Book: Мессианское наследие



Мессианское наследие
Мессианское наследие
Мессианское наследие

Генри Линкольн, Майкл Бейджент, Ричард Ли


МЕССИАНСКОЕ НАСЛЕДИЕ


Мессианское наследие

ВВЕДЕНИЕ

В 1982 г. наши продолжавшиеся более 12 лет исследования небольшой местной таинственной достопримечательности на юге Франции завершились выходом в свет книги «Святая Кровь и Святой Грааль». Беранже Соньер, загадочный священник, живший в Лангедоке в конце XIX в., говоря метафорическим языком, взял нас за руку и направил к тем древним камням, у которых нам предстояло побывать, чтобы лучше понять исторический фон, лежащий в основе его рассказа. Он подвел нас вплотную к тайному или, во всяком случае, полутайному обществу Приорат Сиона, корни которого прослеживаются в ретроспективе как минимум на тысячу лет назад, — общества, члены которого и в наши дни остаются весьма заметными и влиятельными фигурами во Франции, а возможно, и в других странах. Тайной целью Приоратов Сиона было и остается восстановление на престоле современной Франции королей из династии Меровингов[1] — династии, которая исчезла с арены истории более тринадцати веков тому назад. Чем же объясняется столь пристальный интерес к родословию Меровингов? Почему вопрос об их восстановлении на троне занимал умы таких людей, как Леонардо да Винчи и Виктор Гюго, а в более близкие к нам времена — Андре Мальро, маршала Альфонса Жюэна и, по всей видимости, Шарля де Голля?

Частичный, но исключительно важный ответ на этот вопрос ожидал нас, когда мы узнали, что короли династии Меровингов утверждали, что они прямые потомки и наследники Дома Давидова, упоминаемого в Ветхом Завете. И, что еще более интересно, эти притязания, оказывается, признавали справедливыми монархи династии, пришедшей на смену Меровингам, монархи других стран Европы и даже Римско-католическая церковь той эпохи. Постепенно у нас собрался обширный объем информации, обладающей мощным взрывным потенциалом. Это побудило нас выдвинуть собственную провокационную гипотезу о том, что Иисус был легитимным (т. е. законным) царем Израиля, что он был женат и оставил многочисленное потомство, что его дети наследовали ему, а спустя три с половиной века соединились с династией Меровингов во Франции.

Когда у нас выкристаллизовывались собственные выводы по этой теме, они поначалу показались столь же поразительными нам самим, как и нашим читателям. Но для нас сами изыскания и сбор этих сенсационных материалов носили постепенный и фрагментарный характер, растянувшись на долгие годы. Для наших читателей тот же самый процесс открытия и узнавания оказался как бы спрессован в тесных рамках книги, и потому процесс усвоения информации оказался для них более неожиданным, сконцентрированным и плотным, а потому и более эффективным. В него, естественно, не входили медленные и мучительные, из недели в неделю и из месяца в месяц, поиски фактов, сверки данных и дат, и кропотливая выкладка разрозненных свидетельств и материалов, из которых возникла целостная картина. Наоборот, итог нашей работы производит впечатление цельности, решительной и неизбежной, как взрыв. Учитывая ту сферу, в которой произошел этот «взрыв», его результаты были просто ошеломляющими. И многие из наших читателей сочли, что главной, если не единственной, темой дискуссий в нашей книге были «материалы об Иисусе».

Имя Иисуса во многом обусловило тот факт, что название нашей книги замелькало на передовицах прессы по всему миру, ибо оно придавало ей элемент сенсационности. Но то, на что в первую очередь обратили внимание средства массовой информации, занимало в нашей книге далеко не первое место, если вообще присутствовало в ней. Массмедиа явно не разделяли то волнение, которое мы испытали, открыв новую, доселе неведомую нам страницу истории Крестовых походов, новый фрагмент информации, касающейся возникновения ордена рыцарей Храма (тамплиеров) или новые факты об источнике пресловутых «Протоколов сионских мудрецов». Все подобные находки и открытия остались где-то в тени личности Иисуса и наших гипотез о Нем.

Однако для нас самих наши гипотезы об Иисусе ни в коей мере не были единственным аспектом наших исследований. Равно как не были они и центральными в нашей книге. И хотя средства массовой информации, а следом за ними и многие читатели сосредоточили основное внимание на наших «библейских» выводах, мы сами решали, в каком направлении пойдут наши дальнейшие изыскания. Наше внимание более всего привлекал Приорат Сиона.

Каковы же были истинные цели Приората Сиона? Если их конечной целью была реставрация потомков династии Меровингов на королевском престоле, то как они это себе представляли и что это означало на практике? Такие личности, как Малеро и Жюэн, отнюдь не были ни наивными идеалистами, ни религиозными фанатиками. Сказанное в равной мере относится и к членам ордена, с которыми нам довелось встречаться лично. Как же, в конце концов, они намеревались воплотить в жизнь свои цели? Ответ на этот вопрос, по всей видимости, лежит в таких сферах, как психология масс, высшая политическая власть и финансовая элита. Мы общались с людьми, действовавшими в «реальном мире», и именно этот термин — «реальный мир» — объясняет особый интерес к их многовековой истории, возникший у нас в 1980-е годы.

