якобы в какой-то перебранке прозвучал единственный выстрел, после которого пуля угодила точно в лоб барышне. Рядом находилась жена Сергея Махалина, которому следствие приписывает этот выстрел со слов Грибкова. Теоретически возможно, как, впрочем, и практически, но это не стиль Олега — иначе она просто пропала бы, ответив перед этим на все вопросы. А стрелять в человека, находящегося в полуметре от своей супруги, даже для меня нонсенс, хотя бы потому, чтобы не замешивать её в это дело…

…В общем, Грибков исчез с последней пьянки на даче Пылёвых, испугавшись за свою жизнь, а объявился только в Питере, отзвонив своим товарищам «по цеху» и объяснив им своё исчезновение вышеперечисленными соображениями.

Вскоре, выйдя из дома, то ли за очередной дозой, го ли за бутылкой водки, тяжеловес что-то не поделил (местными пивными монстрами, нанёс кому-то лёгкое ножевое ранение, разнеся всю палатку и, как следствие, оказался в отделении милиции. Появившийся вовремя адвокат из нашего бюро забрал его под подписку о невыезде.

Положение Володи было не из лучших, но, кажется, его собирались положить или уже положили в больницу, чтобы привести в порядок. Потом он был снят с поезда Питер-Москва, на котором собирался ехать с Алексеем Кондратьевым по каким-то делам. Вряд ли его там ждала смерть, ведь Олегу, чтобы принести очередную жертву, не нужно было везти её в другой город-«жертвенников» достаточно везде, как и «жрецов» их приносящих.

Билет на поезд в Москву, естественно, именной, поэтому «Булочник» и был арестован за нарушение данной им подписки. Он странным образом уже на допросах в Москве в середине 2000 года, объяснял это как задумку, для того чтобы попасть в милицию, но зачем так долго тянуть, зачем ехать из Москвы в Северную столицу совершать ещё одно преступление, потом выходить под подписку и снова бежать и, опять-таки, не в милицию, а в Москву. Шёл бы сразу в МУР, куда и попал через несколько недель, там ребята серьёзные, и меры приняли бы сразу. В общем, больше вопросов, чем ответов.

Я слышал три версии с соответствующих сторон, все они различаются друг от друга ровно настолько, насколько разны люди, их рассказывающие, как впрочем, и их судьбы: Грибков, Махалин и один из оперов МУРа. Ну, а ссылка на специально организованную драку вообще не выдерживает никакой критики.

В любом случае, попав снова в отделение милиции, вместо того, чтобы придумать какое-нибудь объяснение и снова идти домой, он потребовал представителей убойного отдела с «Петровки», сказав, что его информация — «ядерная бомба». Ему поверили не сразу после фортелей, которые он выкидывал, но после поверхностной проверки поведанного, на следующий день «Булочник» был уже в Москве, на «Девятке» — замечательном месте, где пробыл более одиннадцати лет, до самого выхода по УДО. Впрочем, три месяца он всё же провёл в Тверской колонии, откуда умолял его забрать, что и было сделано.

Рассказанное им подтверждалось обнаруживаемыми в лесах трупами пропавших без вести. Попытки «договориться полюбовно» Пылёвы отвергли, не поверив представителям органов, отказались они и от предложенной встречи на территории Испании.

При очередной прогулке с Андреем Саратовым по Немецкому (Введенскому) кладбищу, а он знал по моей специально для него сочинённой легенде, что я поддерживаю связь с некоторыми ОПГ и иногда работаю для них по сбору информации, так вот, прогуливаясь, он спросил, близок ли я к «Медведковским». Услышав утвердительный ответ, просил передать предложение от тех, «кто занимался Грибковым» и, соответственно, уже и нами. Суть его заключалась в следующем — следствие приостановится и дальше свою машину раскручивать не будет (пока, во всяком случае), но за уже раскрытые преступления придётся отвечать, разумеется, не на полную катушку. Больше всех полагалось посидеть «Осе» — около десяти лет, срок остальным — от трёх до восьми, всего намеревались посадить не больше пяти человек.

Главное в предложении — предполагался диалог и взаимовыгодное сотрудничество со всех точек зрения. Думаю, финансовая сторона тоже была не лишней, но, с точки зрения борьбы с криминалитетом, а точнее, его контроля, иметь преступность именно «под колпаком» всегда выгоднее, нежели постоянно бороться с ней. Ведь новые, приходящие вместо прежних уничтоженных, всегда более голодны, жестоки и неопытны.

Сделанные предложения я воспринял как предмет для торга, а не как необсуждаемый факт, совершенно не сомневаясь в серьёзности предложения.

Диалога не получилось, а монолог, как известно, заканчивается быстро, ибо не имеет почвы для развития.

На следующей встрече Саратов, который к тому времени уже занимал пост начальника контрразведки УФСИН — то есть контролировал всё, что происходило и системе изоляторов, тюрем и лагерей, до этого имея должность заместителя господина Ромодановского, бывшего тогда начальником собственной безопасности МВД

Российской Федерации, — передал, что это последнее предложение, последний шанс. Если не будет реакции, то пусть «Медведковские» и «Ореховские» готовятся к тому, что Пылёвых и Ко «разорвут». Ответа от «главшпанов» не последовало ни прямого, ни завуалированного. И начали «рвать»!

Через некоторое время, как я уже упоминал, мне поступила задача «убрать» начальника следственной группы и главного опера. Может, люди, возглавляющие «профсоюз», отказывая, предполагали в крайнем случае воспользоваться именно этим методом? Если первое предложение состоялось в середине 2000 года, то последнее имело место быть в его конце, так что времени на обдумывание и проверку у «Оси» и братьев было предостаточно.

«Одинцовских», как и «Ореховских», начали хватать пачками, что пока было последствием допросов «Курганских» и Саши Пустовалова, которого Трушкин «взял» в шкафу его квартиры, при пустом холодильнике и странном безденежье, при его-то огромном количестве «отработанных клиентов». Осуждён он был более чем за 18 убийств, сам же говорил, что на нём 36 трупов.

Странным было финансовое положение при в общем то приличном богатстве, которым обладал и «Белок» и «Ося». Что уж потом удивляться обиде вылившейся в чистосердечные признания «верой и правдой служившего» им морпеха. Ни он расторг первым обоюдные обязательства, а потому с точки зрения и разорванных связей, и брошенного на произвол судьбы человека, и тем более, непорядочности соблюдения взятых на себя обязанностей в отношении своего подчиненного, руки Пустовалова были развязаны и ничто не мешало ему начать повествование о своей жизни, как впрочем, и о жизнях ставящих ему задачи предводителях.

Начал он говорить почти сразу, после того, как его самолюбие было задето нечаянно брошенной фразой. Смешно, конечно, но последствия грустные, как печальна и сама их предтеча, приведшая его к этому дню. Зная, что на его счету несколько покойников, милиционеры начали рассказывать о Солонике, подчёркивая его надуманную гениальность и что именно он — «номер один». Гордыня Саши «Солдата» не выдержала, и он взорвался: «Это он-то номер первый?! Да я…!» И остановиться уже не смог — спору нет, с психологическим анализом и подбором методологий у МУРовских всё в порядке. В результате операм и следователям оставалось только записывать, после чего они завладели исключительной информацией, которая, вместе с показаниями Грибкова, легла в обвинение и Пылёвым, и «Осе», и всем остальным, кто был рядом. В том числе стала одной из причин, по которой и другие не считали возможным молчать.

Под эти же, сложенные в тома, откровения попадёт и «Белок» — его непосредственный начальник и близкий товарищ, которого уже экстрадировали из Испании, и ещё, кажется, многие, дававшие показания на других, но забывшие рассказать о себе, а потому освобождённые пока от ответственности — констатирую возрастающие способности следственных органов и вдруг появившееся желание у людей, получивших, благодаря этому, большие срока, ответить такой же «благодарностью».

К тому же любое пребывание получивших «пожизненное заключение» в любых других местах, будь то тюрьмы или лагеря, расценивается ими как выезд на санаторное лечение, пусть и совместно с дачей показаний.

Александра обвинили в 18-ти убийствах, «вставив» в их рамку ещё с десяток преступлений калибром поменьше. Суд учёл признание, раскаяние, да и тогда еще представители Фемиды прислушивались к неофициальным просьбам, отправив его на 22 года в колонию строгого режима, по сути, благодаря заступничеству оперов МУРа и следователей, тогда ещё прокуратуры. Это ведь только сейчас начинает появляться законом оговоренная база о «заключении сделки с судом».

Все показания, собранные за эти годы следственной группой, нанизываемые одно на другое умелыми руками, пока «Вавилонская башня» правосудия не начала оседать под тяжестью «кирпичиков» неожиданно большого количества расследуемых преступлений, что произвело на свет гигантскую по перечню и беспрецедентную по срокам череду судебных процессов. На сегодняшний день, с момента задержания первого подозреваемого и до сих пор не закончился их поток. Крайний из нас на сегодняшний день «Белок» — Дмитрий Белков, арестованный в Мадриде, и сейчас уже в Москве. Так же подготавливается очередной судебный процесс над Андреем Пылевым, грозящий ему максимальным наказанием.

Господи! Помилуй нас грешных!

...

У уголовных дел, касающихся ОПГ, есть одна особенность — в 99 процентах найдётся кто-нибудь, кто захочет что-то рассказать, а дальше клубок разматывается под угрозой предъявления 209 статьи Уголовного Кодекса — участник преступной группы, где только по этой статье срок от 8 до 15 лет. Первое ознакомление с материалами дела открывает дорогу первому снежному кому, и показания начинают сыпаться, причем особенно мощным валом после первого суда, который огорошивает бесконечными сроками, позволяя взглянуть уже открытыми глазами на реальную картину. И мало кто из участников этих процессов способен удержать свой рот на замке, хотя бы, для того, чтобы не признать своё.

Пишу это, являясь очевидцем всего происходящего до судов и после не только в судьбе наших «профсоюзов», но и с десяток подобных, с представителями которых свела жизнь в тюрьмах и лагерях.

Сыплющиеся факты и доказательства, повествуемые бывшими «распрягшимися» участниками криминальных структур, накрывают, как лавиной, всех попавших в руки женщины-богини с весами и мечом, и, дай Бог, чтоб её глаза не были открыты, как у её статуи перед Мосгорсудом.

И не в Грибкове дело, и не в Пустовалове. Признаться в содеянном, тем более такого плана, где в конце судебного разбирательства маячит «пожизненное заключение», которое превращает людей в выжимку, в зверей и идиотов уже в первые годы нахождения там, тоже мужество иметь нужно! Если, конечно, человек понимает, что он делает. По себе знаю и о признании, и об ожидании крайней меры «социальной защиты». Выходишь из этой «схватки», как выжитый лимон — ни души, ни жизни. Но винить, кроме себя, некого.

А что у того и у другого не «гуманная вышка» — слава Богу! Ведь высшая справедливость — это не заслуженное наказание, а милосердие. Но не так вышло у Олега Михайлова. Все десять эпизодов и информация по ним — его «заслуга» перед следствием, иначе десять семей ничего не узнали бы о судьбах своих родственников, местах их захоронений и, естественно, о виновниках — заказчиках. Разве это не стоит того, чтобы дать ему, при запрашиваемых прокурором 18 годах, пусть даже 25? Но не «ПЖ» же!!! Говорю это с точки зрения закона, а не людей, представляющих смыслом своей жизни криминальное поприще. Здесь идеология несколько другая, как и несколько иная градация ценностей — каждому своё. И не будем ни обсуждать разные взгляды на жизнь, пусть этим занимается закон, а не люди, не имеющие фактов и доказательств и, тем более, не имеющие права очернять человека, ещё не попавшего под приговор, как зачастую любят у нас делать.

Кстати, о следственной бригаде, уже поменявшей третьего своего «главшпана» (пардон), теперь её возглавляет господин А.А. Цветков, показавшийся такой же неординарной и интересной личностью, как и предваряющие его И.А. Рядовский и В.В. Ванин.

Так вот, так же поменялась и половина состава самой группы. Новая же, не имеющая пока наград за предыдущие достижения ушедших на заслуженное повышение соратников, свято хранит, как это ни странно, долги перед прежде осуждёнными, и, что касается Михайлова, до сих пор борется за изменение его участи, за что можно выразить своё уважение и, при условии сдерживания своего слова до конца, снять пред ними свою шляпу, даже несмотря на допущенные всеми тремя коллективами ошибки (без подобного не обходится, между прочем, не одно уголовное дело, и об этом говорят миллионы удовлетворенных высшими инстанциями кассационных и следующих за ними жалоб — такова жизнь).

Думаю, не их вина, что высшие законодатели боятся принимать изменения в Уголовном Кодексе, упрощающие раскрытие преступлений, а главное — их доказуемость, облегчая по договорам с судом участь преступников. Ведь это может привести некоторую часть, в том числе, и персон законотворцев, из власть имущих, к скамье рядом с такими же, как мы, и, в принципе, по тем же статьям.

Всем дал по шапке, всем польстил, но, кажется, сказал правду. Как минимум — таково моё мнение.

Не надо удивляться, что я, бывший преступник, а сегодня — заключённый с грандиозным сроком в 23 года, пою дифирамбы и поддерживаю тех, кто меня сюда засадил. Как минимум, потому что чётко понимаю — единственный человек, виноватый во всём, — я сам, и потому, кроме уважения к этим людям, ничего больше не испытываю. Хотя, может быть, это свойство моего характера. За всю свою жизнь, пишущий эти строки, «ядом дышал» только на одного человека — Гусятинского, по вполне понятным причинам.

Итак, позволю себе объяснить. Действующая по-настоящему «программа защиты свидетелей», которая сейчас живет лишь на бумаге, и то в состоянии эмбриона, а также статьи Уголовного Кодекса хотя бы вполовину облегчающие участь согласившегося сотрудничать именно по ОПГ и ОПС, могут заставить задуматься тех, кто из своего ущемленного самолюбия, как Григорий «Северный», или для профилактики «кровопомазания», воплощавшейся Олегом Пылевым, позволяли себе лишать жизни кого бы то ни было.

Почти всё, что я делал, по мнению того же Андрея, при взгляде назад, делать было не нужно, но об этом можно и просто говорить уже после случившегося, узнав всю подноготную мотиваций. Сию мысль подтверждает законодательство, существовавшее в туманном Альбионе в забытые века, где первый, давший показания, в случае их ПОДТВЕРЖДЕНИЯ отпускался на волю чистым юридически, хотя бы и был виновен больше всех.

Конечно, современность такого не потерпит, но, это могло бы быть весьма предупредительным средством, которое позволяло бы задумываться о начале криминальной карьеры тех, кто приходит к преступлению, не имея на то даже готового к нему мировоззрения, лишь ради интереса, любопытства, выяснения своих возможностей, или просто по наивности.

Здесь я говорю о том бесконечном числе людей, не принявших и даже не задумывающихся об этих законах криминальной субкультуры. Люди же, сызмальства принимающие путь жизни вне закона и существующие по совсем иным принципам, понять которые обычный человек не сможет, — это отдельная тема и совсем другие психотипы, для которых страх наказания, причём любого, включая смертную казнь, не является останавливающим фактором. Что подтверждает история китайской судебной системы в далёком прошлом, когда за воровство чиновника казнили не только его, но и всю его семью и всех родственников, дабы никто из них, даже после смерти своего благотворителя не смог попользоваться им уворованным. Пусть тогда это касалось оборота шёлка, не имеющего в то время реальной цены и ценившегося выше золота. Останавливают ли сейчас в Китае единичные расстрелы высокопоставленных бонз? Будет видно…

…Я не призываю «сдавать» наперегонки друг друга, это выбор каждого, как и ответ за него впоследствии друг перед другом, то есть дело совести, мировоззрения и чести. И не говорю о показаниях на себя, то есть о чистосердечном признании о содеянном лично, не затрагивая другие судьбы. Но, хотелось бы предупреждать хотя бы бесполезные смерти и те преступления, которые совершаются наобум, не подготовленные профессионально преступления и проводимые не планомерно, как правило, ведут к неуспеху и жертвам (делаю акцент на не профессиональность и спонтанность преступности)

Молодым людям, задумавшим преступить черту закона, не плохо было бы знать на что они идут, и определяться заранее, не переходя черту предпологаемого. Иначе идя на воровство мобильного телефона, продажа которого позволит еще раз «ширнуться», может обернуться и неожиданным разбоем с нанесением тяжких телесных повреждений, а то и вовсе недопустимую смерть.

В свое время, подобное было недопустимо в преступном мире и прежде всего из-за строго соблюдающегося кодекса чести, который сегодня замещен лозунгами «махновщины» и анархии — здесь собственно, что в государстве, то и в крым-царстве!

Ну, а если вы слышите щелчки при взведении курка револьвера (кук-клукс-клан) у вашего виска, то права выбора у вас никто отобрать не может, здесь каждый волен поступать по своему видению ситуации, хоть она и банальна — жизнь или смерть.

Миллениум

Итак, со всеми перипетиями, мы добрались до празднования 2000 года. Наступила эра Водолея, странным образом «наступившая» на мою судьбу, по знаку гороскопа тоже Водолея. Хотя кажется: всё хорошо, что хорошо заканчивается.

Я принял приглашение Андрея Пылёва, и готовился со своей половиной встречать наступление миллениума на вилле шефа.

Нет смысла описывать Амстердам, через который мы полетели в Марбелью, — за несколько дней город покорил нас своей атмосферой и своей непохожестью на те, что мы видели ранее. Мы постоянно гуляли, посещая всё, куда можно было зайти, и к тому же попали на сезон распродаж. На свои телеса я всегда находил множество вещей, но Ирина с её точёной фигуркой смотрела на меня с весёлой завистью, ради смеха немного выпятив нижнюю губку, изображая растерянного ребёнка. Да и я не увлекался, шутки ради предлагая ей посетить магазин детской одежды.

В одном из многочисленных «кафе-шопов», куда нам непременно советовали заглянуть знакомые, бармен чуть не потерял сознание, узнав, что мы никогда в жизни вообще не употребляли никаких наркотиков, и объявил об этом всей публике, подивившейся на странных русских. Мы выпили чаю с кексами, которые назывались «Спэйс-кекс», так и не поняв, что же заставляет людей менять свою настоящую, насыщенную жизнь на дурманящее Зазеркалье.

Ничем не примечательный праздник прошёл, почти не оставшись в памяти, может быть, кроме примерки нового одеяния моей «музой», «убившей» меня наповал, — платье, которое она сама себе подарила, создавало впечатление обтекания серебряным потоком ее замечательных форм. Оно совершенно не понятно из чего было сделанного и придавало стройному телу образ идеала, высеченного в драгоценном металле.

Вернувшись в столицу, мы вновь окунулись каждый в свои серые будни, правда, со всегда радужными выходными и часто приятными вечерами. Перейдя рубеж, не только временной, но и какой-то внутренний, к тому же предчувствуя разрушение «профсоюза», странным образом совпавшего с восшествием на престол нового «императора» Государства Российского, я чётко начал осознавать, поддержанную старым ноющим желанием, необходимость создания очага для семьи и, конечно, саму семью.

Для этого не хватало спокойствия и уверенности в будущем, но если ждать подобного в моём случае, то можно так и состариться, умерев в ожидании.

Зарплата уменьшилась к тому времени до пяти тысяч, а через год «усохла» вовсе, но накопленная небольшая сумма позволяла рассчитывать на покупку небольшого участка в хорошем, близком к Москве, но не помпезном месте.

Так и вышло, кусочек земли оказался с приличного размера бетонной коробкой на нем, которая стала остовом будущего строения. Разумеется, на себя оформить я этого не мог, как, впрочем, и на любой, имеющийся у меня документ, по которому я когда либо существовал, — к этому времени снова «грек», и вновь в поисках нового паспорта, но уже как базы для создания хороших, надёжных, российских документов, по которым я наконец-то смогу стать «настоящим» мужем и отцом семейства.

Эта дорога была долгой, кропотливой и дорогостоящей, так как тут не было ничего общего с временными, пусть хорошими и настоящими паспортами, но имело всю документальную поддержку и, разумеется, легенду, подтверждённую другими, необходимыми бумагами.

Первый шаг был сделан, после которого ещё долго лицо любимого мною человека сияло счастьем и улыбкой — она увидела наконец-то долгожданный свет, и теперь в его лучах готова была ждать приближения настоящих дней сколько угодно, лишь бы идти.

Чтобы строить дом, пришлось искать новую работу, но, на сей раз, я строго обещал себе, если и пользоваться своими навыками, то только на поприще сбора и анализа информации, что, оказывается, тоже имело свой спрос, не только у подозрительных супругов, но и серьёзных бизнес-дядек, с серьёзными на то причинами и мотивами. Денег хватало в обрез, техника устарела, а защита от неё возрастала, с самой стоимости уровня жизни. Необходимо было искать что-то новое, другое.

Чтобы дом рос, и, прежде всего, стал залогом будущей благосостоятельности жены и предполагаемого ребёнка, на случай, если со мной что-нибудь случиться, а это, в принципе, предполагалось, пришлось продать две квартиры, небольшой деревянный домик на «Медвежьих озёрах» и, лежавшую около самого сердца, маленькую усадебку в Спас-Дёминске, остальное, заработав уже мирным трудом.

В конце концов, получился приличный коттедж, со спецификой моих желаний, часть которых исходила, как из безопасности, так и экономичности, куда мы и переехали через два года, за несколько месяцев до рождения дочки, после чего целых полтора года, я был по-настоящему счастлив, что, правда привело, в конечном итоге, к аресту, суду и срокам и потери семьи, как «ячейки общества».

Но, даже сейчас, уже несвободным одиноким человеком, я уверен, что те 18 месяцев стоили, пусть даже, и пятидесяти лет, которые я мог бы прожить в одиночестве, и сожалении о потерянном, брось я семью, и скройся в каком-нибудь отдалённом углу планеты.

Даже ушедшие на пенсию с моего профиля работы, должны помнить, что и здесь нет места слабостям, что есть норма в обычной, нормальной жизни, которая, может быть и заедает своей серостью и обычностью обывателя, но даже такая, недоступна мне.

Семьи

Примерно, в это же время года, в один из походов в ресторанчик, на этот раз это был китайский, произошёл казус, повлиявший на нашу жизнь, и одному Господу судить, каким образом.

Как всегда, устроившись после выбора столика, и заказав по меню понравившиеся блюда, я отправился мыть руки. Выходя из уборной, и довольно улыбаясь, в ответ посланному поцелую, подаренному моей, теперь уже, после приобретения недвижимости, счастливой спутницей, как вдруг воздух разорвался мощным криком моего имени, в уменьшительно-ласкательной форме: «Лёлик!».

Не успев повернуться и еле среагировав, я уже ловил стройную, черноокую, с длиннющими, по цвету такими же, как и у меня, волосами, девушку, впившуюся объятием, как львица в добычу. Вторая молния радости, смешанная с опасением неожиданности, пронзила меня, когда я понял, что это моя сестрёнка, от которой, как и от всех родственников, я скрывался уже лет пять, и которая меня давно похоронила. Обоюдному восторгу не было предела.

Как вдруг я, боковым зрением, заметил недобрый блеск глаз, ещё так недавно, излучавших любовь. Свирепое желание с гневным выражением лица, с изогнувшимся телом, «приготовленным для прыжка», в желании бороться с соперницей. Эта натянутая тетива, и скрученная пружина, ещё момент и…: «Малыш — это моя сестрёнка, познакомьтесь уже наконец-то!» — Светик была вдвойне поражена и вдвойне обрадована.

Впечатления, сменявшие одно другое, были бесконечны, и мы расстались, твёрдо обещав друг другу, больше не пропадать, что, в большей степени, конечно, касалось меня.

Наверняка, многих сестёр и братьев, как, впрочем, сестёр и сестёр, а так же братьев и братьев, объединяет не всегда одно и тоже, как и разъединяет. Но верно и однозначно следующее — генетически они навсегда родственники, а значит — самые близкие по крови, а вот друзья или враги — это уж как Господь положит.

Будучи маленьким, я мечтал о братике, и мои мысли в доказательство их материальности воплотились в сестрёнку. Думаю, виной было неполное понимание своих желаний и ещё что-то, чего я тогда не осознавал, ибо в свои 10 лет, а именно такова наша разница, был увлечён спортом и гонял мяч на Песчаных полях в составе СДЮШОР ЦСКА 1967 года рождения. Школа меня интересовала постольку поскольку, да и 704 спортивная не особенно этому способствовала, больше делая упор на свою специализацию, хотя, надо отдать должное — преподаватели там были превосходные.

К моменту появления сестрёнки на свет, как потом тту причину объяснила бабушка — семейный цербер, «строящая по стойке смирно» мать и недолюбливающая отца — для сохранения семьи. Я же уже позабыл о своем желании и пытался понять, зачем в семье нужен ещё один человек. Ответ появился быстро — для воспитания у меня качества ответственности. Я оказался быстро обучаемым, и уже через пару недель мог легко заменять для малышки и маму, и папу, впрочем, отец опять убыл в очередной город «Н-ск», спасать интересы Союза. Мы с мамой раньше ездили с ним, когда эти командировки были длительными. То Чита, то ближе — Тейково, то… то иногда я оставался с бабушкой, носившей звучное имя Манефа. Она увлекалась рыбалкой и в своё время была не только секретарём женского общества рыболовов — спортсменов г. Москвы, но и постоянным призёром и не только в женском коллективе.

Мужа, получившего перед самой смертью звание генерал-майора артиллерии, она потеряла ещё в конце 50-х, и «тащила» двух дочек — Элеонору и Татьяну, дав им и образование, и воспитание, и приличный достаток.

Обрастая связями в описываемое время, она уже занимала пост секретаря министра Нефтяного и химического машиностроения СССР и, пользуясь своими знакомствами умудрилась пробить двухкомнатную квартиру для молодой семьи своей дочери. Отец тогда учился в военной академии.

Когда я оставался на её попечении, то воспитание моё становилось не легче и не слаще, хотя её поморские пироги, рецепт которых знали только беломорцы, в основном с ягодами, капустой и рыбой, я любил, если не сказать, обожал.

Бабуля по натуре была не только диктатором, не терпевшим возражения, но и просветителем, а потому наша молодая семья, в которой я имел честь быть самым юным и, соответственно, самым любимым (конечно, до появления сестренки), но не переласканным, претерпевала постоянные вмешательства во внутренние дела, для меня зачастую оборачивающиеся благом.

Правда, до поры до времени. Оставаясь с бабушкой, я постоянно посещал во множестве музеи, концертные залы и театры. Разумеется, не были забыты и рыболовецкие базы, да и любые попавшиеся на пути наших прогулок водоёмы.

Мой наставник в своей дамской сумочке всегда имел запасец рыболовецких снастей и, как минимум, зимнюю мормышку. До сих пор с улыбкой вспоминаю прилично одетую, уже немолодую женщину, стоящую, скажем, у парапета Измайловского пруда, отстукивая 12 сантиметровыми каблучками какую-нибудь трель (а туфли с такими каблуками она носила лет до 70), в ожидании поклёвки. Мы менялись местами либо через равный промежуток времени, либо при частых атаках рыб, на вторую или третью поклевку, когда нужно было менять приманку.

Помнится, в московских водоёмах чаще попадались ерши и бычки, но всё равно больше клевали мужчины, и меня всегда мучили два вопроса: первый — чего они от нас хотят, второй — почему мне нужно называть бабушку мамой. Время всё разъяснило и расставило на свои места.

Светик была солнечным ребёнком, имея в своём распоряжении с самого рождения не только весёлый нрав и всегда улыбающуюся мордашку, но и светлые кудряшки, такие же, как и у меня в моём детстве — странно это утверждать и мне, и ей сейчас, будучи чистыми брюнетами.

Субботу — воскресенье я часто оставался приставленным к сестрёнке, пока родители проводили время в каких-нибудь гостях или подобных мероприятиях, зато до их отъезда был предоставлен себе больше обычного. Мне доверяли многое, и поход с коляской, разумеется, не пустой, а с грудным ребёнком, в поликлинику, и дальние прогулки, и купание и даже целые сутки один на один с этим неугомонным и не сидящим на месте существом. Ради обследования комнаты по недосмотру она могла грохнуться с дивана головой об пол и, уже начиная плакать, но обнаружив, что явно этим никто не озабочен, делала хитрую мину и продолжала прогулку на четвереньках, пока не научилась спускаться вперёд ногами.

Но стоило только охнуть, как вырывался град какофоний звуков, плавно переходящих в сирену, призывающих в следующий раз заблаговременно снимать с этой непонятной пока для неё мебели. Там же проявлялась требовательная двойственность, выражавшаяся в обязательном присутствии во время всех её путешествий на всякий случай — вдруг понадобишься, но таким образом, чтобы она никого не видела.

Фильм «Свободу попугаям» в режиме он-лайн можно было смотреть, если вдруг оказывалось, что в детской кроватке сестрёнка просыпалась или случайно попадала туда не спящей. Она металась от стороны в сторону, ища явного освобождения, спаситель же, и здесь явная параллель с моей дочкой, получал благодарность в виде повышенного и даже исключительного внимания до самого вечера. Эх, девочки — девочки!

Она росла преданным товарищем, способным взять любую вину на себя, что бы не было. Между нами до сих пор существует порука, мы можем спорить, быть изредка недовольными, но берегись тот, кто попробует задеть одного из нас!

Отец и мать — красивые люди, достойные друг друга, с нравами неспокойными, ищущими, но любящими друг друга, неоднократно расходились, но всегда возвращались, по всей видимости понимая, что лучше среди противоположного пола та или тот, что является твоей природной половиной.

Их борьба со своим эгоизмом, неординарностью, необычностью и привлекательностью, а мама всегда была окружена вниманием мужчин, отец же не был обойдён женской назойливостью, принимала подчас причудливые формы, хотя скорее выражалась в понимании временности как побед, так и проигрышей в этом противостоянии.

Их совместная жизнь имела и свадьбу, и развод, и опять свадьбу, и просто противоборство, к примеру, когда батя ломился в дверь бабушкиной квартиры, где пряталась вся семья, обещая устроить Апокалипсис. А он человек начитанный, буквально полиглот и прекрасно знал, что это такое.

Он вообще знал многое и во многом был старомоден, скажем, мог и, не только в юности, вызвать обидчика на дуэль, прекрасно понимая, чем это может закончиться для коммуниста.

Женщины по другую сторону двери тоже в это верили, а потому приготовились заранее, оббив дверь 3-х миллиметровым железом, запаслись топором и, в конце концов, вызвали милицию, которую папа поначалу раскидал, а потом, придя в себя, подчинился.

Через неделю был заключен всесемейный мир, от которого я был в шоке, не понимая происходящего, так как именно я в своём малолетстве потворствовал организации и увозу из нашей квартиры особо ценных вещей в этот момент ссоры родителей, мало того, при этом возникшей необходимости выбрать сторону — мамину или папину.

Правда мне не очень подробно объяснили предстоящее, и после отъезда бабушки, увозившей сестру, я взял документы и какую-то часть полного собрания сочинений ну в очень красивой оплётке В.И.Ленина.

Видя и понимая отношение отца к книгам, я проникся к ним и сам таким же уважением, читая много и запоем, правда, в основном не то, что задавали по программе в школе, а то, что было отмечено в списке, составленном отцом.

Но хоть чем-то всех повеселил, явившись совершенно взмокшим, неся на загривке пару десятков книг с известным содержанием. Но не это было главным, я был причиной исчезновения сестры, которую отец боготворил, и души в ней не чаял, тогда мне показалось это предательством по отношению к нему, ведь он совершенно точно понимал, что забрать ее из детского сада, кроме меня было не кому!

Перед тем, как это сделать, я рыдал, пытаясь найти выход, который приведёт к правильному выбору, но отец всегда говорил, что мужчина должен по слабости женщин принимать их сторону, что я и сделал по просьбе матушки, находящейся в те дни в больнице.

Да, жизненных уроков было много. Однажды маме, беременной сестрой, стало плохо, и отец, вручив какую-то небольшую сумму денег, уже к полуночи отправил меня в дежурную аптеку, километрах в 5 от дома. Я бежал сломя голову, а бегал, надо сказать, я всегда хорошо, причём как в прямом, так и в переносном смысле.

Я буквально нёсся, пока не был остановлен двумя охламонами, лет за 20 каждому и судя по наколкам и разговору, уже сидевшие, в то время как сам был, кажется, во втором классе. Некоторое время меня помучили, потолкали, повыворачивали руки вместе с карманами и, почему-то, всё не отпускали, возможно с этого времени, у меня отложилось негативное отношение к блатному миру, которое я пронёс до сегодняшнего дня через всю жизнь, как бы странно это не звучало.

Вполне возможно и это тоже сыграло свою роль в принятии решения о первом убийстве, где стрелять нужно было в человека из этого же мира.

Мои объяснения не помогли и я просто молча терпел, хотя внутри всё перегорало от переживания за матушку. Про себя же представлял, как я их буду мучать, когда подрасту, и подрос же…, и…. Чем бы это закончилось неясно, но мимо пробегающий крепыш, по всей видимости, ночная пробежка по скверу была для него нормой, надавал им подзатыльников, забрал деньги и, получив объяснение, что заставило меня так поздно выйти из дома, велел бежать в аптеку и обещал придержать этих… не стану повторять, кого.

Получив свои деньги и уже добежав, при оплате медикаментов я заметил, что сумма явно больше, пробегая же мимо ещё стоявших мужчин, отдал лишнее хулиганам, удивив всех троих. Навсегда запомнил лицо и улыбку спортсмена. С тех пор дал себе слово никогда не обижать никого, слабее себя, а по возможности и заступаться.

Не знаю, на кого из них я стал больше похож — не мне судить, но очень часто заступался, сам того не замечая, и даже незадолго до ареста, возмущённый поведением «братков» на дороге, которые выскочив из своего «БМВ», начали лупить чем попало «москвичонок», в салоне которого были — водитель, худосочный интеллигент в очках с женой и двумя дочками, попёрся вступаться при том, что совсем забыл о своей, находящейся в положении супруге, сидящей рядом со мной машине.

Перевес был явно не в мою сторону и я, конечно же, получил, но семейство вместе с «москвичом» спокойно покинуло сию баталию, правда, с треснутым боковым стеклом, одной фарой и двумя раскрошенными зеркалами, кстати, во время происходящего, а это было в пробке, остальные водители даже не посмотрели в эту сторону. Не то, что бы молодец, скорее это заслуга отца и воспитания, я же просто носитель этого.

В шестом классе вся семья, кроме меня, убыла в очередной гарнизон в одно из местечек Азербайджана. Кстати, отец за год о этого шёл прямой дорогой к генеральским погонам, но бабушка буквально заставила мать написать письмо в Главное Политическое Управление МО, после чего отца сняли с должности, и отправили с понижением не в самую ближнюю и перспективную точку. Такого результата не ожидал никто, а вот ехать пришлось всем, разумеется, кроме бабушки. Приструнили называется.

Я погостил у них некоторое время — чуть больше месяца, настрелялся вдоволь, был несколько раз на охоте. Отец свозил меня как туриста в Шемаху и Гянджи, где мне всё очень понравилось, хоть и не всё было понятно — другая история, другой мир, другие порядки, после чего я укатил в Москву с одним «но» — в последние дни между родителями произошла ссора. Отец опять сорвался, мама позвала меня на помощь и я, памятуя о словах отца же о защите женщин…. да что вспоминать.

Это я сейчас понимаю, что бывают ситуации между двумя супругами, где мнение третьего лишнее, а мама, к тому же знала, где именно у папы кнопка «турбогнев».

Ему было настолько стыдно, что он сутки не мог смотреть мне в глаза и постоянно каялся и ругался сам на себя. Мать исчезла и скоро появилась в Москве, куда почти следом отправился и я. Трёхлетняя сестрёнка осталась.

Отец не хотел её отдавать, бабуля напрягала все свои мускулы и подняла все знакомства. Через несколько месяцев мама, её двоюродная сестра, тоже Татьяна, между прочим, мастер спорта международного класса по воздушному пилотированию, а заодно и парашютному спорту, имея за спиной более 2000 прыжков, ну и конечно я — по всей видимости, мои поступок произвёл впечатление, отправились выкрадывать Светку.

Не стану рассказывать всю детективную историю, замечу лишь, что везде нас встречали у трапов самолётов, к трапам же и подвозили, организация, помогавшая в этом, носила аббревиатуру КГБ и иногда напряжённые лица женщин, совершавших нечто без страху и упрёка, напрягали и меня, ещё мальчишку, неимоверно. И только с сестрой на коленях все заснули спокойными, сном праведным и с чувством исполненного долга, летя в самолёте, направлявшимся в Москву.

Н-да, если бы папа узнал о краже дочки чуть раньше, а он такой бы шутки точно не понял, не знаю, что бы он натворил, но мы её выкрали из детского сада с утра, чему она не по-детски обрадовалась, всё-таки мать-это мать! А узнал отец только вечером, когда пришёл за дочерью, и когда мы уже были в столице. Кто-то всё хорошо продумал и неплохо организовал, чтобы и задача была выполнена и никто не пострадал, в том числе отец и его без того несправедливое положение.

В это может не совсем повериться, памятуя о советском времени, но факт остаётся фактом в памяти каждого из принимавших в этом участие, сегодня вызывая только улыбку.

Родился я в Москве, матушкины корни с Поморья по бабушке, по деду из Питера. Отец же терский казак, и по умению, и по призванию.

Не раз бывая в Грозном, я привык к тамошним местам, а улица «8 марта» запомнилась на всю жизнь. Бабушкины компоты, соки и особенно из винограда «Изабелла», кажется остались в прошлом и никогда не будут больше попробованы, причин тому масса, но не будем о грустном.

Когда-то казачья станица Грозная, а нынче столица никогда не существовавшей республики, перестала быть населённым пунктом где, когда-то чувствующий себя как дома славянин, теперь вряд ли захочет быть хотя бы гостем…

Футбол футболом, но как справедливо считали взрослые, да и пожалуй я сам, накормить он не может, по крайней мере не мог тогда, а стезя офицерская меня ждала и тянула, а потому, после 8 класса, я поступил в Калининское (ныне Тверское) суворовское училище. Но некоторые обстоятельства, из ряда семейных заставили, вернуться домой, а после, по данному отцу слову, отправиться к нему в гарнизон. Это решение оказало на маму неизгладимое впечатление, и явно не положительное, но она не стала лишать меня свободы выбора. Мужское же начало тянуло к тому, к чему тянет любого: раздолье, независимость, военные полигоны и настоящие коллективы.

Возможно, скука по мне и моё последующее, после окончания 10 класса, поступление в военное училище, сподвигло родителей объединиться вновь. Хотя, мне кажется, что искра, пробегающая между ними никогда не находила заземления, уже на 5 десятке лет, в сущности, ещё молодые, они соединяются опять. Но у матери через 2 года обнаруживается рак груди, который оперируют, чем дарят ещё 7 лет жизни, и в 49 она покидает этот мир.

Вся жизнь семьи отца и матери — сумбурна и феерична, как и моя, и моей сестры. Может мы пытались бороться с наследственностью, но не генетической, ибо всё происходящее с нами, детьми, было отголоском жизни страны в целом. Именно её бурное дыхание создавало те условия, в которых жил каждый из нас.

Мы часто разъединялись, иногда я пропадал вообще, по странным образом встречаясь вновь, мы чувствовали друг к другу прежнюю родственную тягу.

Маленькой я звал её Фёклушкой но, возмужав, ей хватило одного слова, чтобы дать понять — передо мной Светлана, и эта красавица-умница моя сестра.

В детстве крепким я не был, хотя младенцем и выглядел пузатым, и с «перетяжками». Все имеющиеся запасы организма уходили в рост, своих 185 сантиметров я достиг к 8 классу и остановился. Всю свою жизнь занимаясь спортом, начиная с футбола, который дал сильные рельефные ноги и великолепную выносливость. Перешедшее от отца впалое строение грудной клетки создавало впечатление сбоку моей визуальной плоскости, плюс дикая сутулость. Словом, «гончий велосипед».

В военное училище я поступил при весе 63 килограмма, что было явным недобором и единственным плюсом была возможность бежать сколь угодно долго, а вот подтянуться я ни разу не мог. За время учёбы я не только постигал всевозможные дисциплины, но и прикладывал массу усилий, в результате чего выпрямился, стал подтягиваться 30 раз не «техникой», а силой, и прибавил 15 килограмм чистых мышц и, как замечала мама, выглядел «аполлонисто».

Наверное, сравнивая меня периода школьного и офицерского, можно сказать словами Ивана Миронова, сказанных правда о сегодняшних днях:

«Да, глядя на тебя, приходится поверить, что всё возможно».

Итак, родители вновь сходятся и, похоже, начинают новую жизнь. Прежняя фонтанировала ссорами и перемириями, перемежалась с покойными участками тишины и счастьем домашнего очага, чему доказательством служит многочисленные чёрно-белые фотографии с шашлыков, лыжных прогулок, застолий а то и просто, выходов с детьми или каких-нибудь выездов на природу.

Отец любил фотографировать маму, и всегда умел выбрать самые удачные ракурсы. Он просто её любил и это было причиной стороны, где жило счастье и ревновал что, по вполне понятной причине, порождало отрицательные эмоции.

При случае защищал, иногда бил физиономию предполагаемому ухажёру, при этом чётко объясняя, кто единственный имеет право на эту женщину. Лев Георгиевич или, как его уважительно звали сослуживцы — Егорыч, постоянно дарил Татьяне Алексеевне цветы, целовал руки и совершенно не важно, были ли они при этом наедине или в многочисленной компании. Он любил и любит готовить. Завтраки лежали на его плечах, так же как на моих гладильная доска со всем бельём на ней. Зато я был самый лучший в доме специалист по глажке брюк и рубашек, и уж точно не доверяю до сих пор этой процедуры никому. Нормальным считалось встать из-за стола и помыть за собой посуду. Я не помню, чтобы хоть раз поднимался вопрос, кто будет это делать. В мои обязанности, которые я исправно выполнял, входили ещё походы в магазин за продуктами, вынос мусорного ведра, и когда вещи после бесшабашных прогулок пачкались до неузнаваемости, мне приходилось приводить в порядок их самому, от стирки до зашивания дыр. А еще я был поставлен «главным водителем пылесоса», на котором объезжал всю двухкомнатную квартиру, при этом понимая, что это не самый лучший вид транспорта.