Чем же конкретно занимается Приорат в наши дни? Каковы аспекты его деятельности в современных условиях, его причастности к событиям наших дней? Кто сегодняшние его члены? Какими источниками и материальными средствами они располагают? Если наша гипотеза справедлива, то каким образом они могут стремиться доказать свои претензии на роль прямых наследников Меровингов и/или Иисуса, и/или ветхозаветного Дома Давидова? Что, если в современном мире могут возникнуть социальные и политические силы, выступающие в поддержку их притязаний?

Нам представляется очевидным, что «приоры» действуют по некоторому «великому плану», или «грандиозному замыслу», предполагающему особую модель для будущего Франции, а в перспективе — и для будущего всей Европы в целом, а возможно — и не только Европы. Именно на это указывают многочисленные намеки, ссылки и тому подобные фрагменты информации, встретившиеся нам в процессе изысканий. Мы не в состоянии забыть и ту твердую категоричную и решительную манеру, в которой человек, впоследствии ставший Великим магистром приоров, поведал нам, что их орден реально владеет утраченными сокровищами Иерусалимского храма. По его словам, они [сокровища] возвратятся в Израиль «в соответствующее время». Но что же именно можно считать «соответствующим временем»? Только совокупность социальных и политических факторов и, по-видимому, «психологический климат».

Понятно, что наши исследования деятельности современных «приоров» подразумевали изыскания сразу в нескольких направлениях. Во-первых, нам пришлось обратиться к пересмотру наших собственных исследований в области истории религии и библейских материалов, частично пересмотрев и в чем-то изменив ряд выводов и положений. Прежде мы пытались найти свидетельства о принадлежности к сакральной кровной родословной. Теперь мы сконцентрировали внимание в первую очередь на концепции Иисуса как Мессии. Мы убедились, что в рамках взглядов приоров факт мессианства предполагает наличие особого откровения. Так, например, невозможно не заметить ту настойчивость, с которой правители династии Меровингов постоянно изъяснялись на языке, на который вправе претендовать лишь фигуры мессианского уровня. Нам предстояло точно определить, что конкретно означала идея «Мессии» во времена земной жизни Иисуса, как эта идея трансформировалась в последующие века и как соотносятся друг с другом древние и современные мессианские идеи.

Во-вторых, нам было необходимо попытаться выяснить, как конкретно концепция мессианства может реализовываться на практике в наши дни. По сути дела, нам пришлось удовлетвориться тем, что эта концепция в XX веке напоминала о себе неоднократно и самыми разными путями. Это подразумевало детальный анализ того духовного и психологического климата, который характерен для современного мира. Нам пришлось отказаться от целого ряда устоявшихся клише и стереотипов, принятых в современном западном обществе, в частности, обесценивание понятий и пересмотр прежних духовных ценностей.

Наконец, нам необходимо было учесть и опыт личных контактов с самими приорами Сиона, с Великим магистром их ордена и теми его членами, с которыми нам удалось познакомиться и сблизиться. Здесь мы, как это вскоре стало очевидно, очутились посреди зыбучих песков быстро меняющихся событий и ситуаций. Нам пришлось искать хоть какое-то подобие истины, кроющейся за эффектными претензиями и контрпретензиями. Нам пришлось ознакомиться с новыми документальными свидетельствами, отбросить заведомые фальшивки и порой вслепую пробираться по лабиринту намеренной дезинформации — ложной информации, созданной и распространяемой могущественными теневыми фигурами посредством своих темных махинаций.

Постепенно мы начали различать проблески истины в совершенно фантастической амальгаме возможностей. Мы начали понимать, каким образом может действовать организация, подобная Приорату Сиона, и даже пофилософствовали на тему современного «обесценивания понятий», и, наконец, мы убедились, что такая, казалось бы экзотическая, эфемерная и мистическая концепция, как мессианство, на самом деле смогла сыграть ключевую роль в практическом мире общественной и политической жизни XX в.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ


МЕССИЯ

Мессианское наследие

1

НАУКА И ОБЩЕСТВЕННЫЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЯ

«…Это попало мне в руки совершенно случайно и не так давно. Раньше я и понятия не имел о том, что происходит в наши дни в науке, занимающейся изучением Библии, и тем более — о тех нападках, которым подвергаются компетентные историки. Для меня это было просто шоком, и вместе с тем — настоящим откровением! Я узнал массу самых разнообразных фактов, которые оказались для меня совершенно новыми и неожиданными. Ну, например, что Евангелия были написаны между 65 и 100 гг. н. э. Это означает, что Церковь была основана и длительное время обходилась без них. Подумать только! Спустя более шестидесяти лет после Рождества Христова. Это можно сравнить с тем, как если кому-нибудь в наши дни вздумалось записать изречения Наполеона и описать его подвиги, не имея под рукой ни единого письменного документа и полагаясь лишь на туманные воспоминания и всевозможные анекдоты».