Мама работала в таможне в аэропорту Шереметьево, где требовалось знание английского языка, отец же довольно сносно выучил разговорный немецкий, после двух летней службы ГСВГ, откуда чемоданами привозил маме косметику, Светке детские вещи, а мне иногда перепадала жвачка. Надо отметить, что себе он не приобретал ничего, и имел лишь одну пару гражданского белья в виде костюма, одной рубашки и пары галстуков на протяжении чуть ли не 25 лет, считая, что офицеру это не нужно, и всегда гордился своим щеголеватым бравым видом и выправкой. Как сыну и будущему офицеру мне было с кого брать пример и в быту, и на службе.

Когда семья была вместе, весь интерьер жилища с нехитрым, по-советски, убранству, играл по весёлому чистотой и свежестью. Когда же отец уезжал, при тех же порядке и опрятности, поддерживаемых общими усилиями, всё было несколько печальнее, хотя мама всегда была приветливой и доброй.

Наказать, в том числе и ремешком, могла только она, отец так и не смог поднять руку даже с тканевой бечёвкой от халата жены, и дети так и оставались неприкосновенны. Подобное было редкостью и самой маме тоже не нравилось, но иногда наказание признавалось необходимостью, впрочем, спасибо ей за науку — всегда справедливое и не больше нужного нравоучение.

Ответственность и самостоятельность — это то, к чему нас с сестрой приучали с малолетства. Начатое всегда должно было быть доведено до конца, принятое решение никогда не должно отменяться. Первая самостоятельная поездка на метро с пересадками и ездой наземным транспортом, была мною предпринята, любопытства ради, в 4,5 года и ввергла всех в ужас. Родители думали, что я в детском саду, а бабуля с тётушкой Элеонорой, кстати, очень милым и очень преданным мне до сих пор человеком, чуть не попадали от сердечного приступа, увидев меня перед входной дверью. Они вообще полагали, что это розыгрыш, а родители спрятались на лестничной клетке.

Вообще вся моя жизнь сопровождается поступками, удивляющими других или, точнее сказать, не вписывающимися в представления обо мне и всегда получается сделать то, на что, по идее, я не могу быть способным. Отец, помнится, любил вспоминать историю, произошедшую со мной в 9-ом классе. Тогда мы жили в военном городке, личный состав которого обеспечивал деятельность и безопасность огромного объекта, именуемого «объект академии наук СССР». Офицеры семьями отдыхали на природе, я же, уединившись, наблюдал за пенящейся водой, ниспадающей с водопада. Вдруг мимо меня проплыло бесчувственное тело девочки, вниз лицом, течение сильное, плавать я, как ни странно, тогда не умел, лишь держался на воде. Сразу ничего не поняв, но как-то почувствовал, что нужно не бежать и звать на помощь, а прыгать в воду и что-то делать.

Метров через 300, кажется сам наполовину живой, вытащил тело совершенно не понимая, что с ним делать. Интуитивно встав на одно колено, и выставил ногу, через которую перекинул вниз животом дочку сослуживца отца. Вода начала вытекать из лёгких, я же лишь помогал, нажимая на низ грудной клетки. Опыта и знаний не хватало, о чём, сожалея, я поклялся устранить этот пробел. Обещание данное себе выполнил и неоднократно применял приобретённый опыт.

Кажется, я сделал всё что мог, но девочка не оживала, а ещё точнее было непонятно, ожила она или нет. Дыхания не было точно, пульс я слышал только свой, бежать за помощью я боялся, опасаясь оставлять её одну. Перевернув на спину и положив горизонтально, опять-таки интуитивно, хотя когда-то отец показывал, как нужно делать искусственное дыхание, но почему-то, виденное тогда не сопрягалось с сегодняшним моментом, может в связи с тем, что тогда был разговор о пострадавшем от электрического разряда?

В общем, делая резкие нажатия в области сердца, уже отчаявшись и понимая, что выскажет батя, если она но оживёт, мне вдруг повезло, спасённая захрипела, сделав резкий вдох со всеми дальнейшими последствиями, рвотой и так далее. Надо было бежать за кем-то или нести её к ним, вот тут-то я и растерялся, боясь оставить ещё хрипящую и явно не пришедшую в себя и совершенно точно понимая, что такое расстояние, тем более вверх не донесу… но понёс, периодически подавая голос.

Шум небольшого водопада поглощал все мои акустические усилия, наконец, когда оставалось метров 50, я преодолел уже совершенно обессиленным пригорок, а дальше все не на шутку перепугались и занялись тем, чем должны.

От отца я действительно поначалу получил словесный нагоняй, начавшийся словами — «да мать меня убьёт…» продолжившийся «да о чём ты думал, сам чуть не утонул…», и закончившийся «…правильно ты всё сделал, молодец!» — впрочем, обратил я внимание только на последние слова, понимая, что он просто за меня испугался, а поступок одобряет. Матери решено было не рассказывать, а поездки на пикники продолжить.

С сестрёнкой очень часто мы росли порознь, воспитываемые попеременно то отцом, то мамой, то ими вместе, то в моем случае спортшколой, а после армией, которой я отдал 7 лет жизни, предполагая, что отдам всю ее целиком.

Армия дала мне многое, хотя бы рациональный подход к жизни, привычку зависеть во многом от самого себя, отбила охоту жить софистом, не оправдываясь и не ища ложные отправные точки для объяснения своих поступков. Научила, приняв решение, не сходить с дистанции на половине пути. А потом, жизнь подобная казарменной, на долго оставляет в памяти понимание того, что всегда может быть хуже, что помогает «не зарываться» и не поднимать нос выше рядом стоящих. Всегда оставаться им равным, если конечно, того не требует обстановка или обязанности ведущего.

Когда была необходимость, я выручал сестрёнку, хотя прекрасно понимал, что уже повзрослев она в состоянии найти выход и сама, правда, иногда с некоторыми потерями. Будучи особой привлекательной, с сильным характером и далеко не глупой, она всегда сама решала, как и куда идти и, тем более, на чьи ухаживания реагировать, а на чьи нет. Светлана выбирала лучшего из мужчин, но судьба распоряжалась по своему усмотрению и некоторые из выбранных погибали, а некоторых покидала она, замечу, отказываясь брать хоть что-то, даже подарки — уходя, уходила только сама.

Проблема выбора отпала, как только провидение столкнуло её с человеком не из «братков», а бизнесменом. Наконец-то образовалась настоящая семья и наступило благополучие.

Осталось добавить, что среди людей, пытавшихся добиться её руки были и авторитетный бизнесмен, и очень богатый предприниматель и даже «вор в законе» — но всему своё время. Всегда деятельная, старающаяся разобраться и заработать сама, а главное, создать и сохранить домашний очаг, да и вообще, хороший оптимистичный человек.

Всё это моя сестра, совершенно не поменявшая своего отношения ко мне, даже после того, как узнала всё о моей судьбе, и подробности о гибели своего первого мужа Ильи Елова.

Мне вообще везёт с женским полом; прекрасная бабушка, любящая и заботливая; сёстры: Светлана, к сказанному могу лишь добавить, что это мой преданнейший и честнейший союзник, Юлия — троюродная, но не менее близкая, чем родная: веселая, откровенная, радушная, домовитая, приятная в общении и мудрая в жизни (ну это общая черта женской половины всего нашего семейства, в отличии от мужской — кому-то надо), жаль что промежуток в наших отношениях из-за моей работы, был такой огромный; тётушка Элеонора-добрейшая и наивнейшая по-хорошему, всегда с открытым сердцем женщина; первая супруга Ольга — жаль, что у нас не сложилось с этим замечательным и более чем достойным и красивым человеком, буквально идеалом жены; Ирина — не просто любимая женщина, но и интереснейший человек, сыгравший огромную роль в моей жизни, тоже, кстати, самостоятельная, самодостаточная и интеллектуальная; конечно, мама, любившая меня больше жизни, просто потому, что я был ее сыном… И самая любимая из них — моя дочь! Я вот только не вышел…. хотя старался.

Уже хотел закончить эту тему, как вспомнил еще один момент своей жизни — не самый лучший и не тот, который бы хотелось похвалиться, но если уж говорить «а», то необходимо перечислять и весь алфавит…

Итак, последний класс школы, а это было в гарнизоне одной из южных республик — место почти закрытое и уж точно обособленное от местного населения.

Школа небольшая, по одному классу а каждый из десяти уровней (тогда было всего десять классов образования, то есть десять уровней, а не одиннадцать, как сейчас). Здание соответствующее, с классами, столовой, спортзалом, в общем все как везде, только в миниатюре. Нехватка профессиональных кадров среди учителей восполнялась их изобретательностью и всевозможностью. Скажем Нина Васильевна Гиршович - любимый мой учитель в этой школе (и да простит она меня, одного из любимых своих учеников, за то, что я докатился туда, куда докатился) преподавала «русский язык», «математику» и «физкультуру». Ей, кстати, очень нравились мои сочинения, правда, как правило, не имеющие ничего общего с принятыми тогда взглядами на произведения, по которым писались, потому как были лично моими выражениями мысли, а не прочитанные в учебнике.

Грамматика была ужасна, а содержание по ее словам великолепно, так и получалось общая оценка «4» с «-», где сами понимаете, должно было быть «3» с «+». Но пришло время, когда пришлось подтянуться и в этой дисциплине, но об этом после.

Как правило детям, тем более таким великовозрастным, занять себя было сложно, ведь на пять тысяч человек, проживавших в военном городке, сверстников было не больше тридцати, причем обоих полов. Алкоголь большинство из нас познало классе в пятом — шестом (правда и приехал туда в девятом, буквально девственник во всех нормальных отношениях) и я наверное был последний, к го попробовал вино в десятом. Курили почти все, что на in время было вопиющим безобразием.

Чтобы себя развлечь нормальным было, скажем, влезть ночью в школу и немного побезобразничать, к примеру в кабинете директора, а после пофорсить этим перед одноклассниками. Я не был исключением, но быстро удовлетворил свое любопытство двумя такими походами. А школа ночью, между прочем, выглядит совсем по другому, нежели набитая детьми с их веселой суетой и задорностью.

Но! Однажды мы с сотоварищем на спор, кто быстрее попадет в лингафонный кабинет иностранных языков, решили повторить эксперимент. В виде доказательства каждый должен был принести что-то оттуда. Разумеется я был первый, ничего умнее не придумал как захватить с собой кассетный магнитофон — глупость конечно, к тому же дома имелось два или три, хоть и чужих — ребята — одноклассники переписывали постоянно у меня записи с модной музыкой, готовясь к очередной дискотеке, ведь в трехкомнатном коттедже это было удобнее, чем там, где жили они.

Уже потом, через день когда содеянное объявили кражей, до меня наконец дошло, что именно я начудил. Перепугавшись, я спрятал его в дупло какого-то дерева в лесу, но со временем, пересилил себя и решил вернуть. Естественно я попался на полпути, а рассказанной мною истории никто не поверил… поначалу не поверил. Но когда к директрисе пришло еще несколько человек с повинной о проникновении в школу по ночам, а после оказалось, что и ее родная дочь тоже этим баловалась — поверить пришлось и уголовное дело заводить не стали.

Не могу сейчас описать пережитых чувств, но страх среди них был точно! Кто-то может сейчас сказать, что тогда не наказанный, я все же стал преступником, поверив в свою безнаказанность. Вас, так думающих в отношении себя, постараюсь переубедить.

Испуг был настолько силен и действие его достаточно продолжительно, чтобы понять опасность и не желательность подобных экспериментов. Я вас уверяю — это надолго отбило желание быть любопытным. Возможно, это как раз тот случай, когда ожидание наказания, было страшнее самого наказания, и возымело достаточное влияние.

Кстати, многие учителя, зная меня, были изначально против возбуждения уголовного дела, поверив в отсутствие злого умысла. Вот так вот — что бы они сказали сейчас?!

Почему-то мне кажется, что тогда они не ошибались…

Начало 2001 года

С конца 2000 года для меня стало явным ослабление авторитарной власти «братьев», хотя я ещё не знал о планах Олега о чистках. Интуиция и какое-то развитое в эти годы чутьё говорили об опасностях, пусть и не лично для меня, и моих близких, но всё же существующих в окружающих меня границах. Это странное ощущение имеет практическое объяснение в неоднократно доводимых до обоих братьев мерах, принимаемых мною для личной безопасности, и они прекрасно понимали, что имеющийся бампер обязательно даст знать о приближении угрозы. И, лишь только её почувствовав (а это одно из моих кредо), я буду действовать быстро, жёстко и на опережение, как с Гусятинским. Мало того, с этого момента обнаружить меня будет невозможно, также, как и защититься, важно только, сколько всё займёт времени. Чтобы это произошло, достаточно было появиться лишь тени подозрений. Думаю, что в отношении меня, в силу сложившихся между мной и Андреем отношений, брата он не поддерживал, но и не мешал — пусть идёт, как идёт.

На его месте подобное поведение, может быть, и правильно.

Рисковать не хотелось, лучше было положиться на мои умения, терпение и качества характера, уповая, что псе останутся на свободе. К тому же успокаивали мои нелюбовь тусовкам, сборищам и известное желание со временем раствориться. А где это можно сделать лучше, чем в почти 20-миллионном мегаполисе с равнодушными людьми и коррумпированными структурами, где ты не выделяешься среди иностранцев и знаешь все нюансы языка, поведения, характеров, а также спецслужбы. Что называется — в своём огороде и лопух защита.

И всё же задачи ставились, но отношение моё к ним было уже совсем иным. Скажем, я совершенно спокойно отнёсся к просьбе подготовить и передать винтовку на свой вкус для работы в одной европейской стране. Позже было уточнение — Будапешт. Имя предполагаемой цели — «Михась». Выполнил это с почти полной уверенностью, что всё либо затянется, либо отложится, и всё равно погаснет. Так и произошло через несколько месяцев. Любимый мною мелкокалиберный ствол вернулся обратно. Ради интереса, я проверил его на предмет использования и убедился, что он чист.

Дело в том, что отдавая «в неизвестность» оружие, после пристрелки и тренировки я ставил визиры на оптическом прицеле: «вверх — вниз», «вправо — влево» в особое положение и под каждым из их колпачков оставлял характерный «признак», который при вскрытии пропадал. И если человек пользовался стволом без пристрелки, то, соответственно, мазал, а если всё же пристреливал сам, то на 99,9 % не обращал внимания на стоящую комбинацию. Так и получалась одновременно и проверка, и страховка. Конечно, были и вторичные факторы, например, использование большого количества смазки именно таким образом, как я привык, отмечая некоторые места, где смазку перед применением, соответственно, снимаешь полностью. То есть, каким бы аккуратным ни был стрелок, я всё равно бы узнал о применении им оружия и задумался бы о причинах его возврата и возможных последствиях. Ну, а если кто-то не мог сам пристрелять и хотел использовать оружие по мне, то, как я уже писал — вряд ли попал бы.

Следующая задача касалась бывшего предпринимателя, из-за показаний которого ещё в 1992 году появились первые мои проблемы: та самая квартира, снятая на мой паспорт, два освобожденных заложника, о которых я и не знал, хотя об одном из них мог подозревать, так как сам занимался поисками и его «вывозом». Об этом я уже написал в самом начале. После закрытия дела «органы» ему помогли со сменой места жительства, документами и работой.

Квартира, где он жил, была зарегистрирована на другого человека, а из родственников какие-то покинули этот мир, какие-то переехали, а кто-то прекратил общаться. Олег искал его пару лет, все безуспешно, настала и моя очередь решать эту задачу. Видимо, мой алгоритм поиска несколько отличался не столько мерами, сколько скрупулёзностью анализа, вниманием и терпением, я мог часами просчитывать один номер телефона по «тринькам», записанным на носители, тогда как другие бросали подобное занятие после двух-трех попыток.

Через пару месяцев, выйдя на него, решил сначала понаблюдать и послушать. Вадим Деменков работал ночным сторожем на элитной автостоянке в центре Москвы, на проспекте Сахарова, добирался туда от Кутузовского проспекта на электричке, а путь до станции лежал по заросшей тропинке вдоль железнодорожного пути. День ого начинался с чекушки водки, ей же и заканчивался. Ещё через пару недель стало понятно, что он не представляет опасности, хоть, возможно, и помнит кого-то из нас тогдашних, но говорить точно ничего не будет, а если и станет, то вряд ли узнает, слишком многое за девять лет изменилось. Судьба его, покалеченная неудавшимся предпринимательством, плавно переросшим в мошенничество, наверное, таким же семейным положением, омрачилась алкоголизмом — он, ещё не старый, но больной, доживал со своей супругой последние годы, я решил его оставить на добрую волю, доложив, что так и не смог его найти. Позже следствие выяснило, что он скончался в 2005 году от цирроза печени в одной из московских больниц.

* * *

В это время происходило множество интереснейших знакомств через некоторых из моих знакомых и их друзей, которым я иногда помогал. И когда мне понадобился адвокат, по просьбе Андрея для защиты его интересов здесь, в России, и в Испании, меня свели с Алексеем Бенецким — эпатажным дядькой, кавалером эксклюзивных пышных усов, задорно переходивших в бакенбарды. За всю свою жизнь, кроме как на старинных картинах, нигде таких я больше не встречал. Весь его офис, который за время нашего общения поменялся трижды, становясь всё более престижным, был уставлен коллекционными вещами, принадлежавшими эпохам Екатерины II, трёх Александров и Николая I. Здесь имелись и кирасы, и дуэльные пистолеты, кивера, пояса, шпоры, шпаги, палаши, эполеты, в углах стояли то литавры, накрытые цветастым прапором, то кресла с орлами, то аркебузы в накинутых будто бы неряшливо ливреях, расшитых золотом, то милый, с аккуратной резьбой, инкрустированный вензелем столик. Всё это венчал хорошо написанный портрет генерала-гусара, в накинутом на одно плечо ментике, с лицом и усами-бакенбардами самого Алексея. В оправдание прозвучали слова хозяина об идеальном сходстве с прапрадедом, которому, правда, по его словам, к тому времени было около тридцати.

У потомка дворянского рода, сочетавшегося законным браком с княжной Голицыной, по всей видимости, не было ни финансовых, ни каких-либо других осложнений, пока в поле его деятельности «не нарисовался» ваш покорный слуга. Впрочем, все эти «шпионские игры» ему были по вкусу, к тому же оплачивались они отнюдь не скупо.

Разумеется, я представился другом семьи, но никак не работником, и дело пошло. Работы было немного, но, зато авральная. Понимая неподготовленность и наивность Андрея, который с такими акулами ещё не сталкивался (наш Илья просто недоросль по сравнению с Алексеем, хотя есть явно покруче), я настаивал, чтобы никакие финансовые вопросы без меня не решались. Зная привычку адвокатов брать вперёд и никогда не отдавать, контролировал процесс, пока не состоялась организованная мной личная встреча клиента и защитника в Марбелье, конечно, оплаченная первым, и, разумеется, по первому классу.

Каково же было моё удивление, когда через третьих лиц до меня дошла информация о сумме, всё же пере-длиной Бенецкому пока ни за что, но зато лишившая ад-поката всякого рвения. Я больше слышал о «политесах» в иысших сферах, о дипломатической академии, которую он оканчивал, о клиентах, обслуживаемых когда-то его бюро, нежели о делах Пылёва, хотя кофе и виски было выпито предостаточно, как и выкуренных сигар, и преподнесено немало разных небольших презентов типа золотой зажигалки «Дюпон». В принципе, это норма — нельзя отдавать наживку, а затем заманивать пустым крючком. В душе я посмеивался над ситуацией, но разум подсказывал, что деньги или хотя бы их часть придётся возвращать мне, а как это делать — пока не ясно. Кстати, денежное содержание на тот период в «профсоюзе» уже никому не платили, разумеется, и мне тоже.

Так и вышло — через месяц Андрей начал ругаться, метая громы и молнии в сторону адвоката, причём с ним самим разговаривая более спокойно. Мне стало понятно, что вряд ли угрозы сбудутся, а сам я пока ничего не собирался предпринимать. «Бизнесмен» совершил элементарную ошибку, заплатив до получения даже не обговоренного и не конкретизированного продукта, в то время как существовала договорённость о предоплате всего лишь 8 50 тысяч долларов. По всей видимости, свою роль сыграл страх перед возможными проблемами с законом и правосудием, которые уже начались с подачи МУРа в королевстве Испания, пока, на тот период, по неуплате налогов, что, в конечном итоге, оказалось неудачным проектом, так как Пылёв некоторые из них заплатил даже дважды. Случаев неуплаты налоговых обязательств не найдено было и в России, а вот уголовно-криминальный момент, имевший место быть, прошедший проверку и апробацию королевской полицией, «пальнул» дуплетом судебной системы и точным попаданием, с добавлением «мытья и катанья» нашей российской подобной же системы, раздробив все косточки тазобедренного сустава защиты в пух и прах, причём сзади.

Сначала Андрей совсем не замечал моего недовольства, словно не хотел слышать о допущенной ошибке по поводу выплаты 600 тысяч долларов «Бенецкому и Ко», хотя я никогда не давал поводов в своей нечистоплотности или нечестности, но после видимого понимания своей оплошности, начал просить вернуть сначала треть, а после ещё столько же. Воспользовавшись всеми мыслимыми методами от хорошо подвешенного языка до артистических данных и ещё кое-какими административными ресурсами, в течении месяца получилось вернуть большую часть суммы, за что, кстати, меня так и не поблагодарили ни одной копейкой вознаграждения, а лишь якобы возобновили зарплату на два месяца в две тысячи долларов, после чего она пропала навсегда. Но это был уже 2002 год.

Честно говоря, были мысли взять либо всю, либо какую-то часть себе, и, возможно, это многое бы решило, — может быть, я бы писал эту книгу в более презентабельном месте, хотя НЗ до сих пор осталось неприкосновенным.

Что бы он смог сделать, забери я все деньги? Да, в сущности, ничего, — ведь это было уже то время, когда Олег сидел, народ разбежался, а люди, выполнявшие его задачи в секторе бизнеса, потихоньку начали его же дурачить, да и потихоньку ли? Я всегда был бы на шаг впереди него, да и вряд ли теперь кто-то посмел бы ко мне приблизиться. В случае, если бы мне это надоело, вполне мог воспользоваться Олеговскими методами логики и мотивировать опасность, действительно существующую, исходящую от него как носителя информации, и нанести упредительный удар, решив множество вопросов, от финансовых до безопасности, а так же нарушил бы планы следственных органов. Но что вбито с рождения и впитано кровью поколений, не вымывается даже необходимостью и желанием возместить денежную потерю из-за скупости Андрея, при покупке мною домика в Марбелье. Сумма, кстати, была подходящей.

Но, преодолев искушение и отдав деньги до цента, я смог их заработать ровно столько, сколько нужно для постройки дома и семьи.

Встреча

Одна из встреч с Алексеем чуть было не кончилась арестом, на пару лет раньше действительно состоявшегося.

В тот раз мы договорились о месте встречи за день — на нижнем этаже торгового центра на Манежной площади. Явившись часа на три раньше запланированного времени и устроившись в уголке огромного зала с кучей кафешек и сотнями посадочных мест так, чтобы и вход к него от фонтана, и эскалатор с другой стороны были видны, с удобством начал наблюдать. Минут через пятнадцать ко мне настойчиво начал обращаться молодой человек моего роста, с длинными тёмными волосами и аккуратной бородкой, чем-то похожий на меня, желая навязать какую-то секту. Что-то ему наобещав и взяв сунутый в руку написанный на бумажке номер мобильного телефона, наконец оставленный им, я продолжал своё, казалось бы, неперспективное занятие.

Часа через полтора начала собираться группка из 6–7 мужчин, внимательно, сосредоточенно, а главное, уверенно о чём-то говорящих, и один из них, явно имеющий высший статус, указывал места нахождения каждого, по всей видимости, объясняя план действий. Слышать я, конечно, ничего не слышал, но понял, что все входы и выходы перекрыты, поэтому напрягся и стал ждать. Я не мог предупредить Бенецкого, потому что звонил ему только с телефонов-аппаратов, хотя один раз сделал осечку и, забывшись, засветил свою усадебку. Тогда спасла привычка делать буфер безопасности, и я вовремя был предупреждён.

Я судорожно думал, что делать: столики были заняты почти все, и лишь мой и ещё несколько из оставшихся были свободны, а именно за такие цепляется взгляд.

Узнать меня настоящего было тяжело, но Алексей знал, как я могу выглядеть, к тому же ориентиром была моя кожаная бежевая короткая куртка. Я понимал, что неподготовленный человек, каким он и был в подобных играх, не заметит моих знаков и, увидев меня, попрётся прямо в мою сторону, словно стрелкой компаса своими усами показывая моё направление. По звонку меня тоже могли вычислить, разглядев человека, хотя бы отдалённо похожего на меня и держащего трубку у уха. Почему я не пользуюсь этой неудобной гарнитурой?!

Время встречи подходило, оставалось только набрать СМС, написав о ее переносе, но если он вдруг неожиданно развернётся и станет уходить, это, возможно и скорее всего, наведёт ждущих меня на мысль, что искомый человек на месте.

Пока я набирал сообщение, держа руку под столом, появилась незнакомка — мой ангел-спаситель, с подносом в руках и умоляющим взглядом, уговаривающим меня пустить её рядышком за столик. Что могло быть более удачного?

Она щебетала о том парне, который полтора часа назад донимал меня, я поддакивал и кивал, поддерживая её возмущение от вторжения в духовно-личную жизнь, держа палец на клавише посыла сообщения и ища глазами адвоката. Почему нельзя было послать его раньше, без визуального за ним наблюдения? Чтобы понять зависимость действий ожидающих людей от его поведения и увидеть ещё одно доказательство интереса ко мне. Я смотрел и увидел сначала ослепительно белые штаны с золотой бляхой и ярко-красную рубаху из лёгкой ткани с люрексом на груди, а потом, конечно, бакенбарды и усы, поддерживающие дорогущие очки от солнца. Блеснула мысль, и я предложил барышне отомстить сектанту, попросив у неё телефон и объяснив, что она всё сейчас поймёт.

Интрижка её заинтересовала, и я набрал с её телефона номер адвоката, а со своего — надоедливого молодого человека, и одновременно нажал на посыл вызова и там и там. Поднеся под прикрытие волос её очаровательной головки телефоны, мы оба услышали ответ от обоих мужчин. «Лёш, мы не одни, не мешай нам, встретимся позже в офисе», — сказал я и выключил оба. Пока я говорил, со стороны мы создавали впечатление нежно воркующей пары, так и продолжающей смотреть: она на обидчика, который, сидя с бигмаком ругался в безответный телефон, а я на то, как Алексей, испуганно осматривая зал, двигается, выбирая новое направление движения.

Наконец-то Бенецкий спустился с эскалатора, показaв свои светло-бежевые казаки, развернулся и стал на противоположный курс параллельной подъёмной лестницы, только теперь опустив телефон и оставшись в задумчивой позе.

В этот момент двое поднялись из-за стола и быстрым шагом направились за Алексеем, двое — к ничего не подозревавшему сектанту. Но не это главное — один выход освободился, и я, чмокнув спасительницу в щёчку, предложил ей покинуть это злачное место и подбросить её, куда она пожелает, пошутив по поводу гостиницы, совсем не подумав о том, что сказанное может быть ей не по душе, а звон пощёчины привлечёт милиционеров. Но шутка была понята и оценена.

Уже оглядываясь, заметил стоявшего перед двумя крепкими ребятами, покрасневшего и оправдывающегося бородатого юношу, на что показал ей и что, конечно, вызвало многозначительную улыбку, о чём она подумала — я не знаю.

В благодарность, которую она даже не подразумевала, купив ей огромный букет роз и проводив до её машины (как оказалось, одной из последних моделей «Мерседес-Бенца»), договорившись встретиться завтра там же, но уже с уймой свободного времени, мы расстались.

Не могу сказать, что меня напугало обещанное красное бельё, просто, знаете ли… Надеюсь, я буду прощён.

Нам с вами, милая девушка, не по пути, мне ни с кем не по пути, потому что всё, чего я касаюсь, превращается в пепел, даже так желаемое и так хранимое счастье.

* * *

Кто не создаёт, должен разрушать.

Р. Брэдбери

Начало нового тысячелетия я встретил без одного месяца 33-летним — возраст последнего года вочелове-чившегося Христа, пожертвовавшего собой ради спасения грешных душ. Символично, если так можно сказать. Но в действительности это оказался тот рубеж, который я, оставаясь прежним, переступить не смог. Вероятно, Александр Великий, «Царь всех царей», не сумел измениться ни в мыслях, ни в желаниях, ни в поступках, и окончил свою жизнь при загадочных обстоятельствах тремя месяцами раньше той черты, которую спокойно перешагивал сейчас я. Неизвестно, как лучше и в каком возрасте закончилась бы наша жизнь. Александр «Македонский», пролежав умершим неделю при Вавилонской жаре, так и не начал тлеть (наверное, чтобы заставить задуматься оставшихся диадохов), так, по словам Багоя, и «…не найдя край света и настоящую любовь и лишь чуть приоткрыв границы обитаемого мира…», а его гордыня, гнавшая всё дальше и требующая всё большей пищи для тщеславия, выбрала путь Ахиллеса, заранее предполагая будущее, но не стезю Аристотеля.

Почти вся «Ойкумена» — обитаемый мир, известный грекам и персам, был у его ног, но стоило ему исчезнуть, и она разделилась, и, крошится по сей день.

Действительно великий и притом молодой человек, в рассвете своих сил и могущества созданной им державы, разумеется, при имевшихся на то причинах и предпосылках, умер, разбившись о неведомую преграду, выставленную Кем-то, с надписью «Быть или не быть» и, сделав не тот выбор, ушёл в царство мёртвых, царствовать вместе с сыном Пелея над побывавшими в лодке Харона. Но: «Лучше бы хотел я живой, как подёнщик, работая в поле, службой у бедного пахаря хлеб добывать свой насущный, нежели здесь, над бездушными мёртвыми царствовать». Такова цена падения в пропасть, в которой не то что остановиться, а задержавшись, задуматься невозможно.

Но каждому из нас даётся возможность, и далеко не единожды, но почти всегда мы забываем об этом, отворачивая в другую сторону, неблагодарно огрызаясь на протянутую нам руку, захлёбываясь в самоуверенности и гордости. И лишь страх нечеловеческий, иногда вдруг возвращающийся, может напомнить и удержать, а удержав, заставить измениться, снять замутняющую плёнку с ума, искажающую действительное видение когда-то созданного не человеком, но испорченного им, мира.

И тут главное — не растеряться, испугавшись непривычно ужасной картины настоящей реальности, места своего пребывания и своего истинного облика.

Введенское кладбище в Москве, «первооткрывателями» которого были задолго живущие до Франца Лефорта немцы, предваряет Введенская церковь — храм, при котором упокоился светоч Русского православия начала 20 века митрополит Трифон (Борис Петрович Турке-станов) — эта точка на карте Москвы и была моя черта, подведённая незримой рукой. Преступи я её, не было бы возврата, возможность которого и по сей день — ещё вопрос. Страшная дорога от переживания смерти человека, причиной которой был мой выстрел и моя рука, до тщеславия гордыни от удавшегося плана, была не прямой и проходила зигзагами, чередуя добро и зло, часто путая их друг с другом, не останавливаясь нигде, но с каждым разом задерживаясь всё дольше, забираясь всё дальше, — тропа под откос, где, спотыкаясь, уже не падаешь, чтобы подняться, а летишь, чтобы разбиться…

…Задача — найти прошлогоднюю могилу с фамилией усопшего Шухат и со звездой Ветхозаветного Давида на памятнике, и, предпринять наконец всё, чтобы от людей, пришедших помянуть товарища, осталась пыль. Предположительно должны были присутствовать основные представители «Измайловских» и «Гольяновских». По чьему-то мнению, затянувшееся противостояние требовало постановки жирного значка, разумеется, в виде «костей Адама» — чёрной метки как «стопа» на жизненном пути чьей-то стороны.

Уже после я поймал себя на мысли, что, несмотря на отказы, пусть часто и завуалированные под невозможность выполнения, и на нежелание останавливать чужие жизни, здесь я действовал как зомби, просто выполняя заученное, без эмоций и поначалу без сожаления, совершенно не осознавая, к чему ведёт сия череда операций. Точнее, я понимал, что погибнут люди, со всеми выходящими последствиями — понимал, но не принимал: то ли за столько лет накопленное в одночасье остудило душу, причём не на большое время, то ли это действительно был какой-то пик борьбы между добром и злом, происходящей внутри каждого из нас.

Уже вечерело, когда, найдя могилу у высокого обелиска, на срезе одной из небольших площадей в виде окружности, где должно было поместиться достаточно много народа, и сообразив, где заложить взрывное устройство, наполненное поражающими элементами для большего поражающего эффекта, которое собрал ночью, снабдив механизмом дистанционной активации, я засветло заложил его и привёл в состояние ожидания.

Буквально рядом, через забор кладбища, несколько лет назад я приобрёл малогабаритную трёхкомнатную квартиру под разросшийся архив, важно было после добраться до неё, что не представляло труда — место было знакомым, я часто проводил здесь встречи. Возможных путей отхода, проверенных не раз — несколько. Если бы эта «кровавая баня» состоялась, то не оставила бы шансов ни исполнителю, то есть мне, ни заказчику, жить жиз-ню, которая в любом случае либо окончилась бы ужасно и преждевременно, либо «пж».

Не могу объяснить своё состояние зашоренности и безконтрольности со стороны разума после возвращения домой, казалось, что весь день прошёл либо в полусне, либо в полузабытьи. Как будто бы я, все сутки находясь в состоянии аффекта, то ли там был сам, то ли вместо меня пил совсем другой человек, — может быть, то было полностью отстранившееся добро, но воплотившееся зло.

Ещё вечером, присмотрев в радиусе около пятидесяти метров от предполагаемого эпицентра несколько запущенных могилок, вооружившись подержанным инвентарём, начиная с утра, приводил неспешно их в порядок, тщательно наблюдая за происходящим вокруг.

Внешность, «взятая» из старого шкафа, где «жили» разные персонажи, на сей раз напоминала интеллигента и годах, в поношенной, но чистой, явно лет на двадцать отставшей от моды одеждой. Отращенная специально бородка «испанка» без усов и очки добавляли к имиджу статусности с неудавшейся судьбой интеллектуала, ещё не потерявшего надежду, но уже разочаровавшегося в современной жизни. Два «Браунинга» «Hi-power», 9 мм, (четырьмя магазинами, были бы не кстати, если бы торчали снаружи, а потому обнадеживающе грели внутри.

Апатия и какая-то опустошённость буквально лишали сил. Было настолько безразлично всё, что впору вытаскивать полюбившиеся пистолеты, идти в самую гущу и палить направо и налево, а в конце — собрать всех в эпицентр и «запустить» вместе с собой «на луну». Что-то происходило, но любая попытка анализа или хотя бы понимания себя останавливалась на первом вопросе. При всём притом остальные действия были безупречны.

Обычно бушующие эмоции в такие моменты от переживаний прошлого, настоящего и возможного будущего набегали хотя бы раз в день волнами различной высоты и силы, здесь же мыслей не было совсем, как и воспоминаний. Огромным было лишь желание, побыстрее всё закончить, но именно закончить. Полное безразличие и какая-то душевная опустошенность, обезвожившие силу воли и обезвредившие любой мыслительный процесс, могущий повлиять на выполнения задуманного.

Будь это вчера или завтра, я, разумеется, побывал бы на кладбище или рядом, но лишь с фотоаппаратом и видеокамерой, и даже не допустил бы мысли о возможности подобного святотатства со своей стороны. Мало того, большинство клеток памяти этого дня оказались «засвечены» уже на следующее утро. Проснувшись, я вспомнил отрывками вчерашнее, возможно, потому что одной картиной зияла пропасть, разверзшаяся подо мной, и это было сумасшедшее, буквально ощущавшееся физически, еле переносимое состояние как будто бы перегрузки, сравнимое с давящим ужасом человека, падающего в воздушную яму на самолёте.

Нет, конечно же обычными органами чувств я был здесь, на грешной земле, но что-то внутри меня отчётливо дало понять: то, что я вижу, слышу, ощущаю — лишь внешнее, а реальное — происходящее глубоко внутри меня, там, где я настоящий, там, где есть вечное, бывшее до моего рождения и остающееся после моей физической смерти, пытающееся пробиться совестью через коросту наслоений, желаний, оправдания, суеты ради этой телесной оболочки. Не знаю, может, это было помешательство на один день или какой-то эффект медикамента, над которым трудятся, но не создают, зато показывают на голубых экранах. Подобное случилось раз в жизни, странно совпавшее с этим днём и, слава Богу, преодолённое.

Да, было холодно, и лежал снег, однако внутри всё горело, будто взрыв уже произошёл, но в глубине моего сознания, лицо и руки были холодными, словно враз лишились тёплой крови. И навсегда осталось отражение собственного лица в отражении на запачканной поверхности стеклянной банки, надетой верх ногами на острие ограды, у которой я находился, точнее, не само отражение, а то, что произвело на меня отрезвляющее впечатление — его серая, морщинистая кожа. Оно-то и заставило очнуться до конца и постараться зацепиться и остановить, хотя бы на время, происходящее.

Вспоминая тот день, уже сидя в тюрьме, мне думалось: «Попробуй, объясни это состояние присяжным заседателям, скажи, что тот ты — не совсем ты тогдашнего времени, а лишь та злая сторона, которая есть у каждого, на время затмившая остальную часть сущности, может быть, не такую уж и плохую». Ответили бы: зарплату поручал и в милицию не пришёл. И ничего не скажешь: гора трупов, океан крови, — и всё это я, я и я, и это ещё, помимо уже имеющегося.

И снова и снова понимаю: именно это был мой «Рубикон», только, в отличие от Цезаря, я не вошел бы в Рим и не стал бы его императором, а потерял бы навсегда свою душу, и без того чёрную, и без того уже почти не мою, пронзённую не двадцатью с лишним ударами кинжалов, а десятками загубленных жизней, в том числе и собственной…

…Я сидел, а люди всё шли, в основном небольшими, в кожу одетыми группками. Активным движение было не более часа, всего около 50–70 человек, как мне показалось, а инициирующее дистанционное устройство, то есть пультик от него, всё жёг руку и предостерегал от, малейшего шевеления. Мне казалось: пошевелись я хоть чуть, и опять стану прежним, и тогда всё. И только сейчас появилась настоящая радость, всё возрастающая и крепнущая оттого, что ничего не произошло, и оттого, что виновником возможного ужаса, чуть было не произошедшего, не стал я. Этот день стал самым чистым, взамен, возможно, самого гнетущего момента моей жизни, когда случайно погибла девочка (правда узнал я об этом лишь после ареста, до того же будучи уверен, что она не пострадала, ведь я все для этого тогда сделал), отделяющий всего каким-то шагом от пропасти.

Дождавшись пустоты и сумерек, разминировал… Нет, не трясущимися руками, а спокойными мерными движениями, принёс в квартиру, рядом расположенную, где собирался отсиживаться, переоделся и с некоторым напряжением, через усилие, посмотрел в зеркало и, успокоившись, выдохнул: всё тот же обычный, но с какой-то новой искоркой во взгляде, и не тот, что был в отражении — морщинистый и землистый, — того я не знал, не хотел знать и даже вспоминать.

Написав эти строки, представляю состояние читающего и вспоминающего, что писавший их, обвинялся более чем в десяти убийствах, и это, чистейшая правда.

Действительно, как понять такое? Многие не станут и пробовать, на что имеют полное право. Но желающий попытаться, должен отойти от всяческой суеты, а сначала, по словам князя Е. Трубецкого, «Чтобы осознать суету, наша мысль должна обладать какой-то точкой опоры вне её». Ну, а если нет, то пусть убийца остается убийцей, как бы он ни подходил к этому. И я не стану пытаться объяснять, что люди, занимающиеся одним и тем же, все же отличаются друг от друга, и порой — кардинально, скажем, как два разбойника, распятые со Христом. Раскаяние одного из них принято святыми отцами как идеальное, и он первый из когда-либо живущих вошёл во врата Царствия Небесного. Второй же, погрязший в понравившемся ему грехе, погибнет. Суть произошедшего — буквально в краткосрочном моменте, который стал границей. Оба эти человека, наказанные тогдашним законом за свои тягчайшие преступления — грабежи, убийства и так далее, — имели по материальным, земным меркам одинаковый конец: наказание физическое и ограждение общества от их посягательств на ценности и жизни других людей.

Но если обратиться к духовному, что, как представляется, есть основа всего материального, то человек может изменяться ежесекундно. Может каждый, но происходит это крайне редко. Хочется верить, рассказывая о происшедшем на кладбище, что нечто подобное, пусть даже и отдалённо, произошло и со мной, пусть даже и просто остановило. И я до сих пор это чувствую, и по сей день стараюсь на это опираться, выстраивая всю свою дальнейшую жизнь.

Каким я стал после, каким был ранее, какой сейчас, каким буду, каким выйду, если выйду? Время ответит на эти вопросы, а люди, окружавшие, бывшие рядом, и те, которые будут свидетелями в грядущем, своими мнениями либо опровергнут мои старания и надежды, либо подтвердят их, а может, что хуже, покроют всё бесцветными красками равнодушия — на то воля не наша.

* * *

Потихоньку деятельность нашего «профсоюза» заглохла, но я уже не наблюдал его агонию. А в 2002 году и одном из предместий Барселоны в Испании был задержан «Ося», Андрею тоже довелось посетить тюремные апартаменты того же государства. По прошествии времени оба оказались в России, и не для всех экстрадиция прошла гладко: и тот, и другой предпринимали попытки получить политическое убежище, что оказалось полезным лишь для адвокатов, обещавших удачные исходы и сработавших на этом приличные гонорары.

Мою же жизнедеятельность можно охарактеризовать словами Экзюпери, написанными о планете маленького принца: «Встал поутру, умылся, привёл себя в порядок, и сразу же приведи в порядок свою планету», — с той лишь разницей, что я был не одинок. Круг общения, небольшой и замкнутый, несмотря на плавность и размеренность жизни при новых интересах, работе и ощущении счастья в настоящей семье, хоть так и не закреплённой на бумаге, немного омрачалось вынужденностью нелегального положения.

Но всё затмил ставший центром вселенной недавно родившийся маленький человечек, и отцовство преобразило меня, как и любого, когда появляется дочка.

То, о чём я мечтал, пришло в 2004 году: частный дом, спокойная, достаточная творческая работа, любимая женщина, семья, гости и даже родственники, правда, с большой осторожностью, и то из-за старости отца и бабушки, и появившаяся надежа, правда, с редкими всплесками интуитивного предвидения. Кто понимает бесценность долгожданного счастья, такого обыденного для многих, что они и за счастье его не считают, тот поймёт, почему я не исчез, покинув дорогое и желанное. А желание полноценно жить, пусть и совсем чуть, пересилило все страхи. И, окунувшись в радужность достигнутого, я сам же определил своё будущее на ближайшие 15–20 лет, и этим выбором вправе гордиться!

Свой путь избегания ареста, которым я не воспользовался, ввиду сделанного выбора, отдал другому человеку. По крайней мере, среди арестованных его нет, как, впрочем, и преступлений на его совести, кроме, собственно, участия в ОПГ и близости к одному из «главшпанов».

Всё же однажды удержаться я не мог, к тому же дело касалось возможной будущей работы, которая навсегда решила бы мои трудности и финансовые в том числе.

Более всего на принятие решения помочь повлияли дикая наглость и хамство людей, позиционирующих себя как друзей, даже в какой-то мере учеников тех, которых они, немного набрав силы, ввели в заблуждение, а затем и обворовали. Всё, что нужно было сделать, — собрать компромат. Это не составляло трудности, лишь требовало времени и уверенности найти доказательства сфальсифицированного превращения тридцати с лишним процентов некоего НПО, принадлежавших как раз человеку, который доверился своим «ученикам» и, в случае успешно проведённого сбора информации и доказательства мошенничества, он наверняка захотел бы предоставить мне работу.

Увы, не успел. Следствие же успешно доказало, что никакого злого умысла у меня в отношении физических лиц, а равно и материальных ценностей, не было, кроме несанкционированного прослушивания телефонных переговоров, что и выразилось в предъявленных мне статьях. Правда арестовали меня по обвинению в подготовке убийства именно одного из представителей этой компании.

Я не собираюсь их осуждать, как и распространять скрываемое друг от друга, и дело это не моё. Могу лишь посоветовать в следующий раз более аккуратно проводить введение новых лиц и замену на фальсифицированные протоколов собраний совета директоров и некоторые другие записи с большими цифрами, а также не вести по телефону некоторые разговоры с госпожой, ведущей всю бухгалтерию и писанину, кстати, очень хорошим человеком, — вдруг найдётся подобный мне, кто захочет поиметь маленькую дольку за своё молчание.

* * *

«Побеждённому победитель оставляет только глаза, чтобы было чем плакать».

Отто Фон Бисмарк

Тем и можно было бы кончить, но….

Подойдя к своему 39-летию, которое отмечалось в семейном кругу, я приблизился вплотную к юбилею, который мужчины не любят праздновать. Как-то надуманно он считается нехорошим числом, возможно, из-за округлённой цифры сорок, или просто этот возраст роковой, но именно для мужского пола: если не женился, то и не женишься; ничего не добился, ничего и не добьёшься, и так далее….

Уже подъезжая к дому сестры, где парились на столе стерляди и молочный поросёночек, да и другие искусы, на которые она мастерица, несмотря на четверых детей, самый старший из которых муж, он же, наверное, и самый капризный. Так вот, уже перед самыми воротами, между мной и Ириной состоялся диалог на повышенных тонах, её насмешки над моей убеждённостью, а скорее — предчувствием нецелесообразности праздновать сорокалетие, обернулись слезами через день.

Приятный вечер, заканчивающийся моим любимым бренди «Кардинал Мендоза», оказался тризной моей свободной жизни, а тихий разговор четырех взрослых людей и одного маленького порхающего ангелочка — моей дочки, на сегодняшний день, последним разговором «ни о чём» и без сожаления о чём-то потерянном.

Следующие сутки прошли в суете и, уезжая из дома с утра 2 февраля, мы даже не попрощались-такие мелочи в обыденной жизни сразу вырастают до гигантских размеров в случае временной или навсегда потери близкого человека.

Мы с сестрёнкой должны были положить отца в клинику на обследование: она привезла его к главному входу, я же хотел закончить дела административные, поэтому рано с утра тоже направлялся в сторону лечебного заведения. Не давала покоя маячившая сзади, уже не помню, то ли пятая, то ли седьмая модель «жигулей», и я поехал не к главному, а к второстепенному въезду, в принципе, всегда его предпочитая, что-то внутри гнало отсюда, и гнало далеко и надолго.

Повинуясь предчувствию, начал удаляться контрманевром, и вдруг «жигули» повернули к воротам другой клиники и, посигналив, проехали в открывшиеся ворота. В принципе, этот автомобиль следовал логичным маршрутом, от места, где я его заметил, хоть и издалека, и другим путем до тех ворот было бы следовать глупо. Ничего другого подозрительного видно не было. Однако мне всё казалось, что ту же машину я видел и у одного стройдвора, и однажды на пустой дороге, следуя в «Леруа Мерлен», но прошло уже более месяца. В моём списке подозрительных автомобилей этого не было, но почему она тогда втемяшилась в память?

Вспомнилась обычная игра в футбол двухнедельной давности с друзьями детства, чувствовал я себя неважно, поэтому просто встал в ворота, даже не переодеваясь, полагая, что не надолго — не хватало одного игрока, который вот-вот должен был подойти. Дверь в зал открылась, и появился мужчина-южанин с какими-то несвоевременными вопросами, по лицу было понятно — милиционер, а потому, как всматривался он в лица и по разговору, что нужен я, но тогда всё обошлось.

Незадолго до того, задержавшись дольше обычного, а с вечера загнав машину в гараж, что делал редко (по всей видимости, по наличию машины у дома опера ориентировались, дома я или нет), допивая чай, обратил внимание на подъехавшую «Тойоту 4 - Раннер», из которой высыпало несколько человек, поведение которых было похоже на историю встречи под Манежной площади с адвокатом. Здесь тоже было понятно, кто это, и смотрели они, показывая чаще на мой дом, чем на другие. Положение стало ещё более очевидным, когда я взял бинокль и подробно их рассмотрел.

Под ложечкой подсасывало, мало того, и машина оказалась знакомой, да и человека, бывшего за рулём, я видел раньше, когда высматривал Трушкина у «Петровки».

Странное дело, я всё сопоставил и, казалось бы, всё понял, но одно было нелогично — если нашли и знали, то почему не брали сразу? Ведь они должны были знать: если что-то почувствую — исчезну, и искать будет бесполезно, к тому же должны были понять или почувствовать, что «засветились», но… Ни они, ни я почему-то не соблюдали правил игры. Мало того, последние несколько месяцев один из моих Nokia отчаянно сигнализировал символом отомкнутого замочка, говорящим о возможном прослушивании, в принципе, нужно было снова менять все телефоны и все сим-карты, причём одновременно, но, я неаккуратно проверив, вставив новую «симку», только приобретённую, и увидел дисплей без изменения, а если бы слушали номер телефона, то изменения должны были быть, что и заставило поверить в лучшее.

Чувствуя какую-то надвигающуюся апатию — делать не хотелось ничего, кроме главной на сегодняшний день задачи: доделать отделку дома и сдать его в аренду, а потом — гори всё белым пламенем.

Сны, интуиция… Но почему не арестовывают — вот что меня сбило. Ибо был уверен, что будут «брать», как только обнаружат, и поддерживал в себе эту убеждённость, так как уверенность в том, будто обязательно пристрелят, и успокаивала — этого я уже давно не боялся, а, может, где-то в глубине души и искал. Единственное опасение было связано с возможным присутствием рядом близких мне людей во время этой перестрелки, как и планировали МУРовцы. Но, увидев логичное, мотивированное поведение «жигулей», я всё же решил вернуться, к тому же отец себя отвратительно чувствовал, и, возможно, времени оставалось не так много. Развернувшись и уже подъезжая ко входу, уступая дорогу на перекрёстке быстро едущей «Газели», как оказалось, нажал на тормоз последний раз на ближайший десяток лет.

«Газель» резко затормозила, и, не дожидаясь остановки, распахнувшиеся двери выпустили «маски». Понимая, что происходит, я заблокировал двери и уже взглянул в зеркало заднего вида — пусто, очевидно, они ждали меня у главного входа. Воткнутый рычаг переключения скоростей в положение задней передачи, надавленная педаль сцепления левой ногой, педаль газа под правой ногой молили сорваться в визге резины, развернуться на полном ходу и «валить», что есть мочи — всё реально! Правда, простреленный автомобиль и двигатель, которым я собирался заслониться, долго не протянут, ну так много и не надо. Армейскую операцию с прочёсыванием каждого метра Москвы организовывать никто и не будет.

Но вот смех — ехать никуда не хотелось, да и отделку дома я закончил…. а стрелять никто не стрелял. Люди в камуфляже занимали места, заслоняясь стойками, по краям лобового стекла, чтобы мне было неудобно палить в них, правда, как раз делать это было не из чего, я крайне редко носил с собой оружие, а последние шесть лет и вообще не имел такой привычки.

Понятно, что оно у меня было, и я буквально вчера его чистил, и оставил сундук с ним посередине кабинета. Но эти стволы были не для них, а вот их как раз смотрели в мою сторону.

Участившиеся приметы и предчувствие замыкающегося вокруг меня круга давали какие-то проценты на то, что это могут быть не милиционеры, и вот от этих-то, бывших «своих» или новых «чужих», я обязательно бы отстреливался. Если же быть совсем откровенным, то хранящееся в сундучке было для успокоения, а ушёл бы я тихо, на «мягких лапах», ни в кого не стреляя, и так же тихо надолго исчез, а вот потом, возможно, оно мне и понадобилось бы. Но так было бы, не окажись рядом семьи, а сунься кто-то, если бы рядом были они — не обессудьте…

…Так мы и стояли несколько напряжённых секунд, показавшихся вечностью, мне казалось, что каждое движение я заранее знаю, все они зависят от меня и от мною принятого решения. Дикое напряжение возрастало со скоростью развития ядерного взрыва, а мои шансы уйти катастрофически уменьшались, хотя сзади до сих пор всё было свободно — странное упущение, которое я оставляю на данную мне возможность выбора: либо сдаться, либо «теперь ты не обессудь». Сейчас я жил только этим мгновением, только о нём думал и только его переживал, но отчётливо понимал, что если что-то пойдёт не по плану «человеков с оружием», достанется всем: и супруге, и сестре с мужем с их бизнесами и друзьями, а ведь ещё несколько недель назад я мог уйти «дорогой спасения», которой отправил другого.

Что ж, каждому своё, надо попробовать их синициировать на крайние действия — с этой мыслью снял с передачи рычаг переключения скоростей, перевёл взгляд на человека со светлыми волосами, узнав в нём того, кого искал у «Петровки» по «Осиному» приказу, кого видел у своего дома, и чья смерть, возможно, могла бы состояться, прими я на это решение. Да, тут, как в футболе: не забиваешь в чужие ворота — получаешь в свои. Он сделал несколько шагов в сторону моей двери, держа наготове пистолет и, мне кажется, прекрасно понимая, что эта штука со мной справиться не поможет, направил его мне в лицо, показывая жестом, что неплохо было бы выйти. Курок был взведён, а крайняя фаланга пальца касалась бока спускового крючка, и мне подумалось, что если его чем-то неожиданно испугать, то палец обязательно дёрнется: «Всё, надоело!» — резко рванул дверь и так же вышел… палец не дёрнулся…

Дальше всё было как в дыму, который рассеялся, когда меня попросили сесть на пол минивэна, произведённого Российским автопромом, ноги были, как и руки, стянуты пластиковыми «браслетами», с той лишь разницей, что ноги оказались спереди, а руки сзади. Дверь открылась и Трушкин, уже тогда легенда МУРа, что-то говорил или спрашивал. Некоторые части тела поднывали, но было понятно — просит назвать паспортные данные. Отчеканив сегодняшние, реакцию долго ждать не пришлось — в ответ услышал свои настоящие, те, которые последние полтора десятилетия видел лишь на огромной плите на кладбище, приходя навестить упокоившуюся маму. Там меня всегда ждали, там мне было хорошо и спокойно. Там было единственное место, где я мог отрешённо и не задумываясь, говорить о всём наболевшем, где меня выслушивали и где я оставлял все свои камни, тяжелившие душу.

Приходя туда, я проникался настроением, которое принято называть «всё равно» и которое было и сейчас, правда, утяжелённое безысходностью и безразличностью ко всему происходящему. Я был не здесь и не желал оттуда возвращаться, но бьющееся сердце и окружающая всё же жизнь медленно возвращали меня в реальность, постепенно давая понять, что я остался жив.

Дверь «Газели» захлопнулась, машина тронулась, какая-то из «масок» сказала: «Не переживай, разберутся, если ошибка — отпустят».

Опёршись неудобно спиною о седушку и предаваясь разогнавшимся и теперь уже бешено текущим размышлениям, я ехал в новую жизнь, которая, я так надеялся, минует меня, и понимая, что теперь выбор направления зависит не от меня.

Не было ни страшно, ни грустно, ни обидно, но дурно от сознания того, что никогда больше не увижу тех, из-за кого не покинул Москву и не скрылся в каком-нибудь отдалённом уголке земного шара, или, хотя бы, бескрайней России. «Жена и дочка — никогда! Простите меня!» — только это я повторял про себя, другие слова в голову не лезли.

Иллюзий я не строил, прекрасно понимая: раз не пристрелили, значит, готовят ещё более страшную, по их меркам, участь — по делам моим.

Жизнь оставили — пока, но каково же было Садовникову Алексею — «Банщику», сидящему в бане вместе с «Усатым», так же скованным на полу перед «Культиком» и «Лысым», держащим в кулаках удавку! Господи, как давно это было! И сколько всего прошло с тех пор? И как я прошёл сквозь всё это, оставшись цел и невредим?

И неужели для того, чтобы пройти ещё более тяжелое испытание?! А может-очищение? Думая так, я не знал, что любимых чад своих Господь наказывает здесь, давая им шанс на покаяние. И один Он знает, чего мне этот шанс будет стоить, хотя силы, спокойствие и уверенность в том, что всё закончится хорошо, Он даровал мне на эти три года следствия и судов на троих.

Душа рыдала, но слёз не было, хотя я прощался с этим миром, а более всего с теми, кто составлял основу моего не заслуженного мною счастья. Про себя я желал им всего хорошего, нового обретения семейного очага и благополучия. Успокаивало лишь то, что успел их обеспечить, и обеспечить без какого-либо налёта «кровавых денег», средствами, заработанными не на чужой смерти, а «мирным» трудом и без чужого горя.

Артериальное давление не давало вдохнуть полной грудью, пульс сдавливал каждым ударом щитовидную железу. Но крепкое здоровье и натренированное тело легко справлялись с этой нагрузкой, как и привыкшие к управлению мимикой и жестикуляцией нервы, сдерживающие вырывающиеся эмоции и волнение.

Ноги затекли, и пришлось пару минут стоять у входа на территорию Петровки, 38, прежде чем я смог идти самостоятельно. Странно, но я чувствовал неспешность, незлобность и даже какое-то уважение людей в масках. В конце концов, может быть, это и было молчаливое чувство взаимного профессионализма, что я впоследствии ощущал при каждом выезде из тюрьмы на следственные действия со стороны офицеров ОМСН. Не было ни неприязни, ни, как ни странно, осуждения, но проявление участия и даже странное желание поддержать. Может быть, они знали больше того, что я предполагал и мог сказать кому-нибудь сам. Хотя внутреннее напряжение никого из них никогда не покидало. Спец, есть спец. И дай Бог вам, господа офицеры, здоровья и удачи.

Здравствуй и ты, «новый дом»!

АНАБАСИС К ПОКАЯНИЮ

«Я не знаю, Кто рисует картины жизни на холсте памяти, но Кто бы Он ни был, — Он взял кисть в руки не для того, чтобы точно воспроизводить всё, что происходит. По своему вкусу Он одно отбрасывает, другое оставляет. Малое он может сделать большим, большое — малым.

Он без малейшего колебания может отодвинуть назад то, что было впереди, и выдвинуть вперёд то, что было сзади. Ведь Его дело писать картину, а не летопись…

…Краски, которые Он нанёс на эти картины — это не просто отражение внешнего мира, они принадлежат самому художнику, Он оросил их кровью своего сердца, — вот почему эти картины нельзя было бы использовать для свидетельских показаний в суде».

Рабиндранат Тагор. Воспоминания

Петровка, 38

Древние искали факт, а мы — эффект; древние представляли ужасное, а мы ужасно представляем.

Гёте

Это были одни из самых напряжённых часов моей жизни. Ближайшие три года ещё будут такими, каждая минута которых — на вес золота, каждое сказанное слово — на вес года, проведённого в колонии, малейшая невнимательность — и без того обширные сети, в которые я уже попался, ещё больше запутывали положение при попытке выпутаться.

Раз меня не пристрелили, значит, хотят выжать и ободрать как липку. Финал был понятен. Невольные мысли с сожалением об отмене смертной казни давили пессимизмом, но врождённый оптимизм всё же каждый раз побеждал, усиливая надежду хоть на что-то. А какое-то удивительное внутреннее состояние, постоянно убеждало в лучшем исходе.

В конце концов, глубинное «Я» раздвоилось, и каждая половинка, заключив договор о примирении, переживала о своём, не принимая никаких маневров друг против друга.

Рассудительная логическая материальная часть рассудка чётко понимала, что ожидает человека, сделавшего, пусть поначалу и по стечению обстоятельств, пусть и останавливающегося, но сделавшего своей работой, в том числе и убийства. Единственный замок, который она могла построить для своего хозяина в будущем — замок на «Огненной земле» или в «Чёрном дельфине».

Интуитивно же духовная часть будучи идеалистической и опирающаяся на высшие материи, о которой мы сами и не подозреваем, в обратном, конечно, не переубеждала, но усердно уверяла, что всё происходящее зависит не столько от меня или кого бы то ни было другого, но от Чьего-то непознаваемого замысла, понятного только Ему, и нами лишь предполагаемого и интуитивно предчувствуемого и то от части.

Но все эти мысли оформились после, сейчас же впереди были четырнадцать часов тягомотной борьбы с хитростями, ловушками, обхождениями, уловками, выстраиванием новых бастионов и вариантов.

Мотивации никого не волновали, лишь факты, подтверждающие имеющуюся информацию — с одной стороны, и выяснение её количества — с другой, моей стороны. Люди менялись, вопросы повторялись, мозг работал, пытаясь соответствовать давящему напору, чтобы совместить теорию осуществления допроса с тактикой сопротивления ему и необходимостью выбрать и создать ту базу защиты, менять которую на протяжении всего остального времени будет нельзя, но лишь жёстко её придерживаться, мало того, защищать и доказывать.

Я не был Дон Кихотом Ламанчским и вряд ли им стану, и у меня никто не мог отобрать надежду, а раз так, вряд ли я умру, по крайней мере, сам от её потери.

В арсенале правосудия были только речи ранее арестованных — никто ничего не видел, не было ни отпечатков, ни физиологических артефактов, ни одного свидетеля, но имелось с десяток показывающих в мою сторону: «Да, да, да — это он, он всех убил, нашёл и убил, убил, убил! У-у-у-б-и-л!»

В принципе, закон был обезоружен бездоказательностью, но на нём была уздечка, состоящая из административного ресурса, с возможностью воздействия на меня как угодно: силой, шантажом, судьбой родственников, их бизнеса, благополучия и так далее. Мало того, всё это подкреплялось опытом уже прошедших предыдущих судов над моими подельниками, за которыми я, естественно, очень внимательно следил и уже понимал, как эта сбруя действует, при всём притом особо не нуждаясь в доказательствах, а опираясь лишь на внутренние убеждения, пусть даже и не расходящиеся с истинным положением дел. По словам господина Жеглова, именно по этим убеждениям, пусть и не поддерживаемым законом: «Вор должен сидеть… и будет сидеть». И точка зрения господина Шарапова, с его юридической законностью, пусть нервно курит в сторонке.

Все свидетельские показания, и я это знал доподлинно, и ещё до ареста, были лишь о том, что меня когда-то, очень давно, видели на каких-то встречах в обществе Григория или Пылёвых, обо мне кто-то что-то сказал, и эти кто-то уже все мертвы, а значит — и подтвердить некому.

Да и что подтверждать? Мало ли кто что и кому говорил в своей жизни. Все, кто меня видел когда-то, подтверждали, что было это лет десять назад, за исключением одного раза — празднования Нового Года в 1999 году, на острове Санта-Круз де Тёнериф, но и это ни о чём не говорило.

Предъявленные мне сегодняшние основания для задержания: подготовка убийства мадам, ведущей арбитражное дело в судах со стороны ранее упомянутого НПО, — не имели оснований и, мало того, и фактических подтверждений, для которых и не было ни какой почвы. Я и МУРовцы доподлинно знали, что реальное обвинение не может подняться выше несанкционированного прослушивания телефонных переговоров, а имеющаяся у них запись разговора двух моих, на сегодняшний день, подчинённых, давала понять о готовящемся прыжке человека — «дикого прапора» — на капот её машины, едущей во дворах на малой скорости, с единственной целью: не дать ей появиться на судьбоносном суде, что могло бы решить дело в нужную сторону. Её отсутствие не могло отложить суд, потому что был и второй представитель НПО, равный по полномочиям, но не по способностям и возможностям применения своих знакомств — просто пока ещё девочка-студентка, что давало шансы на успех.

Жизни и здоровью чиновника в юбке ничего не угрожало, как теперь не угрожал и шантаж по имевшимся у меня материалам прослушивания телефонных переговоров и слежки. И я понимал: МУРовцы знают это точно, хотя и могут «раздуть» и, наверняка, сделали бы это, доведя дело до суда, ведь как-то прокурор подписал санкцию на арест. Главный козырь, который у них был и о котором мне удалось узнать в процессе допроса: их намерения в отношении родственников и семьи не оставили бы камня на камне, муж сестры был бы арестован, его бизнес погиб, как и всё, что давало средства для вполне приличного их существования. И что интересно — почва, с точки зрения юриспруденции, вполне могла использоваться для законного доведения до процесса, который, скорее всего, опираясь на однобокие показания, которые имели место быть, отпустил бы за недоказанностью, но, вероятно, через два года после ареста, чего для своих родственников я допустить, разумеется, не мог.

Затем, доказать что-то, находясь в тюрьме очень трудно, хотя бы из-за быстро иссякающих ресурсов, либо конфискованных, либо уходящих на содержание защиты, не говоря уже об очень ограниченных возможностях. Я не мог позволить себе подобную роскошь и лишить благосостояния и положения близких мне людей, ни в чём не виновных, но могущих пострадать из-за того, что сделал я когда-то.

Мало того, мужа сестры вполне могли обвинить в участии в ОПГ, а это от 8 до 15 лет, чего требовала противная сторона по арбитражному суду, что я воспринял, как полное отсутствие совести у этих людей (нельзя переводить ради своей выгоды арбитражное в уголовное — это обязательно «аукнется»), хотя оснований к этому не было — как управляющий он был нанят один раз для продажи фабрики, производящей из отходов картонную упаковку, но расторг договор о найме в связи с тем, что подготовленная уже сделка сорвалась из-за разгильдяйства нанимающей стороны. И вся вина его заключалась лишь в дальнем родстве со мной.

А потом, по предыдущим судам и приговорам я доподлинно знал, что все судьи верят «безупречному» слову Грибкова-«Булочника», не требуя фактических доказательств. То есть осуждён я буду в любом случае, и в основном — за жизнедеятельность в ОПГ, что оставляет мало шансов когда-нибудь выйти на свободу, а раз так… В конце-концов, я предложил Трушкину, под его честное слово (и надо заметить, господа преступники, он его сдержал) — в обмен на чистосердечное признание по ряду преступлений, в основном, убийств, совершённых мною, не трогать ни родственников, ни друзей, хотя бы по той простой причине, что они действительно непричастны.

Замечу, что потуги на это, как и желание обвинителей на судебном следствии, скорее всего, с подачи опять-таки представителей НПО, были, но слово осталось нерушимым. И, кстати, МУРовцы самочинно взяли на себя обет помощи и защиты, в случае необходимости, для моей семьи.

Противостояние этих суток закончилось приездом представителя прокуратуры господина В.В. Ванина, который оформил надлежащим образом юридическую часть и явку с повинной, выглядевшую как самовольная выдача оружия и боеприпасов к нему — дюжина «стволов» и несколько сот патронов. И я, и сотрудники понимали, что центр моего кабинета в доме — не то место, где можно этот складик пропустить (за день до ареста, почистив оружие, ящик с ним я оставил на видном месте, под столом, где найти его не составляло проблемы), но на мой аванс ответили своим. После подписания бумаг, при визировании своей подписи, когда, кстати, я долго вспоминал, как она выглядела и смотрел на получившееся, потому что не видел (подпись и фамилию) и не пользовался ими полтора десятка лет — сердце ёкнуло.

Ввиду занятой мною позиции, была дана команда на мягкий обыск квартир и домов, где уже несколько часов без света сидели перепуганные взрослые и дети, и эту «мягкость» я тоже воспринял, как уступку, хотя удар для близких этими мероприятиями сам по себе был жестоким, ведь никто из родственников даже не подозревал о моём фееричном прошлом.

Все четырнадцать часов допросов на столе передо мной лежали четыре телефона, обнаруженные при мне во время ареста, один номер из которого милиционерам удалось узнать, его-то они некоторое время и прослушивали, благодаря чему и появились около больницы. Чем ближе к вечеру, тем чаще они разрывались от звонков, прежде всего ударяя по сердцу. Я знал, кто звонит по каждому из работающих телефонов, и мысленно прощался с каждым абонентом. Больше всего поступало звонков от

Ирины и, в конце концов, когда всё закончилось, я даже отказался от предложенной возможности поговорить с ней или с сестрой, чтобы объяснить ситуацию — был уверен, что если какие-то отношения с кем-то и продлятся, го духовность и конечность их предопределены тем, что они обо мне сегодня узнали. Отчасти я был прав, но лишь отчасти и далеко не в отношении всех.

Если вернуться к причине моего ареста, не имевшей под собой ни одного факта подтвержденного нашими действиями в соответствии с надуманными предъявленными статьями УК, могу сказать следующее: в случае с подобным мне персонажем, нужны ли они!?

Закон — законом, но в отношении себя (и только в отношении себя) я пожалуй соглашусь с таким методом работы даже одобрю — ибо и сам поступал так же, вспомнить хотя бы принятое мною решение в отношении моего шефа Гриши «Северного».

Уверен, что и МУРовцы прибегли к подобному в виде исключения. Почему уверен? Да потому что до поголовных арестов, после распада «профсоюза», за год до этого, то есть во время, когда он еще существовал, опера предлагали «главшпанам» другие пути решения, которые несколько раз были отвергнуты последними. А раз так, значит шли поступательно, пробуя все варианты.

Мало того, можно предположить, а это после «Осиных» слов, сказанных им во время временной (на пол года) экстрадиции из Испании в Россию, о том, что до окончания его срока в этом королевстве, милиционерам еще дожить надо, что мысли об охоте на них начали воплощаться в реальную угрозу, и тем больше, чем реальнее становилась моя личность, превращающаяся из легенды в факт.

Я не заметил идиотов среди оперов МУРа, они очень хватко вычленяют наиболее важное из информации, возможно кто-то из задержанных рассказал о поставленной передо мной задаче по их устранению, и здесь, знаете ли все решают мгновения…

Для следственной группы видимых причин для своего ареста я не давал, но это не значит, что их не было, тем более оперативная информация указывала на меня, как на человека не только устранившего Квантришвилли, Глоцера и еще нескольких, в поисках убийц которых они стоптали не одну пару обуви, но и который в любой момент может исчезнуть… навсегда… благо и подготовка и возможности это позволяли.

По всей видимости по-другому со мной было нельзя, наверняка и я бы на их месте поступил так же, мало того и арест планировал бы в подобном же месте (никакой бесчестности я в выборе места ареста не нахожу — одна из скоропомощных больниц города Москвы), и при тех же обстоятельствах, хотя бы потому, что в праве предположить перестрелку в других условиях, и здесь, будучи профессионалами, милиционеры учли и эмоциональное мое состояние — ведь мы с сестрой везли в больницу тяжело больного отца (правда в разных машинах), и скорее всего безоружность для подобного мероприятия. В том-то и дело, что предположения и оперативная информация, которые никогда не дают ни полной и доподлинной картины, и не освобождены от ошибок, а раз так, то лучше всегда отталкиваться от самых худших вариантов.

В ином случае не исключена ситуация, когда придется не делить лавры, но оплакивать погибших товарищей или посторонних граждан, родственникам которых еще, между прочим и в глаза смотреть, и прощение просить надо.

А о том, что профессионал должен по городу передвигаться без оружия и другого, пардон за выражение, «палева», пользуясь всеми средствами от внешнего вида, до поведения, чтобы обращать на себя минимум внимания, и до умения превращать любой конфликт или встречу с представителями силовых ведомств во что угодно, только не в свое задержание, упоминать, кажется, и излишне. О потому и я никогда, за редким исключением, не имел с собой ни оружия и ничего другого подозрительного или запрещенного, даже маленького ножа (зонт со скрытым стилетом, лезвие в шариковой ручке или острое жало в бляшке ремня — не в счет), о чем знал лишь я один, соответственно не сообщая о своей безоружности ни «соратникам», ни милиции.

Ну вот, как-то так…

* * *

Около двух часов ночи я оказался в камере Петровского ИВС, где мне предстояло провести, в пику обыкновенным «не более десяти суток», тридцать шесть.

Всё тело ломило, запястья рук после наручников, да и сами кисти не чувствовались и не слушались, но были одной большой стреляющей на каждый удар пульса болью. Сокамерник, тихий и спокойный, разумеется, — подставной милиционер, и другого быть не могло, имевший в своём распоряжении коробку рафинада и чай, услужливо предложил стакан уже заваренного с сахаром, чая.

За всё предыдущее время допроса — только чашечка кофе, вызвавшая страшную сухость во рту, и принесённый из сочувствия ОМОНоновцем бутерброд, купленный за его кровные (за что спасибо огромное), и всё. А выжато было килограмм пять живого веса — и бешенной эмоциональной, и сердечно-сосудистыми перегрузками, которые еще сопровождали мое существование дня два, лишь на время восстанавливая пульс — вот к чему, оказывается, готовился я постоянными тренировками.

Переживая это, трудно себе представить, что и как переносили люди в тяжелейшие годы сталинских лихолетий, когда конвейерные допросы продолжались сутками и всё на ногах, без сна и пищи и, более всего страшно, что незаслуженно. Эти мысли успокаивали и переносили в другую плоскость, хотя тоже какого-то бессознательного бытия.

Два дня прошли почти в одной позе — лёжа, в попытке заснуть, чтобы дать хоть какой-то отдых головному мозгу, чего не получалось из-за повышенного давления.

Казалось, весь организм работает только на выделение адреналина, повышенное содержание которого высушивало тело и заставляло работать голову с невиданной энергией и скоростью.

Мысли не появлялись, а как будто вытягивали друг друга, причём одна предыдущая — несколько последующих. Превалировали из них те, которые несли из памяти информацию о чём-то, оставленном у кого-то, кому-то сказанном, неосторожно забытом, написанном, не уничтоженном и, возможно, уже найденном. Рассудок, уже воспалённый, придавал каждой мелочи огромное значение, ведь не было надежды на то, что опера намётанным взглядом что-то пропустят или случайно не найдут.

После того, как мизерный шанс, приведший к моей поимке, сыграл свою роль, мелочи перестали существовать, теперь каждая песчинка, каждый взгляд имел смысл. Поначалу было сложно и хотелось всё бросить, но неуёмное моё существо заставляло не падать духом, заставляло «сбивать масло из молока лягушке, желающей выжить», и я взбивал.

Поняв, что объяснить всё в записях, которые попали и могли попасть следствию, сложно, нужно было отдать главное из того, что их интересует. А после думать, как это представить на суд людей, которые будут решать мою судьбу, с наиглавнейшем условием — как можно меньше нанести ущерба другим судьбам.

Больше всего я опасался, что по отдельным записям и фотографиям следствие может ошибочно задуматься о причастии к чему-либо невиновных, но имеющих ко мне отношение людей. Моя подозрительность оказалась излишней, все мои слова проверялись, ни одно не было принято лживым, а потому и вера в каждое из них со временем стала непоколебимой, и скоро, поняв это, я смог сконцентрироваться на своей защите. Мало того, довольно скоро уяснив, что отвечать за всё буду только я, и даже тень от меня не упадёт на близких сердцу людей, от чего стало легче и проще не только жить, но и дышать…

…Выданный матрац оказался несколькими маленькими кучками свалявшейся ваты, зашитой в подматрас-ник, по всей видимости, видавший смерть не одного постояльца, начиная ещё со времен «царя Гороха», так что лежать можно было безболезненно минут тридцать, предварительно собрав две небольшие кучки — одну под газобедренный сустав, вторую — под плечо, если на боку, и под спину, если лежать приходилось на спине.

Сокамерник старался быть ненавязчивым и вежливым, его вкрадчивая любезность и неполная понятливость с редкими переспрашиваниями не оставляли никаких сомнений в его специальном рядом со мной нахождении. Но я не был зол, скорее — благодарен за вовремя и так кстати приготавливаемый им чай. К тому же на третий день сокамерники начали меняться каждый двое суток, в основном это были наркоманы, находящиеся в стадии ломок. Стоны, рвота, беснование, удары в стену, в дверь, крики о помощи и требование каких-то таблеток стали сущим адом по сравнению с предыдущими двумя днями.

Кипятильник хранился на складе, а кипяток развозили то ли раз, то ли два в день, но «милиционеру» выдавали по первой просьбе. Ничего, кроме чая с сахаром, я больше не брал, а трёхразовое питание, на удивление вкусное и качественное, оказывается, развозимое оттуда же, откуда поставлялось в школы Москвы, я начал употреблять понемногу только на третий день ареста.

Тогда же, приходя в себя после длительного марафона самоистязания разума, начал заставлять себя и заниматься, тренируя пресс и отжимаясь до пота от пола, явно начиная оживать.

Было ещё чем бороться. Тщательно выискивая признаки и последствия апатии, уничтожал их на корню. Скажем, лёжа, вперев безучастный взгляд в потолок, человек раз за разом прогоняет в мыслях своё положение и убеждает себя в безысходности ситуации, не находя выхода сиюминутного, чем убивает желание не то, чтобы защищаться, но и жить, потихонечку скатываясь в состояние апатичной «уточки» и становясь, как говорят здесь, «чёр-том». Проявляется это по-разному, но в основном в нечистоплотности, нерациональности или в потере какого-либо интереса к жизненно-важному. Такие перестают мыться, чистить зубы, стираться, подыматься с постели, читать (хотя читает в тюрьме малая часть населения, а пишет письма — ещё меньшая), не реагировать на происходящее. Такие не снимают тренировочных костюмов по месяцу, спят в них же, укрываясь одеялом без простыни через месяц начинаю, мягко говоря — попахивать.

Бывалые или душевные сидельцы, а также «перво-ходы» пытаются помочь — в основном, из-за воздействия упавших духом на них же самих, как морально, так и вонью, и всем соответствующим негигиеничным, выводя из такого состояния. Но победить себя может лишь сам человек.

Добивает и опасение перед неведомым, перед злом тюрьмы, резкая перемена обстановки и умаление возможностей. Система делает всё, чтобы показать и объяснить тебе, что ты теперь бесправная пыль, имеющая только обязанности, твой бог — любой, кто в погонах. Но по прохождении времени, привыкая друг к другу, и в тех случаях, когда обходится без взаимных инсинуаций, могут появиться и человеческие отношения, обычно выражающиеся в обоюдных приветствиях, более льготном отношении, а иногда даже — во взаимном уважении, но не больше. Вся остальная болтовня, вроде «как я его», принята у арестантов для бахвальства — пустое занятие, хоть порой и действует на их авторитет.

Обычно такие горлопаны были никем на свободе, да и здесь из себя ничего особенного не представляют, но могут стать той искрой, которая обожжёт, разгоревшись в пламя, каждого, даже не желающего участвовать. Через пару лет их поведенческие привычки заводят их, незаметно для них самих же, в леса начальной стадии шизофрении. Правда, они бывают полезными, если найти применение их безудержной нерациональной энергии.

Думая о своей ситуации, я понял, что бессмысленно вспоминать все огрехи и возможные ляпсусы, нужно просто постараться определить необходимые ответы, и, в случае невозможности их удовлетворительной мотивации, понять, как выходить из создавшегося положения. Ещё раз взвесив всё, я пришёл к выводу, что у меня нет больше выхода, кроме как сыграть с нашей судебной системой ва-банк. То есть надо давать показания о содеянном лично, постоянно объясняя мотивы, причины и действительную безвыходность, этого требовало и откуда-то взявшееся желание покаяния.

Закон мог пойти навстречу и постараться учесть признание и раскаяние, без которых суд все равно состоялся бы, но с необходимостью увеличивать маловесное, что мог родить «Грибков», а то и что-то фальсифицировать, чего, даже имея мои признания, обвинитель — прокурор — избежать не смог.

И, конечно, я понимал: предстоящие суды над теми, кто уже прошёл следствие, и их тяжелейшие приговоры будут толкать некоторых из них на что угодно, лишь бы облегчить свою участь, что в полной мере доказывается сегодня. Кое-что могли сказать и уже пойманные «главшпаны» — я не витал в облаках и понимал, что после первого суда и они начнут спасаться. Как они это будут делать, покажет и показало время. Об Андрее сказать ничего не могу, но Олег и ещё несколько человек забросали противоречивой информацией и грязью всё окружающее их пространство, причём иногда их показания далеко не представляли правды, что тоже учитывается следователями. Порядочность старшего Пылёва пока вызывает уважение, но впереди ещё суд, и кто знает-останется ли он «последним из могикан»?

На радость следственной группе, первый же допрос увенчался для них многообещающим рассказом и стал настоящей удачей. Для меня же — лишь подтвердил правильность принятого решения, конечно, по вторичным и третичным признакам, но в моём случае и этого было много.

Несколько раньше появился, как ангел, первый адвокат, хотя воспринял я её как симпатичную девушку с приятным голосом и обнадёживающей интонацией. Анастасия — человек мне знакомый и известный, представляла ранее в арбитражных судах интересы части бизнеса консорциума, где работал один из моих родственников, а значит-ей можно было верить. Я ухватился за нее, как за соломинку утопающий, её присутствие разряжало обстановку допросов, а своевременная улыбка давала понять, что произносимое мною, как минимум, звучит правильно. Ну и, конечно, большое успокоение приносили вести из дома, пересказываемые женщиной о женщине так, как мужчина вряд ли смог бы это сделать.

Более всех обрадовала весть, подтвердившая заключённый договор — никого из родственников и близких не арестовали, никаких статей не предъявили, а проведённые обыски не причинили никакого вреда, хотя и были очень полезны для следствия, особенно найденной частью архива у Александра («Санчес»), который тот, перепутав, не уничтожил.

Сергей, один из моих помощников (его я заметил ещё в первый день на том же этаже, в кабинетах, где допрашивали и меня), дал полные показания, причем, в большинстве случаев, о ком угодно, но не о себе — в общем-то, то, что от него просили. Это ещё раз подтверждает правильность моего выбора и заключённой сделки. Погорелов-«Санчес» — электронных дел мастер, умница-изобретатель, прошедший своё армейское поприще до звания капитана в ГРУ, сумел убежать. Он проводил сигнализацию в доме у сестры, и его в спецодежде приняли за электромонтёра, а когда спохватились — у него уже и пятки мелькать перестали.

Он придёт сам через две недели, сильно навеселе, с требованием вернуть ему изъятый паспорт — очень отчаянный и честный человек. Кстати, за бороду, которую отрастил Александр, и из-за которой постоянно имел неприятности со стороны администрации, тюрьма дала ему новую «погремуху», с которой он до сих пор и идет по жизни — «Борода».

На следующий день, после задержания, появилась первая небольшая передача с необходимыми бытовыми и гигиеническими средствами и, конечно, немного пищи. Самое необходимое в тюрьме — чеснок, сало, сахар и чай, для курящего — сигареты. После появился и кипятильник.

Соседи менялись, как я сказал, каждые два дня, что редко позволяло сосредоточиться — ведь у них были не только те же переживания, правда, с гораздо более лёгкими перспективами, но и физические муки, связанные с наркотическими ломками. Они сходили с ума, делая тоже самое и со мной. Поначалу я пытался помочь, но потом, осознав тщетность усилий, старался создать вокруг себя кокон и впоследствии уже не обращал на это внимание. В виде контраста, примерно раз в неделю, ко мне подсаживали какого-нибудь тихого и спокойного человека, например, интересного по поведению и лексикону, уже в годах, мошенника. Подобным я особо настойчиво втолковывал, что не собираюсь уходить от ответственности, впрочем, ничего конкретно не рассказывая, но обязательно показывая своё стремление к жизни. Через день-два подобные товарищи исчезали, и вновь проблему составляли наркоманы, адаптационные муки которых я переживал вместе с ними, коротая часы в их стонах, рвоте и бесновании, постоянном требовании врача и таблеток, что по прошествии мучений сменялось неумолчными рассказами о наболевшем и любимом, то есть любой теме, которая касалась наркотиков.