За исключением упоминания имени Наполеона, вся вышеприведенная цитата, если судить по письмам и устным заявлениям, которые мы получали, с полным правом может считаться выражением реакции современного читателя на нашу книгу «Святая Кровь и Святой Грааль», впервые опубликованную в 1982 г. Однако на самом деле эти слова заимствованы из новеллы «Жан Баруа», принадлежащей перу Роже Мартен дю Гара и вышедшей в свет в 1912 г. В той же новелле мы читаем:

«… богословы сколько-нибудь серьезного интеллектуального уровня уже давно пришли к подобным выводам. Действительно, их весьма забавлял тот факт, что католики в XIX в. по-прежнему свято верили в буквальный смысл этих поэтических легенд».

Надо признать, что еще за много веков до этого вымышленного диалога, состоявшегося, судя по времени действия новеллы, в 1870-е годы, личность Иисуса и сами истоки христианства превратились в весьма прибыльную и вызывающую широкий интерес тему для исследователей, писателей и издателей всех мастей. Так, папа римский Лев X, по свидетельству мемуариста, однажды заявил: «Он отлично послужил нам, этот миф о Христе». Еще в 1740-е годы ученые начали разрабатывать практику, которую мы фактически смело можем признать солидной исторической методологией, оспаривающей достоверность свидетельств Священного Писания. Так, между 1744 и 1767 гг. профессор из Гамбурга Герман Самуэль Реймарус утверждал, что Иисус представлял собой не кого иного, как неудачливого иудейского революционера, тело которого после его гибели было похищено из гробницы его верными учениками.

Середина XIX в. поистине стала звездным часом немецкой критической библеистики. Именно в эти годы было установлено время создания Евангелий, которое, наряду с методологическими принципами и выводами этих ученых, сохраняет справедливость и в наши дни. Сегодня ни один солидный историк или ученый-библеист не станет оспаривать того факта, что даже самые ранние из Евангелий были составлены спустя по меньшей мере поколение после описанных в них событий. Вера в точность выводов немецких ученых достигла своей кульминации в трудах Рудольфа Бультманна из Марбургского университета, одного из самых знаменитых и авторитетных библеистов XX в.:

«Я действительно считаю, что мы сегодня не знаем практически ничего достоверного о жизни и личности Иисуса, поскольку самые ранние христианские источники не проявляли интереса к этому и носят, по сути дела, фрагментарный и часто откровенно легендарный характер».

Тем не менее Бультманн оставался верующим христианином. Он настаивал на проведении четкого разграничения между Иисусом истории и Христом веры. И пока это разграничение оставалось в силе и признавалось большинством, вера сохраняла свою действенность. Ибо если отвергнуть это разграничение, вера неизбежно придет в упадок и отойдет в область недоказуемых исторических фактов.

Таковы были основные выводы, к которым, следуя естественной логике, не могла не прийти немецкая критическая библеистика XIX в. Однако в то же самое время бастионы традиционной авторитетности Священного Писания подвергались атакам со всех сторон. Противоречивые выводы немецкой библеистики ограничивались большей частью узким кругом специалистов и оставались их прерогативой. Но в 1863 г. французский исследователь Эрнест Ренан произвел настоящую сенсацию, выпустив в свет свой нашумевший бестселлер — «Жизнь Иисуса». Эта книга, автор которой предпринял попытку отделить христианство от разного рода сверхъестественных наслоений и представить Иисуса «совершенным человеком», явилась, пожалуй, самой скандальной книгой своего века, вызвавшей больше всего споров и раздоров. Ее влияние на общественное мнение было поистине громадным; в числе личностей, на которых она оказала глубокое влияние, был и Альберт Швейцер. Однако даже выводы Ренана очень скоро начали рассматриваться как излишне слащавые и некритически сентиментальные модернистами следующего поколения, выступившими на широкую арену в последней четверти XIX в. При этом необходимо отметить, что большинство этих модернистов действовали как бы в рамках Церкви. Так продолжалось до тех пор, пока в 1907 г. они не были официально отлучены от Церкви рескриптом папы Пия X, ав1910 г. в католической церкви была введена клятва о непринадлежности к модернизму.

К тому времени выводы немецких ученых, сторонников критической библеистики, и модернистов-римокатоликов начали проникать в искусство и литературу. Так, в 1916 г. англо-ирландский прозаик Джордж Мур опубликовал свой собственный полуфантастический рассказ о жизни Иисуса в романе «Ручей Керит». Книга Мура вызвала громкий скандал, ибо в ней описывалось, как Иисус выжил после Распятия, и его вылечил Иосиф Аримофейский. В те же годы, когда был опубликован «Ручей Керит», появилось множество других вымышленных пересказов событий, изложенных в Евангелиях. В 1946 г. Роберт Грэйвс опубликовал свой амбициозный роман «Портрет», озаглавленный «Царь Иисус», в котором Иисус вновь предстает человеком, выжившим после Распятия. А в 1954 г. греческий писатель, лауреат Нобелевской премии, Никос Казанзакис, вызвал международный скандал, опубликовав «Последнее искушение». В отличие от персонажей по имени Иисус в книгах Мура и Грэйвса герой романа Казанзакиса действительно умирает на кресте. Но за несколько мгновений до этого ему предстает видение, показывающее, какой могла бы быть Его жизнь, если бы Он не решился добровольно принести себя в жертву. В этом видении, своего рода «ускоренной прокрутке будущего» из современных романов в жанре фэнтэзи, Иисус женится на Марии Магдалине (которую Он любит на всем протяжении действия романа) и становится многодетным отцом семейства.