Многие из них рассказывали, как «подсаживали» новичков, в том числе друзей и жён «на иглу». И не дай Бог, если подобных соседей оказывалось двое — даже я, не ребёнок и, в общем-то, здоровый психически человек и даже преступник куда серьёзней их, удивлялся гадости, низости и подлости жизни этих больных людей, в основном, заключавшейся в поиске и приготовлении новой «дозы». О том была и вся их болтовня. Но они ли виноваты в этом? Или те, кто своим попущением или специально сделал страну притоном, наводнив её любыми наркотическими средствами и попуская их продажу, начиная чуть ли ни с детских садов, и словно подталкивая к ним доведённых до депрессии людей, от молодых и заканчивая кем угодно?

Уверен, что это диагноз, и не могу понять тех, кто думает иначе, называя это лёгким отдыхом или редким отвлечением, возможно, уже оправдывая себя, близких и, может быть, понравившихся им людей.

Небольшое исключение составляют люди, имеющие деньги в достатке. Эти не опускаются до низости и подлости в добывании средств для следующей дозы, а если и предлагают кому-то, убивая несознательно, то уже из-за своей отстранённости, не понимая, что делают.

После тридцати шести дней общения с данной кастой «неприкасаемых», я возненавидел их братию, и пусть простят меня эти несчастные люди, но каждого из них я считаю убийцей, убийцей хотя бы самого себя!

Случайное знакомство с одним из них имело ситуацию казуса, заключавшейся в истории несколько годичной давности. Пожалуй, стоит вкратце рассказать её.

Когда-то, отъезжая от одного магазина сантехники в районе метро «Электрозаводская», я заметил двух кавказцев, крутящихся рядом с моей машиной, но времени не было, да и ехать было недалеко. Большой, мягко едущий «Mercury Grand Markus», ходовые качества не потерял, и я особо не задумался о причине их любопытства. Доехав до квартиры, где на тот период находился мой архив, я бегло осмотрел колёса и, ничего не заметив, поднялся наверх. Меня всегда больше волновала безопасность и всё, с ней связанное, но не «барсеточники» и их методы работы.

Через несколько часов, уже отъезжая, заметил, что плавность хода исчезла и послышалось какое-то песочное шуршание — одно из колёс было спущено. Меняя его около детского городка, под радостные визги малышей и окрики мамулек, я заметил, что одна из них, держа ре-(>онка на руках, уронила коляску на бок. Пока я помогал ей поднять коляску и водрузить обратно все из нее выпавшее, услышал сзади звук закрывающейся двери, а, обернувшись, увидел улепётывающего с моей сумкой низкорослого грузина.

Сначала, погнавшись за ним, держа в одной руке крестообразный ключ, я подумывал выхватить «Браунинг», на редкость оказавшийся со мной ввиду предстоящей встречи, но после одумался — рядом были дети. Метнул и заднее стекло удалявшейся «99 модели жигулей» железяку, раскроив рассыпавшийся «триплекс», запомнил номера и, судорожно перебирая в памяти, чего лишился, пошёл доделывать начатое — менять колесо.

Мамульки охали и ахали, совершенно не представляя, чем всё могло закончиться, ещё минут десять я выслушивал возмущенные реплики по поводу наводнивших Москву гастарбайтеров и их поведения, а после отчалил на своём автокорабле. Действительно: ладно были бы свои — славяне, но эти же даже не изобретательны и, как оказалось в последствии, работали с настоящими авторегистрационными номерами. Как бы они почувствовали себя, если бы я на их головах стал бы доказывать свою профпригодность?

Если задуматься с точки зрения националиста, а я именно крепок этим нормальным, здоровым и настоящим чувством, причём присущим каждой нормальной нации (просьба не путать с нацизмом), и не совсем понятно, чему удивляются некоторые правозащитники, обвиняя кого-то в нём, в большинстве однобоко и, как правило, только славян.

А вы, пардон, видели когда-нибудь представителя горных республик, да что там — даже Европы или Америки, и не националиста: не гордящегося своей страной, нацией, её историей, не желающего её процветания и благополучия, и не имеющих желания поставить на место зарвавшихся в своем поведении приезжих из других стран? Я не встречал. Как, впрочем, не встречал и ни одной славянской «бригады» на территории Кавказа, зато только ленивый из них не организовал что-то подобное на территории многострадальной России-матушки.

Я не против гостей и не против соседей — грузин, армян или абхазов — на одной лестничной клетке, совершенно чётко понимая, что народы эти обладают историей не менее древней, чем наша, и так же полной несчастий и войн, заставляющих менять не только место жительства, но и свою родину. Но почему не жить в общей семье народов, а лишь по привычке пользоваться открытой при СССР кормушкой? На этой территории тоже проживают люди, и им так же тяжело, как и в прилегающих бывших республиках. Им очень не нравится, когда на детских площадках режут и освежёвывают баранов, пинают их стариков, не уважают культурные традиции, навязывая свои, и при всём притом официально просят защиты от нападок русских националистов. А ведь получалось когда-то, и энциклопедии, начиная от «Брокгауза и Эфрона» и заканчивая современными, просто пестрят фамилиями разных представителей чуть ли не всех национальностей, которыми гордится Русь.

Моя семья по отцу родом из Грозного. Когда я был там последний раз, коренное население было русским на 80 процентов, причем издревле — терским казачеством. Моя бабушка в начале 90-х умерла, оттого что не смогла перенести происходящего вокруг, дядья — кто пропал без вести, кто убит; дома — либо отняты, либо куплены за копейки. Таково тогдашнее отношение к коренному населению РФ.

История имеет одну забавную привычку — бить хвостом тех, кто в своё время поступил несправедливо, может, поэтому имеет место волна в центральной России, подымающаяся от обиды за своих братьев на бывших территориях Советского Союза, не имеющих почти нигде фактического равенства в гражданских правах.

Но даже я, человек, знающий о криминале изнутри, порой удивляюсь процентному соотношению нашего брата по национальному признаку — коренное население п нем далеко не на первом месте, хотя и является пока большинством, населяющим Российскую Федерацию.

Так вот, был бы это славянин, об оружии я даже не задумывался, но, разглядев черты лица убегающего, еле удержал себя от желания раз и навсегда отвадить его от понравившегося занятия.

И вот представьте себе, только убрали из камеры двоих, отошедших от ломок и начинающих более-менее внятно говорить и думать, как дверь открылась и ввалился маленький, заросший, с чёрными юркими глазами кавказец, с чертами лица, показавшимися знакомыми. В памяти что-то блеснуло, но было не до того, мысли плющили о потерянном, казалось, навсегда, и лишь когда стоны и вопли обрели непревзойдённую навязчивость, пришлось вспомнить о соседе.

Попросив позвать врача и получив обещание «коридорного» передать эту просьбу с надеждой появления доктора через час, я посмотрел на свернувшегося в комочек бедолагу. Ещё раз что-то заставило насторожиться. Со временем память на лица стала практически идеальной, и стоило где-нибудь, когда-нибудь обратить на долю секунды на кого-то внимание, обязательно, увидев его ещё раз, пусть даже через 10 лет и изменившегося, обязательно вспомню не только где и когда, но и при каких обстоятельствах мы встречались. Вспомнился и тот день с проткнутым колесом и украденной сумкой. Я присел на корточки, повернул его искажённое муками лицо, но спрашивать у него что-либо сейчас было бесполезно, и я отложил это, как хоть какое-то развлечение, на потом.

Удивительно, но к нему не было ни злобы, ни какого-либо желания отомстить, наоборот, ещё пришлось поделиться и чаем и сахаром-тюрьма всё-таки, а здесь и враг может стать таким же лишенцем, как и ты.

Напомнить ему о себе я не успел, меня рано с утра «подняли» в следственную комнату, а по приходу соседом был уже другой, как оказалось, такой же тщедушный наркоман-«барсеточник».

* * *

С самого первого дня я отчётливо понял, что дело моего спасения — только моя личная забота, прежде всего, из-за эксклюзивности и ужасности рассматриваемого на моём процессе. Близкие могли только поддержать, накормить, оплатить адвоката, и это тоже очень многое, хотя ничтожно мало по сравнению с тем, что пришлось сделать самому. Понятно, что основная ювелирная работа предстояла на суде, но тяжелейшей была и подготовка, в виде сбора данных, анализа материалов дел, а до того — хорошо и тонко продуманных показаний с обязательно акцентированными мотивировками, ведь именно ими и только ими будут пользоваться не только мы с адвокатом, но и представители обвинения, потому что кроме них никакой конкретики более нигде не содержится, как, в принципе, и фактов. Поэтому главным своим обвинителем на суде должен стать именно я.

Любой неудачный кусок контекста, который можно вырвать, казалось бы, из хорошо составленного текста, может быть использован и обращён против тебя же. Единственная возможность парировать — это вспомнить, что было написано до и после прочитанных предложений. Мало того, нужно восстановить и интонацию, с которой они были произнесены на допросе, а это всё вместе — более 100 томов, по несколько сот листов в каждом. Поэтому, вспомнив, что написано, необходимо ещё правильно сориентироваться и апеллировать, уничтожая эту позицию оппонента, уничижая сразу и его, но не в коем случае не как человека, а либо как профессионала, либо как плохо подготовившегося и допускающего ошибки, на которые права не имеет. При всём притом, что перед каждый выступлением обвинителя звучали мои же собственные повествования о содеянном во всех подробностях и красках, а всё, после этого сказанное прокурором, могло иметь задачу умалить произнесённые мною мотивы преступлений, а не доказать само содеянное, в чём имелось моё полное признание.

Все мы люди, все устаём, и всегда благодарны поддержке и возможному юмору. Поближе узнав друг друга, и следователь, тогда ещё И.А. Рядовский, а после и В.В. Ванин, в унисон с адвокатом уверяли, что нужно раскрыть своё настоящее «я» на суде, раскрыться душой, даже если туда захотят плюнуть — возможно, моя сущность, которую они рассмотрели, не совсем чёрная, и позволит хоть чуть перетянуть на свою сторону симпатии. Звучит фантастично, как это сделать — вообще непонятно, но, по всей видимости, отстранившись от суеты и впустив всех желающих, дав им рассмотреть всё, до мельчайших подробностей. Что-то увиденное там позволило совершиться чуду, что, в конечном итоге, предоставило мне возможность писать эти строки не с «Огненной земли» или «Чёрного дельфина», а из обычной колонии строгого режима, хоть и с грандиозным сроком, до конца которого дожить ещё надо.

С первых месяцев я начал пробовать кусочки «последнего слова», разумеется, на них же — на следователях, оперативных сотрудниках и адвокатах. Их искушённость и разборчивость в характерах и душах человеческих позволяла не только избежать ошибок, но и найти места и нюансы, которые необходимо выделять. Впрочем, понимая и часто подчёркивая мои занятия на них, они не только не противились, но даже старались помочь, и не безрезультатно.

Вообще, было интересно, это общение стало полигоном для обеих сторон, и проигравших не оказалось.

Бывали «допросы», продолжавшиеся с утра до возможно допустимого вечернего времени, а после интереснейших диалогов листы бумаги или дисплеи компьютеров, где должны были быть протоколы, не отражали ровным счётом ничего.

Со временем я ощутил между участниками этих «бесед» появившееся и отдававшее обоюдным расположением друг к другу чувство, подобное «стокгольмскому синдрому», при котором заложники начинают испытывать симпатию к террористам. В нашем же случае всё это происходило в оболочке всё более увеличивающегося взаимного уважения.

Конечно, такое общение были продуктом уже, более чем, годового общения, когда все ужимки, улыбки, мимика и жесты были встречно изучены, как и ход мыслей, а их запись подогнана к взаимовыгоде, где уже по выражению глаз и позам, занятым за столом, была понятна откровенность разговора или его лукавство, второе со временем исчезло, так как с уважением к собеседнику параллельно существовать не могло. Но все понимали, что каждый преследует свою цель, при этом изо всех сил стараясь опираться на правду.

Приятно было осознавать, проверяя написанное и напечатанное с моих слов, что оно очень быстро стало соответствовать не только форме, но и сути содержания. Поначалу возникающие случайные уловки заменились уточнениями или вытекающими из услышанного вопросами. Точки зрения, даже казавшиеся поначалу абсурдом, уважались и, если и подвергались сомнению, то никак не в кабинете, но, может быть, в кулуарах прокуратуры. Предложенная атмосфера «нескучного нейтралитета», а иногда и «вкусной весёлости» возобладала, а затем укрепилась. Желаний и просьб с моей стороны было мало, но все они, даже не подвергаясь выяснению причин, по возможности исполнялись.

Удивительно будет звучать, но ни к одному человеку из участников процесса, начиная от задерживающих при аресте до всех ведущих следствие и присутствующих на суде, у меня нет ни негативного отношения, ни претензий, ни обиды, ни злости. Осталось лишь впечатление, пусть и о каждом из них разное, о выполнении любым своего профессионального долга, пусть иногда своеобразно и не всегда придерживаясь Уголовного Кодекса.

Не знаю, как было бы в случае получения другого, бесконечного срока. Возможно, со временем, мировоззрение под тяжестью «пожизненного заключения» изменилось бы, и появилась бы обида на весь мир — ведь тяжело в таких условиях содержать себя в разумности, помня, а главное, соглашаясь с тем, что во всём виноват ты сам.

Были и противоречия, но, скорее, из-за разности подходов — то, что казалось важным мне, не играло никакой роли для следствия, и наоборот, но всё аккуратно вносилось, и, проверяя записанное, я вновь убеждался и порядочности оппонентов.

Совершенно чётко знаю и понимаю по сокамерникам, которые, как патроны в пулемётной ленте, проходили мимо отрезка жизни того времени, в редкости такого подхода с противоположной стороны. Обман, подвохи, издевательства при аресте и сразу после него, фальсификация и, как последствие, через некоторое время не единичные возбуждаемые уголовные дела на самих следователей и оперативных сотрудников, это если не норма, то часто встречающиеся факты у людей, находящихся в заключении рядом со мной.

Мне повезло, на моём пути мне пришлось преодолеть многое, при этом, как-то странно не зацепив ни одного острого угла.

Вообще, Провидение почти всегда ко мне относилось благосклонно, сводя с людьми, которые помогали и помогают мне, и даже желающие напакостить, в конечном итоге, через это только делают лучше.

Человек, выбравший мой способ защиты, должен сначала выкопать яму себе своими показаниями. Разница, с тем когда её копают следователи, только в том, что они не делают при этом ступеней для возможного выхода на поверхность и уж точно не бросят верёвочные сходни на дно. Ты же сам не только сооружаешь, параллельно выкапыванию, удобную именно для тебя лестницу, но и ставишь поручни.

Одно «но»: делать это надо сразу, при первом же «ударе лопаты о землю», иначе ступени оборвутся у самого края, и всё сделанное будет тщетно, а рассчитывать на верёвку нашего правосудия, конечно, можно, но сами знаете в каких случаях, хотя я лично и подчеркну это — никаких претензий к нему не имею.

Правда, кое-что в Верховном Суде, при рассмотрении кассационной жалобы после второго суда, было странным, в частности, трактовка своего же Пленума, прошедшего за неделю до рассмотрения жалобы, где речь шла о случаях когда судья не учитывает «давности лет» по прошедшим преступлениям, в моей ситуации таковая подошла по трем, и коллегия судей должна была о своему же личному внесенному изменению учесть это обстоятельство, но… меня похвали за знания и оставили все без изменений. Может быть, всё когда-то исправится и фраза «Закон, есть закон» — будет звучать для всех одинаково, а сейчас…, значит так надо.

* * *

От слов своих оправдаешься, и от слов своих осудишься.

Евангелие от Матвея 12-37

Со временем я так привык к ожиданию смерти, что мне начало казаться, будто её нет. Попав в заключение и ожидая «пожизненного приговора», аналогии провести не удалось, хотя какая-то уверенность, поселившаяся в глубине души, давала ощущение хорошего окончания процесса, правда, как чуда, очевидцами которого мне и предстояло стать в недалёком будущем.

Конечно, я думал о том, что можно, а что нельзя говорить и, как каждый, совершивший что-то незаконное, поначалу предполагал кое-что скрыть. Но, в результате, рассказал почти всё из того, что можно было (думайте о хорошем). «Почти» — потому что, с моей точки зрения, человек, совершивший что-то незаконное, не всегда виноват в этом, мало того, не всегда это понимает. Хотя бы потому, что бывают ситуации, когда субъекта могут использовать «в тёмную», или когда в его личных действиях нет ничего криминального, несмотря на то, что общая картина, в которой он участвует есть преступление, но он слушает и понимает лишь часть своей роли, остального не ведая, — соответственно, не понимая целого и не видя ничего предосудительного. Речь не обо мне, здесь я положился на волю присяжных. А вот некоторые другие либо невольно, либо по стечению обстоятельств попавшие в положение преступника как совершенно честные люди должны оставаться на свободе. Мало того, я знал тогда и убеждён сейчас, что испытанный ими страх никогда не допустит их к повторению подобных ошибок, а посему, будучи не совсем уверен в разборчивости современного правосудия, предпочёл не затрагивать чужие судьбы, просто обойдя их в своих показаниях.

Любопытный факт: почти все из осужденных по нашему делу, отбывающие наказание в лагерях, не лезут ни в какие передряги и не «блатуют», стараясь жить обособленно, насколько это возможно, и предпочитают работать, нежели «бить баклуши», ожидая конца длинного срока. И это касается большинства осужденных по статьям организованных преступных сообществ. Почему? Да потому что успели осознать и понять, что это не их мир и не их жизнь, успели разглядеть ценности и свои ошибки. И страшно не совершить их, а не исправить. Поймёт это лишь тот, кто побывал в этой «шкуре» и для кого, может быть, прежняя «свобода» была подобием тюрьмы, где оплошности не прощались, а сегодняшнее заключение — путь к настоящему, благополучному существованию, не ценимому многими, находящимися в обыденной жизни, гражданами.

Конечно, влияют уже и серьёзный возраст и большие срока, но, уверяю вас, время, проведённое в тюрьме, под следствием и в судебных процессах, от трёх с половиной до шести лет, а это вам не лагерь, не оставляет места для, якобы, романтики. Каждый из нас, уже осужденных, знает современный «блатной мир» и его нюансы, а точнее, их мутацию, не оставляющую никаких жёстких рамок и правил из уходящих «понятий», к которым мы привыкли.

В нем многое поставлено с ног на голову, а важнее всего своё пузо и желание быть ближе к «телу» «общего» — то есть того, что собирается на общие нужды, а раз так, то эти закрома могут стать и становятся неплохой кормушкой, причем на халяву (здесь я говорю о том, что видел, но не о том, что где-то ещё сохраняется из последних сил придерживающимися старых традиций). А потому, видя воочию всю подноготную, и нет стремления к этому миру присоединяться, но хочется сохранять нейтралитет и спокойствие созданного для себя мирка, а также для людей, здесь никогда не бывших, — маленького и смешного и до безобразия ограниченного Исправительно-Уголовным Кодексом, хоть и использующимся в современности, но написанным чуть ли не при хрущевских временах.

Понятно, что человек с деяниями, подобными моим, должен сидеть дольше всех остальных, и это справедливо. Но представляете ли вы, что такое срок в 25 лет? Кем станет человек, освобождающийся после четверти века таких ущербных застенков? Всё святое в человеческом существе, или, точнее, то, что там осталось, изменяется вместе с характером в основном за 3–5 лет, калечится внутренний остов, меняются коренные привычки и желания, я уже не говорю о сужении мировоззрения и перемене жизненных целей, причем не в лучшую сторону. Хотите ли вы иметь такого соседа, а жить рядом с таким придётся, и виноватым в том будет уже не столько он (он за своё ответил) сколько тот, кто не внедрил реабилитацию, а до того-довёл этого человека до состояния полузверя. Ведь главное в наказании — поражение в свободе, что для нормального человека, поверьте мне, истязание неимоверное. Много ли остается нормальных(конкретизируем — нормален ли я)? Не мне судить, но, кажется, в процентном соотношении ровно столько же, сколько и во всём остальном обществе.

Можно всё, что угодно говорить о советском времени, но тогда знали точно, что пятнадцать лет — это край, а дальше — расстрел. Считаете такое наказание небольшим для содеянного, пускайте ему пулю в лоб. Правда, тогдашние пятнадцать лет лагерей тоже оставляли в человеке мало человеческого, хотя и этому умудрялись сопротивляться.

Ещё ни одно большое или страшное наказание не остановило человека, собравшегося совершить преступление, и никогда не остановит. Примерами кишит вся история человечества, а также кладбища и истории всевозможных ценностей, жизнь которых почти всегда проходила через преступления.

Только профилактика, возможность занятости и повышение благосостояния — способы, уменьшающие преступность — на сегодняшний день вещи невозможные, хотя деньги на них выделяются немалые, правда куда-то испаряющиеся или… Понятно, что нужны большие суммы, а главное — траты должны быть по назначению.

Но откуда всему этому взяться, если сегодняшние расходы на содержание власти в сравнении даже с позапрошлым веком, когда расходы на содержание царя и близлежащих власть имущих, при всём их великолепии, были в сотни раз меньше. Притом, что себя они содержали сами, граждан в России было ровно столько же, но страна в тогдашних границах — гораздо обширнее. Что уж говорить о чиновничьем аппарате (а ведь у нас изобретен свой метод борьбы с коррупцией — с помощью увеличения количества чиновников в три раза за последние десять лет) и его сегодняшнем назначении, которое почти каждый его представитель воспринимает несколько однобоко, в основном глядя в свой карман.

Удивительно приятно переключаться с личной вины на чужие, причём совершенно чётко распознавая предтечу своих бед именно в вышеперечисленных причинах. Однако на вопрос: «Как что-то исправить?» — всегда есть простой ответ: «Начать с себя», — чем и продолжу заниматься…

…Разительный контраст был между первым и вторым допросами. Прошел некоторый внутренний шок — как ни готовься, а подобные события, тем более в первый раз, производят жуткое впечатление, и неудивительно, что многие люди меняются в таких случаях до неузнаваемости внутренне и внешне. Причём не обязательно в сторону духовного упадка или апатичной амёбности, бывает и наоборот — амёбные существа приобретают стержень, обрастающий силой, волей и теми качествами, о которых ни он, ни близкие, ранее не подозревали.

Всё было ново, от лязга запоров камеры и наручников при выводе из неё, до команд, поворотов, ощупывания в поисках запрещённых предметов, и так далее. К такому, даже привыкнув, остается отвращение, хоть и приходит понимание рациональности принимаемых мер.

Я шёл, удивляясь лёгкости в ногах, которой не чувствовал до ареста, кровь, разгоняющаяся по венам и разбивающая капилляры, давала ощущать каждую мышцу — жив, здоров. Существование, пусть и жёстко ограниченное, продолжается. Заставляя себя постоянно вспоминать о тех, кому хуже, я приводил своё состояние духа в порядок. Да, признаюсь, первые несколько дней это приходилось делать, и прежде всего из-за неоправданного предположения смерти при задержании (повторяю это неоднократно, долго этого не мог принять).

Длинные волосы, чуть выше плеч, пока ещё ложились в аккуратную причёску, сформированную всего неделю назад, и напоминали о недавнем кажущемся благополучии. Как быстро всё может поменяться! Осознание того, что произошло событие, которому я оставлял лишь небольшую вероятность, давила своей очевидностью. Враз стало понятно — в жизни человека случайностей нет, всё предопределено, даже твой выбор, хотя свобода его так же очевидна, как и неизбежность. Всему есть причина, буквально в-с-е-м-у! Её нужно только правильно определить, и попытаться понять, что исходит она только от тебя самого. Не искать её в других или в их поступках, не пытаться их обвинить или перенести на них какую-то тяжесть в своей судьбе. В любом следствии — причины мы сами. Не Господь создал нас такими, мы и окружающий нас мир — следствие испорченности не исходного материала, а уже состоявшегося творения, которое само и бухнуло в виде ложки дёгтя нечто грязное в свою чистую суть, изменив себя, а теперь, постоянно изменяя и окружающий мир. Не мир такой, а мы такие!

Поразительно, но со временем я заметил (а как раз того самого времени теперь было предостаточно), что стоит попытаться изменить себя к лучшему, и мир вокруг начинает также меняться, даже в подобных местах. И, возможно, именно здесь это более заметно, хотя и наиболее трудно. В виде примера надо выбрать какую-нибудь свою слабость и начать бороться с ней, не забывая, правда, о других: курение, матерщина, какие-то мелкие дурные привычки или слова-паразиты. Нечего и думать, что справишься с помощью лишь своей гордыни, хотя и такое бывает.

Не так много времени проходит, и сокамерники, окружающие тебя, замечают это подсознательно и тоже пытаются перестроиться, наиболее интеллектуальные даже начинают извиняться за пропущенный в своей речи мат (если речь идет о борьбе с нецензурщиной, что тоже замечается почти мгновенно).

Стараешься себя дисциплинировать, к примеру, зарядкой или трёхразовой молитвой, потом смотришь — кто-то повторяет, хоть и на свой лад. Всё это так, если нет с твоей стороны настойчивой навязчивости, но если у людей есть полная свобода выбора. Понятно, что в камерах, где содержатся люди в количестве, превышающем нормы, или люди с низким уровнем IQ, подобные эксперименты могут не иметь успеха общественного, но многое зависит от тебя самого, ради твоего же роста. А идущий дорогу осилит.

Конечно, в тюрьмах, где содержатся (а так почти везде) люди, уже прошедшие «и Крым и Рым» заключения в лагерях, не так всё гладко, но лишь потому, что доброта и порядочность могут восприниматься как слабость. И крайне тяжело в таких обстоятельствах отстоять своё крошечное пространство, когда его всё время не хватает другим и когда оно всегда кому-то нужно.

А борьба начинается с первого шага в камеру, и если в ней нет сильной и справедливой «руки» «смотрящего» — может быть и беда.

Увы, уже уходят в прошлое старые тюремные законы, когда «блатные» стояли горой за «мужиков», бал нынче правят наркотики — они основа всего в недалеком будущем. Но нужно отдать должное тем, кто пытается бороться с «зельем», проникшим в его тело и разъедающим разум, совершенно чётко понимая, что враг непобедим.

В редких разговорах, через тонны бахвальства, иногда просвечивается сожаление о первой пробе этой гадости. Нет, не с первого раза в основном становятся зависимыми, но после первого — почти всегда второй. Обманчив «дьявол» и хитёр. Его опыт в совращении — его сила и возможности безграничны по сравнению с нашими, так как являются нашими желаниями, и пользуется он нашими же силами и возможностями. Всё это отчётливо видно здесь, в тюрьме, где есть возможность изучить человеческую сущность, стоит только захотеть. И как всё очевидно, если отходя от призрачного, начинаешь воспринимать зло — как зло, а добродетель — как добродетель.

Здесь, чем больше человек уверен в контроле над своими эмоциями, тем сильнее злоба, гнев, искушение, зависть, осуждение и иже с ними, клокочущие в нём. И останавливают его лишь лагерные, самими арестантами выработанные запреты, но враг всегда голоден и прожорлив, а потому никогда не оставит в покое.

* * *

…Итак, меня вводят в кабинет для следственных действий — здесь проходят допросы, очные ставки, встречи с адвокатами и общественными защитниками. Наручники снимают по просьбе следователя, как некоторый аванс и уважение, не остающийся у многих без внимания. Пока один (остальные участники ещё не подошли), можно приблизиться к окну и осмотреть через небольшую не закрашенную часть стекла то, что видно — всегда видно небо. Здесь, как нигде, начинаешь часто заглядываться на жизнь, происходящую над твоей головой. Тюрьма и больница, ну и, конечно, поле боя — те места, где Провидение приближается максимально, ближе некуда, ты чувствуешь её прикосновения, дыхание, помощь и поддержку настолько настойчивую, что, даже отталкивая, все равно не остаёшься один…

…Звук поворачивающегося замка, первый шаг и первый взгляд глаза в глаза, который определяет, кто мы друг для друга. У меня нет злобы к этому человеку, к тому же я не прислушался к настойчивым пожеланиям его убить. Если я к нему расположен, то пусть он станет, как минимум, не врагом, даже если выполняет с азартом и умением свою работу и постарается сделать всё, чтобы я получил свой срок.

Прекрасно понимая, что такой подследственный, как я — подарок следователю, но лишь в рамках, определённых моими же моральными принципами, И.А. Рядовский не позволял себе переходить заранее оговоренные границы. Он и В.В. Ванин сделали многое, чтобы взгляд следствия в частностях совпадал с моим, поддержали некоторые мои мотивации и поверили в мои объяснения, в то же время оставаясь жёстко на стороне закона, что не давало общим картинам событий, с моей и с их точек зрений, выглядеть одинаково.

В любом случае, изложенное мною имело несколько иную трактовку по сравнению с версией следствия в «обвинительном заключении», особенно в указании причин подталкивающих на преступления (надо понимать, что «протоколы допросов» и «обвинительное заключение» вещи разные, о них я и говорю). Вместе с предъявленными статьями Уголовного Кодекса, с частью из которых я не мог согласиться в душе, но предпочел не сопротивляться фактически, сильно усугубилось моё положение, что я считаю не их виной, но скорее привычкой перестраховываться, с учетом того, что суд может что-то отклонить или смягчить. Отмечу, что звучавшее в обоих документах было более мягким, нежели произнесенное мною же в отношении себя самого на судебном следствии, и уверяю вас, жестче не смог сказать даже обвинитель.

Разговор начался с попыток понять, адекватен ли я, и если да, то на что готов, и насколько представляю нависшую надо мной кару — ведь неправильное ориентирование могло, с его точки зрения, впоследствии привести к изменению моей позиции.

Нужно сказать, что моё разгорячённое состояние на тот момент соответствовало максимальному раскаянию (прошу прощения, если этот термин жжет слух — но другие кажутся не подходящими и не смогут передать настоящего). Всё, накопившееся за столько времени, уже переживавшееся не раз, просило вырваться наружу и, найдя выход, было готово изливаться, начиная буквально с детских проказ. Чужих вин я не ощущал и потому освобождать свою душу от них не собирался, а если быть и более точным, то из-за своего замкнутого образа жизни знал них крайне мало, на что и ссылался.

Диалог, построенный как вопрос-ответ, давал возможность, не прибегая ко лжи и конфронтации, избегать напряжённых моментов. Во-первых, если то, о чём заходила речь, было, на мой взгляд, не моей тайной, или я просто полагал невозможным говорить о какой-то теме, то открыто говорил об этом, что и воспринималось нормально; во-вторых, сами по себе задаваемые вопросы не могли быть заданы на все темы, что помогало избегать некоторые острые углы.

Очень быстро высветилось, каков интерес к моим парням, уже находящимся под арестом — необходимость в них была лишь как в свидетелях, подтверждающих правильность моих показаний, что было не совсем до конца понято ими. Оно и не удивительно.

Вообще, в этом длительном процессе я заметил жуткое и жёсткое недоверие ко всем представителям закона, мало того, подобное ощущалось и внутри самой нашей «корпорации».

На очной ставке с Александром Погореловым, открытый текст предложения: «Саш, надо подтвердить мои показания, не стесняйся, обо мне можешь говорить», — вызвал расширение глаз следователя и такое удивление, сформулировать которое он явно сразу не смог.

Саня сглотнул и выпалил: «Шеф, я так не могу, не буду я тебя сдавать!». Пришлось долго объяснять причину, по которой он должен был сделать правильный выбор, единственно для меня спасительный, хоть и с мизерным процентом.

Саша — очень хороший и правильный по своим принципам и мировоззрению человек, постоянно попадающий не в то время, и не в то место. Поразительно его невезение, делившее его жизнь на участки или такие микроэпохи, которые знаменовались одними потерями. И ведь нельзя сказать, что всё испортило пристрастие к спиртному, отнюдь, — это никогда не было причиной его перипетий, а лишь следствием.

Я в его жизни сыграл, видимо, роль Мефистофеля, хотя всегда желал для него лишь хорошего. Уже после развала «бригады» мы старались идти вместе, и неплохо получалось. По крайней мере, два моих человека — он и Сергей — не голодали и были на «колёсах», правда, Сашины частенько приходили в негодность. Его жизнь прошла бы мимо всех этих передряг, если бы не продолжавшееся после 2001 года знакомство со мной, его преданность и моя озабоченность его судьбой и были теми ниточками, которыми связывали нас до февраля 2006 года.

Александр уже неплохо начал зарабатывать с моей помощью по своему профессиональному профилю. Нам обоим оставался лишь шажок, и он взял бы под свою ответственность целый офисный центр, со всей его электрификацией, монтажом и обслуживанием электрооборудования.

Я считаю, что вся его вина лежит на мне, основная часть срока, которую он получил, вылилась не столько из задач, мною ставленых, сколько из-за стечения обстоятельств, которые своевольно переводили содеянное им с лёгких статей на особо тяжкие, что назовём человеческим фактором. Он не прочь был кого-то испугать, пусть даже небольшим взрывом, будучи уверенным в его безопасности, не допуская и мысли о возможной оплошности, которая, тем не менее, имёла место быть, как, скажем, случилось в одном из кафе «Измайлово», где погибла женщина — случайность в неправильно установленном времени на часовом устройстве и невероятность не обнаруживших взрывное устройство со взрывчаткой, прибывшими на место кинологами, нами же и вызванными задолго до взрыва. Он никогда не согласился бы пойти на прямое убийство или даже просто покушение. К сожалению, правосудие не учитывает подобных факторов и осуждает по факту.

Да, конечно, он человек взрослый, даже старше меня — и на Кубе послужить успел, и ещё кое-где «поработать», и привык безоглядно выполнять приказы, а в моём случае, выбрав человека и доверяя ему, исполнял все мои просьбы. Думается даже: до определённого, причем очень продолжительного времени был уверен, что работает на «контору». По сути, не всё так далеко от его предположений.

Человек чисто «ведомый», но ведомый из редких и исключительный по своей внутренней красоте и порядочности. Не задумываясь, работал, и не задумываясь, положил свою буйну голову рядом с моей: как провинился, так и отвечать надо — хорошо еще, что обе на шее остались.

Очень хочу и желаю, чтобы в его жизни поскорее появились нотки свободы, а также желаю ему и вновь образованной семейной жизни. Ну, а с заработком все будет нормально-такой специалист, конечно, будет востребован, и на сей раз легально и чисто.

* * *

Естественно, следствие вцепилось в меня всеми возможными местами, пока я не передумал. Откуда им было жать, что раз решив, я уже ничего не меняю? Хотя понятно, большой опыт ведения расследований, в основном, говорил об обратном.

К концу допроса, обе стороны выглядели совершенно вымотанными — ведь его концентрация была настолько высокой, что начиная «работу», сидя в одной позе, я в ней же и оставался до самого конца, в течении 5–6, а иногда и более часов. Когда подходила очередь читать напечатанное, и мне нужно было проверять каждую запятую и каждое окончание, буквы расплывались, как, впрочем, и смысл написанного. Но всё же привычка, сложившаяся в течении многих лет, — аккуратно вести дневники записей прослушивания телефонных переговоров, — помогала и собираться, и доводить дело до конца.

Я возвращался в камеру весь измотанный, но с ощущением полезно проведённого времени и с пониманием ещё одного пройденного шага пути на сложной дороге, конец которой не то, что был не виден, но даже не предсказуем. Никакой конкретики и никаких договорённостей о моём будущем не было и быть не могло. В отличии от Пустовалова, Марата Полянского и ещё нескольких знакомых мне товарищей, где следствие имело возможность помочь их судьбе. Я же был просто доволен обещанием не трогать мою семью и считал это гораздо более необходимым и важным.

Даже после необъяснимого для меня деления на два суда, когда всё было подготовлено на один, несмотря на то, что оно, опять таки, уменьшало мои шансы, я принял это как должное и необходимое, уже веря в Провидение. Уверенность только усилилась и, на удивление, вселяла спокойствие, хотя рассудок логически, настойчиво пробивая в ней брешь, говорил о другом и всё никак не мог остановиться до самого вердикта, прозвучавшего на втором суде, как спасение. Это внутреннее противостояние окончилось бы быстрее, но слаб человек и горд, а потому и ищет постоянного подтверждения с материальной точки зрения того идеального, во что, по идее, имея такие доказательства, должен верить.

Ведь есть что-то внутри нас, что безошибочно определяет и правильные пути, и необходимый выбор, и то, что совестит нас, и то, что разливает теплоту по всей душе, — нужно только прислушаться. И каждый же получает то, что должен, но видеть и понять этого не хочет, а поняв, уцепившись за самый «хвостик подола», казалось бы, только найденной истины, всё-таки отвлекается и в суете забывает о чём-то важном.

Так и шёл я почти три года к «пожизненному заключению», которое предполагала моя сознательная часть, но с глубокой уверенностью в закоулках бессознательного, что всё окончится хорошо не только на суде или после, но и по окончанию срока и адаптации в обычном мире человеческом.

Забираясь на излюбленную верхнюю кровать, по здешнему — «шконку», где теплее и больше света (для читающего — очень важный фактор, кроме того, на нижнюю часто присаживается кто-то, чтобы поболтать, соответственно, вклиниваясь в так заботливо создаваемый внутренний мир и прерывая излюбленное занятие, которое ценишь здесь многократно больше), я наблюдал изредка за теми, у кого срок должен был быть, во-первых, конечен, а во-вторых, в разы меньше. Конечно, тяжело, но ведь жизнь на этом не заканчивалась. И хотя я мог служить наглядным примером для их оптимизма, в основном был просто удобным сокамерником, а некоторым — потенциальным консультантом по подготовке и прохождению суда, а также общению со следователями, адвокатами, и как, со временем, старожил изолятора — с администрацией учреждения. Сюда же можно прибавить спорт, чтение, интеллектуальные споры (ну не столько споры, сколько увлечённые диспуты), которые доставляли в этих стенах огромное удовольствие, благо, основной контингент был с очень высоким интеллектуальным уровнем.

Что особенно интересно — приобретённые знания и опыт у многих были весьма разносторонними в связи с занятиями в жизни и увлечениями в разных направлениях, а потому и тем для общения находилась масса.

Скажем, в полковнике Квачкове меня удивило спокойное отношение к своему обвинению. Мне было понятно, после освещения некоторых подробностей, якобы покушения на Анатолия Чубайса, что профессионал уровня «Василича» не специально, ни тем более нарочно, не в состоянии подойти не просто так по-дилетантски, но по-идиотски. Объяснений тому масса, от выбора места, где скорость движения высока, хотя в 150 метрах перекрёсток, где скорость транспорта снижается почти до 0 — взрывай сколько влезет, до самопальной взрывчатки.

Я вас уверяю, если специалист делает или подделывает, то конечный продукт обязательно срабатывает, результат может быть не всегда предполагаемый, но срабатывает обязательно, а как известно, второе, основное взрывное устройство, эквивалентом в несколько десятков килограмм тротила не сработало. А в утверждении, что участники покушения по глубокому снегу утащили с собой автомобильный аккумулятор вообще ни в какие ворота не лезет. Опровергающих доводов, которые он и сам прекрасно знал, были десятки, на каждый произносимый он кивал и улыбался. «Загорелся» же сразу, когда тема коснулась современности. Мы как-то говорили о параллелях в истории, разумеется, с ссылками и примерами сегодняшнего дня, не совсем сказанным я был согласен и мы негневно спорили. Дошло до того, что я высказал мысль о необходимости введения диктаторских полномочий, но такими, какими их понимали римляне до эры Христа (прошу не путать с тираном), с теми же задачами и такими же отчётностью и ответственностью. Разумеется, по поводу лица, в виде диктатора дебаты были не меньше, и здесь мы тоже не сошлись во мнениях. А вообще, не хватает стране П.А. Столыпина, ну или хотя бы Лорис-Меликова, пусть и с его мягким диктатом. Мы касались и Александра Третьего и Николая Второго Романовых — многие как и «Василии» могут со мной не согласиться, но статистика, знаете ли — величайшая из наук, и что толку верить обиженным современникам, когда просто лучше обратить внимание на цифры, а они поражают…

Боль за страну и народ кипела гораздо больше личных обид, он тушил её своими статьями в газеты и журналы, которые не только отправлялись администрацией тюрьмы и доходили до адресата, но и печатались, а уже выпущенные в печать возвращались через почту в камеру.

Иван Миронов — совсем ещё молодой человек с приличным базисом не только знаний, но и воззрения на политику, а так же жизнь в целом. С ним дискуссии были более предметны, ибо по профессии он историк, а по призванию — писатель-публицист. По излюбленной его тематике эпохи Александра Второго, он лихо «скакал на тройке», я тоже кое-что читал, и мы часами обсуждали сначала Аляску и её продажу, плавно передвигаясь в глубокую древность, возвращаясь в сегодня, потом опять куда-то, пока несколько раз не замечали о позднем времени, когда я должен был уже спать, а он писать.

Его увлечённая натура тянулась и к спорту, Иван заинтересовался системами тренировок, к которым я прибегал, и с интересом окунулся в них, для начала записывая все подробности и мелочи, а после стараясь освоить это мышцами. На вопрос, как я так сохранился, я ответил, что всегда занимался спортом и старался не перебарщивать, а на самом деле и гены замечательные.

Расставаясь, подарили друг другу по несколько строк пожеланий, сопроводив их добрыми и подбадривающими напутствиями и… Я поинтересовался: «Вань, что напишешь-то?» — «Правду» — «И как будет называться правда?» — «Хроники… ну, скажем, замурованных».

Через три года я держал книгу почти с таким названием — «Замурованные», в строке автор значился Иван Миронов, а в одной из строчек оглавления — моя фамилия.

Чудны дела Твои Господи. Люди встречаются не зря, но далеко не всегда могут понять, а часто вообще не желают даже задуматься, зачем их сводит Провидение. А ведь недаром говорят «Провидению было угодно».