Эти примеры показывают, какой широкий простор эти «достижения» библеистики открыли для литературы и искусства. Каких-нибудь два века назад роман, столь свободно обращающийся с материалами и персонажами Священного Писания, был бы просто немыслимым. Даже поэзия не посмела бы коснуться подобных сюжетов, за исключением разве что изложения их в более или менее ортодоксальном духе типа «Потерянного рая» Мильтона. А для XX века личность Иисуса и Его мир превратились всего лишь в «интеллектуальную игру», целью которой были уже не громкие сенсации, а размеренное и методическое исследование характеров солидных литературных персонажей, признанных на международном уровне. Благодаря их произведениям плоды изысканий библеистов получили невиданно широкую аудиторию.



Между тем библеистика тоже не стояла на месте. Иисус и мир Нового Завета по-прежнему оставались в поле пристального внимания профессиональных историков и исследователей, которые изыскивали все новые и новые факты, связанные с самой загадочной Личностью за последние два тысячелетия.

Многие из этих работ сознательно предназначались в первую очередь для других специалистов в этой области и потому не вызвали интереса у широкой публики. Однако некоторые труды были обращены именно к широкой читающей публике и породили широкие дискуссии. Так, «Пасхальный заговор» (1963) доктора Хью Шонфилда утверждает, что Иисус намеренно фальсифицировал свое собственное Распятие и не умер на кресте. Эта книга быстро стала международным бестселлером, выйдя в свет тиражом более трех миллионов экземпляров. Несколько позже поднялась новая волна дискуссий, спровоцированная выходом в свет книги «Иисус — маг», в которой ее автор, доктор Мортон Смит, изображает своего главного героя как типичного мага и чародея той эпохи, персонажа типа тех волшебников, которые пользовались огромной популярностью на Среднем Востоке в начале христианской эры. Иисус в изображении Мортона Смита не слишком отличается, ну, скажем, от Аполлония Тианского[2] или прототипа (если предположить, что таковой действительно существовал) легендарной фигуры Симона Мага (в русской традиции — Симона-волхва[3]).

Кроме материалов, посвященных личности Иисуса, существует великое множество работ, в которых рассматриваются происхождение христианства, возникновение ранней христианской Церкви и ее корни, уходящие в иудаистический Ветхий Завет. Так, неоценимый вклад в создание серии работ, анализирующих исторический контекст, в котором зародился Новый Завет, сыграл доктор Шонфилд. На основании данных свитков из Наг-Хаммади, обнаруженных в 1945 г. в Египте, была написана работа «Гностические Евангелия». В 1979 г. Элайн Паджелс, автор этого исследования, привлекла к себе всеобщее внимание и огромный читательский интерес, вызванный тем, что свитки открывают возможность радикально новой интерпретации христианской традиции и учения.

Благодаря открытию новых первоисточников и материалов, недоступных исследователям прошлого, в течение последних сорока лет библеистика сделала огромный шаг вперед. Наибольшую известность среди новых источников завоевали Свитки Мертвого моря, обнаруженные в 1947 г. на развалинах древней общины ессеев в Кумране. Кроме этого грандиозного открытия, материалы которого по большей части до сих пор остаются неопубликованными, обнаружены и другие первоисточники, которые постепенно пробивают себе дорогу к известности или начинают усиленно распространяться и изучаться после долгих томительных лет пребывания под запретом.

В результате Иисус не кажется более тенью, скользящей по сказочному, но упрощенному миру Евангелий. Та Палестина, какою она была на заре христианской эры, уже не представляется туманной землей с неясными очертаниями, принадлежащей скорее мифу, нежели истории. Напротив, теперь нам известно очень многое о мире, в котором жил Иисус, значительно больше, чем большинству первохристиан I в. Мы можем дать социологическую, экономическую и политическую характеристики Палестины, рассказать о ее культуре, религии и истории. Представления о мире Иисуса складывались преимущественно на основании смутных догадок и предположений, вырастали из мистических гипербол и исторических фактов, которые были немногим конкретнее тех, на основании которых формировался в нашем воображении мир короля Артура. И хотя образ Иисуса постоянно ускользает от нашего воображения, получить достоверные сведения о Нем едва ли сложнее, чем о короле Артуре[4] или Робин Гуде.