Жизнь вообще категория странная, возьмём к примеру А.И. Трушкина, как говорят — опер от Бога, всю свою жизнь он боролся с подобными мне, слов нет — достойное полезное для общества и опасное дело. Мне в своё время велели его устранить, чем предполагалось обезопасить от ответственности нескольких человек. Я отказался, конечно не явно и не в глаза, но дотянул до ареста заказчиков и благополучно забыл об этом, дав тем самым ему возможность продолжать делать начатое в отношении нашей «бригады».

Парадокс — если бы я его убил, он сам не только бы недоделал, но и не стал бы полковником, не получил награды за борьбу с нами, не занял высокие должности, которые занимает сейчас а главное, не поймал бы меня! Он рисковал и получил, что заслужил — почёт и уважение. Я же рисковал вдвойне, опасаясь ослушаться и быть наказанным своими и, сохранил жизнь этому человеку, а соответственно и возможность арестовать себя. Рисковал и получил тоже по заслугам.

Парадоксально это конечно же выглядит, если брать на рассмотрение только этот кусок, касающийся только его и меня, но именно так и рассматривает закон вычленяя частности, и именно так подходят в большинстве своём в разбору своих отношений, к кому или чему либо, люди.

Но это вопросы скорее для небесной канцелярии — этого дня и подождём.

Господин Мавроди любил пообщаться на тему взаимосвязи математики и искусства, хотя был молчалив и насторожен, что неудивительно — каждый, имеющий статью 209 или 105, раз-два в неделю подходил к нему с вопросом-предложением: «Пантелеич, давай делиться кубышкой», — на что Пантелеич обычно отвечал предложением вкусить от части его морепродуктовой диеты, котлеток или кефирчика и, уходя от разговора, начинал делать свои ежедневные 2000 повторений в упражнений на пресс, чем временно удовлетворял любого, хотя, в принципе, доступность к его диете была всегда открыта.

Была ещё масса интересных собеседников, из которых наиболее запомнились несколько человек. К примеру, Суринов Татевоз Романович с неиссякаемыми причинами для оптимизма и такими же рассказами, всегда с положительными эмоциями, хотя и страдал здесь, как говориться, безвинно, из-за заступничества за своего друга. Василий Бойко, который во многом просветил меня в области духовной, не столько беседами, сколько своим личным примером. Были и ещё многие, многие и многие представители разных кланов, уровней жизни, направлений бизнеса и так далее, среди которых встречались и люди которые, как мне казалось, либо не должны были занимать своего места, будучи на свободе, вообще, явно проиграв в выборе профессии, либо выиграли, явно не заслуживая своей позиции в иерархии гражданского общества и финансового состояния.

И совсем уже меня, вроде бы бывалого тюремного сидельца, поразил ещё более бывалый представитель элиты преступного мира Игорь Глазнев, человек незаурядный и на многое открывший мне глаза не только в происходящем на свободе, но и на то, что и как должно быть в местах заключения. Интересно было его наблюдать- равное отношение к каждому и терпеливое выслушивание, а после — объяснение положений и расстановки в тюремном мире. Не ханжа и не лицемер, он имел чёткое понимание своей нелёгкой судьбы и судьбы тех, кто будет шествовать тем же курсом. И я был очевидцем, как неся собственный тяжелейший крест, он старался облегчить его другим, при всём притом имея лёгкую и осторожную поступь тяжёлого, но грациозного хищника.

Вообще, для меня было не особенно важно, с кем сидеть, хотя это и один из важных факторов, первое же место по важности занимала возможность загрузить свой интеллект. А в закрытом помещении, где все развлечения для разума начинаются чтением и им же заканчиваются, выбор невелик.

Кроссворды скучны и быстро надоедают, поэтому проще было наблюдать, лишь изредка в этом участвуя.

Иностранные языки — отдельная тема, но здесь важна прикладная часть и сам носитель его, которых не было видно на горизонте, а зная свою память — забуду через пару-тройку лет.

Другое дело — лагерь.

* * *

Библия учит нас любить ближнего, она так же учит нас любить врагов; может быть потому, что обычно это одни и те же люди.

Гилберт Кийт Честертнон

Пробыв всего несколько месяцев за решёткой, я начал понимать, о чём пишут отцы церкви, подразумевая в приходящих, как разрозненные мысли и, вроде бы, ничего не значащих, страшных врагов разума и спокойствия, если с ними не бороться в самом зачаточном состоянии. Какое-нибудь невинное воспоминание о тяге жены к коротким юбкам обязательно приведёт к калечащему подозрению в измене, и я вас уверяю, подтверждение этому тут же найдется в каких-нибудь невинных двух-трёх строчках письма или нескольких словах во время часового свидания.

Интересно, что стоит только закрасться этому предположению, и рассудительность, дай ей волю, добивает тебя и, мало того, непонятным образом, кажется, материализуется, что совсем не удивительно. Ведь проходит какое-то время, не такое большое, и в тени упавших в обществе нравов, человек начинает заботиться прежде всего о себе, что и проявляется в интонациях. Женщине приходится многие вопросы решать самой, как и делать многое из того, что ранее входило в обязанности мужа, это тоже налагает свой отпечаток некоторой независимости, и, скорее всего, выльется в смену понятий с «мы» на «я», что коробит слух, хотя, в принципе, логично.

Не хочу говорить обо всех, но своя рубашка ближе к телу, исключение составляют только родители и близкие родственники. Редкая жена способна пожертвовать собой и своей появившейся свободой. Даже полностью обеспеченные перестают ощущать благодарность и ослабляют связи, продолжая лишь поддерживать посылками и передачами, да постепенно редеющими письмами, чем нехотя помогают следствию добивать, и без того из последних сил отбивающегося, бывшего возлюбленного.

Мне довелось быть несколько месяцев с одним подследственным, обвиняемым, как и я, по особо тяжким статьям. Ему грозил тяжёлый срок, и 15 лет стали бы подарком судьбы. Он производил неплохое впечатление, хорошо держался и был удобен как сокамерник. Беседы по темам, интересным нам обоим, знакомые друг с другом опера, контролирующие дело, продукты, покупаемые жёнами в одних магазинах, и ещё многое, объединяющее нас, сделало близкими и радушными соседями. Частота допросов была почти одинаковой, и надвигающиеся суды должны были начаться в одном месте и в одно время.

Он очень гордился своей супругой, но фотографию показывал не всем, зато сам любовался часто, сияние эмоций на его лице передавало всю гамму переживаемых в разлуке чувств, письма, отправляемые ежедневно, не всегда имели ответ, но это казалось нормальным и понятным из-за разной занятости адресатов.

И надо же было появиться в камере человеку, возможно, неслучайно, хотя я даже уверен, что он сам об этом не подозревал. Глеб также, как и мы, находился под контролем МУРа, правда, обвинялся в мошенничестве, и за решёткой должен был провести не столь много времени. Безобидный, добродушный, болтливый тридцатилетний юноша иудейских кровей, в очках, угловатый, он совсем не нарушал создавшейся приятной атмосферы, скорее, наоборот — вносил в неё какую-то лёгкость и бесшабашность. Очень похожий на мальчика из мультфильма «Остров сокровищ».

Как-то, вернувшись с очередного допроса, в своей ненавязчивой, изливающейся манере, он случайно обронил фразу о разговоре при нём милиционеров о якобы завязавшемся романе у жены нашего третьего сокамерника с одним из них. С тех пор Алексей начал если не чахнуть, то понемногу терять интерес к жизни. Было заметно: всё, что он делал — от занятий спортом, книг, приготовления пищи до стирки, — даётся ему троекратно тяжелее, чем до этой злополучной фразы.

Уже через месяц на прогулке Глеб рассказал, что имел один на один объяснительный разговор с Лёхой, во время которого тот допытывался о каждой мелочи этой фразы. Чувствуя себя виновником произошедшего, парень не находил себе места, и от лёгкости атмосферы осталась только оболочка, уже начинающая рваться при небольших шероховатостях, на которые раньше и внимания не обращали.

Я не выдержал, и после возвращения с очередного допроса чуть ли не в одно время с Алексеем, пока не вернулся Глеб, завёл разговор на наболевшую тему. Он долго молчал, казалось, отстранённо думая о своём. Я же, как попугай, прокручивал одну и ту же мысль, но на разные лады, в надежде пробить брешь в замкнутости, и лишь когда сказал, что и у меня тоже, кажется, не всё в порядке, начиная приводить примеры в подозрительности, изобретая их на ходу, услышал: «И у меня так же, вроде бы ничего, а душа всё чувствует какую-то недосказанность. Надоело, завтра буду сознаваться во всём, что на меня навалят!» — попробуйте в таком состоянии переубедить человека, а помощи ему, кроме как от сокамерника, ждать не откуда.

Глеб, тем временем, пронырливо всё разузнал, и оказалось, что действительно, то ли от безысходности и горя, то ли, возможно, увидев человеческое сострадание, девушка пошла на контакт, а будучи привлекательной…

Конечно, Алексею было тяжело, но никто из нас не может знать свою дорогу заранее, никто не знает, как повёл бы он себя, окажись на её месте. Какие бы ошибки были совершены, сколько бы их случилось, как бы они могли отразиться на жизни, которая и так, на сегодняшний день, потерпела крушение. Разумеется, Алексею мы говорить ничего не стали и озвучили версию, обратную настоящей, приложив все силы, чтобы убедить его ещё раз задуматься о своём поведении на допросах.

Не знаю, что на него повлияло — то ли мой возраст, то ли грозящее ему более суровое наказание, то ли пришедший и растрогавший своим раскаянием за эту фразу Глеб. В общем, признание он отложил — тем более, как оказалось, в преступлении, которое и не совершал. По себе знаю: в подобных случаях либо ты переборешь ситуацию, либо она тебя, и, раз и навсегда, приобретя опыт, сможешь укрепить дух и уже никогда не сдашься, либо… Но стоит ли после этого говорить о себе, как о мужчине?

Когда-нибудь всё тайное станет явным, но важно не то, что мы знаем, а как отреагируем. Перетерпев, пережив в мольбах и стенаниях, взглянув в глаза виновнику тяжелых минут, часов, дней, а может и лет, простить, понимая, что забыть это невозможно, но всё же пытаясь принять эту данность с благодарностью, полагаясь на Провидение.

А Алексею передачи по-прежнему поступали, письма приходили, — может, и редко, и может, писалось в них уже не о чувствах жены к мужу, а о дочери и всякой всячине, но происшедший перелом заставил принимать и это с радостью.

Жизнь вошла в своё русло, и единственно верное правило: проводить время, отведённое здесь судьбой, с пользой, а не впустую, — делало существование осмысленным и даже интересным.

Скоро мы расстались, и всё, что я знаю о нём и его отношениях с женой — они продолжались, и он изо всех сил старался принимать их такими, какими их выстраивала эта женщина, приезжая иногда на свидания в лагерь, правда, без дочки, поддерживая с ним переписку и не отказывая н помощи, хоть и на его же когда-то заработанные деньги. Для людей с большими сроками — это хороший вариант, хотя и хочется сидельцу большего, и щемит душа, и воет гордыня, но… «что позволено Марсу, не позволено быку».

* * *

«Не думай, что когда после трехдневного расставания ты снова встретишься с друзьями, то они будут такими же, какими были прежде».

Ямамото Цунэтомо «Хакагуре» (Сокрытое в листве)

Поступки, исходящие из желаний нашего эго, не всегда соответствуют желаниям наших родных и близких. Не всегда мы понимаем их, как они нас, и, тем более, хотим понять. Мало кому нравится жертвовать своими силами, временем и, более всего, удовольствием.

Теперь представьте себе человека, оказавшегося на необитаемом острове. Он, как и вы, меняется под воздействием факторов, влияющих на его жизнедеятельность, а более всего — от тех из них, от которых зависит его безопасность.

И если у него они совершенно отличаются от прежних, то на вас продолжают действовать те же что были ранее, к которым вам не нужно адаптироваться и которые, как вы полагаете, действуют и на него же, хотя, конечно, и это подвержено переменам, и немалым. Лишившись близкого человека, вы вынуждены теперь заботиться о нём, даже о том, чем он раньше сам себя обеспечивал, потому что теперь это беспомощный и бесправный ребёнок, отгороженный кучей барьеров и условностей от общества и цивилизации, да ещё с бампером в виде устаревших законов, отгораживающих не столько опасных для общества людей от него, что естественно, сколько общество от последнего, хотя, это самое общество, в виде родных и близких по-прежнему желает с ним общаться.

Каждый день нахождения по разные стороны решётки отдаляет нас, и если наши отношения остаются на уровне дня расставания, то у свободных людей они претерпевают изменения. Конечно, в этом виноваты больше всех мы сами, попавшие под тяжелую пяту закона, ибо именно наши действия привели к такому плачевному фиаско, и уж точно не нам осуждать других, уже не понимающих нас, но быть благодарными за их заботу.

Всё же замечу: лишённому свободы проще понять своих близких, хотя бы, потому что, он там был и имеет полное представление о том, что испытывает человек вне колючей проволоки, в то время, как самого его, находящегося здесь, никогда там не бывавший никогда и не поймёт, так как даже не представляет ни личную систему безопасности, ни субкультуру, ни изменение желаний, ни микроскопичных, по меркам свободы, но грандиозных здесь приводимых в жизнь планов. Да и, вообще, всей важности и ценности всего, о чём можно только подумать и на что можно бросить взгляд. И не только в собственности, которой здесь нет, но и общения, и испытаний, через которые приходится проходить, где любое изменение в окружающей среде наносит ущерб собственному, оберегаемому и с трудом созданному мирку.

Это невозможно представить, существуя в обычных условиях, и тем более — понять ценность всего названного.

Хотя я знаю точно, это возможно для людей, связанных духовными узами. Так, любящая мать испытывает подобное тому, что переживает её чадо. Мы же, мужчины, в большинстве своём, лишены такого чувства, как, впрочем, и чувствительности своей интуиции. Прежде всего мы заняты доказательством самим себе своей состоятельности, и меньше — заботой о ближних, ограждаясь какими-то условностями и правилами.

Я многое вспомнил и осознал по-настоящему, осознавая же, переживал и свою неправоту, и невнимательность, и даже отчуждённость. Особенно удивляла меня моя эгоистичность, которая приводила к конфликтам на пустом месте. Тогда эти причины казались весомыми, но сегодня, сожалея о потерянных времени, силах, чувствах, да даже просто хорошем настроении, я досадовал на свою несдержанность и себялюбие. Это не значит, будто я изменился в одночасье, но я понял, что это необходимо. И еще очень чётко мне представилась вся сложность преображения: чтобы сделать хотя бы шаг в этом направлении, необходимо будет приложить огромное количество сил, тем более что шагать придётся, не рассчитывая на ответное движение. Но верить надо в то, что изменяя себя, изменяешь и мир вокруг.

Раз за разом, при смене состава камеры, я наблюдал примерно одинаковую картину, только писаную разными красками. Одни и те же чувства и переживания были либо скрыты глубоко в себе, не требуя соучастия в этом окружающих, либо находились на поверхности, что привлекало не только сострадание, но и могло вызвать недовольство. Картина действительно одна, но люди разные, со своими печалями, бедами и преступлениями, правда, были и такие, которые попали просто так, не «за своё»: по ошибке, по «заказу», из-за прошлого или из-за своего бизнеса, чтобы лишиться его раз и навсегда. Одни быстро втягивались в тюремную «романтику», совсем не сопротивляясь ей, и быстро превращались в ЗКА (хотя эта аббревиатура стала больше нарицательным символом времени грандиозного строительства каналов и ГЭС, расшифровываясь как «заключенный канало-армеец»), другие прилагали все усилия, держались подследственными, становясь, как правило, осуждёнными, но не желая принимать новые нормы поведения как новую присягу-таких встречались единицы, они постоянно находились и будут находиться, не столько в борьбе с окружающим миром, сколько с самими собой, защищая или вновь образуя свой внутренний мир.

Агрессивная субкультура, являясь монополистом в лагерях, не имея никакого почти противовеса, кроме желания и упорства самих людей, пользуется благодатными условиями и быстро завоёвывает сердца и души большинства из них, независимо от статуса, положения и финансов. Чтобы не начать пользоваться той же лексикой, путать предлоги «за» и «о», говорить, используя клише фраз, что всех равняет и всяк упрощает жизнь, приходится на каждую очевидную ошибку отвечать вспоминанием правил, про себя, или замещать ошибочное выражение правильно составленным.

Представители юстиции, зачастую «заражаясь», оперируют тем же сленгом, что и арестанты, и для удобства, и для форса, так что книга в этих обстоятельствах остаётся единственной поддержкой, как и, если повезёт, такой же сопротивляющийся подобно вам сокамерник.

Поголовное курение в замкнутом помещении, которое почти не проветривается — несчастье для некурящего, как и гул постоянно включённого и орущего телевизора. Хотя обо всём можно договориться и многого достичь, но всё повторяется заново, и не только тогда, когда меняются сокамерники.

Поначалу я думал, что некоторые знакомые перестали поддерживать со мной отношения по причинам боязни моей одиозности и засвеченности в печати, а потом успокоил себя тем, что они опасаются не понять меня после такого университета, как тюрьма (шутка, конечно). Со временем я просто перестал о них думать. С долгами расплатился и улыбнулся тому, что когда-нибудь, выйдя на волю, не придётся расходовать силы на многих, но лишь на двух-трёх, действительно оказавшихся не только мужественными людьми, на присутствие которых в моей жизни после ареста, кстати, никто не обратил внимания, но и преданными помощниками семье. Не знаю, как сложатся наши судьбы дальше, но когда-нибудь и они смогут на меня рассчитывать.

Между прочем, не позволившие себе забыть наши отношения: практикующий хирург, коллекционер военной формы одежды, бизнесмен, друзья детства — футболисты, конечно, сестрёнки и бывшие супруги, не забывающие напоминать детям о всё же имеющемся у них отце — все они просто хорошие и порядочные члены общества — поначалу тоже пребывали в некотором шоке, но не так долго и, гонимые желанием помочь, кто как смог, решились на поддержку.

Не просто приятные ощущения оттого, что наши пути пересеклись и не разминулись, но огромную благодарность и низкий поклон с выражением глубокого уважения хочется высказать каждому из них. И неважно, что ожидает нас впереди, — в самые трудные для меня годы все они, я считаю, были рядом, кто как смог, и, конечно, более всего та женщина, бывшая когда-то ангелом, забытым на земле. Во всём произошедшем она винит себя, в частности, в том, что не узнала раньше, не увидела, не смогла разглядеть и остановить.

Отдавая, приходится терять гораздо больше, если это касается поддержки моральной. Те силы, поддерживающие огонёк взаимного притяжения, ушли на спасение жизни и оставили у нее через несколько лет просто дружеские отношения и душевную пустоту.

Заключение — это место, где человек проявляет все свои черты, не только открытые, но и глубоко затаённые. Разглядев их, он может удивиться, например, своей терпеливости или стойкости, точно так же, как и трусости или подлости. Правда, это уже совсем крайности, хотя сталкивается с ними каждый, но не каждый перебарывает.

Проживая в этой казённой комнате почти безвыходно, и наблюдая друг за другом, даже не желая этого, пересекаясь интересами, желаниями, мнениями, подходами к решению разных вопросов, разнясь по уровню интеллекта, знаний, состоятельности, грозящего наказания и, конечно, семейным положением, да и бывшим местом в обществе, в конце-концов, менталитетом и национальностью, с возрастом здесь люди умудряются находить компромиссы, о которых не только не предполагали на свободе, но и не желали, не видя в некоторых из них смысла.

* * *

Представьте себе, скажем, мужа и жену, насильно, в виде эксперимента, разлучённых на несколько месяцев с попыткой уверить каждого, что это надолго, с предоставленной каждому достаточной свободой — крахом закончится не у всех, но многие взаимосвязи придётся восстанавливать. На этом фоне легче представить ситуацию обратную — ту, в которую попадают арестанты: тех же жену и мужа закрывают вместе в маленьком помещении безвыходно, с попыткой убедить их в долгой продолжительности эксперимента, пусть даже ради гуманности разрешая им спать в одной постели. Всё остальное, вплоть до одинакового питания, режима дня и режима содержания, оставить такими же, какие приняты в тюрьме. Полагаю, что в большинстве случаев могут не помочь ни длительный отпуск, отдельно для каждого, ни даже какая-нибудь другая заинтересованность. Что уж говорить об обычных людях, без подбора попавших на несколько лет в запертую конуру, без возможности общения с внешним миром и всем остальным нормальным, к чему они привыкли.

В экипажи космонавтов, помнится, подбирают тщательно и продуманно, пытаясь по характеру, психологии и остальным поведенческим признакам исключить в общении долго находящихся в ограниченном обществе друг друга людей эксцессы и противостояния. Чем камера тюрьмы в этом отношении не орбитальный комплекс, со всеми поставками пищи, информации, и всего соответствующего? Вот только по характерам сюда не подбирают…

Независимо от субъективных характеристик людей, попадающих за решётку, подавляющее большинство из них сдаются на милость жизни пузо-генитальной и существуют как «уточки»: поел — поспал — сходил в туалет-посмотрел телевизор — поел — поспал… Цикл прерывается лишь поездками в суд или вызовом к следователю, адвокату или на свидание. Как правило, «уточки» пытаются, по возможности, отлынивать даже от прогулки, стараясь минимизировать всё в процессах, которые и так в основном крутятся вокруг кровати и стола. В результате чего путь, преодолеваемый ими за день, составляет не более ста метров. Правда, некоторые сидельцы снуют и день и ночь поперёк комнаты в 4–5 метров длиной, как «летающие белки», то ли нагружая сердце и тело, то ли успокаиваясь.

Странно, но сидящие в тюрьме делают всё, чтобы взвинтить свои нервы, уверенные как раз в том, что всё ими предпринимаемое успокаивает: создают суету, отражающуюся от находящихся рядом такой же суетой, криками, выяснением отношений и ответной реакцией на каждую интригу. Чифирь убивает и внутренние органы, в особенности — печень и сердце, крошит зубы, но по-прежнему остаётся частью уходящих традиций, правда, становясь более разбавленным и не имея уже прикладного значения. Курят много, преимущественно, не вставая с постели, и вообще, где попало, хотя, есть возможность, как я уже говорил, и некоторых договорённостей.

Сигаретный дым увеличивает вероятность заболеваний, которые, в свою очередь, ни здоровья, ни спокойствия не придают. Любимое занятие — противоборство с администрацией, а точнее — видимость его, которое в основном начинается с нарушений достигнутых с ней ранее договорённостей, которые устраивали обе стороны.

Разумеется, есть причины, которые переваливают за любые границы уголовно-исполнительного кодекса, и поражённые в гражданских правах арестанты лишаются и последнего, оставленного УИКом. Случаются и вопиющие беззакония, и ненужное, бесполезное и неоправданное не только с юридической или оперативной, но и с чисто человеческой точки зрения. Чем это заканчивается, мы знаем.

В большинстве случаев, мы во многом виноваты сами, нарушая «правила игры». Чего стоит только нарушение запрещённого «воровскими» же «запретами» проноса чего либо запрещенного через продуктовые передачи, отчего страдают все остальные, получая переданное в тюрьму от родных, отстоявших бешенные очереди, а порой отдавшие и последние деньги, в смешанном, в прямом смысле, поломанном, а иногда и непригодном к употреблению виде.

Думаете, что страдания других многих волнуют? Получив по шапке за нарушенный «запрет», этот человек обязательно вернётся к прежнему, и посылки опять будут кромсать. Их не пугает ни водворение в изолятор, ни наказание от своих, от которых, в принципе, можно откупиться частью той же доли, которая перепадёт всё же от каким-то образом пронесенного.

Годы летят, и на своих крыльях несут не только старость, но и расширенное мировоззрение, вместе с изменением отношений между людьми, попавшими в лагеря-дома казённые на многие годы.

Нюансы нового опыта

Хвалимся и скорбями, зная, что от скорби происходит терпение, от терпения — опытность, от опытности — надежда.

Послание Римлянам. Гл. 5-3

Время, отведённое мне в изоляторе на Петровке, подходило к концу. За пять недель мне позволили получить одну вещевую и пару микроскопических пищевых передач, хотя кормёжка была на редкость неплохой для подобных заведений. Через неделю после задержания организм потерял десять килограммов, нервы истощились, на ногах проявились синие сетки капиллярных сосудов, а под глазами — чёрные, в тон волосам, круги. Больше всего ломило кисти — то ломило, пронизывая иголками, то поражало онемением. Тело болело, правда, боль чуть утихла после выдачи неплохого и даже почти нового матраса, что случилось в результате жалобы одного из заключённых при проверке прокурора, проходящей раз в месяц.

Адреналиновые взрывы и ещё кое-что высосали все витамины и минералы, щемило зубы, повело ногти, трескалась кожа, держались только волосы, упорно не желающие ни редеть, ни седеть, вплоть до сегодняшнего дня. Всё это, а более всего мозг, который работал на максимуме 24 часа, требовало питания или восстановления.

Предварительные допросы, фиксирующие коротко записанные признания, подходили к концу. Но странно, груз снимался только частично, то ли не из-за полного раскаяния, то ли по причине фильтрации каждого слова. Тогда я ещё предполагал, что на судебном следствии каждая запятая будет предметом дебатов, это, конечно, сыграло свою роль, но не настолько значимую, как казалось.

Книг пока было немного, но они были, мне даже пропустили небольшого размера «Ведение оперативноследственных мероприятий при проведении следственных действий», дав понять своё отношение ко мне, что я и оценил. Самым большим развлечением было общение со следователями и оперативными сотрудниками из следственной группы, присутствующими на допросах и выездах. Большинство из них оказались начитанными, интеллектуально развитыми людьми, хоть и имеющими налёт профессионального софизма, правда, он исчезал сразу после подписания результатов очередного совместно проведённого дня, и всё находило свои чёткие и недвусмысленные объяснения. Поначалу казалось, что всё же доверие с их стороны — часть уловки, но нет. Их хлеб добывался не без пота, и уже читая на ознакомлении материалы дела, в части обвинения я находил чётко сбитые фразы их мнений, то есть следствия, не расходившиеся с обсуждаемыми ранее. Правда, мотивы звучали только обвинительные, почти не допускавшие и доли оправдания, но именно в этой доле и была их вера в рассказанное мною, да и потом, не зря же «обвинение» не называется «оправданием».

Но не нужно забывать о мнении следствия, передающемся из уст в уста — не совсем официальное действо, имеющее своей целью донести до суда мнение, не ложащееся на бумагу, но дополняющее общую картину…

…Темы разговоров были различными, от обоюднопрофессиональных, до бытовых и социальных. Ни одна из сторон не упускала возможности, зацепившись за какое-нибудь слово, узнать о чём-то большем, пусть даже третьестепенном, но как-то касающемся её интересов.

Интересно было узнать об узкой направленности профессиональных познаний оппонентов. Великолепное знание части УК, которое касалось только того, что связывалось с расследованием особо тяжких преступлений, более того, касалось ОПГ и ОПС, мир лёгких и средних статей был непочатым полем, таким же, как и УИК, зато все процессуальные мероприятия были известны назубок и на практике отшлифованы до блеска. Глядя на это, я понял: человек, совершающий преступления, подобные моим, должен знать и уметь многократно больше не только каждого представителя криминологии, юриспруденции, оперативной работы, но всех их вместе взятых, что редко возможно. А потому, если каждый из них, включая аналитиков, будет делать свою работу хотя бы на 50 %, шансов не попасться почти не будет, ведь, в отличие от преступника, их ошибки или недочёты компенсируются перекрытием задач друг друга и, соответственно, некоторым дублированием. Нам же достаточно совершить одну, среднего уровня, ошибку, я уже не говорю о крупной.

В конце концов, представители закона, от совершения преступления до поимки преступника и дальнейшей передачи в суд, совершают среди прочих и следующие действия: сбор информации, вещдоков, их обработку, анализ и выработку формул в виде фактов, с дальнейшим их преподнесением обвинителю в порядке, соответствующем закону, или более удобном, с их точки зрения, для доказательств совершённого. Преступник же может только организовать дезинформацию, которая ляжет на весы, где с обратной стороны, скорее всего, появится что-то, что будет с ней соперничать и, а значит и противоречить.

Единственное, что может нарушить этот процесс и исключить правильность взвешивания собранной информации — это работа в гордом одиночестве, причём, и это очень важно, с самого начала, что не оставит возможности собрать даже начального базового материала. Но невозможно быть талантливым от и до: готовить документы, добывать кучу сведений, вести наблюдение, разрабатывать, страховать, исполнять, покупать и обеспечивать, заниматься оформлением транспорта и помещений; общаться с нужными людьми разных кругов и профессий, покупать и применять спецтехнику, ремонтировать её, настраивать, а главное — всегда успевать в ногу со време-нем, с растущими технологиями и информативностью, и при всём этом не светиться!

В теории, в отличии от практики, всё это можно, но с достаточным количеством знаний, денег и ограниченности поступающих требований, а главное — при отсутствии личной жизни и проблем, обычно возникающих в начале или середине «карьеры». Попробуйте успеть за всем уследить и не отставать. Те механизмы, которыми пользовались десять лет назад, сейчас нерациональны и неприменимы. Те возможности доставания оружия, которыми можно было пользоваться в начале 90-х иссякли, то же касается и документов, и их источников, и их перечня. По-другому работают органы, по-иному устроена жизнь. Переработана вся система безопасности, от вхождения в любой подъезд до вообще передвижения по городу под «зрачками» объективов видеокамер. Если раньше телефонная связь была источником информации только о других, то теперь она представляет опасность и для тебя, и так-чего ни коснись, что отбирает кучу времени, создаёт массу проблем и заставляет повышать уровень знаний и умений, делая подобное для одного человека невозможным! А несколько, пусть даже сплочённых, уверенных в себе и жёстко придерживающихся определённой дисциплины, всё равно когда-нибудь дадут оплошность. Денег же много не бывает, да и вообще всё это непросто, а немного призадумавшись — и никому не нужно.

Конечно, есть возможность всё упростить, что разумеется умаляет шансы на «выживание» и, безусловно, является моветоном для решившего сделать своей профессией чужую смерть.

Личная жизнь — отдельная тема, здесь важно не столько появление её и даже не продолжительность, а её сохранение и поддержание. От неё можно отбиваться, перебиваясь походами в музеи, театры, посещением «ночных бабочек», встречами с теми людьми, на которых никогда не выйдут, — скажем, друзьями детства или бывшими сослуживцами — но пустотелость души это не юполнит ни на йоту. Рано или поздно, кроме фактора понимания того, что твои действия, мягко говоря, не очень вяжутся со статусом обычного человека, появляются и другие, отнюдь не успокаивающие и не положительные. Это глупое наигранное мнение мужчины — «одинокого волка», презирающего всё, кроме борьбы и свободы, — скорее, амплуа психопата или недоразвитого самца с фобией общества, или же, в крайнем случае, несущего в себе обиду на весь мир, из-за его неприятия или непонимания самой сущности окружающего. Одиночки в глубине, у самого сердца, всегда лелеют место для той единственной — чем и несчастны. Их множество, и почти все оправдывают своё положение всем, чем могут, и только редкие говорят правду, не боясь показать всему миру свою несостоятельность в этом отношении.

Я всегда любил женщин, но пытался всегда придерживаться некоторых правил, скажем, не быть третьим, не знакомиться с замужними, не обещать лишнего, ну и так далее, что раскрывать полностью не имеет смысла.

Личное появляется само собой, будто нехотя, один взгляд в, казалось бы, бронированном сердце пробивает брешь, и именно там, где мечтается изредка о запретном. Может, этот взгляд, эти движения, тембр голоса и не обратят на себя внимание, но вызывающие улыбку девичьи косички, так не принятые сегодня, или какой-нибудь комбинезон, который, как отметишь про себя, необыкновенно выдержанно и выгодно подчёркивает именно то, что скрывает.

Уже через день-два случайно вспомнишь и подумаешь, что не коротенькая маечка и невысокая, больше похожая на пояс юбка понравились тебе на даме рядом, а именно та, в комбинезончике или приталенном коротком пиджачке и широких брюках, где завуалировано прочитывается всё, чем не обладают рядом находящиеся, но пытающиеся именно это и выделить. Об этом потом забываешь, и остаются косички и высокий, чистый и сильный голос, обладательница которых явно достойна лучшего, чем ты, мужчина.

Если случайно состоится неожиданная встреча — скорее всего, спокойствие и безмятежность надолго покинут твоё сердце. Она, может, и не разглядела тебя тогда, зато ты поражён, хотя пока ещё и не понял этого, для начала знакомясь с надеждой когда-нибудь провести с ней вечер, если она будет свободна. Душа же, вспыхнув, захлопывает створку, чтобы даже случайный порыв ветра не затушил разгорающегося чувства, оставленная щелка для доступа кислорода — общения, взглядов, осязаний и ощущений — потихоньку раздуют огонь, охватывающий все. И это первая ступень к личной жизни.

Я то сопротивлялся, то поддавался, то трепетал и сдавался совсем, потом, наконец понимая пагубность происходящего для нас обоих и смертельную опасность, обрывал, мучая обоих, и снова возвращался, скорее воруя принадлежащее себе, чем возвращал принадлежащее и желаемое ей.

Очень долго обманывая себя, я не хотел принимать нашу совместную жизнь как семейную, но зато чётко понимал, что никогда не смогу отказаться от этой женщины, ставшей для меня и роковой и спасительницей одновременно. Именно она не давала мне забыться и заставляла постоянно помнить, что я человек, а не «собиратель душ». Именно о ней я видел сон наяву, как пришедшее откровение: «пока она со мной — буду жить, но с одним условием: не совершать ничего ужасного». И я понял, что это не столько о теле, сколько о душе.

Вспоминая это и глядя на её стройную фигуру, мне мерещился ангел, но больше укоряющий, словно видящий меня насквозь, чем поддерживающий и этим спасающий.

Меня тянуло к ней непреодолимо, что было обоюдно, но зависимость пугала, порождая конфликты и недомолвки. И настал день, когда осознание необходимости настоящей личной жизни и полноценной семьи, пусть даже на несколько месяцев или лет, должны были быть приняты разумом, а через некоторое время уже семья обосновалась в первый раз, за более чем десять лет, в (.поём пристанище, а ещё чуть погодя, увеличилась на одного, пока маленького, но быстро ставшего главным человека.

Я был счастлив тем больше, чем дальше в прошлое удалялся день последнего убийства и развала нашей «бригады», а также встреча с человеком, от которого я тоже был зависим — с «покупателем». Впереди могла быть долгожданная благополучная дорога, которой я, возможно, не заслужил. Или то, что случилось, может быть, и есть моё чистилище?

Благодаря вердикту общества — произошло не самое страшное, но очень тяжёлое именно наказание памятью о бывшем полуторагодовалом счастье и сегодняшней его потерей.

Такие мысли посещают меня сейчас, они же навевались и после допросов, ложась мягким покрывалом на выжатую душу, мучимую мыслями и поступками, гордыней и страхами, подозрениями и переживаниями. Мягкой подушкой и чистым бельём ей были твёрдые решения и такая же уверенность, уже независимо ни от чего, облегчить её эфирное существо настоящим внутренним покаянием, но уже на суде и перед родственниками, потерявшими близких.

После каждого расставания со следователями и адвокатами, я чувствовал свежий, лёгкий, прохладный ветер, очищающий память и рассудок, и тёплый приятный запах чистого, но неизведанного, ожидаемого где-то, возможно, далеко, но уже здесь укрепляющего надежду, дающую силу и разумение. Все эти ощущения не оставляли места злобе и гневу и вселяли спокойствие до самого сна, почти всегда глубокого и восстанавливающего, но одновременно чуткого на всякого рода неестественные звуки.

Я мог не проснуться от шума, гама, звука упавшего предмета, но всегда пробуждался от пристального взгляда, разговоров шёпотом обо мне или тихого шороха чего-то или кого-то приближающегося или шедшего в мою сторону. Наверное, эта привычка крепкого, но чуткого сна выработалась за пару десятилетий, начиная с армии, она укреплялась с каждым днём и будет укрепляться дальше.

По моему глубокому убеждению, интуиция — это нечто, существующее помимо нас, но призванное служить нам беззаветно. Будучи совершенно нейтральной и неэмоциональной, она нуждается только в одном — чтобы человек, обладающий ею, научился к ней прислушиваться и распознавать её сигналы. Сама её сущность обладает всеми пятью чувствами, которыми обладает человек, а может быть — они и есть её продолжение, уходящее в глубь бесконечности, связываясь с другими и являясь при этом шестым и самым развитым. Кажется, что в далёкой древности это был аппарат не только общения, но и обучения и, более того, сама связь со Знанием и Истиной, утерянная принятием вместо неё желания, следования своему эго и своей гордыне.

Первый из нас, наверняка, владел интуицией в совершенстве, но именно он и начал задумываться о том, будто и сам может справиться. Но не такой была первая женщина, сделавшая всё, чтобы сегодняшние матери пользовались этим инструментом если не в совершенстве, то хотя бы в какой-то степени при защите своего потомства и выборе защитника.

Сколько раз я, прислушиваясь к своей интуиции, избегал не только неприятностей, но и больше того. Бывало и наоборот, когда, не опасаясь, окунался с головой, казалось бы, в безвыходные ситуации. Понимая не только пользу и выгоду, но жизненно важную необходимость интуиции, я всё пытался поймать эмоциональное состояние, когда волна наития наиболее сильна и откровенна, но это не в воле нашей. Точно одно — в момент смертельной опасности интуиция становится разумом, мощно включая чисто химические процессы, а потому и организм истощается быстро.

Ещё я уловил две похожие, но далеко не равные < илы, которые различаю только по их последствиям. Справившись с тем, что вызвало впрыск адреналина в кровь, и измотав тело максимальным напряжением, я понял: выход из этого состояния сопровождается либо радостью и благодарностью за своё спасение Кому-то, либо безадресным гневом и гордостью за свои таланты, позволившие избежать страшного. Судите сами, вспоминая свои ощущения, и хорошо бы, чтобы у вас они не так часто повторялись, как у меня.

* * *

С первых же допросов я снял для себя вопрос доверия к следствию (а зачем, если все решил), в отличие от самих представителей следственной группы, которые поначалу проверяли, скрупулёзно сравнивая каждый шаг новой информации. Делать это было несложно, так как некоторые показания обо мне уже имелись, но в них не было ни фактов, ни конкретики. Оказалось, что о себе говорить довольно просто, гораздо сложнее проводить чёткую черту и не переходить её, когда дело касается других. Но дача показаний, как ледокол, прорубает лёд в массе неизвестного, прокладывая широкую дорогу к сроку, делает также, кроме всего прочего, небольшие трещины по сторонам, иногда цепляя чужие судьбы, даже когда этого не желаешь. Мне повезло больше, чем предыдущим, уже арестованным «соратникам», жизни этих людей в то или иное время, уже остановились, а благодаря моей конспирации и конфиденциальности многие не только не знали меня, но и я был знаком с минимумом из них, а освещать жизненный путь людей, показания которых на меня, данные ещё за несколько лет до моего ареста, лежали большой стопкой (за редким исключением не имеющих ничего общего с правдой, но лишь с попыткой сбросить всю вину на того, кого ещё не поймали), не представляло для меня никаких моральных проблем.

Да и врядле мои показания кому-то навредили, ведь к этому времени все получили уже свои годы наказаний и лишений, последним из них старший Пылев, но и тому был вынесен приговор через три месяца после моего ареста. Младший же брат и все мало-мальски имеющие отношение к принятию каких-решений и их исполнители уже готовились отбывать на этап, имея в багаже увесистые срока.

До сих пор считаю, что решение рассказать о себе с 99-процентной уверенностью получения пожизненного заключения, может быть, один из немногих достойных поступков за многие годы жизни, за которые я имею полное право уважать себя. Кстати, с принятием этого решения, началась новая настоящая борьба с самим собой.

* * *

Всё же бывало, что хорошее настроение развеивалось, и накатывали грустные воспоминания первого дня ареста. Эти четыре телефона: два беспрерывно звонящие, и два вибрирующие, каждый из которых был предназначен для определённой группы людей, пятой я звонил с уличных таксофонов, и никогда не путался. Они помогали исключать утечку всей информации и делали безопасным существование моё и других, но после ареста это уже не имело никакого значения.

Своим мощным зумом через титановый корпус полуовальный чёрный бутуз высвечивал своим цветным дисплеем, номер телефона выстреливаемый прямиком в грудь, что отдавалось тяжёлым стуком прилива крови к голове. Жить не хотелось, и даже ноющие кисти рук, казалось, наполнялись болью душевной. Да, и такие монстры империи зла, как я, тоже имеют человеческие чувства и слабости, они глубоко и надёжно спрятаны, но если вырвутся наружу, то затмят всё видимое и предполагаемое.

«Пытка телефонами» — кто бы мог подумать?! Наверняка, и опера не подразумевали, насколько это тягостно.

Я предпочёл бы всё, что угодно, взамен этому воздействию на ощетинившееся тончайшими иголками возбуждённых нервов внутреннее естество, и так истрёпанное годами игры в «прятки-выживалки». Чувство досады от того, что не остался один, а тяну за собой всю семью, только усиливало злость на свою слабость в безсилии, ведь было понятно, что ни на какую личную жизнь права я не имею. Каждый звонок постепенно становился осуждением и претензией: «Как я мог! Как… я… мог!».

К позднему вечеру звонили уже не столько из-за моей пропажи, сколько из-за появившихся проблем у самих: свет и телефоны в домах и квартирах с родственниками были отключены, выйти им никуда не позволялось, да и страшно — ни позвонить, ни понять, что происходит, дом сестры окружён с теми же условиями. Слава Богу, что дальнейшее было, по заключённой договорённости между мной и следствием, не жёстким и не вызывающим, но тогда я этого не знал, как и не знаю сейчас, куда и как приведёт нас стезя времени. Но последнее не столь уж важно, ибо железная уверенность в лучшее не покидает, и вряд ли когда покинет.

* * *

До попадания в эти, «столь отдалённые», хотя и находящиеся почти в центре столице места, и знал, и слышал и, естественно, понимал о разных мерах воздействия для получения нужных показаний. В основном я слышал рассказы об издевательствах и пытках, в лучшем случае, шантаже, и всё это из первых уст. Почему информация была такая узкая и неполная, даже не задумывался. Из прочтённого ранее знал кое-какие подробности работы подобных ведомств в «царёвы» времена, даже удавалось читать некоторые инструкции. Удивляло, что настолько необходимо знание психологии. Нисколько не заблуждаясь о том, что в МУРе работают люди с огромным опытом, предполагал для себя прежде всего меры физические, хотя сам понимал небольшое их на меня воздействие. Оказалось, что зашоренность методов является таковой лишь для обывателя. Мои оппоненты прекрасно поняли чуть ли не с самого начала, на что нужно акцентировать свои усилия, и умело этим оперировали.

Конечно, способы воздействия на интеллект, где слабых мест гораздо меньше, чем в анатомии строения человека, намного сложнее и продолжительнее, и проявляются не так быстро, как синяки на теле, но весьма действенны. Мало того, последствия воздействия начинаешь отфильтровывать, когда большая их часть уже захватила твой разум, и всё, что можно предпринять, увы, несколько запаздывает. Тем и интереснее.

Все эти методы замешаны на страстях и страхах, необходимо лишь понять, чтобы в отношении их разум уяснил, чему он сможет сопротивляться, а чему будет потакать. Человек, не контролирующий сам себя, попадается довольно быстро, будучи даже физически крепким и терпеливым. А привыкший себя контролировать, разбалансируется, если слабым местом окажется воздействие частой смены обстановки. Детский пример этого-частая смена сокамерников, камер, разрешение или, наоборот, запрещение того, что можно или нельзя другим. Самое же упрощённое в этом арсенале средств, как и всеми поминаемое — добрый и злой следователь. Но и в этом случае успешное окончание зависит от высоты пилотажа.

Человек, решивший играть «свою пьесу», должен понимать, что у каждой из них имеется свой конец, а зритель, тем более такой внимательный, как оперативный сотрудник, следователь или судья, видевший таких театральных представлений сотни, не только разборчив, но и проницателен и даже прозорлив. А потому необходимо знать, что шансов переиграть больше у них, нежели у «театра одного актёра». Хотя нужно помнить, что основой всех этих «игр» является правильное предположение количества имеющейся информации, и что цель «игры» — её добывание и подтверждение.

Когда-то над инструкциями и положениями работы с подследственными работало много людей, не только с научными степенями, но и опытом, не только со стороны полиции-милиции, но и обратной, противостоящей, а потому учтено практически всё. Хотя, по признанию самих представителей следственной группы, уже после окончания всех судов, а соответственно, и снятия всей тяжести нагрузки ожидания неизвестности, в работе с нами (представителями «профсоюза") было чему поучиться.

Как видите, и выстраиваемая перед ними новая оборона — для них не столько преодоление её, сколько приобретение нового опыта, увеличивающего осадные возможности механизмов правосудия.

Бывало всякое, и уже находясь на «девятке» (СИЗО 49/1), читал некоторые выдержки из материалов дел, где говорилось о возбуждении таких же дел на сотрудников именно за истязания, шантаж и фальсификацию, правда, странное дело, — обвиняя сотрудников в превышении полномочий и выбивании показаний, из-за которых сидел человек, самого сидельца не освобождали.

Приходилось видеть и вопиющее беззаконие, граничащее с сарказмом: уголовные дела возбуждались ещё до совершения преступления. Случалось, кто-то был осуждён, имея в основе обвинения при возбуждении дела не заявление потерпевшего, а его ксерокопию, тем более — заявление, написанное не его рукой и настолько неразборчивым почерком, что вообще непонятна суть излагаемого-то ли объяснительная в школу из-за пропущенных ребёнком уроков, то ли рецепт врача. Подобные дела суд нередко возвращал на доследование, менялись следователи, но, в конечном итоге, люди получали срока, которые пытались использовать для борьбы с тем, что в их случае заменяло правосудие.

В нашем случае всё было по-другому, хотя тоже не без подобных моментов, и с вынесением приговоров, вызывающих некоторые вопросы, правда, не на уровне судебной ошибки, но рационализма.

Несомненно, преступления, которые рассматривались на одном из процессов, где обвинитель запрашивал О. Михайлову, С. Махалину и О. Пылёву от 18 и не больше 24 лет соответственно, но судья предпочёл высшую меру для каждого из них, более чем достойны пожизненного наказания, впрочем, как и Ваш покорный слуга, пишущий эти строки. Однако между этими тремя обвиняемыми была некоторая разница. Этого бы суда не состоялось, если бы не кровожадность Олега Пылёва и не признательные показания Олега Михайлова, на которые опирался суд. Именно поэтому запрашиваемые срока имели различие, несмотря на то, что последний убил десятерых, а первый лишь приказывал. Очевидно и то, что Михайлов не только сознался, но и раскаялся, а это закреплено в УК как статьи закона.

Я не хочу сказать, что убийца должен отвечать меньше, чем грабитель, но Уголовный кодекс — это чёткие статьи, опираясь на которые, грамотный и специально подготовленный, несущий неподъёмную ответственность за принятые решения человек, может ясно оценить, кто и каким образом виноват перед обществом: убивший свою жену в бытовой ссоре и, испугавшись спрятав труп, но теперь убивающийся о потере самого близкого человека; ограбивший пятерых женщин и детей, сделавший их инвалидами; фармацевт, заведомо изменивший формулу лекарства экономии ради, что повлекло смерть многих; производитель нелегальной водки, выпив которую отправились в мир иной пусть и не самые лучшие граждане общества, но живые люди; укравший собранные средства на счёт какого-нибудь фонда пожертвования для операций детям, страдающим тяжелейшими, но излечимыми заболеваниями, чем украл последние шансы на их выживание; продавец героина, от проданных доз которого сотни станут наркоманами, половина из которых погибнет от передоза, а половина разнесёт эту заразу по тысячам, ещё здоровых и живых; насильник, убивший двух или трёх девочек, прежде истязая их.

Понятно, что по факту злодеяния нет различия между всеми ними, вне зависимости от психологического состояния — нормальный человек его совершил или маниакально-агрессивный, женоненавистник или гомофоб. Последствием их разных действий является смерть, но разница между ними все же есть, и она огромна как пропасть! И тому свидетельство, как минимум, вердикты суда присяжных.

Ни за какие блага в этой жизни я не согласился бы стать вершителем судеб людских. Наказав ребёнка за шалость или непослушание, коришь его, но и жалеешь, стараясь загладить инцидент. А глядя в его полные слёз глаза и поджатые губы, начинаешь винить уже и себя, впрочем, не ошибаясь.

Конечно, преступник — не ребёнок, а преступление — не шалость, хотя, в большинстве своём, границы призрачны, и происходящее, а после — и подверженное осуждению, именно в этом и имеет своё начало, во взрослом варианте, конечно. Вот только карается жестоко и бесповоротно, уже не шлёпаньем, не ремнём и не постановкой в угол, но настоящим лишением свободы.

По-моему, чтобы выбрать стезю судьи, нужно быть сверхчеловеком, с кристально чистой совестью, железной самодисциплиной, безупречной честностью, отсутствием меркантильности, а главное — с пониманием своей ответственности, и хорошо бы — человеком верующим. Другими словами, имеющего право судить, основываясь прежде всего на содеянном им самим — ведь крадущий но может осуждать подобного себе…

Не позавидуешь им, то есть тем из них, кто обладает необходимыми достоинствами из перечисленных, — ведь каждый из них в своё время встаёт перед выбором, в том числе остаться ли на позиции совести и закона или подчиниться праву телефонного звонка или, скажем мягче, государственной или политической необходимости. Нет, не завидую я им, а по-человечески жалею.

* * *

Будучи уверен, что не переживу арест, я никогда особенно не задумывался о тюрьме, теперь же, увидев и ощутив всё изнутри, удивился и поначалу опечалился. Мне казалось, что всё сделано таким образом, чтобы унизить человека как можно больше, словно лишение самого дорогого — свободы — не есть наказание. Удивительно, но для многих осуждённых это действительно не наказание. Уровень жизни вне этих стен у большого количества из них, до их ареста, был гораздо ниже, как и их, прошу заметить, социальная защищённость, и прежде всего-от чиновников и представителей закона. А здесь всё есть: трёхразовое питание, не особо важное, но есть; спальное место с чистым бельём; одежда, обувь, зимой — тепло, у многих — появившаяся возможность повысить не только свой жизненный, но и общественный статус. И главное — судьбой их теперь занимаются почти те же ведомства, что создавали неудобства до осуждения.

Скажем, забулдыга, с образованием шести классов, а на деле — трёх, может легко стать если не «министром», то его «секретарём» в лагере, имея всё, о чём он даже не мог мечтать, сшибая десятку у палатки на очередную чекушку. А отобравший телефон у школьницы, может вполне, «встав на путь исправления», гнобить сотню себе подобных, будучи назначенным на какую-то должность и собирая «подношения» не за страх и совесть, а из-за появившейся у него возможности воздействия.

Взглянув даже мельком, видишь срез нашего общества и его структуру, только неприкрытые. Одна прелесть — бесценный приобретаемый опыт, дающий возможность распознавать людей на расстоянии, как говорят сами арестанты, «по первому шагу в камеру»: взгляд, поведение, выражение лица, мимика, умение держать себя и контролировать.

Лакмусовая бумажка не нужна, глоток чая и кусок колбасы или конфета — вот первые проверки, которые никогда не иссякают, но всегда на виду.

Главное, что ты можешь, а не как думаешь или чем обладаешь. Постоянных величин почти нет, одна лишь неизменна — стержень в душе человеческой, становой хребет, или всё выдерживающий, или раз прогнувшийся и приобретающий эту привычку навсегда.

Облезлые стены, пошарпанная «ванная генуи», то есть «параша» (или на современный манер «дальняк»), посреди маленькой камеры совершенно неприкрытая, то есть только газетой, когда присаживаешься, со всеми звуками и прелестями перистальтики внутренних органов (так выглядят камеры в Петровском ИВС).

Существуют многочисленные описания и первых часов, и первых впечатлений. Мои же не касаются ни камер, ни сокамерников, а лишь переживаний о том, что может грозить тем, кто остался там, куда я, как тогда думал, уже никогда не вернусь.

Лишь после, когда мысли об этом успокоились и опасность прошла, я стал замечать и осмысливать окружающее и окружающих. Ещё раз подтвердилась аксиома о человеке — твари Божией, умеющей адаптироваться практически к любым условиям, лишь бы была пища, а для некоторых — и возможность найти работу для интеллекта. Привычка к коврам и венецианской штукатурке прошла быстро, масляная краска и кривые углы перестали быть заметными, и стали лишь барьерами для фокусировки взгляда, хотя бы на средних расстояниях. Свой мир сузился до ячейки в металлическом шкафу и капсуле-ауре вокруг тела и того, на чём оно, это тело, находилось — то есть то, что при любом переезде перемещалось вместе с сознанием.

Через пару недель любое перемещение вне камеры уже вызывало ностальгический интерес, а вниманию ставшего уже пристальным взгляда открывались мелочи, которые раньше были незаметны.

В ограниченном количестве звуков каждый новый вызывал любопытство с пытливой попыткой определения природы его происхождения. Скоро появились раздражающие, предсказывающие и желательные, последних крайне мало: ветер, женский смех (женщин-конвоиров в коридоре), капель воды в раковине. Шуршание колеса тележки с пищей, открывание-закрывание крышек, хлопки закрывающихся дверей и «кормушек» в них, грохот поворачивающихся ключей, шаги, окрики, гимн по подъёму и так далее давали понять о приближающихся процедурах, связанных либо с режимом дня, либо вызовами или переездами, что за довольно короткий промежуток дня стало определяющим моментом жизни изолятора и некоторым замещением часов, иметь которые не разрешалось.

Со временем перестало интересовать открывающееся пространство через щёлку в окне.

Я писал много, в основном письма. Чувства, переполнявшие всё мыслимое пространство, лились рекой и явно не могли вместиться в сознание адресата, зато порождали боль переживаний в ответах, действующих как лекарство, а заодно, при написании, позволяли выплеснуть накопившуюся сконцентрированную энергию и успокаивали душу.

Строчки текли, выражая раскаяние в прежних нанесённых обидах, раскрывая их малопричинность с высоты сегодняшней беды. Становилось жаль потраченных и упущенных часов на выяснение отношений.

Первые две недели не было мыслей ни о какой эротике и никаких реакций, и я уже начал подумывать о кардинальных изменениях в здоровье, но первая присланная фотография опровергла трусливые предположения. Правда, эти мысли, за третьестепенностью и невозможностью воплощения, ушли далеко на задний план, не получая никакого развития. Люди, не разу не испытывающие отказа в половой физической потребности, могут заблуждаться в том, что, не имея раздражителя рядом, пропадает и желание — ничуть. Мало того стало очевидным, что разум во сне не только поражает чудовищ — он восполняет, воссоздаёт и изыскивает многое, из недостающего в воображении бодрствующего.

Сколько раз я брался за планы домов и участков, и пока увлечённо занимался черчением и рисованием, создавал иллюзию приложения этого в настоящем ландшафте. Все избытки сексуального желания уходили в творчество, так же, как и в стихи, и в письма, написание которых поглощало всплески эмоций, время и очень редко появляющееся уныние. Позже я нашёл ещё одно средство — молитву, средство, универсальное для всего, если она исходит из самой глубины, буквально вырывая оттуда мучащие переживания. Будьте покойны, она обязательно услышится, и помощь придёт, но не в желаемое нами время, а точно в наиболее подходящее и необходимое, в чём я не раз удостоверялся.

* * *

Проведя в тюрьме почти четыре года (под тюрьмой подразумевается следственный изолятор), большую часть из них — в ожидании страшной, хоть и заслуженной участи, я испытывал нервозное состояние, которое постоянно держало меня на какой-то грани открытого эмоционального надлома. Это пульсирующая чувственными мыслями пропасть, над которой я завис, аккумулировала неимоверное количество информации, впитывая которую приходил к невероятным умозаключениям, иногда даже настораживаясь от грандиозности наконец-то понятого простого постулата, — казалось, я его всю жизнь интуитивно знал, о нём помнил и часто им руководствовался, но так и не познал до этого момента.

Постепенно учась управлять своей психикой в непривычных условиях, пользуясь новым опытом, устраивая ловушки и отводы негативным мыслям, и наоборот, разливая и гипертрофируя положительное и приятное, всё чаще и чаще я замечал разницу между теорией и практикой науки, которая пытается изучить душу. Странно звучит, но пришлось констатировать факт, что я не встретил и не читал ни об одном из её представителей, который, в случае необходимости, помог бы самому себе в широком понимании — от личных проблем до жизни в семье.

Многие знают, как помочь, что предпринять, но поступают, странным образом, наоборот. Как мне кажется, происходит это из-за рассматривания человека отдельно от природы, не учитывая духовную связь с внешним миром, но больше полагаясь на себя самого и свою внутреннюю сущность. А ведь хорошему в душе сопротивляться легко, но попробуйте сопротивляться плохому. Добрый порыв помощи или сострадания часто переносится на потом или откладывается из-за нехватки времени или экономии энергии, зато гнев, злоба, подозрительность, ревность — всегда в избытке, как только наше существование касается их. И удержать их крайне сложно.

Оставаясь мысленно наедине с самим собой, удаляясь в прошлое, вспоминая моменты слабости и, наоборот, невероятных усилий, на ум приходило одно и тоже — какая-то двойственность чувств. Они как-то жили сами по себе, борясь друг с другом, а ты при этом делал, что полагал необходимым, стараясь не менять принятое решение, а сделав, совершенно вроде бы не думал об этом, тем не менее, где-то в самой глубине сознания, а скорее, подсознания нуждаясь в оправдании. И борьба, такая незаметная и тихая, происходила до тех пор, пока не появлялось нечто понравившееся в виде объяснения своего поступка.

Совесть говорила, правда, слабо и ненастойчиво о надуманности и вычурности оправдания, но оно нравилось, а главное, успокаивало.

Каждый рождается на свете набором характеристик, присущих только ему, и всю последующую жизнь, по пути к своей кончине, мы шлифуем из них наиболее полюбившиеся, забывая об остальных. Если бы, каждый был способен сделать это в равной мере со всем дарованным ему, то, пожалуй, могло бы получиться сообщество почти идеальных людей, хоть и совершенно разных.

А между тем, находясь, скажем, на чердаке, с уверенностью неизбежности выстрела, к этой самой неизбежности приходилось идти через преодоление страхов и нежеланий, исходящих из сознания. Даже когда чья-то смерть была необходима, и доказательств этому не требовалось из-за очевидности сложившейся ситуации, появлялась масса останавливающих факторов, главнейший из которых — кто я, чтобы обрывать человеческую жизнь?

И сейчас, параллельно чтению, я опять наблюдал за двойственностью: одна часть мыслящего сознания говорила: «Всё, ты навсегда останешься в этой скорлупе, ты никогда не увидишь, не испытаешь, не почувствуешь, и гак далее». Перечень бывает нескончаем и приводил к обвинению себя самого же. Перебивающая мысль оптимистично находила выходы, цепляясь за всё, но в основном, за то, во что поверить было почти невозможно, но что всё же произошло!

Каждое утро, даже с ласковым тоненьким лучиком солнца, прокравшимся через узкую щель почти не открывающегося окна, это «никогда» набегало в очередной раз: «Никогда не увидишь сына, дочь, не почувствуешь радости общения, не почувствуешь ни теплоту и содрогание тела любимой женщины, ни любящего или сопереживающего взгляда, никакого «хочу», только должен и обязан, беспросветно, бесконечно и безнадёжно!».

Все силы, которые возможно собрать и сконцентрировать, будут расходоваться только на одно — сопротивление деградации и унынию безысходности, причём в)том буду заинтересован только я! Система оставит не так много возможностей для того, чтобы смочь остаться человеком, а не стать особью.

Экран телевизора, постоянно работающего и несущего в основном негатив, сжирал последние крохи интеллекта, зато взбадривал фрейдовский анальногенитальный комплекс, поддерживаемый, вместе с тем, поглощаемыми продуктами и некоторыми отвлекающими играми. У большинства, после просмотра клипов MTV, опорожнение кишечника сопровождалось рукоблудием, сон дневной или ночной в той же одежде, в которой проводился весь день. Лень заставляла делать поход на расстояние пяти метров в туалет рациональным, то есть кушать и пить чай, когда придётся идти в уборную, чтобы лишний раз не спускаться со спального места. Хотя готовящий или сладко жующий был очень раздражающим фактором, что тоже поднимало с постели, и в основном, судя по взглядам, по причине: «А вдруг после не достанется».

После пары глотков и сотни быстрых переживаний — всё равно уборная, чтобы лишний раз не вставать.

Шаговая доступность делала из когда-то «мартовских котов» спящих тюремных «котиков», и только голодающие наркоманы или не могущие без движения, нервозные и привычные сидельцы сновали, ища общения, совсем не замечая ярко выраженных неврозов и психозов, всё ближе и ближе подбираясь к шизофрении.

Всё это толкало и заставляло держать себя в руках, страшно переживать из-за чего-то несделанного из запланированного на день. Понимая, что далеко так не протянуть, да и для того чтобы дать отдых зрению, уделял два часа в день спорту: час на прогулке, час в камере, подлавливая момент, когда большинство засыпало или расходилось по следственным кабинетам. Если не получалось, и уходил сам, то, по возращению, искал компромисс, к которому многие привыкали и, видя занимающегося сокамерника, терпели и не закуривали сами. Нужно отметить, что пример часто становился заразительным, и даже никогда в своей жизни не делающие зарядку, присоединялись-так было легче переносить и нервозность, и бороться с гнетущими мыслями. Некоторые из них выходили таким образом из «спячки», даже начинали читать, на глазах оживая и обретая новый смысл в жизни. Вместе было всегда легче, но перевод в другую камеру для них, зачастую, ставил точку в подобных начинаниях. И неудивительно - адаптация к новому помещению и новым сокамерникам требовала многих сил и эмоций, хотя, казалось, что нужно только время, а всё остальное делается само собой.

Для меня же любой пропущенный день тренировок и не прочитанное предполагаемое количество страниц, было причиной колебания самоуважения и неудовлетворенности. Все эти усилия я считал изначально не только спасением, но и подготовкой к судебным процессам. Целый год я штудировал учебник русского языка, с увлечением ненормального делая одни и те же упражнения из него десятки раз.

Снова взялся за развитие связей правого и левого полушарий своего мозга, занимая всем, чем попало левую руку, что дало свои результаты, хотя бы даже в новом толчке развития творческого начала, а значит — и риторики. Писание левой рукой, в том числе, координировало и устоявшуюся, за время владения правой, осанку. Чтение совершенствовало и лексику, и построение речи, и, конечно, увеличивало словарный запас, улучшая память. Всё это шлифовалось стихослагательством, «перевшим» из меня, изголодавшимся и соскучившимся, по подобным занятиям, умом.

Поначалу я увлёкся чтением трудов из ряда выступлений знаменитостей на судах присяжных времён защиты народовольцев и эсеров, но, быстро поняв их неприменимость в сегодняшних процессах, начал искать что-нибудь другое. Поразительно, но нашёл, и не без участия своего адвоката, Керима Тутовича Бижева, как-то сказавшего то, что меня удивило: «Алексей, я постараюсь тебе помочь, но твоя защита — на 90 процентов в тебе самом, и от тебя же исходить должна». Позже я понял, что суть сказанного в следующем: для присяжных заседателей с нашим менталитетом важен сам человек, а не то, каким его пытаются представить перетягивающие на себя одеяло то защитник, то обвинитель, используя то материалы дела, то свидетелей, которых, кстати, со стороны защиты, в моих судах не было ни одного. Со стороны же оппонентов, в каждом из процессов — более двухсот.

Присяжные могут понять, исходя из увиденного и услышанного, когда вещает лишь адвокат, что он блестящий профессионал, оратор, юрист, великолепно владеющий не только речью, но и нюансами юриспруденции, но подсудимый молчалив, и реакции его неправдивы. Поэтому единственный выход для меня — быть самим собой, не сдерживая своё раскаяние, говорить о себе хуже, чем это может сказать кто-либо другой. Лишь в самоуничижении и общественном покаянии есть спасение, но лишь тогда, когда это будет правдой, из самого сердца и без грамма артистизма.

И я начал учиться скидывать с себя пелену надуманности. Начал учиться говорить о себе правду, самую неприглядную, переступая через себя и свою гордыню, первым из чего стало признание своей неправоты с последующими извинениями. Очень важно в своих повествованиях, указывая на мотивы и объясняя причины, не сваливаться в оправдание, что может плавно переходить в обвинение кого угодно и чего угодно, с переваливанием своих вин на чужие плечи, пусть даже государственные.

У меня был один поведенческий плюс — я знал и был уверен в том, что чем хуже обстановка, чем сложнее обстоятельства, чем опаснее складывающаяся ситуация, тем быстрее, сообразительнее и концентрированнее я становлюсь, и тем резче выражается моя реакция. Поэтому никогда не отказывался от присутствия журналистов, свидетелей и родственников пострадавших в зале. Перед лицом последних, от своего стыда, я «раздевался» до самой глубины души.

И ещё один шаг, давшийся мне с трудом, по настоянию адвоката — повествовать о содеянном самому, причём перед выступлением обвинителя, не прибегая к материалам дела, где всё было изображено холодно и казённо, и не давая пользоваться ими другим в пику тому, что и как мог сказать я сам.

И не было ничего тяжелее в моей жизни, чем этот труд и переживания, и ничего выше этих признаний. Никто не поймёт (да и не надо) тогдашнего моего состояния, поразившего моих родственников и друзей, присутствовавших на судах, говорю о них, потому что мнения других но знаю: «Мы не знали, что ты такой, что ты так можешь!»

Напряжение порой доходило до потери слуха на короткие промежутки времени, и в такие моменты приходилось наитием угадывать общую атмосферу или редкие вопросы. Начиная рассказывать, я продолжал уже но столько для защиты, о которой забывал почти сразу, с первых слов, сколько для самого себя. Слова, которые выходили не из уст, может, и не всегда лились, и давалось это с трудом, но облегчало душу и укрепляло надежду. Но… окружающий меня мир: люди, бывшие сокамерниками, следователи, адвокаты, родственники, служащие тюрьмы — никто не видел происходящего внутри.

В следственных кабинетах или «адвокатских», как их ещё называют, шла обычная работа привыкших друг к другу людей, возможно, не раз задающих себе вопрос: «А если бы не так, а по-другому произошло знакомство между нами, то чем бы оно обернулось?». Антипатии не было — нормальная рабочая обстановка, со стороны не производящая впечатления общения обречённого и тех, кто, в силу своих рабочих обязанностей, ведёт его к неизбежному.

Мало того, мой разум чах без сложных задач и противостояния, пусть и скрытого и почти неосязаемого, поэтому внутренне я радовался каждому приходу противоположной стороны. Я наслаждался этими минутами, понимая, что скоро всё это закончится и, скорее всего, через год-два я буду изолирован за бескрайним болотом мест включений для совсем изгоев, где нет ни-че-го!

Да, эти люди делали всё, чтобы замуровать меня навсегда, правда, не прибегая к чрезмерному и подлому. С одной стороны, я воспринимал их как подготавливающих меня к заслуженной плахе, с другой стороны, относился как, в общем-то, к действительно неплохим людям. Когда-то, ещё на свободе, я поразился, прочитав о быстро появляющихся отношениях между палачом и казнимым: на маленький промежуток времени они становятся близкими и чуть ли не родными — и те и другие отвержены этим миром. Он оба участвуют в жертвоприношении, с той лишь разницей, что один остаётся жить, а другой, его стараниями, уходит в мир иной подношением на жертвеннике правосудия.

* * *

Здесь личного совсем мало, а то, что греет сердце, умещается в маленькую папочку, у кого-то чуть больше, но всё это бесценно. Любой осмотр личных вещей — это угроза, если в вашем, на первый чужой взгляд, хламе есть что-то дорогое душе, но не разрешённое УИКом (Уголовно Исполнительный Кодекс). Кто знает, какая вещица имеет на себе отпечаток давно бывшего события в жизни — может, камушек, может, пёрышко из крыла ворона, может, автоматическая ручка или мяч для большого тенниса. В мизерном мирке человека, порой, это самое большое богатство, об истории которого делятся с «близкими», и лишь изредка оно остаётся тайной.

У меня был и есть маленький календарик 1997 года, с надписью «Никогда не сдавайся», подаренный Ириной в очень подходящий для этого момент. На нём изображена уже почти проглоченная лягушка сопротивляющаяся этому, находясь уже в клюве у аиста, лапами пережимая птице горло — патовая ситуация, но напоминающая, что выход искать следует всегда (Календарик 1997 года, что и вызывало вопросы).

Я привык везде искать и находить бесчисленные их количества, и, понимая, что ничто в мире не происходит случайно, выводил длинные цепочки с кучей мелких и средних, по величине, событий — звеньев, удивительным образом укладывающихся в вечные истины полюбившейся здесь Библии. Многое происходило и объяснялось до восторга просто, как и всё гениальное. Первый раз я прочитал её как историческую эпопею многих эпох и народов, с иногда захватывающими сюжетами, пусть и лаконичным языком описанные. Прочитал, чтобы знать, но некоторые места застряли необъяснимыми вопросами, а наличие хорошей библиотеки в новой тюрьме, куда меня перевезли, давало повод занять себя чем-то полезным.

Чем дальше, тем больше я видел ненадуманных параллелей во тьме веков. Пересекалось и складывалось из прочитанного в разных книгах в общую картину жизни наций, стран и отдельных людей, которые в основе своей ничем не отличались от нас. Те же проблемы, те же страсти, молитвы о том же и, что поразительно, применимость тех же, с позволения сказать, «инструкций», которые гак же работают. Одно осталось непонятным — «работают» они непостижимым для человека образом, и вот этому объяснения я не нашёл ни у одного из знатоков наших душ, труды которых пытался изучить и проштудировать.

Как мне показалось, причина в том, что современный человек в основе своей материалист, совершенно позабывший, что идея, как и мысль, более весома и долговечна в своём пути от одного человека к другому, нежели всё в этом мире, созданное человеческими руками. Странен и язык, которым повествуют Евангелие и Ветхий завет — он столь же прост, сколь непонятен и, прежде всего, из-за нашей привычки всё усложнять и выискивать то, чего не может быть, а, меж тем, эти вечные книги написаны для людей не совсем грамотных и, уж точно, не думающих о философствовании, но просто о жизни, веря, что она вечная.

Следующей бесценной вещью стал маленький триптих, наклеенный на прямоугольную деревяшку, вложенный в плотный целлофан, вместе с жёлудем и корой Маврийского дуба — свидетеля встречи библейского Авраама со Святой Троицей. Тогда основная ценность была в том, что это изображение Иисуса Христа, Богородицы и

Николая угодника держали в своих руках мама и дочка, составляющие для меня весь тогдашний потусторонний мир, относительно моей «клетки». Со временем другая настоящая ценность заняла главенствующее место. Кстати, жёлудь и кору передал вышедший позже под залог в пятьдесят миллионов рублей и не забывший об обещании Василий Бойко, хозяин «Русской Швейцарии», что тоже меня удивило, — редкий человек, покидая эти места, держит своё слово. В этом отношении могу похвалить лишь Ивана Миронова.

Интересная особенность Библии в неповторимости её смыслов — я имею в виду, что каждое новое прочтение одного и того же места проявляет новую суть, и сколько бы вы ни читали, всегда познаете новое.

Горделиво посчитав, что прочтя её дважды, имею право сравнить прочитанное с Кораном, перед этим пытаясь сопоставить «Пятикнижие» из Ветхого Завета с Евангелием, я потерпел неудачу. Мои тщеславные планы удались лишь частично, поскольку книги эти есть всё же основа вер, а потом знаний, что, в конечном итоге, наверное, одно и тоже.

Общаться по этому поводу было почти не с кем, и логичный выход нашёлся в прочтении книг учёных, богословов и светочей веры, причём, для начала, трёх основных.

Разумеется, богословом я не стану, так как большую часть прочитанного, но не объяснённого никем, не понял, а то, в чём разобрался, скорее всего, осознал не как должно. И сейчас вернулся к тому, что бесполезно искать суть рабочих механизмов, да простят меня за такое сравнение Святые отцы, нужно просто им следовать, ибо найденный ответ на один вопрос вытягивает несколько следующих. В общем, «в многия мудрости многия печали».

Во всех этих занятиях я совсем забывал, кто я и какова причина моего здесь нахождения, но следователи и адвокаты возвращали меня к действительности. В общении с ними имелась и доля приятности — единственная в нашей компании женщина адвокатесса Анастасия была, кроме всех достоинств в профессиональном плане, привлекательной дамой, имевшей уже двух малюток, а к концу процесса вместе с отцом, другом моего шурина, (гала мамой и ещё двух малышей на радость папе.

Несовместимость содеянного и прочитанного в этих главных книгах, как ни странно, не порождала столкновений, но объяснялась дорогой, для каждого своей, и своим крестом, которые более или менее станут понятны к концу жизни. Это не облегчало, скорее, наоборот, требовало какого-то выплеска, но чего, куда и как-я не понимал. По всей видимости, оттого что находился как верующий ещё в младенческом состоянии и нуждался в духовном отце. Возможно, облегчением должна была стать исповедь. Так и оказалось. Конечно, я почувствовал облегчение на суде, но по-настоящему облегчил душу только на исповеди у священника протоирея Александра в храме колонии, куда попал через некоторое время.

И всё же требовалось ещё что-то, особенно касающееся той части судьбы, когда расплата без предупреждения ворвалась в уже, казалось бы, налаживаемую жизнь. Каждая строчка, написанная здесь — есть продолжение того, что требует изнутри та часть меня, которая позволяет мне называться человеком.

* * *

Допросы и следственные действия напоминали своим алгоритмом одни и те же сцены из плохого спектакля, с той лишь разницей, что это была жизнь, и происходящее вокруг неё принадлежало одному человеку. Толчея суеты, смена декораций, лиц, гибнущие герои, сегодня мстящие за свою смерть.

Посещая под конвоем все эти места, «места боевой славы», как принято было говорить в узком кругу (прошу прощения за сравнение — пишу, как есть), я заставлял себя переживать всё заново. Никогда не чувствовал необходимости забыть что-то, происходящее само по себе уходило в небытие, а желания вспоминать никогда не было, возможно, из-за сопровождения событиями, не самыми приятными. А покрытое пеленой времени приходилось доставать для объяснения следствию. Подробности были своеобразны, их особенность состояла в том, что их временные рамки не отметились в памяти. И чтобы объяснить, когда и что происходило, приходилось вспоминать мелкие нюансы в мизансценах происходящего: время года, погоду, сопутствующие события, общественные, политические, личные и, собирая всё воедино, определялся и год, и месяц, и часто день.

Шаг за шагом я проходил вновь некоторые из вех прожитого, и скоро перестал понимать (как, впрочем, и окружающие меня люди), как всё это смогло поместиться не просто в мою жизнь, а в тот отрезок моего существования, который характеризовался рамками уголовного дела. Сухие строки, фотографии, ограничивающиеся числами и подписями, вычленяли лишь малую часть из прожитого за это время. Как окрасить всё это, как описать всё то, что было живым организмом, хлещущим переживаниями, восторгами и насыщенным бытием?! Все эти тома серым и, по прочтении их, неприятным отблеском ложатся не только на жизнь нескольких десятков человек, чьи повествования они содержат, но и на время, в которое они жили, и в котором проходила их деятельность. Они совершенно неразлучны, взаимозависимы, и что из них первично, непонятно, если руководствоваться только стопками этих бумаг. Ради того, чтобы понять эту зависимость, и пишется данная книга. Беда лишь в том, что она носит субъективный характер, лишь с редкими вкраплениями рассказов и мнений других участников тех событий. И я рад был бы включить точку зрения противоположной стороны, но, думаю, это маловероятно, хотя бы ввиду того, что имевшие место разговоры и воспоминания настоящих и бывших работников оперативных служб являлись всё же личными, и вряд ли подлежат выплескиванию на эти листы.

В отличие от оперов, которые спокойно могут называть сами себя «ментами» (что лично мне режет слух), по всей видимости, облекая это слово в какую-то сущность, я не могу назвать себя «бандитом», так как не совсем понимаю, что вкладывают в данное понятие другие.

Всего рассказать невозможно, на многое просто не может пролиться свет, но в моей судьбе было немало ситуаций, подобных участию «батьки Махно» в боях против армии генерала Деникина, особенно в тылах, что было одной из важных причин позволивших «советам» остаться у власти, за что Нестор Иванович и получил «Орден Боевого Красного Знамени» за номером четыре от советской власти, пока временно был на её стороне (причем не единственный раз). Впоследствии же во всей историографии упоминался как руководитель анархистско-преступных банформирований, хотя бывал и «комдивом» и главнокомандующим Советской Революционной рабоче-крестьянской армии одного из районов Малороссии, и конечно, «батькой», как принято у казаков, а теперь покоится на небезызвестном кладбище Пер-Лашез… Понимаю, что параллели неуместны, а сравнения некорректны, и тем не менее…

Чем больше времени проходит, тем меньше я воспринимаю своё прошлое и тем меньше хочу объяснять его для себя. Остаются голые факты в одну строчку, в наброшенных на их обнажённые плечи статьях УК, заголовки в интернете, материалы дела, напоминания людей, всевозможные продукты масс-медиа и собственный небольшой архивчик, собранный, в основном, для написания книги.

С каждым выездом на следственные эксперименты. между участниками оставалось всё меньше и меньше натянутости, и это отражалось и на офицерах конвоя из ОМСНона, встречавших меня, поначалу с каменными лицами, но расстававшихся с улыбкой и прощающимися рукопожатиями. Они никогда не угощались предложенным шоколадом, привезённым адвокатами, наверняка, из-за жёсткой инструкции и высокого профессионализма, но всегда, покупая обед в какой-нибудь забегаловке, брали и на мою долю, замечая много общего в наших судьбах, несмотря на нахождения по разные стороны границы, определённой законом, кажется, поняв, что всему виной ветер противоречий, дующий в определённых кругах не всегда в одну сторону, а главное — отсутствие единого начала этих ветрил и, что более опасно и обидно, зачастую их противоборство.

Иногда завязывались разговоры, а общих тем была масса, и взгляды на основное совпадали. О многом мы говорили на одном языке, пользуясь одинаковыми лексикой и сленгом. Об образе мыслей, мотивациях, направленности действий этих ребят я знал не понаслышке, и потому спокойно вклинивался в их «святая святых» — разговоры о службе.

И всё же наш профессиональный опыт разнился, их любопытство всегда брало верх и всегда имело удовлетворение. Одно дело — предположения и теория, другое — пропущенное через свою кожу и пережитое. Правда, их опыт вряд ли чем можно измерить и вряд ли с чем можно сравнить, разве что только дополнить. Служащие тюрьмы с удивлением смотрели на искренние рукопожатия и взаимные пожелания удачи, сил и милости Божией. Это взбадривало на сон грядущий после эмоционально тяжёлого дня.

* * *

В очередную встречу со следователями и защитником, которая была последней в ИВС на Петровке, до меня довели информацию о переводе в следственный изолятор (СИЗО) 99/1, ныне — СИЗО-1, и этим всё сказано. Подобных СИЗО в Российской Федерации всего пять, и находятся они под патронажем не ФСИН РФ, а, мягко говоря, Министерства юстиции. Интересное заведение, именуемое в народе «Малым Лефортово» или «Кремлёвской тюрьмой», или «девяткой», арестанты, бывшие там, очень часто называют «лабораторией», а людей, находящихся в заключении, по словам Ивана Миронова, — «замурованными», что по общепризнанным и общепринятым понятиям отображает действительную сущность положения лиц, находящихся там.

В изоляторе есть свои минусы и свои плюсы, и при полнейшем отсутствии связи, по сравнению с другими СИЗО, имеется, как я уже говорил, великолепнейшая библиотека, а все непонятности и странности компенсируются полнейшей тишиной, ввиду отсутствия суеты, межкамерных «дорог» и вообще связей. Единственное, что могло помешать тихому течению мысли — громко включенный звук телевизора, о чём имело смысл вести дискуссию с сокамерниками, или «соратниками», как обращался к живущим в камере господин Ходорковский, обращаясь к каждому по имени-отчеству, и сигаретный дым, который некурящему был сродни пытке, но и о месте курения у вытяжки или у окна можно было договориться.

Всё остальное, касающееся быта, было не так важно, и погибало внутри человека, имея лишь изредка выход наружу. «Спустившись» однажды в очередную камеру, в которой провёл всего пару дней, и которая была уже то ли седьмой, то ли восьмой по счёту, подумалось об уже появившейся привычке заключённого быстро обживать-< я и о нежелании покидать обжитое.

Редкими подсчётами и нехитрыми арифметическими действиями, я пытался подсчитать возраст всех родных и близких, в случае получения мною снисхождения в вердикте присяжных, что исключало не только пожизненное заключение, но и срок не более 2/3 от максимального. Занятие глупое, но иногда успокаивающее, неутешительным был лишь возраст мой и детей, причём не сегодняшний, а к моменту предполагаемого окончания заключения.

Чем дальше шло дело (в прямом смысле — уголовное), тем больше, исходя из задаваемых вопросов, я убеждался: на меня вообще ничего нет, кроме показаний о моём участии в ОПГ и неопределённых слухов о моей профессионально направленности. Ни одного отпечатка пальцев, биологических остатков (волос, жира, крови, и так далее), ни свидетелей, которые видели бы, что именно я стрелял, ни видео, ни аудионосителей — ничего. И в очень редком депрессивном состоянии приходили мысли об изменении пути защиты, но даже с меркантильной точки зрения и с разумным подходом была понятна бредовость этого изменения.

Совершенно очевидно, что давно включены те механизмы, которые не позволят мне выйти из зала суда на свободу, и любые изменения однозначно приведут к ещё одному, непоправимому сроку. Если серьёзно, то судьи не особенно рассматривают виновность участников преступных групп, скорее, больше пытаясь понять, было или нет, и в основном через органы, контролирующие процесс.

* * *

Я уже объяснял, чем обусловлено такое отсутствие улик. Но повторюсь.

Я всегда пользовался перчатками, предпочитая, в основном «вторую кожу», которой пользуются американские лётчики, внутренняя поверхность ладони обтянута тонкой кожей, а внешняя — материей, что обеспечивает «дыхание» эпидермиса и плотное обтягивание, а значит, лучшую чувствительность. Зимой поверх одевались более тёплые трёхпалые рукавицы, но перед выстрелом оставались всё те же, тонкие. Так я поступал, беря в руки любое оружие, даже на охоте, и делал иногда исключение лишь для метательных ножей.

Не было исключений и для смазки, причём это процесс довольно сложный для конспирации, но зато успокаивающий. Именно во время него можно оставить какие-нибудь следы: упавший волос, специфический кусочек материи, да чего угодно — металлический остаток «ежика», который хранится у тебя дома, или ветоши. Причём достаточно их мизерной части, которая потом может быть, возможно, единственным доказательством моей причастности.

После очередной сделанной «работы», я менял всё-от подкладки, на которой чистил оставленное после выстрела оружие, набора для чистки и заканчивая маслом, щёлочью и тканью. Причём эти же остатки стирались тщательно и с другого оружия, если оно было почищено подобной же ветошью или подобным маслом. Но обычно для предполагавшегося к использованию ствола был свой комплект.

Чтобы ничего не перепутать и уничтожить необходимое, составлялся список используемого, а сама чистка обычно происходила в головном уборе, в специальной одежде и, конечно, так, чтобы никто не видел. При желании, разумеется, можно оставить и чужой волос, нитку, да хоть табак, и всё, что угодно, скажем, в углублении приклада для хранения пенала с какими-нибудь биоостатками, случайно застрявшими там.