КРАХ БИБЛЕИСТИКИ

Вопреки нашим ожиданиям, многообещающее пророчество, процитированное нами в начале этой книги, не сбылось. Теологи-интеллектуалы, хотя и не во всеуслышание, соглашаются с этим выводом и не предаются более легковерному восторгу, охватившему их предшественников — ученых XIX в. Догматическое сознание в наши дни окрепло как никогда. Несмотря на повседневные проблемы, связанные с чрезвычайной популярностью Ватикана, он до сих пор способен налагать жесткое вето на контроль над рождаемостью, на практику абортов, — давал не только социальную и нравственную, но и богословскую оценку этим явлениям. О пожаре, вспыхнувшем из-за удара молнии в Йоркширский собор, до сих пор говорят как о проявлении Божьего гнева на поставление сомнительного епископа. Его двусмысленные высказывания о некоторых сторонах жизни Иисуса Христа до сих пор провоцируют на бурные проявления гнева людей, отказывающихся верить во что-нибудь противное тому, что их Спаситель воплотился от Святого Духа и девы Марии. В США солидные литературные произведения могут быть запрещены и изгнаны из школ и библиотек — а иногда даже сожжены — за то, что в них ставятся под сомнение привычные евангельские истины. А вновь набирающий силу христианский фундаментализм способен существенно повлиять на американских политиков, которые, надеясь на свои миллионы, страстно желают быть вознесенными на небеса, представляющиеся им чем-то более или менее похожим на Диснейленд.

Не следуя ортодоксальным взглядам на личность Иисуса Христа, «Последнее искушение» Казанзакиса кажется тем не менее произведением страстно религиозным, страстно экзальтированным и страстно преданным христианству. Несмотря на это, роман был запрещен во многих странах, включая родную автору Грецию, а сам Казанзакис отлучен от Церкви. Среди научных работ хочется упомянуть разошедшийся гигантскими тиражами «Пасхальный заговор» Шонфилда, вызвавший среди читателей шквал возмущения.

В 1983 г. Давид Рольф, сотрудник лондонского Уикенд Те-левижен и Канала 4, приступил к созданию трехсерийного телевизионного документального фильма под названием «Иисус: Свидетельства очевидцев». Создатели сериала не выразили собственной позиции и не высказали сколько-нибудь оригинальной точки зрения. Они просто попытались сделать обзор научных работ, посвященных Новому Завету, и дать оценку различным теориям и концепциям. Незадолго до начала съемок выступили британские издательские группы и потребовали наложить запрет на осуществление этого смелого проекта. А в 1984 г., когда съемки уже закончились, было решено устроить предварительный просмотр для парламентариев, которым, прежде чем сериал появится на телеэкране, предстояло дать ему идеологическую оценку. И хотя в результате следующих просмотров выяснилось, что фактический материал в сериале излагается совершенно здраво, без полемического задора, однако клирики англиканской церкви забили тревогу и заявили, что они готовы оказать помощь всем членам своей конгрегации, чьей душе повредят эти телепрограммы.

Авторы сериала «Иисус: Свидетельства очевидцев» стремились пробудить среди простых мирян интерес к Новому Завету. Однако ни одной из представленных научных концепций, за исключением высказанной в «Пасхальном заговоре», не удалось завладеть общественным сознанием. Несколько работ, таких, как «Иисус-маг» и «Гностические Евангелия», вызвали широкий отклик: на них писались рецензии, их обсуждали и активно предлагали для прочтения, но круг их читателей ограничивался весьма специфическим типом людей, зсерьез интересующихся подобными проблемами. Исследования последних лет нашли своего читателя преимущественно среди специалистов. Впрочем, большинство этих трудов и были написаны исключительно для специалистов; неподготовленный читатель не сможет ничего в них понять.

Что же касается широкой общественности и духовенства, окормляющего свой народ, то упомянутые выше работы можно было бы и не писать. Созданный Джорджем Муром и уходящий своими корнями в древнейшие христианские ереси и в Коран образ Христа, пережившего Распятие, получил широкое распространение в исламе и исламском мире. Однако когда нечто подобное заявили Роберт Грэйвс, а затем доктор Шонфилд, то их гипотезы породили столько скандалов, столько скептических замечаний было высказано по их поводу, что казалось, подобные предположения никогда прежде не обсуждались.

Что касается Нового Завета, то любая идея, будь то подлинное открытие или высказанное кем-нибудь мнение, дает богатую пищу для умов, которая с неимоверной скоростью поглощается и исчезает. Поэтому каждая подобная гипотеза должна высказываться вновь и вновь как непростывшая новость, но лишь затем, чтобы исчезнуть вновь. Многие читатели прореагировали на некоторые сделанные в этой книге утверждения так, словно «Пасхальный заговор», или «Царь Иисус» Грэйвса, или «Ручей Керит» Мура, или что-нибудь еще в этом роде, например Коран, никогда так и не были написаны.

Это чрезвычайно странная ситуация, возможно, самая странная среди широкого спектра научно-исследовательских направлений в современной исторической науке. Во всех прочих сферах исторических исследований новый материал усваивается научным сознанием. Он может оказаться спорным. Может вызвать реакцию отторжения. Или же он может быть принят к сведению и усвоен. Словом, людям как минимум известно, какие открытия были сделаны в последние дни, а о каких говорили двадцать лет тому назад, пятьдесят или даже семьдесят. Залог подлинного успеха заключается в том, что старые открытия и спорные утверждения образуют питательную среду — почву, на которой вырастают и созревают новые открытия и новые дискуссии, таким образом, корпус научных знаний, подобно всякому живому организму, обновляется и живет. Революционные теории могут быть усвоены научным сознанием или отвергнуты, но даже из этих теорий и из фактического материала, накопленного ими, извлекаются крупицы знания. Так возникает сопряжение идей — контекст, в котором существует научная мысль. Совокупный вклад, сделанный многими поколениями талантливых ученых, образует научный капитал, который неуклонно возрастает, и наше миропонимание углубляется. Таким образом мы постигаем историю в целом, ее отдельные эпохи и события. Точно так же мы соприкасаемся с образами короля Артура, Робин Гуда или Жанны д’Арк, которые приобрели целостность и завершенность. Поскольку наука постепенно обогащается все новыми материалами, эти образы постоянно развиваются, постоянно видоизменяются, постоянно конкретизируются.

Что же касается широкой общественности, то ее представления о Священной Истории Нового Завета разительно контрастируют с состоянием исторической науки. Они остаются статичными, невосприимчивыми к новым достижениям, новым открытиям и новым находкам. Любое полемическое заявление принимается в штыки, словно ничего подобного никогда не говорилось. Так, богословские суждения епископа г. Дарема (США) навевают страх и ужас, кажется, что его снискавшего общественное признание предшественника, архиепископа Темпла, никогда не было на свете, что в эпоху между двух войн он никогда не возглавлял англиканскую церковь и никогда не делал заявлений, совершенно сходных с нашими.

Любой научный вклад в библеистику подобен следу, оставленному в песках и почти мгновенно засыпанному. В этом песке все исчезает фактически бесследно для общественного сознания. Необходимо постоянно обновлять следы, но лишь затем, чтобы их вновь и вновь поглощали пески.

Почему это происходит? Почему библеистика, дорогая сердцу многих верующих, выработала столь устойчивый иммунитет к эволюции и развитию? Почему огромному большинству правоверных христиан приходится довольствоваться весьма скудными знаниями о Том, кому они поклоняются, — значительно более скудными, чем знания об исторических личностях, играющих в жизни людей куда меньшую роль? В прошлом, когда подобные знания было трудно и опасно доводить до общественного сознания, у подобной позиции было некоторое оправдание. Однако в наши дни подобные сведения стали доступны и безопасны. Однако воцерковленные христиане остаются столь же невежественными, как и их предки, жившие много веков тому назад; они придерживаются незамысловатых истин, усвоенных еще в детстве.

Ортодоксы могли бы справедливо утверждать, что традиционные взгляды укрепляют благодатность и стойкость христианской веры. Однако нам кажутся подобные объяснения неудовлетворительными. Христианская вера, возможно, и в самом деле благодатна и непоколебима. История подтвердила справедливость этого. Но мы не касаемся проблемы веры, которая, конечно же, должна оставаться делом сугубо личным и сокровенным. Мы говорим только о документально подтвержденных исторических фактах.

Незадолго до выхода на экран упомянутого выше телесериала транслировалась дискуссия специалистов по библейским вопросам. Из числа духовенства было выбрано большое число знатоков Библии, согласившихся прокомментировать и оценить подготовленные программы и тот скрытый потенциал, которым обладает изложенная в них информация. Во время ряда заседаний многим участникам этой дискуссии удалось выработать общее мнение. Именно оно было в прошлом году озвучено епископом Дарема, а также архиепископом Кентерберийским, а также оказалось в центре внимания последующего заседания Синода англиканской церкви.

По мнению большинства участников этих дискуссий, незнание учения Нового Завета и комментариев на него стало повсеместным среди верующих, и ответственность за это ложится преимущественно на церкви и клир. Но любой представитель духовенства, как и любой студент духовных училищ, не желает дальнейшего развития библеистики. Каждый современный семинарист имеет хотя бы самые скромные представления о Свитках Мертвого моря или о свитках из Наг-Хаммади, об истории и эволюции исследований Нового Завета и о наиболее спорных заявлениях богословов и историков. Однако это знание не будет впоследствии передано пастве. Вследствие этого между духовенством и прихожанами разверзается бездна. Среди клириков складывается прослойка выдающихся эрудитов и знатоков. Они с надменностью и апломбом встречают все новейшие открытия, оставаясь безучастными к богословской полемике. Они, возможно, считают абсурдными и вздорными те вопросы, которые мы пытаемся разрешить, но при этом не проявляют ни удивления, ни желания обличить нас во лжи. К тому же они никогда не делятся с паствой своим опытом. Простой верующий не получает даже начальных представлений об истории Нового Завета от своего приходского священника, который, конечно же, считает себя выдающимися авторитетом в библеистике.

Когда же основные знания верующий получает, и источником информации при этом оказываются не представители клира, а книги, типа той, что написали мы сами, то в душе человека часто назревает духовный кризис или оскудение веры. В итоге либо к нам станут относиться как добровольным иконоборцам и разрушителям икон, либо пастырей заподозрят в утаивании информации. При любом раскладе дел результат, в общем-то, будет один — возникнет вопрос, не заключили ли клирики заговор молчания.