Интереса ради скажу, что в начале и середине 90-х многое из найденного экспертами собиралось, но сама экспертиза почти не проводилась. Единственное, к чему подходили серьёзно, — собирание гильзотеки, но первоисточники зачастую терялись или пропадали. Констатирую это из примеров своих судов. В этом смысле невыгодны для лабораторных исследований полуоболочистые, с гонкой оболочкой, экспансивные, и конечно, полностью свинцовые пули. Их частичная или полная деформация при соприкосновении с чем-то даже полутвёрдым сводит почти всю работу экспертов к нулю, а обработка перед выстрелом той же свинцовой пули каким-нибудь активным реагентом, сгоревшим не полностью, тоже может усложнить их работу. Эта тема бесконечна, и, в любом случае, патроны, оставшиеся подобно используемым, должны либо доотстреливаться, либо уничтожаться вместе с коробкой, которые никогда и никто не должен был видеть, иначе появляются мысли о свидетелях, а они могут далеко завести. И снова, кроме вашей вины, здесь ничьей не будет.

Действительно, огромное количество нюансов, которые должно учитывать, сведёт с ума кого угодно. А ведь есть ещё связь, и чем с большим количеством людей ты общаешься, тем сложнее соблюдать конфиденциальность и осторожность.

Для примера, меняя сим-карту, необходимо менять не только сам аппарат телефона, но и заставлять менять номера телефонов подобным же образом тех, кому ты звонишь. Меняя машину, надо менять и человека, на которого она была оформлена, нотариальную контору, выписывающую доверенность, сервис и страховую фирму, а заодно и свои права. И, конечно, очень стараться не попадать ни на штрафы, ни, тем более, в аварию.

Необходимо всегда помнить о камерах, которых меньше не становится, о компьютерных программах и системах, объединяющих их в бесконечное множество информации — ведь если вы можете найти любого человека, значит и вас тоже можно найти.

Хотя, я ещё раз повторюсь: всё возможно, и зависит это от выделенных средств, самодисциплины и соответствующей подготовки, как, впрочем, возможно и повторение моей судьбы. Человеку, желающему или уже занимающемуся подобным профессионально, неплохо было бы прочитать ещё раз эти строчки в виде предупреждения: «Предупреждён — значит вооружён». А скорее стоит задуматься и понять, что очень возможно — конец будет идентичен, а потому может и стоит заняться другим. И еще. Если в подобных описываемых мероприятиях вы не предпринимали такие же предосторожности, то будьте уверены — что-то на вас уже имеется!

Ну а если вы ленивы, непоследовательны, невнимательны, то не стоит и вовсе начинать. Если же чувствуете в себе недюжинные силы — идите в армию, даю гарантию, вы найдете там многое, из того что искали и прежде всего коллектив, который точно не позволит закопать вас в ближайшем от даче лесочке…

Переезд и первые соседи

Не особенно важно, как происходит этапирование из одной тюрьмы в другую, помню только имеющуюся  возможность — небольшое отверстие в двери «ЗАКа» (специально оборудованная машина для перевозки заключенных), а также через стекло другой двери, «Газели», на которой меня перевозили, рассматривать ещё заснеженную, ночную Москву. Невозможно передать те чувства (хоть и избитая фраза), которые я испытывал, с жадностью впитывая каждую картинку увиденного. Там, где я не смогу быть ещё долго, всё было по-прежнему и не собиралось меняться. Люди занимались своими делами, припаркованные машины, расцвеченные витрины и уставшие от ежедневного однообразия и беспросветности конвоиры рядом. Всё говорило о статичности и определённости жизни.

Почти пустые мелькающие улицы сменились серыми стенами, сильный выдох из моей груди продолжился скрипом автоматики закрывающихся ворот, обозначив очередную ступень, к чему — пока оставалось вопросом.

К осмотрам личным и личных вещей я не привык и по сей день, чего не скажешь по намётанному взгляду, Рациональным и точным движениям принимающих конвоиров. Ничего обидного, даже в приседание голышом, я не увидел — правила есть правила. Гораздо больше меня pазочаровала слабость ног и съежившаяся дыхалка. Если месяц назад в свои 40 лет пробежка 10-километровой дистанции была плёвым делом, как и 25 подтягиваний на турнике, а вес в 90 килограмм в жиме с груди был разминочным (140 кг я выжимал на раз — не весть какой, конечно, результат), то сейчас мне казалось тяжёлым справиться с 30-килограммовым «баулом». Полное отсутствие движения, страшная прокуренность помещений, сжигающий «невроз» и предположение безысходности «спалили» уже 12 килограммов, и при своём росте 185 см я стал весить 78 кг. Правда, через год я более или менее восстановился, пробегая по прогулочному дворику 4–5 километров от стенки до стенки — длина пробежки 5 метров, поворот, затем опять поворот, и так до бесконечности. Поначалу кружилась голова, но бег по малюсенькому кругу мешал остальным, да и травмы голеностопа начинали поднывать.

Не думайте, что режим дня в тюрьме — норма (как говорится — «тюрьма живет ночью», а днем все мероприятия срывают сон на клочки), скорее, личное желание каждого, с приложением больших сил в следовании ему. В этой тюрьме следовать режиму было несколько проще, нежели в остальных. Ночью не мешали крики «дорожников», налаживающих и ведущих межкамерную связь, небольшое число сокамерников, отключаемое на ночь освещение с оставлением дежурного, неплохое питание, — конечно, из того, что передавалось из дома и продавалось в местном магазине. Но всё равно, фраза: «Тюрьма сохраняет», — глубоко ошибочна для нормального, ведущего здоровый образ жизни и попавшего в заключение, человека. Сохранить она может лишь того, кого могли убить, или наркомана, которого такое учреждение заставляет сделать паузу в употреблении «отравы», или алкоголика, лишившегося возможности употреблять пойло, и вдруг почувствовать себя здоровым человеком…

…После осмотра и часового нахождения в маленьком, метр на метр, боксе трое офицеров сопроводили меня с воем сирены по лестничному маршу и далее, по ковровой дорожке на этаже, к камерам. Металлическая дверь открылась после волшебных и долгих упражнений со всевозможными запорами, задвижками и замками и постоянным созвоном с какими-то дежурными, а время было — почти 24.00…

* * *

…«Старый стервятник уже много времени кружил над свитой спиралью змеёй — это была хорошая добыча для голодного хищника. Треугольная голова с маленькими бусинками-глазами не двигалась, спокойно наблюдая за то приближающейся, то удаляющейся птицей. Огромный мощный клюв и такие же опасные когти были готовы впиться в длинное, переливающееся чешуёй тело. Безногое, тоже не травоядное и далеко не безопасное существо несколько напряглось и приподняло голову при очень близком появлении воздушного охотника, став похожим на пружину.

Много раз парящий по воздушной глади стервятник складывал крылья, добывая себе пропитание одним точным нападением, как выстрелом, убивая или обездвиживая будущую пищу. Со ста метров был хорошо виден изредка поблёскивающий и резко, как жало, появляющийся раздвоенный язычок — это казалось ненужной предсмертной суетой. Когти вопьются на глубину в половину тела, а мощный удар разобьёт голову в мелкие кусочки. Забравшись ещё выше, заходя со стороны, ослепляющего жертву, солнца, рассчитав воздействие ветра, со сложенными в стрелу конечностями, стервятник камнем кинулся вниз, изобразив пикирующий герб Рюрика.

Кольца неспешно расслабились и также приняли более точную, округлую форму, бесконечная шея-туловище поднялась немного над землёй и принялась раскачиваться, выписывая венчающей головой окружность, сбивая точку прицеливания быстро увеличивающегося в небе тела. Плавные медленные круговые движения, ледяной взгляд, мягкое спокойствие хладнокровного пресмыкающегося…

И вдруг резко изменился выпад раскручивающейся спирали. Как выпущенный из пращи камень навстречу лезвию меча, она мгновенно обхватила тело пернатого у шеи и, поддавшись инерции, упала вместе с крылатым, которого, до касания с землёй, успела обвить, переломав кости и выжав дух. Всё произошло в одно мгновение.

Ждать, беречь силы, не покидать уже занятого места, наблюдать, не принимать скоропалительных решений — плавность, выдержанность и расчётливость. Хочешь всё испортить — поторопись.»

Эта древняя история, рассказанная человеком, которого я помнил как «покупателя» и к которому обращался только на «Вы», ни разу не произнеся имени-отчества (в принципе, как и он ко мне), подходит на все случаи жизни. И, попав в тюрьму, я понял, что она применима и здесь, где не только возможно прибегать к выносливости и терпению, но необходимо, как и на любом другом поле выживать и бороться.

И ещё: изо всех сил нужно стараться не просто побеждать свои недостатки и промахи, но превращать их в достоинства…

…Я стоял перед железной дверью в ожидании еще одного конвоира — правила есть правила, и ни в одиночку, ни вдвоём «тормоза», открывать в этой тюрьме не имеют право.

Тщетно прислушиваясь к происходящему за ней, раздумывая над тем, сколько эта калитка в очередной новый мир, скрывает людей, и как будут развиваться события в одном обществе с ними, почувствовал прилив энергии и уверенности, что со всем справлюсь, не спеша, аккуратно и постепенно. И с этого момента встал на очередную по высоте ступень самодисциплины.

Дверь открылась на одну треть, ограждённую стопором безопасности, свет внутри, по сравнению с ярким коридорным, показался совсем приглушённым и не таким прозрачным, хотя, как оказалось позже, курящих здесь не было. На пригласительный жест руки офицера, я ответил учтиво-шутливым реверансом и, собрав всё сознание в точку, нырнул в полутьму. Что-то подсказало, что нужно вести себя не как принято среди бывалых, а оставаться самим собой, чего, в принципе, я и придерживался всегда, за исключением вынужденных моментов экстремальной направленности.

«Добрый вечер, господа», — произнес я при входе, хотя из последних здесь, наверное, никого не было. Всё напряжение снялось видом человека, водрузившегося посередине камеры, под самим зарешёченным окном, во главе столика. Камера небольшая, примерно 2,8 метра на 4,5, четыре кровати в два яруса, разделённые между собой узким столиком, приваренным к полу таким образом, что он почти не оставлял прохода между собой и местами для сна. Справа, по входу, возвышался невысокий «слоник» — полустенок, отгораживающий уборную от остального помещения, здесь было позволено, вместо остальной части стенки, повесить целлофановые шторки.

Сидевшего было видно от низа грудной клетки и выше, в полумраке белело его восковое лицо, обрамлённое редкими, тонкими, сбившимися в мелкие светлые кудряшки волосами неопределённой длины, но закрывавшими уши и часть шеи. На крючковатом носу сидели огромные роговые очки, в центре линз которых, за толстыми стёклами, бегло-колючий вопросительный взгляд, явно дававший понять недовольство прерванным занятием. Низ лица расплывался в несоответствующей верху полуулыбке полных губ. Всё это освещалось миниатюрной лампочкой, работающей от сети и прикреплённой к стоявшему на столе пластмассовому ведру, поставленному таким образом, что визуально именно из него начиналась шея, держащая голову. Казалось, что человек этот попал сюда из-за несдержанности какой-то страсти. Он привстал, как и два остальных, не в меру крепких парня, лежавших под одеялами и уже отходивших ко сну.

Представляясь и протягивая для рукопожатия руки, они слегка оголили торсы, говорящие о постоянных тренировках. Особенно впечатляюще выглядел обитатель нижней кроватки — кряжистый, с мощными надбровными дугами, глубоко посаженными чёрными глазами, вид у него был предупреждающий, но взгляд не обманчиво спокойный и располагающий. Верхний был просто здоровенный детина с гипертрофированными мышцами, но уже, ввиду возраста, потерявшими свои выдающиеся формы.

«Посмотрим, кто из нас кого больше удивит», — думал я, разглядывая новых сокамерников, они казались гораздо интереснее всех прежних. Понимая, что и сам не подарок, несущий своим внешним видом больше вопросов, чем ответов, особенно длинными густыми волосами и непривычным в нашей среде сленгом.

Произнесённый список статей, предъявленных мне следствием, удивил, видимо, несоответствием внешности имиджу и повадкам. Но Сергей — сидящий за столом, продолжал писать, Александр — крепыш снизу, наиболее любопытствовал, Гена — бодибилдер, лениво участвовал в разговоре. Статьи Уголовного Кодекса по номерам и их частям я ещё не совсем воспринимал как объяснение содеянного, и потому, уже засыпая, определил компанию, на первый взгляд состоящую из страстно увлечённого своим внутренним миром человека, желающего выплеснуть его на бумагу, и нас, троих статейных «бандюков», как подходящую, к которой привыкнуть будет несложно.

Заснув быстро и спокойно, хотя и с мыслью, не дававшей покоя — лицо Сергея, хоть и изменённое освещением, временем и, по всей видимости, изнуряющими тренировками, было знакомым. Мне не нравятся безответные вопросы, может, именно поэтому проснулся я, уже зная, кто это. Человек в роговых очках был никто иной, как господин Мавроди. Правда с утра, на проверке, он выглядел несколько иначе, изменённый видом только что проснувшегося человека.

Милиционерам нравилось над ним подшучивать, местом для отдыха он выбрал себе верхнюю кровать на втором ярусе, правильность чего оценил я уже через месяц. Отходил ко сну он за пару часов до утренних проверок, ложась спать, просовывая ноги в рукава куртки, основной её частью укрывая среднюю треть тела, таким образом ноги его оказывались будто стреножены. Очередная дежурная смена подкрадывалась тихо, резко открывая дверь, и если мы не успевали его заблаговременно будить, то он иногда вскакивал, не успев выскочить из куртки. Может быть, со стороны это и было потешно, но пару раз он серьёзно поскальзывался, что с его подагрой могло иметь последствия печальные.

Прошло некоторое время, и он удивил меня упражнениями на пресс, которые делал в течение полутора часов практически без остановок, закидывая ноги в лежачем положении за голову, пока не насчитывал двух - двух с половиной тысяч повторений. Но привычки втягивать развитые мышцы живота не было, скорее наоборот, и маленький «пузырик», впрочем, разрифлённый кубиками, потешно торчал. Выглядел он, не в пример всем его фотографиям, довольно крепко, день для него был ночью, а ночь — рабочим временем.

Мучавшая его подагра заставляла придерживаться жёсткой диеты, что давало и нам возможность приобщаться то к рыбным котлеткам, то к морепродуктам, которые в этой тюрьме пропускали лишь избранным.

Его дело было чрезмерно пухлым — более шестисот томов, состоящих, в основном, из фамилий и адресов потерпевших, в этот раз их насчитывалось десять тысяч, хотя говорилось о миллионах, кроме того его дело содержало всевозможные перепечатки уставных документов, бухгалтерских бумаг и разной другой дребедени, которой в нынешней юриспруденции принято раздувать количество томов для запугивания присяжных. Шутки ради, Гена приставал к нему периодически с вопросами о где-го зарытой «кубышке», иногда называя коллегой, опираясь на слова самого же «Пантелеича», который любил повторять с печальным видом, что его ожидает не одно, а целых два «пожизненных заключения», якобы ввиду пятидесяти двух случаев доведения до самоубийства не совладавших со своими эмоциями прогоревших вкладчиков. Нечего сказать, знатный «упырюга», но фактически отсидевший не более пяти лет, и давайте будем опираться не на что угодно, а на закон, в пику тому, что у нас принято называть человека, как кому заблагорассудится, обвиняя его во «всех тяжких» ещё до вынесения приговора.

Правда, Сергей любил частенько рассказывать и представлять свою деятельность как, в конечном итоге, направленную на обрушение экономики Соединённых Штатов Америки. Не буду высказываться на этот счёт, имея своё мнение, не совсем совпадающее с объяснениями.

Саша с Геной безошибочно шли по моей стезе в громких делах, но безнадёжно отставали по количеству подельников в коллективе. В общем-то, вчетвером мы жили дружно, без эксцессов, и каждый, как говорят, был настроен на свою волну. Книги, тихие разговоры, салаты, скромные застолья на сухую, с бесхитростными блюдами, которые можно приготовить в местных условиях, подготовки к судам, спорт, прогулки, особенный вкус которым придавали медленные спарринги с Александром Лазинским, бывшим на свободе ещё и преподавателем рукопашного боя. Общение с ним вообще оставило приятные воспоминания. Эти полгода, проведённые одним составом, что на самом деле редкость для этой тюрьмы, дали понимание камерной терпимости или, как сейчас модно говорить, толерантности — редкостный опыт, тем более применимый и на свободе.

Вечер обычно был насыщен повествованиями «Пантелеича» о прошедшем заседании суда и очередных выступлениях потерпевших сторон, всегда имевших разную окраску, но постоянно желающих вернуть пропавшие деньги и, разумеется, не во вложенных количествах, а в сотни, зачастую, и в тысячи раз больших суммах. Настрадавшиеся от чрезмерного доверия и своей жадности люди не понимали, что чем реальней будет иск, тем больше будет шансов его возмещения, и раздували свои запросы до миллионов долларов по совету неизвестно откуда появившегося общественного лидера, для начала выведшего какой-то коэффициент, а после просто в открытую начавшего наживаться на несчастье и так уже пострадавших, в основном, пенсионеров, собирая с них какие-то взносы, которые те разумеется в большинстве своем, здавали.

Частично надо отдать должное Мавроди, он не полностью признал свою вину и, на мой взгляд, имел на это право — ведь его задержали в момент, когда открытые им сотни касс продолжали выдавать без промедления не только нажитые обещанные проценты, но и полностью все вложенные суммы. То есть «пирамида», насколько я понимаю, ещё не вошла в фазу, где мошенничество можно было доказать, мало того, если б ему удалось охватить прилегающие страны, что, якобы, по его словам, входило в его планы и уже начинало осуществляться, то многие из граждан Российской Федерации имели бы возможность наживаться достаточно большой промежуток времени.

В виде компенсации, он предлагал найти те полтора десятка вывезенных из его офиса «Камазов» с деньгами и активы одной из нефтяных компаний, на момент суда (оставлявшие миллиард долларов и, как представляется, канувшие, по привычке государственной необходимости, н очередные (чьи-то) закрома. Разумеется, не всё так просто, но факт доброй воли с его стороны лично для меня был очевиден, а все несчастья, которые повлёк его арест, для граждан, вложивших свои средства в предложенное им, прежде всего нужно делить пополам между ними и им — ведь и ребёнку понятно, что такие вложения с такими огромными дивидендами несут такие же огромные риски. И современным гражданам, вкладывающим свои средства в новое предприятие «Пантелеича», необходимо это понимать. А не вновь, случись что, обвинять зачинщика — просто вовремя заберите свои средства…

…Эти строки интересны ещё тем, что пишутся во время второго пребывания в той же тюрьме — не самое плохое и Богом забытое место, к тому времени уже довольно подробно описанное бывшими сидельцами. Поэтому повторяться вряд ли стоит, хотя не со всем написанным я могу согласиться, что-то осталось недосказанным, что-то несколько надуманно, а что-то и совсем изменилось за два года моего отсутствия.

25 июня 2011 года меня опять, как и в первый раз, доставили в камеру к 24.00, привезя из лагеря этапом. Ожидаемый холодный приём был на удивление скрашен полускрытыми улыбками представителей дежурной смены и ненавязчивым напоминанием: «Как вы к нам, так и мы к вам». Спортзала больше не было, зато в каждой камере обязательно присутствовал телевизор, холодильник и электрочайник железобетонного советского образца. Ни за какую аренду из вышеперечисленного платить теперь было не нужно.

Как и прежде, заниматься своим здоровьем никто не мешал, хотя своеобразность некоторого налёта, далеко не всегда понимания появлявшихся заболеваний всё же имели место быть, хотя в других централах в этом отношении всё было гораздо запущеннее.

Здесь встречались и вообще чудеса, вплоть до восстановления человеческой плоти. Так, например, у господина Кумарина-Барсукова «вдруг», после обследования на аппарате УЗИ, появилась вторая почка, мало того — «без особых изменений и нормально функционирующая», в то время как фактически за полгода до того была изъята операбельным путём, что он не преминул зафиксировать на одном из судебных заседаний. Но отнесём этот казус к вине медиков не СИЗО № 1, а представителей санчасти той тюрьмы, где он обследовался.

«Девятка», конечно, никогда не была местом для отдыха, и никогда не будет. Требования к соблюдению режима здесь жёстче, чем во всех остальных тюрьмах, причем не только к арестантам, но и к сотрудникам — они приближаются зачастую к фанатизму, а потому являются тяжелым бременем и плохо «перевариваются», особенно привыкшими себе ни в чём не отказывать господами, никогда не задумывающимися о деньгах и считающими себя хозяевами жизни. В этом смысле интересна их меняющаяся точка зрения в отношении господина Ходорковского — его ареста и осуждения.

Пока их самих это не касалось, многие из них даже злорадствовали, но, попав сами, начинали ссылаться на нарушения и неправильность применения законов. То есть, когда подобное допускалось в случае с другим человеком, они считали подобное правомерным, но стоило чьей-то руке повернуть это «дышло» в их сторону, как они вставали на защиту и себя, и ранее попавшего под тот же каток человека. Возможно, был бы смысл и толк, вырази они своё мнение раньше и все вместе. Но что делать, это проблема всех, кто заботится только о своей «рубашке», которая всегда ближе к телу, а не мыслит категориями общими и общественно полезными.

Как и любое заведение подобного плана, в своих стенах «девятка» видела и вскрывавших себе вены, и голодовки с насильственным кормлением через непредназначенные для этого места, и предвзятое, даже двойственное отношение к выборочным подследственным, и «пресс хаты», то есть камеры для всевозможного воздействия, в основном, психологического, с помощью самих же заключённых. Один пример такого — с Олегом Пылёвым — знала вся тюрьма, имеются в виду арестанты. Зачем-то он, возможно, в силу своего характера, продолжал делать это, даже уже имея «пожизненный срок». Тысячи жалоб, пишущиеся арестантами, вызывающие тысячи проверок и заканчивающиеся в 99,9 % ничем, потому что на всё имеются свои основания и законно оформленные бумаги.

В «девятке» нет ни подкупа, ни взяток, ни подарков, ни даже переговоров с несущим службу персоналом.

Связи тоже нет — полная изоляция и внутреннее «соко-варение». Что, на мой взгляд, — великолепная почва для пересмотра или, как минимум, поправки, своих жизненных позиций. Сильный человек ищет возможности, слабый ищет оправдания — вот объяснение многих поведенческих признаков в подобных местах.

Многое происшедшее здесь с моим характером, с моим интеллектом, способностями и знаниями, не говоря уже об опыте, имеет знак «плюс» (и в том смысле я остался благодарен и самому этому маленькому «централу» и персоналу, разумеется начиная с его шефа — незабвенного Ивана Павловича Прокопенко), даже уменьшившееся количество знакомых я расцениваю как положительный фактор. Ну, а кто был истинным другом, мы поймём, лишь умирая, и дай Бог, чтобы им остался хотя бы один человек.

Мало того, чем дальше, тем больше мне кажется, что и «друг», по самому большому счету, — это понятие субъективное и лишь по отношению к кому-то, то есть не нужно ни от кого ничего ждать и ничего определять или считать. Можно только быть им самому и, раз решив это, изо всех сил поддерживать такое решение, опять-таки, безвозмездно, то есть даром, не ожидая такого же ответа.

Что касается супругов, то прежде всего — это друзья, причём их дружба эксклюзивна только для двоих, что поддерживается чувством родства, жертвенности и, опять-таки, безусловного понимания и видения номера первого в муже или жене, даже если это гражданский брак.

Понятие и осознание предательства, причём как с одной, так и с другой стороны, должно чётко восприниматься и пониматься, а главное — помниться виновной стороной в случае прощения. Разумеется, всё это не касается затянувшегося «перетраха» (пардон) или обоюдовыгодного сожительства. Хотя о чём это я — ведь веяние моды последних пятнадцати лету нас, в России, и уже не знаю скольких за рубежом считает нравственность прежних поколений сборищем предрассудков, я же — несколько устарел.

Заключение под стражу на длительный срок, конечно, даёт право на принятие решения любой оставшей-> и на свободе стороне. Никому не хочется быть женой декабриста», хотя в данном случае ссылка неуместна, и удивление на тот период вызывал лишь факт следования жёнами дворян за дворянами. В воспоминаниях же июня Кропоткина, который в молодые годы занимался реорганизацией тюрем и острогов, можно прочитать об удивительном свойстве русских женщин, следовавших почти поголовно за своими мужьями (между прочем мешком, следуя за таким же пешим этапом арестантов), имеете с детьми и всем скарбом, в Сибирь!!! Вот это женщины… И удивительно — почему до сих пор нет памятники их подвигу!

Так что жёны участников декабрьского путча 1825 года далеко не были исключением среди жён российских заключённых. И насколько подобные действия являются исключением сегодня?

Невероятное и возможное

Смена места заключения ненадолго выбивала из колеи и так не успевающую восстанавливаться, на протяжении уже более 20 лет, нервную систему. Однако через неделю всё опять шло, как по маслу. К раздражительности от бессилия и безызвестности я уже привык, то есть, скорее, убедил себя в необходимости этого, как нормы и весь сосредоточился на подготовке к самой борьбе за своё будущее.

На третий день пребывания Мавроди предложил погадать на главах Библии — Церковью такое не приветствуется, а мне, не знающему этого, было и неохота, но для разрядки и смягчения климата в камере, обычно к вечеру сгущённого после следственных действий и судов, я согласился.

Поразительно, насколько человек понимает всё правильно в напряжённой ситуации, чувствуя это интуитивно, но, вслед старательно проведённого анализа и всегда после него вкрадывающегося сомнения, перевирает очевидный вывод или мнение, зачастую оступаясь из-за последнего.

Я назвал номер страницы и номер строки по счёту сверху наобум. От прочитанного «Пантелеич» съёжился и почернел, Саня чуть не подавился чаем, а Геннадий с интересом раскрыл слипающиеся веки после, как всегда для него, бессонной ночи: «… никто из нас не откажет тебе в погребальном месте…». Потом послышались извинения и объяснения в нежелании подобных последствий, но меня чужое мнение совершенно не волновало. Ещё не дослушав до конца фразу, меня охватила переполняющая естество радостная уверенность, как будто бы скрывающаяся в этом неоконченном предложении. Она полностью завладела моим разумом, и осталась там навсегда!

До сих пор я убеждён (и встречаю подтверждения тому ежедневно), что смысл фразы заключается в следующем: «Никто не откажет тебе в помощи», — ибо таков настоящий смысл написанного в Библии. И действительно даже люди, желающие и старательно делающие мне недоброе, в конце-концов своими действиями лишь оказывают мне услугу. Часто это непредсказуемо, но убежденность приводит именно к таким результатам, даже через года.

Кажется, такое отношение к чужим поступкам у меня было всегда, но очевидное понимание пришло только сейчас. Словно я открыл теми словами, как ключом, потайной вход к этой короткой, но всеобъемлющей истине, которая существенно облегчила жизнь, всё ближе подвигая мой разум к идеалистическим началам. Может, именно поэтому я никогда никому не мстил и никогда не мог долго держать неудовольствие, разочарование и, тем боксе, зло на какого-нибудь человека?

Чудо это или нет? Если считать какое-то событие, облегчающее жизнь, улучшающее здоровье или помогающие в трудную минуту чем-то невероятным для нас, тем, что мы, по узости своего мышления и по малости знания своего, не понимаем и объяснить не можем, но независимо от этого с удовольствием принимаем как бесценный дар, то, несомненно, это чудо. Повторяя этот набор слов в непонятной или трудной обстановке, я мгновенно успокаиваюсь и сразу нахожу, пусть даже иногда интуитивно, полагаясь на Провидение, нужный выход, нисколько не задумываясь, верен он или нет. Очень часто в моей жизни промедление именно с выбором грозило неприятностями гораздо большими, чем последствия любого из решений. Слово или мысль материализуются именно таким образом, который воспринять, кроме как помощь, более нельзя.

Инцидент был исчерпан, чем, возможно, разочаровал некоторых присутствующих, а кому-то позволил выдохнуть с облегчением. Сергей подобных экспериментов больше не ставил, впрочем, найдя себе за период нахождения в застенках множество других развлечений, в частности, то, о котором я уже упоминал — повествование в красках о происходящем на суде. Действительно, не совсем было понятно, почему люди, вложившие тысячу или три долларов, пытаются вернуть сотни тысяч. Суд же адекватно реагировал на реальные цифры и принимал к исполнению только их.

В любом случае, нажился точно один человек, армянин по национальности, да простят меня его соотечественники — суетливое собирание взносов в свою пользу и все его действия, а так же уговоры высчитывать иски по его необоснованным коэффициентам приводили людей лишь к очередным разочарованиям, но его — к заработку. Таковы были рассказы уставшего и проголодавшегося бывшего депутата Государственной думы, кстати, единственного, с которого на тот период сняли неприкосновенность для возможности его ареста, что тоже вызывает некоторые вопросы.

После подобных монологов Сергей Пантелеевич принимал страдальческий вид и печально и медленно выговаривал почти всегда одинаковую фразу: «У меня точно будет два "ПЖ"». Далее следовали странные объяснения, на которые мы, преступники, действительно имеющие все шансы получить такой приговор, смотрели снисходительно и с улыбкой, совершенно чётко понимая, что больше шести лет дать ему не могут, пусть даже эпизодов мошенничества, которых могли предъявить, имелось за миллион. Но держался он молодцом, никогда ни на что не обижался и почти ни на что не жаловался.

Новички, подобные мне, в самом начале заключения стараются получить хоть какие-нибудь консультации по поводу того, как вести себя с адвокатом, представителями тюрьмы, следствия, а чуть позже — с участниками суда. Кое-что из услышанного бывает не только полезно, но и применимо, хотя многое субъективно, и внедрять подобное огульно бывает вредно.

По поводу защитников многие сходятся во мнении, что подавляющее их большинство — мошенники, много обещающие, но после, при провале, лишь разводящие руками. Парадокс заключается в том, что другие, имеющие о них представление от своих сокамерников, всё равно обращаются к тем же и с той же надеждой.

Итак, имея в соседях в разное время далеко за сто человек, в основном людей не глупых, не бедных и разумных, могу констатировать, что довольными были не более десяти из них, включая и меня. Мораль той басни: не нужно спешить — при серьёзных обвинениях нет простого, а тем более быстрого решения, тем более если человек находится уже под арестом. Многое можно понять самому, причем очень важно убедить себя не увлечься 51 статьёй Конституции, отказываясь вообще от дачи показаний. Ей можно и, скорее всего, нужно руководствоваться в случае нежелания говорить о своих родственниках, но надо обязательно высказывать свою позицию в отношении выдвинутых в твою сторону обвинений, доказывая свою невиновность вкратце, именно вкратце, хотя бы заявив просто: «Я невиновен, тому есть доказательства, алиби, на месте преступления не был и так далее, а остальные, более развёрнутые, показания буду давать позже в присутствии адвоката». Необязательно что-то раскрывать, но подобными фразами необходимо, в случае своей невиновности, не давать шанс обвинению выдвинуть только его версию, а попробовать предъявить суду свою. Адвокаты же зачастую советуют обратное, заведомо расставляя минное поле на своей стороне.

Юриспруденция вообще не любит пустоты, поэтому занимать нужно все свободные клеточки, чтобы потом самим ставить туда крестики или нолики, по своей необходимости. Но нельзя увлекаться, распространяясь словесным поносом, поддаваясь страхам, гневу или шантажу, не усложняйте любому защитнику: плохому или хорошему, порядочному или наоборот, его задачу. Чем проще будет сказанное вами в начале защиты, тем меньше вы будете изворачиваться и даже врать, а будучи невиновным, тем меньше придётся объяснять то, что вы хотели сказать на самом первом вашем допросе. И как приятно иметь дело с лаконичными, короткими, чёткими фразами, не оставляющими других вариантов объяснений происходящих когда-то событий. И, прежде всего: не пустой протокол первого допроса будет говорить о том, что ты не отказываешься искать со следствием истину, на что так любят ссылаться обвинители.

Следственные эксперименты, как и само следствие, у меня проходили гладко, без накладок и эксцессов, глупых мыслей не возникало, хотя пытливое сознание не давало покоя, пробиваясь через принятый заранее алгоритм, каким-то самопроизвольным способом выдавая «на гора» уже готовое решение.

На одном из таких выездов, а именно к Краснопресненским баням, меня явно одолевало предчувствие какой-то возможности, использовав которую, я поставлю крест на всём, что мне дорого. В два раза я был внимательнее обычного и трижды продумывал любой шаг. Предчувствие не обмануло: к концу расследования и фиксирования на месте всех нюансов, периодичности объяснений совершённого, находясь на чердаке со «слуховым окном», через которое были сделаны выстрелы, в воображении сложилась явная картина предполагаемых действий. Последуй я им, и всё в моей жизни, на что ещё была хоть какая-то надежда, скорее всего, рухнуло бы, хотя и выглядело первично стопроцентным успехом, но… Выбиралось место покушения, то есть сама точка для выстрелов в Отари Квантришвили в 1995 году, не сразу, но всё же «удачно». Времени тогда хватило в обрез, но, в том числе, и на подробное обследование удачного и безопасного отхода и, что важно для дня проведения следственного эксперимента, путей отхода не одного, а нескольких.

Каждый подъезд, арки и близлежащие дома, в радиусе квартала, всё было осмотрено ещё тогда, может, и недостаточно внимательно, но максимально старательно дли имеющейся возможности.

Как только моя нога ступила на эту территорию, в памяти всплыли не только события, частично захлёстывающие эмоциями, но и схемы, планы строений и разные подробности и, конечно, предположение, как их можно было использовать тогда, что не очень разнилось с этим днем.

Напряжение было колоссальным, в такие моменты мозг заставляет обращать внимание на многое, особенно, если чем-то подстёгивается, скажем, каким-то чувством, сопряжённым с живущими где-то глубоко в подсознании страхом или боязнью, которые, хоть и забиты в дальний угол неконтролируемого и непознанного, но иногда дают о себе знать, мало того, выбирают самые сложные для контроля нервной системы моменты, постепенно неожиданными появлениями старательно расшатывая её.

Как я ни был готов к несению ответственности, и что бы ни предпринимал по этому поводу, редкие рассуждения при появлении просчётов в охране и бросающиеся в глаза слабые места давали повод разным глупостям, их приходилось обрывать в самом начале и не поддаваться унынию.

Так и здесь. Кроме нескольких сотрудников следственного комитета Москвы, оперативных сотрудников МУРа, были офицеры ОМСОНа, не считая свидетелей и адвокатов, которые, кстати, только мешали бы в случае неординарной ситуации конвою.

Образ жизни человека, привыкшего всё замечать и штоматически взвешивать ради своей безопасности, по всей видимости, сформировал во мне некий дублирующий механизм. И если основная часть мозга, пусть даже перегруженная, выполняла связывание процесс дачи показаний воедино, то второстепенная на всякий случай оценивала обстановку, цепляясь за всё, от мимики и жестов, в том числе и не участвующих в процессе лиц, посторонних шумов, находящихся в спокойном и передвигающемся состоянии предметов, до нюансов, которыми обладал каждый человек, с последующим анализом случайных слов, записей и замеченных сигналов. Всё это складывалось до тех пор, пока не выбралась какая-то комбинация, на которую стоило обратить внимание. Подобное происходит у каждого, но мало кто её развивает, а то и вовсе не обращает на это внимания. Весь смысл не только в своевременности появления предложения, но в принятии его во внимание.

Поднимаясь на чердак здания, один из оперов рассказал, как непросто было найти ключ от двери чердака, ведущей к нужному слуховому окну. Это отложилось в виде вывода, что остальные двери закрыты. Пока открывали вход, находящийся слева, в памяти отметилась лежащая справа на приступочке доска пятисантиметровой толщины, достаточная по длине, чтобы подпереть дверь со стороны лестничной клетки.

Во время перехода от тюрьмы до машин меня сопровождали несколько конвоиров не из ОМСОНа, один из них — полноватенький и в очках, с очень плохим зрением — наводил шутливо ствол, с предупреждением о имеющихся у него хороших навыках в стрельбе. Всё может быть, я знавал одного, довольно известного в определённых кругах работника НИИ Спецтехники МВД, примерно такого же вида, уже лысеющего ветерана «Альфы», чуть ли не первого набора, сильно удивившего всех вышедших по малой нужде в лес, по пути на охоту, тем, что попал в пролетавшую над нами утку на высоте метров в 20, из… ПСМ, причём продолжая делать то, зачем все вышли. Поэтому никто не удивился, когда «на номер» на волка он встал с ПМ и легко «взял матёрого» с одного выстрела. Да… были люди! Разумеется, и сейчас есть.

Этого конвоира оставили около входа в подъезд, до кучи вооружив его и рацией.

По закону, опирающемуся на УПК РФ, на следственной экспертизе обвиняемого «пускают» немного вперёд, чтобы он сам показывал и сам вёл, никем не направляемый, без посторонних указаний, повествовал о содеянном… или, якобы, содеянным. Кисти рук без наручников — созревшему плану не было противопоказаний, но что-то внутри сопротивлялось. Шансы, что всё получится, были велики без сомнения, все стечения обстоятельств, будто специально подстроенные, подпитывались эйфорией следственной группы от раскрытого и теперь задокументированного моими словами и действиями громкого преступления.

Совершенно чётко понятно, что с оставленным внизу милиционером, а именно он один мог остаться препятствием, если суметь выйти первым (а так и происходило) с чердака и припереть захлопнутую дверь доской, не будет проблем по двум причинам: если он внутри подъезда, я смету его по инерции, летя с лестничного марша, — ведь стрелять сразу он не будет, а ожидать станет явно со ступенек, а не с этажа выше, через проём, да и команда, скорее всего не успеет поступить по рации.

Если он на улице, где минусовая температура, то, при получении указаний, разобрать их сразу из-за нервозности вышедшей из-под контроля ситуации так же не сможет, а забежав внутрь, где тепло, потеряет визуальное соприкосновение с обстановкой из-за моментально запотевших стёкол в очках, что снизит до минимума выполнение любой задачи.

Если он предпочтёт остаться на улице и займёт позицию за припаркованными машинами, то уменьшит сектор обстрела, в который попадёт лишь дверь подъезда, расстояние до которой не более пяти метров, то есть два прыжка.

Где он находится, я смог бы понять сразу и быстро, посмотрев, сбегая, из окна лестничного пролёта второго этажа, совсем не тратя на это время. В крайнем случае, оттуда же и спрыгнув, минуя его сектор видимости и в любом из трёх случаев воспользовавшись фактором внезапности.

Чтобы преодолеть один лестничный марш, мне, как хорошо подготовленному, достаточно одного касания ногой и одного рукой, то есть секунды, а учитывая спрятанную в карман радиостанцию, расслабленное состояние конвоира, неудобно висящее оружие, начинающий резать плечо ремень, к тому же — автомат на предохранителе, и патрона в патроннике нет. Сколько понадобится ему времени, чтобы ответить по рации, расслышать неразборчивые крики, подумать, принять решение, положить опять рацию в карман, привести оружие в боевое положение, и дальше ориентироваться по обстановке?

Машины, на которых мы приехали, стояли у самых бань, то есть приблизительно в 150 метрах, где и находились остальные, спасаясь от мороза. Выход же через арку, в сторону магазина «Олимп», был свободен, а улица многолюдна, перенасыщена движущимся транспортом — находка для убегающего: стоит пройти один кордон, и на фоне человеческой массы ни стрельбы вдогонку, ни погони на автомобиле быть не может. И вообще: смена состояния эйфории на состояние шока многими воспринимается неоднозначно, и в этой неразберихе чётко действующий и знающий, что делать, был бы только один человек - я.

Но те, из-за кого я решил не бороться с правосудием, пострадали бы, подвергнувшись уже серьёзным испытаниям, малейшими из которых стали бы жёсткие обыски и новые допросы. Скорее всего, искусственно созданными методами так или иначе меня заставили бы вернуться, совершенно чётко понимая, что ни семье, ни родственникам мучиться я не позволю, а поэтому и нечего было думать о предполагаемом. Предки, терские казачки, никогда не бегали от заслуженного наказания, и мне негоже.

Но что-то тянуло и тянуло, ломая весь контроль над своими действиями. Уже и на вопросы начал отвечать с задержкой, создавая впечатление усталости и вялости, сам находясь во власти того, куда толкала неведомая сила. Почти все отстали, в бурном обсуждении происходящего, делясь мнениями и суетясь в окончании мероприятия.

Я придвигался всё ближе к заветному проёму, и уже видел доски, стоявшие в трёх метрах от выхода с чердака, спецназовец что-то отвечал подходящему, кроме того, нас с ним разделяла балка на уровне голени. И вот рука, толкаемая бегущими по всему телу мурашками, с чувством разлетающегося по всем артериям и венам адреналина, пониманием очень удачной постановки ступней, сосредоточием центра тяжести тела на согнутых, как пружинах, ногах в подготовке, может быть, самого главного в моей жизни броска… остановилась. Трусость, толкавшая на попытку избежать ожидаемого, и неверие в хороший исход пресеклись откуда-то появившейся твёрдой мыслью, что всё будет хорошо. Единственный путь — пройти через всё это, доверившись Его воле.

Резко остановившись, выпрямившись, круто развернувшись, я вперился взглядом в лица сзади идущих участников следственных действий и увидел их непонимание (я думаю, многие из них помнят этот момент), так и не осознав смысл происходящего далее, они что-то почувствовали. Если мне не изменяет память, Рядовский спросил: «Алексей Львович, что случилось?». Не помню, как точно я ответил, но скрытый смысл заключался в желании уйти от заветной двери, и я повёл всю группу показывать путь настоящего «отхода» через другой подъезд, хотя смысла никакого это уже не имело.

Туда все и двинулись, следуя за мной. Пока ждали ключа от другого выхода с чердака, я заметил, как буквально горит внутренняя поверхность кисти, охватывавшая ручку двери, которая могла встать вдруг выросшей с стенкой между мною убегающим и всеми остальными.