Положение дел в настоящий момент таково: с одной стороны, перед нами церковная иерархия, представители которой с головой ушли в чтение последних новинок и научились прекрасно разбираться во всех тонкостях библеистики. С другой стороны — простые верующие, для которых библеистика остается terra incognita. Современный более или менее начитанный клирик прекрасно разбирается, например, в том, какие книги изначально входили в корпус Нового Завета, а какие привнесены позднейшей традицией. Он достоверно знает, сколь много — или, говоря точнее, сколь мало — сообщает нам Библия. Он знает, какой степенью свободы он располагает при интерпретации библейских текстов, и насколько его толкования предопределены. Для такого клирика противоречия между фактом и верой, историей и богословием назрели и разрешились уже очень давно. Такой клирик уже давно осознал, что его личная вера расходится с историческими свидетельствами, и он постарался примирить в своей душе обе крайности, которым, чтобы ужиться, пришлось в большей или меньшей степени приспособиться друг к другу. Такой клирик в общем-то «слышал все это прежде». Его трудно удивить какими-нибудь фактами или гипотезами, высказанными нами и другими писателями. Оказывается, он свыкся с их существованием и уже давно выработал свое отношение к ним.

В отличие от эрудированного пастыря пастве не представлялось случая познакомиться со спорными фактами и свидетельствами и сопоставить те противоречивые и несовместимые идеи, которые выросли, с одной стороны, из духовных основ веры и евангельских повествований, а с другой — из знаний о действительном историческом контексте библейских событий. Впрочем, ортодоксальному христианину не нужно примирять факт и веру, историю и богословие хотя бы уже потому, что ему чужда мысль о том, что между ними могут существовать хоть какие-нибудь различия. Возможно также, что в сознательном возрасте он никогда даже не задумывался над тем, что две тысячи лет тому назад существовала Палестина и что это было вполне реальное место на земле, имеющее конкретные временные и пространственные координаты. Мысль о том, что на жизнь в Палестине влияли социальные, психологические, политические и психологические факторы, действующие как сейчас, так и прежде в «реальных» местностях и областях, может привести такого человека в полное замешательство. Поскольку Евангельская история придерживается противоположной тенденции и целенаправленно избегает каких бы то ни было ссылок на исторический контекст, повествуя о земле вне времени и пространства, окрашенной в мистические тона и до такой степени простой, что кажется, перед нами не многосложная жизнь, а лимб, царство теней в преддверии ада — некий остров Утопия, то есть остров Нигде, затерявшийся в отдаленных веках и просторах. Иисус, например, появляется то в Галилее, то в Иудее, то в Иерусалиме или на брегах Иордана. Однако современному христианину часто ничего не известно о географических и политических связях между этими местностями: далеко ли они расположены друг от друга, сколько времени может продлиться путешествие из одной местности в другую. Титулы различных сановников потеряли для нас всякий смысл. Где-то на заднем плане маячат лица римлян и иудеев — совсем как в киномассовке, — а если какое-нибудь из них обладает характерными чертами, то их наше воображение позаимствовало из какой-нибудь голливудской постановки, например из той, где Пилат, в довершение дела, говорит с бруклинским акцентом.



Мирянам кажется, что евангельские повествования — это и есть сама история в буквальном смысле этого слова, что они вполне самодостаточны и не становятся менее правдоподобными от того, что лишены исторической конкретности. Когда подобные проблемы начинают неожиданно обсуждаться в какой-нибудь из книг типа нашей, то сама их постановка кажется одновременно и святотатством, и откровением. Нас самих начинают инстинктивно сторониться как «антихристиан», как писателей, которые участвуют в полномасштабном крестовом походе против церковной власти, словно мы испытываем личную потребность в ниспровержении христианской доктрины (и при этом настолько наивны, что полагаем, что нам удастся совершить этот подвиг).

ПРОГНОЗ ОТНОСИТЕЛЬНО ДАЛЬНЕЙШЕЙ СУДЬБЫ НАШИХ ВЫВОДОВ

Нужно сразу сказать, что мы не ставим перед собой подобной цели. И не участвуем ни в каком крестовом походе. У нас нет жгучей потребности убедить кого бы то ни было в неоспоримой правоте наших идей. И мы, конечно же, не хотим поколебать ничьей веры. Мы принялись за работу над книгой «Святая Кровь и Святой Грааль» по очень простой причине. Нам нужно было поведать миру одну историю, и история эта, как нам казалось, заслуживает того, чтобы ее рассказали. Мы оказались в водовороте исторических событий, похожих на авантюрный роман, они завладели нашим воображением и захватили нас, подобно детективу или триллеру о шпионах. Кроме того, это историческое приключение было сопряжено с обширными пластами информации, открывающей свободный доступ к далекому прошлому нашей цивилизации — и не только к Священной истории и библейским временам, — к тому же другого случая познакомиться со столь отдаленными временами могло не представиться ни нам, ни нашим читателям. Как ни банально это звучит, но хорошая история требует, чтобы ее рассказали. Кажется, что она живет своей собственной жизнью и обладает внутренним импульсом, побуждающим ее найти себе достойное выражение. Мы горели желанием поделиться своей историей, подобно тому, как какой-нибудь человек, бывает, вдруг страстно захочет прикоснуться к руке своего друга или подруги, чтобы обратить его или ее внимание на поразительный красоты пейзаж или завораживающий закат.