Выход скоро открыли, и мы вышли через другой подъезд. Если господа, присутствующие тогда, попытаются вспомнить, то всплывёт примерно эта картина, а, может быть — тому есть оставшееся записанное видеосвидетельство. В любом случае, думаю, прочитав эти строки, они увидят происшедшее уже в другом ракурсе, быть может, ощутив пробежавшие по спинам после понимания, чуть было не случившегося, холодные колючки.

За день, то есть за один выезд, старались оформить видеоматериалом минимум два эпизода. Следующим был случай, произошедший около «Долле». Всё, что я запомнил, это полемика по поводу применявшегося тогда оружия. Револьвер канул в неизвестном направлении, а в его применение с такой дистанции никак не верилось до тех пор, пока не подтвердилось двумя очевидцами, впрочем, самого выстрела так и не видевшими. Оставшаяся пуля и мои показания всё же легли в основу обвинения против меня же, правда, кусочек свинца куда-то чудным образом тоже исчез, так и не дойдя до суда.

Уже на процессе я узнал, что в «живых» из всех вещественных доказательств осталась лишь мелкокалиберная винтовка «Аншутц», применённая у Краснопресненских бань, и то, по всей видимости, из-за значимости человека, который был из неё убит.

Еще одна заметка о том времени

Уменьшилось население с тех самых 90-х, но увеличилось количество машин на долю этого самого населения. Сузились, но расслабились границы, уменьшилась территория, на которую хлынул весь поток ранее сосредоточенного по всему Союзу криминалитета со всех республик. Придаточная сырьевая основа затоптала сельскохозяйственную и производственную базу, не говоря уже о ракетно-космическом и военно-промышленном комплексах.

Жадность не уменьшается, но поддерживается лицемерием, а безразличие к судьбам своих граждан — и цинизмом. Реклама намного увеличила продолжительность фильмов, экраны ТВ заполнили сериалы об удачливых бандитах и честных милиционерах, передачи о преступниках и преступлениях, ими совершаемых, причем некоторым из них так понравилось быть «героями», что они попадают под те же камеры дважды (уже после освобождения), а наиболее талантливые — даже трижды. Награды и почести раздаются не за создание, а за разрушение, загубившие государственное дело не садятся в тюрьму, а идут на повышение. В полах женском и мужском произошла революция с частичной сменой их назначения.

Проститутки становятся писательницами, называясь светскими львицами», охотницы за богатыми мужиками — меценатками, родственницы — чиновницами, а то и депутатами, киллеры-мемуаристами, разведчики и обеспечивающие безопасность страны плавно перетекают в управленцев ею, с положительной для своих зарубежных счетов составляющей.

Первые лица России хают Америку, на деле спасая ее экономику, а наиболее отличившиеся получают от неё ещё и бонусы в виде первых мест среди монстров — министров, притом, что это первое место обусловлено лишь провалом национальной экономики, финансовой системы, да и практически любой другой. Приветствуется глупость, возносится ложь, а правда и нравственность становятся пережитками и предрассудками как всего общества в целом, так и человека в отдельности.

Мир перевернулся, и не стал ни лучше, ни хуже, просто приблизился к преисподней, хотя почти все делают вид, что ничего не замечают, лишь изредка поднимая знамя протеста, но, кажется, лишь для того, чтобы стряхнуть присосавшуюся к нему «моль». Правда, иногда бывает достаточно и одного вздоха спящего «Великана».

Понимая всё это, глядя одним глазом на экран тюремного телевизора, флюиды которого жадно впитывают мои сокамерники, я принимаю решение не смотреть его или хотя бы в его сторону. Однако он навязывается соседями через обсуждение тем и волнующих вопросов. Когда появляется тишина, становится заметно спокойнее, ругать больше некого, как и не на кого злиться, и тихий говорок не спящих льётся как очищающая влага, впитывая эмоции, накопленные за день.

Разговоры о близких редки, но именно они очищают. Нам повезло. Как я уже говорил, в этой тюрьме не было ни «дорог», ни «дорожников», налаживающих общение между камерами. На деле оно на 90 процентов пустопорожнее, нужное в основном для поисков колбасы или наркотиков. Остальные 10 процентов — архиважные для жизни темы в информационной сфере любой тюрьмы, от того, кто появился из новеньких, до выяснения отношений между подельниками и определением в выборе дальнейшей линии защиты. Последнее, впрочем, опасно, так как, скорее всего, будет прочитано местными операми, со всеми выходящими последствиями.

Хотя большинство проходящей информации не нужно, но создаёт отвлекающую от переживаний суету, которая тоже сподвигает к деградации. Большинство из нас, к сожалению, всегда ищут пути полегче, в результате совсем забывая, что, находясь здесь, являются обузой и, ради своих интересов и мифического авторитета, вытягивают порою так нужные близким средства.

Я не хочу говорить об играх, о плате за спокойствие, пусть даже закамуфлированной под благие намерения, и еще много о чём, не потому что об этом надо умалчивать, но кричать, и явно не мне.

Находясь здесь долгое время, остаться самим собой так же тяжело, как пройти через поле в дождливую, ветренную погоду, и остаться сухим и не замёрзшим. Телевизор в этом не помощник, он даже не заставляет разум работать, выплёвывая не просто мусор, но мусор даже не в профессиональной упаковке. Я говорю про эти, Богом не забытые места, где, как острым ножом, сделан срез общества с его чрезмерно явными нарывами и болезнями и отнюдь не одними отщепенцами. Более всего пугает разрастающаяся здесь наркомания, впрочем, рост которой немногим больше, чем на свободе, ещё немного, и вся жизнедеятельность этих учреждений будет надёжно от неё зависима, так же, как и те места, откуда все мы прибыли и, кажется, это не стечение обстоятельств и далеко не случайность.

Несколько ушёл от темы. Так вот, о телевизоре — тут он и отвлекает, и поглощает, но, едва поддавшись этому успокоению, вы таете в глазах своего разума, превращая усладу в животную страсть. А чем ещё заняться? Читать себя нужно заставить, борясь с напирающими мыслями; писать часто некому — адресатам некогда отвечать, да письмо и занимает всего час; на спорт может уйти ещё один час, общение с обычным человеком скоро зацикливается, и через не такой уж большой промежуток времени начинают повторяться не только темы или фразы, но и истории, которых в жизни рассказчика, оказывается, совсем мало. Разговаривающие перестают замечать это, и жизнь принимает форму фильма «День сурка», с той лишь разницей, что такого разнообразия в выборе нет. Кстати, именно в день, когда у американцев проходит этот праздник, шутки ради, меня и задержали.

Ещё проходит день, месяц, год, и каждый из них ничем не отличается от предыдущего, если нет стремления провести здесь время с пользой, а не убить его, хотя, в любом случае, это жизнь под зеркальную кальку.

Хотя есть еще нечто, чем можно занять свободные часы — игры. В камерах всегда присутствуют, положенные по закону: шахматы, нарды и домино, карт вы здесь не найдете, ибо считается что только в них можно играть на интерес. Ну, здесь, что называется, спорить бесполезно да и излишне.

Интерес, который ставился на кон в моем присутствии, был либо пуст, либо на сигареты, либо на физические упражнения — отжимание от пола, приседания или упражнения для пресса. На «просто так» не играют, поскольку это вариант означает» пятую точку, на которой мы сидим, то есть на… — ну понятно и без объяснений. В процессе игры количество выкуриваемых сигарет увеличивалось, но зато для играющих время переставало существовать, чего нельзя сказать о не курящих или не увлекающихся.

Что делать — это необходимость и хоть какая-то разрядка, а раз так, значит действо нужное и положительное…


…Дни, идущие один за другим и почти сливающиеся в одну бесцветную, еле заметную линию, невидимо подводят к очередной «сломанной стреле» или «оборванной струне», что часто случается при неверных предположениях или обманчивой, казалось бы, твёрдой почве. Найдя или лишь почувствовав хоть какую-то уверенность в положении, начинаешь верить в продолжительность его. Нарушение же подобного виртуального спокойствия — очередной стресс, о котором не только осведомлены оперативные сотрудники, делающие всё для его организации, в чём почти всегда преуспевают, но и сами сидельцы, вот только борется с ним каждый по-своему. Кто-то вырабатавает антидот, кто-то находит в том свою прелесть и воспринимает это как удовольствие — от впрыска адреналина, что, впрочем, тоже учитывается и используется.

К примеру, переводят человека из суетливой, неспокойной, нервозной камеры в другую, где вместе с ним еще один тихий, молчаливый, ничего не говорящий и почти не подымающийся с кровати человек. Ведёт он — себя странно, будто после прохождения курса психотерапии спецсредств, даже движения заторможены, как, у саламандры. Так проходит день, два, неделя, тебя никуда не вызывают, вы постоянно вдвоём и постоянно в молчании — красота, мозг впитывает любую информацию, представляемую ему в виде пищи. Прочитанные книжки, доставляющие огромное удовольствие, лишь ублажаются уравновешенным состоянием и установленным режимом, кажется, что попал в какой-то отпуск. Но вот наступает день, когда твой сосед начинает двигаться чуть быстрее, говорит на пару фраз больше, словно познав неведомое, и явно хочет об этом рассказать. Почему нет, раз в две недели можно и поболтать, тем более — о чем-то высоком. После отбоя он подсаживается к тебе на кровать, вытягивает тонкую шею, которую никогда не поворачивает, но лишь весь корпус, случайно показывая тоненький шов, и ты понимаешь, что это след от верёвки… Сразу напрягаешься и вслушиваешься не только в каждое сказанное шёпотом слово, но пытаешься рассмотреть в полумраке дежурного освещения выражение его глаз и интонацию его души.

Он говорит тихо, вкрадчиво, желая донести до тебя каждое своё слово, притом ничего не объясняя — просто безсвязные фразы, явно много значащие в его прошлом. Возможно, это повествование о его положении, бывшем когда-то высоким, о семье и о том месте, что грезится ему уже несколько месяцев последнего периода его заключения. Понятно, что место не земное, а то, где собраны его  минимальные желания на сегодняшний день, место, которое обещает одиночество и спокойствие.

Какие чувства испытывает человек в подобной ситуации расскажу из своего опыта.

Незаметно мурашки начинают пробегать по спине, и ты чувствуешь какую-то свинцовую тяжесть, изливающуюся из него и пытающуюся завладеть твоим спокойствием, которым ты наслаждался целых две недели, совершенно не обращая внимания на этого старика. Он не мылся, но от него не пахло, он сидел за столом, что-то жевал, но, оказывается, почти не ел и почти не пил, и сейчас, глядя на его восковые, почти прозрачные пальцы, вспоминаю, что я не помню, чтобы он ходил в уборную. Подымаясь на прогулку, он согбенно садился на скамейку прогулочного дворика, закрывал глаза и застывал, всё его движение, которое выдавало в нём жизнь, было где-то между верхним срезом губ и кончиком носа, которые шевелились в изредка произносящихся про себя фразах. Это было удобно, потому что дворики были маленькие и заниматься никто не мешал.

Через 2–3 дня после нашего знакомства я перестал задавать ему вопросы или пытаться помочь. На всё он отвечал одинаковым движением руки, говорящим: «Оставьте меня, пожалуйста». Ложась спать, он не раздевался, а вставая, не пытался потянуться, мимика его была нулевой, а глаза с мертвенно-прозрачными серыми зрачками совершенно не шевелились, производя впечатление просто стекла — стекла, на котором не оставался даже пар от собственного дыхания, и дыхания тоже не было слышно.

Он казался много старше меня и, сидя рядом, тяжестью своего иссохшего тела даже не примял матрац. Я пытался собрать воедино всё им сказанное, но любая мысль разбивалась о постоянно повторяющуюся фразу: «Какое счастье, что мы оказались в одной камере, мы всё устроим очень быстро». Ещё полчаса, и моё терпение начало заканчиваться, я готов был поддержать его, мог постараться успокоить, в конце концов, просто оборвать, но он был невменяем и видел точную цель, средством достижения которой определил именно меня: «Вы же тот самый, тот самый “Солдат", вам же ничего не стоит, а мне будет легче». Кажется, смысл его желания становился понятным, но вся тяжесть моего положения только начала до меня доходить. Алексей (оказывается, мы были тёзками, и разница в годах была не более пяти лет, хотя он выглядел стариком) продолжил: «Вы же профессионал… Помогите мне уйти из жизни!». При этих словах, которых я в жизни никогда не слышал и которых никогда не предполагал услышать, скорее, мог подумать о ситуации образной, я наконец понял, что попал в положение, грозящее стать не просто нонсенсом, а печальной бедой, и не только для него.

О нём я уже слышал, он бывший директор огромного завода, выпускающего запасные части то ли для Камаза, то ли для МАЗа, причём производство было монопольным. Его обвиняли в организации убийства мэра города, но был ли он на такое способен? По крайней мере, в том состоянии, до которого он то ли дошёл сам, то ли был доведён, явно нет.

В любом случае, спать мне больше было нельзя — Алексей, поняв, что помощи не дождётся, мог предпринять что-то сам, и сюда меня посадили тоже явно не случайно, то есть пока помощи ждать не от кого. Ясно одно, покончить с собой я ему не дам, и не только оттого, что это повесят на меня (с моими-то статьями!), а просто потому, что обязан помочь. Возможно, пройдя такое жуткое испытание, человек все же сможет восстановиться до нормального состояния, хотя, судя по применяемым в наших учреждениях мерам, прежним он никогда не станет.

Наутро я предупредил врача через ДПНСИ смены о состоянии Алексея, но должного внимания в виде ожидаемой реакции не увидел и продолжал спать урывками, чуть ли не стоя, вспоминая свою военную молодость и не менее насыщенную последующую жизнь.

Так продолжалось ещё три дня, после чего я покинул эту камеру, вспоминая с жутью последние четверо суток, сопровождавшиеся не только вышеописанным, но и постоянными взглядами с мольбой о помощи, оказать которую я был не в состоянии. Не знаю, какой стала его дальнейшая судьба, но, как мне кажется, разум этого человека сам поставит жирную точку если не в физическом существовании, то в душевном точно.

Это лишь единичный пример воздействия на психику. Кроме того, учитываются и изучаемые характеры, и психологические портреты, и предъявляемые статьи, и поведение, и предпочтения, а также то, что создаёт дискомфорт и неприязнь. Умело компонуя состав в камере и инициируя возможность столкновения, делается попытка создания необходимой атмосферы. Конечно, многое предсказать невозможно, арестанты тоже многое понимают и, основываясь на пресловутой солидарности и приобретённом опыте, пытаются если не сопротивляться, то, по возможности, терпеть или не обращать внимания.

Атмосфера, разная по своей заряженности, живёт в каждом из сокамерников и создаёт переживания, накладывающие свой разъедающий отпечаток на тщательно выстраиваемую защиту человека, главной задачей которого является всё же суд и подготовка своей позиции на нём перед обвинением.

Даже если предположить, что состав в камере подобрался удачно и устраивает всех участников (а такое не просто бывает, но может устраиваться специально, дабы не выработалась привычка по прохождению разного для каждого из них промежутка времени), из-за накала страстей, внутренних и внешних, толерантность даёт трещину. Высвеченные недостатки, мелкие, не мешающие жизни, начинают нервировать и заслоняют всё положительное. Далее всё зависит от совпадений и умения адаптироваться, в принципе, к статичной, но бурлящей из-за цепляющихся друг за друга нервами разных людей обстановке.

Вот один из примеров размягчения и резкого укола в ослабленную броню сознания, когда во время очередного выезда на следственный эксперимент, после двухчасовой работы над протоколами прежних, зафиксированных на видео показаний, мне сообщили, что, возможно, получится получасовое общение с супругой и ребёнком, разумеется, в присутствии сотрудников. Такой подарок, судьбы фейерверком отражается на серой и тяжёлой полосе жизни в заключения. Реакция на сообщение была бурная, хотя и скрытая, выражалась мурашками и приливом крови к голове, наверняка, с покраснением щёк и неисчезающей с уст улыбкой.

Появление «смысла жизни» не замедлило себя выдать, полчаса пролетели одним вздохом, и до вечера обещались быть приятным выдохом с послевкусием надежды. Но лишь помещение приняло прежнее предназначение, как мне было предложено ознакомиться с и неким документом. Наивная простота, в виде вашего покорного слуги, с блеском перенесённой радости в глазах, и не ожидала того, что предстояло прочесть.

Суть содержания бумаги заключалась в выводе проведенной экспертизы, где сравнение с нарезками на пуле и прохождения ею канала ствола найденного у меня, с имеющимися в гильзотеке, показало, что это оружие принимало участие в одном из покушений на Костю «Могилу» — питерского «авторитета», при котором он погиб. Пули, выпущенные из него, не были решающими, я же не имел понятия ни о той ситуации, ни о попадании в мои руки этого оружия.

Бешенным темпом перестраивая своё сознание, и поисках ответа (а ответ требовался незамедлительно) судорожно пробиваясь сконцентрированным сгустком спонтанно снующих мыслей между только что обретёнными и бережно лелеемыми положительными эмоциями, отбиваясь от сыплющихся и отвлекающе-расшатывающих вопросов одновременно со стороны нескольких человек из следственной бригады, дабы сбить и не дать собраться с мыслями, я всё же дошёл до этого ответа, отталкиваясь от островков промежуточных выводов в анализе сложившийся обстановки.

Было совершенно очевидно отсутствие моего участия в этом покушении, причём и для следователей тоже. Таких стволов я не приобретал, не находил и не использовал. Ограниченность временных рамок 2003-м годом, когда я уже давно закончил свою «карьеру», в которой использовал подобные средства, вообще ввели меня в состояние ступора, но постепенно ответ приходил проявляющимися очертаниями сквозь туман. Но вот беда — двойственность ответа заставляла делать выбор. Хотя моральную позицию облегчало чёткое понимание недоделанной «подставы». Тогда мне были переданы два автомата и одна СВД, с просьбой отстрелять и поправить, если необходимо, прицелы. Почему-то в тот момент я не обратил внимания на то, что в принципе, это не столь сложная задача, чтобы её не смог выполнить другой.

Сделав полагающееся и вернув обратно винтовку и один АК, второй мне позволили оставить до времени у себя. Я сделал это с радостью, так как подобного оружия мне, на тот период, не хватало. Нет-нет, я не собирался продолжать законченный путь, но своя безопасность требовала большего выбора в разнообразии оружия. С моими перипетиями в жизни удара можно было ждать откуда угодно, и я ждал, внимательно и постоянно просвечивая окружающую обстановку.

Через месяц после того последовали аресты в Испании, и я забыл об оставленной у меня смертельной игрушке. Пока же сидел в кабинете следователя, вся цепочка в голове сложилась воедино и выглядела обычной «подставой», смысл которой остался для меня, как и для всех остальных, неведомым.

Скорее всего, ствол должны были обнаружить в помещении, где нашлось бы и моё хладное тело. До сих пор не понимаю точно, откуда «дул ветер», но и не очень хочу это знать — надоело!

Инцидент исчерпал себя сам обоюдным пониманием сторон моей непричастности, что лишний раз порадовало меня.

Всё это было очевидно, ведь я «отдал» и более серьезные свои «работы». Правда, осталась неприятная оскомина от выбранного метода воздействия — люди, его применившие, изучив меня, должны были понимать бесполезность подобного.

На обратном пути в тюрьму я пытался утопить в небытии пережитое оскорбление, понимая, что и те, кто осуществил этот план, просто хотели проверить причастность, не имея ничего личного ко мне. Я не пытался сравнивать несравнимые вещи, хотя всё, что делал когда-то, уже не имело ничего личного, кроме киевского «сюжета». С другой стороны, знаю, что существуют и другие методы воздействия, о которых рассказывали мои сокамерники. Скажем, очень серьёзный джентльмен, стоящий на самой высокой ступеньки криминальной иерархии, был вынужден подписать себе статью, взяв на себя подстроенную прямо в ОВД ситуацию с его супругой, якобы пытавшейся пронести ему наркотики, хотя в жизни своей ни она, ни он к этому вообще отношения не имели никогда. Но это уже неприятные нюансы специфики взятых когда-то на себя обязательств. Услышанное просто говорило о том, что когда-то достигнутая и точно соблюдаемая договорённость между милиционерами и криминалитетом о взаимной неприкосновенности семей и родственников, в настоящем, как это ни прискорбно, нарушается и, в первую очередь, самими же силовиками. Очень хочется надеяться, что такие случаи единичны — нельзя загонять хищника в угол.

Постепенно, подъезжая к временным «пенатам», и окунался в переживания встречи с родными, совершенно отстраняясь от суеты этого дня, и уже стоя, почти обнажённый, перед проводящими осмотр конвоирами пресловутой «девятки», поймал себя на мысли отстранённости от происходящего.

И всё же это был хороший день, один из немногих, не оставшихся пустым пятном в воспоминаниях — удачный, с приятными редкими нотками, как ценный экспонат в личном музее судьбы последних лет моей жизни, где зал каждого последующего года становится всё более пустым.

* * *

Утро каждого дня, в установленном для себя режиме начиналось с зарядки, чуть позже — с молитвы. Глаза открывались с мыслью о том, что всё происходящее — навсегда. Но с каждым днём она всё слабела и слабела, пока не заместилась более нужными и полезными.

Внешняя крепость и кажущееся здоровье, вместе с приходящим в порядок рассудком и успокаивающимися, хотя вряд ли это возможно, нервами. Все происходящие изменения были недоступны, лишь предположения (дело неблагодарное!) могли обрисовать какую-то картину. Но ясной она станет только при ознакомлении с материалами дела, где будут точки зрения и следствия, и других людей, давших показания задолго до меня.

Через полтора года после задержания появилась возможность ознакомиться со всем, что ложилось в основу предъявленного мне обвинения.

Шесть десятков томов уголовного дела, подготовленных, как оказалось, для первого суда, хотя должен был быть один, и освещавших меня и мою жизнь в порядке, необходимом следствию. Они рассказывали об общей картине происходящего, начиная с начала 90-х годов. Многого я не знал, кое-что даже предположить не мог, ведь белые листы, несущие на своих страницах страшные строки не только моей судьбы, повествовали и о судьбах других людей, закончивших, заканчивающих и ещё продолжающих своё существование.

Убийство сменялось убийством, мелькали фамилии, имена, сначала здоровых и энергичных молодых людей, с разными стезями, но в основном — с одним концом. Множество фотографий, расположенных в одинаковом порядке: улыбающиеся люди с уверенным взглядом и верой такую же перспективу, оканчивали обуглившимися тлеющими трупами, и хорошо ещё, если в целом, а не в расчленённом состоянии и безвестном месте.

Любимая фраза, наверное, чем-то озлобленного обывателя: «Они сами выбрали свою судьбу», — говорила и говорит скорее о неудовлетворённости своим положением в жизни, чем о настоящей причинно-следственной версии, приведшей каждого из нас к сегодняшнему дню. Но, как бы то ни было, у нас есть чему поучиться — хотя бы тому, что мы, кроме себя, никого больше не виним.

Ясно было немногое — ведь суд и подготовка к нему случились впервые в моей жизни. Всё прочитанное и узнанное у сокамерников отражало лишь оттенки, но не сами краски, пока не было понятно, что делать, а главное — как.

Все предложенные варианты защиты, ссылки, «трамплины отталкивания» к пониманию своих мотиваций-вообще не имели ничего общего с предполагаемыми столкновениями на суде. О чём-то писавшие судьи, адвокаты, психологи и даже следователи в литературе, останавливались на моральных факторах, на витиеватости закона, политической обстановке, состоянии обвиняемого, каких-то параллелях между преступником и присяжными, и почти псе говорили, какие они молодцы и почему. Может быть, когда так и было, но меня интересовали роль, поведение, оценка — да всё, без исключения, но только самого подсудимого, которому главную роль никто не передавал, он всегда был второстепенен, с чем я смириться никак не мог. Ненавижу доверять свою судьбу кому-то, к тому же когда чувствую, что что-то зависит от меня.

Здесь свою роль сыграли адвокаты и даже представители следственной группы. Может быть, это и поразительно, но и Рядовский и Ванин в один голос говорили, и я повторюсь, что нужно просто быть самим собой, причем защитник настаивал на моей главенствующей роли в собственной защите, чем ввёл меня в задумчивое состояние, из которого я вышел уже другим человеком, понимая, отчего отталкиваться и в каком направлении двигаться. Начал с того, что попробовал разобраться, а какой же я. Зачем? — Чтобы понять, какое воздействие моя персона, привыкшая скрывать свои эмоции от окружающих, оказывает на других.

Это оказалось сложным. Наиболее неординарных людей я просил при расставании (скажем, перед переводом в другую камеру) писать свои пожелания, в которых, хотели они того или нет, оставляли свои мнения.

Были и другие варианты, к примеру, предоставление материалов уголовного дела для прочтения сокамерникам, что всегда вызывало интерес, и в конце или даже во время прочтения давало результаты и отзывы со стороны читающего. Необходимо было понять реакцию на происходящее российской печати — ведь именно она формировала предварительные мнения обо мне у присяжных, хотя и считалось, и даже утверждалось, что периодических изданий они не касались. Кстати, были журналисты, пытающиеся пробиться ко мне с желанием написать что-нибудь серьёзное. Я считал это необходимым, мало того, искал всяческие возможности для такого общения, обращаясь, в том числе, и к родственникам, и к адвокату, но реакция была вялой из-за вполне понятных опасений.

В результате, к суду я подошёл с мнением, сформированным только газетами, и надо заметить, не таким уж плохим, особенно учитывая род моих занятий в последние пятнадцать лет!

Такое уже устоявшееся мнение необходимо было менять, причём, начиная с самого начала, учитывая, что мешать этому будут все: обвинитель, свидетели обвинения, пострадавшие и, конечно, представители масс-медиа, освещающие пусть и не самый громкий, но всё же процесс — нечего сказать, равноценное противостояние. Уже столкнувшись с этим, я понял правоту адвоката, уверявшего, что, кроме меня самого, защищать меня будет некому. Любые слова защитника — ничто, по сравнению эмоциями, выходящими из самого сердца родственника убитого человека. Мало того, разумеется, их эмоции удручающе влияли и на меня.

Получив на руки список свидетелей, мы обратили внимание, что состоит он только из свидетелей обвинения, включить туда хотя бы несколько человек со стороны защиты не представлялось возможным. Так что счёт в представленном списке был — 100:0! Оставалось пытаться пользоваться ими, стараясь задавать вопросы, ответы на которые могли бы сыграть для меня положительную роль.

По списку я видел: некоторых из них знаю, и, в сущности, почти все они — люди честные, а с учётом того, что и суде непривычному человеку лгать сложно, то можно было рассчитывать на почти правду. Оставалось одно опасение — ответы могли быть не теми, которые ожидались, или могли быть замолчаны, что также могло стать минусом, лишь ухудшавшем положение. Риска нужно было избежать, но всё сводилось к импровизации. Разумеется, исключалась возможность любого договора со свидетелями — и адвокат, и я считали это лишним.

А вот если, попытаться понять, что знает человек, желающий выступить на суде, что он посчитает нужным сказать и, главное — как, то, возможно, получится составить хоть какую-то картину из отрывочных показаний разных людей.

Но что они могут показать сегодня, если последний раз я их видел десять лет назад, а то и больше? Каково их сегодняшнее отношение ко мне, насколько они поменялись? Насколько боятся говорить правду? Насколько зависимы от стороны обвинения?

Словом, слишком многое не давало никакой надёжной картины, пусть даже я и привык к подобному за последние полтора десятка лет.

Так же было понятно, что не я должен был подтверждать сказанное стороной обвинения, но они, причём не дополняя (дополнять, после моих повествований должно быть нечего), а молча подтверждать уже сказанное мною. Но ведь я не актёр, к тому же человек, не привыкший выставлять напоказ свои переживания, поэтому это была новая форма проявления моего «Я».

Всплыл ещё один нюанс: как только появлялось ощущение виновности, уважение к себе пропадало, как и желание что-либо для себя делать. Всё, что я мог выдавать, а точнее, выдавливать — правильно выставленные по последствиям события, с мельчайшими подробностями и подтверждением фактов. К концу повествования, когда необходимо было объяснять мотивацию, духовных сил не оставалось. Каким-то образом это нужно было преодолеть.

И ещё настоящая опасность, о которой меня никто не предупреждал, — это вопросы от адвокатов, чьи подопечные сидели рядом со мной, вопросы, задаваемые для того, чтобы поднять их как субъектов, чтобы повысить их имидж в сравнении с моим, так же, как и их личностные характеристики — всё за мой счёт. Но… Так же, как и всё происходящее несёт ожидаемое или неожидаемое, на вопросы на суде в данных случаях мне удавалось, быстро собравшись с мыслями, отреагировать таким образом, что ответ наносил ущерб не мне и даже не «подельникам», а их адвокатам — это отбивало у них охоту предпринимать подобные демарши.

Что хочется особенно заметить: в действительности, не нужно стопроцентно полагаться на защитника — он не поедет с вами в лагерь, он, в первую очередь, защищает свои интересы. Мало того, любую победу он повесит щитом на свои ворота, а все неудачи скинет в общую уборную с вашей судьбой вместе и с одной для вас неприятной особенностью — за ваш же счёт.

Я говорю не обо всех, но, к сожалению, такая порядочность, как у К.Т. Бижева и А.М. Бусаевой, встречается крайне редко. Мало того, у них эта характеристика совмещается с правильной самооценкой собственных сил. Мне было приятно с ними работать, а главное — продуктивно…

Читая материалы дела, было удивительно заново понимать действия своего скрытого образа жизни. В конечном итоге, применение накладной растительности на лице, париков и смены имиджа всё же приносило свои результаты — я не встречал ни одного точного или хотя бы близко похожего своего описания.

Также выяснились интересные частности, например, «чистосердечного признания Олега Пылёва» (которое, правда, мало совпадало с правдой по своей сути, но зато с подробностями раскрывало чужую вину, для того чтобы переложить ответственность на других), отмеченного 2003 годом, за два с половиной года до моего ареста, — о просьбе выпустить его под «подписку о невыезде» с целью нахождения моего места проживания, поимки и доставки в руки правосудия. В другом подобном же заявлении, также было указано о двух совершённых мною преступлениях, в том числе покушениях на Квантришвили и Глоцера, где имелась информация и о других участниках «профсоюза», где он разумеется, по его словам, играл самую невинную роль. Фамилию, думаю, он не знал, как и местонахождение, но подобное рвение просто удивляет — хорош же «главшпан»! И этот — человек решал, кому из нас жить, а кому быть жестоко наказанным.

Чистосердечное признание.

(Расшифровка фотокопии)

Пылёв Олег А. 21 апреля 1964 г.р. С 1991 г. являюсь активным членом преступной группировки, возглавляемой Гусятинским Григорием Евгеньевичем («Гришей Медведковским»), Ананьевским Сергеем («Культик»).

Будучи в это время рядовым членом группировки, информации по её деятельности не имею. С 1995 г. после гибели Гусятинского Г.Е. и Ананьевского С. стал одним из руководителей группы. В мои обязанности входил сбор информации о возможных конкурентах, наблюдение и прослушивание. В моём подчинении находились: Тутылёв Юра, Рома, Тарас, личным моим водителем был Сергей Елизаров, отвечающий за мою машину, личной моей охраной занимался Махалин Сергей.

В группировку входило несколько групп разного назначения. Группу основного устранения возглавлял Шарапов Александр. В его подчинении находились Яковлев, Саша, Лёша.

В 1995 году я выехал на постоянное проживание в Испанию, где меня навещали Шарапов, Махалин и Кондратьев. Кондратьев подчинялся только Гусятинскому Г.Е., как я понял, был личным его ликвидатором.

Лёша «Солдат» осуществил наиболее рискованные операции по устранению конкурентов или выполнял заказы.

Это была одна из причин моего отъезда заграницу. Так как мест было много, а кто из них «Солдат», не знал никто, который к тому времени, после гибели Ананьевского и Гусятинского, стал подчиняться Буторину С. и получать от него деньги на исполнение ликвидаций неугодных Буторину людей.

Мною написано лично 31.01.03.

Пылёв Олег А. /подпись/

Разумеется, грамматика и пунктуация, насколько возможно, исправлены.

Иным оказался его старший брат Андрей, вообще отказавшийся давать показания, но всё же определивший свою точку зрения по предъявленному обвинению. Хотя, удивительное было и здесь: оказывается, в самом начале 90-х  обоих братьев задерживали по заявлению одного коммерсанта, с которого они пытались получить долг. Интересная бумага, подписанная обоими, гласила о том, что виноваты отнюдь не они, а другие, причем указывались имена, фамилии и адреса…

К подобным же «свидетельствам» относятся и плаксивые письма Гусятинского из заключения, взятые из моего архива, которые, все вместе, создают общую картину «верхнего эшелона власти» нашего «профсоюза».

Показания же когда-то рядовых в иерархии парней, на сегодняшний день — уже сорокалетних мужчин, раскрывали и раскаяние в содеянном, и сожаление, и признание вины за когда-то принятые решения, но ни один не распустил слюни.

Любопытно было узнать об истории ареста Александра Федина. Их вдвоём с Андреем Филиповым, участницам убийства «Солоника», ещё молодыми людьми, сразу после армии, приняли в «доблестные ряды» «Медведковских» и называли «хулиганами».

Грибков уже был арестован и давал активно показания, фигурантом был их друг детства Игорь Островский — «Чикаго» - как участник одного из убийств. Об этом через адвокатов узнал Олег Пылёв и моментально принял решение об устранении человека, «засветившегося» по его же, Пылёва, вине. Выманивая Игоря под предлогом необходимости слежки за кем-то и следуя уже привычному плану, Махалин и Михайлов пригласили его встретиться, чтобы обсудить планы предстоящего. Федин и Филиппов, понимая, к чему вся эта возня, уговаривали друга не поддаваться уговорам, но тому нужны были деньги, и, надеясь на «лучшее», он уехал, успокаивая и друзей, и свою подругу и, разумеется, пропав навсегда.

Несчастью жены не было предела, как и воспылавшей злобе друзей. Нечего и говорить, что все отношения между ними и «главшпанами» прекратились, конечно, со всеми выходящими для них опасными последствиями. На каждом были убийства, и вряд ли нужно говорить, что такие носители информации Пылёву были не нужны, и это лишь вопрос очерёдности, то есть времени, поэтому здесь арест, пусть и с дальнейшими большими сроками, которые, кстати, вот-вот заканчиваются, и которые, слава Богу, не разрушили их семьи, спас обоих.

Через три дня после пропажи и Андрея, которая не на шутку обеспокоила последнего оставшегося, Филиппов вдруг проявился звонком на Сашин мобильный телефон с сообщением, что он задержан, и озвучил странное предложение — поговорить о его судьбе с представителем следственной группы.

Что он терял от этого общения? Ничего — скорее приобретал. Речь шла пока только о встрече, якобы без последствий. Федин согласился, причём лишь со второго раза появившись физически — первый раз он только наблюдал с крыши дома.

На тот период заместитель начальника убойного отдела А.И. Трушкин дал слово не арестовывать и его сдержал. Двухчасовой разговор в его машине, которую я видел, выслеживая его на «Петровке», и после, у своего дома, окончился полным рассказом о содеянном и ещё кое о чём. Рассказ подогревался ненавистью, появившейся из-за убийства друга, хотя, скорее, по его словам, это была последняя капля. Расставаясь, тезки договорились встретиться уже в прокуратуре, естественно, с вещами, причём несколько раз оперативник, по просьбам собиравшегося прийти с повинной, переносил числа встречи, чтобы дать Федину устроить свои дела перед заключением. Кстати, ещё одним условием явки с повинной было обещание отпустить Андрея Филипова под подписку о невыезде - так и произошло.

Хороший парень, честный человек, достойный муж, которого дождалась замечательная жена. Тяжёлая дорога в судьбе, и пятно на жизни — он один из многих тысяч, большинству из которых повезло гораздо меньше.

Эта маленькая история рисует портреты двух людей, кажется, не вписывающихся своим поведением в современные рамки, но лично меня она заставляет относиться ним с большим уважением.

Я читал показания всех участников ОПГ, не считавших возможным молчать. Как-то негласно появилась, совершенно независимо друг от друга, какая-то круговая порука, выражавшаяся во взаимозащите. Она заключалась как будто бы в разрешении друг другу говорить о себе, с одним условием — говорить лишь правду. Не было ни обид, ни осуждения. И не было в этом ни трусости, ни подлости — скорее, мужество в подведении себя к ответственности, с готовностью держать любой ответ. А держать удар смогли почти все — жизнь научила. Хотя имелись, конечно, и исключения.

Ещё кое-что объединяло почти всех — это ненависть к одному человеку, Олегу Пылёву. Причин было более чем достаточно, хотя, наверно, не нам осуждать его поступки, н тому же объяснить их никому из нас не представляется возможным. И потом — всё смягчает его срок, заставляющий губы смыкаться, а сердце сочувствовать.

Арестован он был вместе с Сергеем Махалиным в Одессе (оба не под своими именами) на празднике города, где Олег представлял мэру города своих жеребцов для скачек. Причём, если Олег не сопротивлялся, то Махалин, его «правая рука», чётко понимавший перспективы своей жизни, предпринял дерзкий побег, протаранив на своём автомобиле несколько других, создав много опасных ситуаций и, в результате, всё же врезавшись в дерево.

«Спецы», устроившие погоню за ним, расстреляли его, выбравшегося из машины, и успокоились, лишь посчитав Сергея мертвым, но пуля прошла через обе мощные грудные мышцы сбоку, в сущности, только коснувшись рёбер, последствия чего и образовали огромную лужу крови.

Олег уговорил его молчать и не давать показаний, что тот и сделал, хотя мог ими спасти себя, но на последнем слове, первого процесса, Пылёв попросил права говорить последним, и вместо того, чтобы поддержать самим же инициированную линию защиты, говоря после своего подчинённого, вдруг начал наигранно признаваться, сваливая свою вину на товарища и раскаиваться. Могу лишь представить чувства, испытываемые Сергеем, его еле удержали от разборок на месте, при которых бывший босс легко бы превратился в кучу мяса.

Крах всего, во что Махал и н верил и на что надеялся, окончившийся, разумеется, хоть и поздно, дачей исчерпывающих показаний и, увы, «пожизненным заключением», которое стало местью кое-кого за убийства Зайчикова (где были осуждены на пожизненный срок также и Пылёв Олег и Олег Михайлов — организаторы и исполнитель убийства измайловского «авторитета», причём никому из них обвинитель максимального срока не запрашивал).

Жёсткий мир и убийственные правила существования в нём, о которых обычный обыватель не знает и даже представить себе не может, что подобное существует. Другое дело, что не все имеют на это право, но они и ответят на Страшном суде, стоя на целый шаг впереди нас, обычных смертных.


Почти во всех показаниях прослеживалось одно и то же начало, повествовавшее о том, что молодые люди плохо понимали, куда «устраивались работать». Всеми без исключения мелкие нарушения закона в начале не были восприняты как совершение преступлений: сбор «дани» на рынках, поездки на «стрелки», общие сборы, спортивные мероприятия — многое не было серьёзным и виделось даже романтичным. Казалось, что каждый из них близок к тем, кто творит жизнь, но не лишает её. И лишь тогда приходило понимание настоящего положения, когда на очередном праздновании какой-нибудь даты, или дня рождения, или просто на пикнике после выпитого спиртного, разгорячившего молодые организмы, один из них не оказывался на дыбе, чтобы быть забитым, скажем, господином «Булочником» (Грибковым) до смерти.

Были и другие варианты, зависящие от воображения Олега Пылёва, но обычно всегда все присутствующие обязаны были приложить свою руку. В результате, почти каждый из шестидесяти человек оказался соучастником убийств, что, вкупе с 209-й статьёй, даёт все шансы получить в среднем по 15 лет строгого режима.

Так выглядят эти страшные моменты через показания их непосредственных участников А. Филиппова и А. Кондратьева из материалов уголовных дел об убийствах Пирогова, Значковского и С. Кондратьева, тоже участников «профсоюза»:

Примерно осенью 1997 года у Пылева О.А. возникло недовольство деятельностью «Климовской» бригады, входившей в состав нашей группировки. Пылев был недоволен тем, что эта «бригада» пыталась выйти из под его контроля, и ее члены высказывались против его единоличной власти. В частности, еще в 1996 г. Об этом высказался лидер «Климовских» Игорь «Шульц». Пылев стал искать повод для того, чтобы продемонстрировать перед «Климовскими» свою силу и власть, и поставить их на место. Он узнал, что некоторые из членов группировки употребляю наркотики, в том числе и Пирогов, который был приближен к «Шульцу». В октябре 1997 г. Пылев рассказал мне, что Пирогов участвовал в какой-то автомобильной аварии и сбил 2-х девочек. Позднее заявил, что Пылев просто выбрал Пирогова в качестве жертвы для публичной демонстрации своей силы и власти.

В начале марта (примерно 2–3 числа) 1998 г. на стадионе «Слава» по указанию Пылева состоялась встреча членов группировки, на которой присутствовал Махалин, Шарапов, Федин Александр, Туркин, Тополин, Сергей «Пельмень», Бабей, Толстиков, Кондратьев Алексей, Крылов, и были еще ребята, но кто — именно — я помню плохо. На этой встрече Пылев отчитал за неблагодарность Мишу, который в 1997 г. застрелили свою жену, а Пылев нанял ему своего адвоката и заплатил за прекращение дела 20’000 долларов США. Затем Пылев отчитал Толстикова за то, что тот ему полностью не подчиняется, отметив при этом, что это он (Пылев) «засадил» Толстикова в тюрьму, а потом освободил. После этого Пылев поинтересовался, где Пирогов, а затем объявил всем, что он собирает поминки по Григорию Гусятинскому (Злодыреву) на даче, где в то время жил брат Григория — Виктор. Одновременно с этим Пылев пояснил, что хочет проверить боеготовность членов группировки, и поэтому все должны приехать с оружием. В принципе, уже тогда стало понятно, что поминки Гусятинского — это лишь предлог для сбора на даче, а целью сбора является убийство Пирогова, так как ранее Пылев говорил, что Пирогов наркома