Наши выводы относительно личности Иисуса оказались неотделимыми от захватывающего дух погружения в историю.

В самом деле, интригующие события далекого прошлого, достойные называться авантюрными, сами подсказали нам эти умозаключения. Мы просто приглашаем наших читателей стать очевидцами исторического процесса и узнать, почему он был именно таким. Вот выводы, к которым мы пришли, скажем мы в итоге. Это наши выводы, основанные на наших собственных наблюдениях, на сугубо наших пристрастиях, на наших личных базовых концепциях и на свойственной лишь нам свободе от предрассудков. Мы не пытаемся навязать вам наши убеждения. Если они импонируют вам — хорошо. Если нет — вы можете свободно отбросить их и выработать свои собственные. В то же время мы надеемся, что вам было интересно с нами, что вы почерпнули новую информацию, которая увлекла вас. Учитывая предмет наших исследований, нам самим оказалось невозможно избежать конфликта между фактом и верой. Попытаемся проиллюстрировать все трудности и парадоксы этого конфликта на одном простом примере.

В 1520 г. Эрнандо Кортес прибыл в древнюю мексиканскую столицу — Теночтитлан, где был принят ацтеками с великими почестями как бог. Никогда прежде не видевшие огнестрельного оружия или коней ацтеки решили, что во всем этом есть нечто сверхъестественное, что это знаки божественного могущества Кортеса, выдающие в нем земное воплощение верховного божества — Кецалькоатля[5]. В наши дни, конечно, стало понятно, как могло возникнуть подобное заблуждение. Впрочем, жителям Западной Европы, волею судеб оказавшимся современниками этих событий, тоже было все сразу понятно. Совершенно очевидно, что ничего божественного в Кортесе не было. Но не менее очевидно и то, что в сознании верующих в его божественность он действительно был богом.

Предположим, что современный мексиканский индеец, возможно, отдаленный отпрыск ацтеков, утверждает, что он верит в божественность Кортеса. Вероятно, он показался бы нам несколько странным, но едва ли бы мы решились поколебать его веру, особенно если его происхождение, образование, воспитание и культура — все способствует укреплению его в этой вере. Кроме того, его «вера» может задевать более глубокие пласты его личности, вовсе не ограничиваясь рассудочным убеждением в божественности Кортеса. Он, возможно, скажет, что чувствовал присутствие Кортеса и обладает личным опытом общения с Кортесом, что Кортес являлся ему в видениях и благодаря ему он приблизился к богу или к святым. Посмеем ли мы усомниться в искренности его утверждений? Сугубо личный душевный опыт человека свят и неприкосновенен. Великое множество людей, вполне здравомыслящих, уравновешенных и достойных уважения, в глубине души верят в вещи куда более странные, чем божественность Эрнандо Кортеса.

Но от эпохи, в которую жил Кортес, как и от времени земной жизни Христа, остались документальные свидетельства. Нам не так уж плохо известно, в каком историческом контексте и в каком мире жили эти исторические личности. Это знание не зависит от личной веры, оно основано на исторических фактах. И если человек допускает, что во имя веры исторический факт можно исказить, изменить или трансформировать, то он не вправе ждать, чтобы и все прочие люди, даже если они разделяют его верования, благодушно согласились с подобным произволом. Такой же реакции можно ожидать, если кто-нибудь считает, что его вера может идти вразрез с очевидными законами природы и так называемой природой человека. Как говорилось выше, мы не дерзнули бы поколебать веру человека в то, что Кортес действительно был богом, вступившим каким-то образом с ним в личный контакт. Однако мы можем усомниться в исторической достоверности утверждений того или иного человека, считающего, что Кортес (в качестве Кецалькоатля) родился от орла и змеи, или что ему предназначено было спасти мир, или что Кортес вовсе не умер и живет в потаенном подземном склепе, ожидая благоприятного случая, чтобы вернуться и заявить о своей верховной власти в Мексике. Мы могли бы усомниться во мнении какого-нибудь человека, свидетельствующего, что Кортес, даже без доспехов, оставался неуязвимым для копий и стрел, что он скакал на лошади по морю или по небу и пользовался оружием, изобретенным в действительности еще через двести лет.

И дело вовсе не в том, что обнаруженные мемуарные заметки о жизни Кортеса однозначно отрицают подобные свидетельства. Это не так — по той простой причине, что мемуары даже не касаются подобных вещей и не сообщают нам ничего сверхъестественного о жизни Кортеса. Но подобные мнения встают перед лицом общепризнанной истории столь навязчиво, так скандально навязываются человеческому опыту, столь нагло ведут себя перед ликом реальности, что кажется, что они прилагают неимоверные усилия к тому, чтобы убедить всех в собственной достоверности. Они имеют полное право существовать в контексте субъективной веры. Но слишком затруднительным и безосновательным кажется их намерение предстать в качестве исторического факта.

В связи с личностью Иисуса встают аналогичные проблемы[6]. У нас нет никакого желания поколебать чью-либо веру.

Мы не собираемся обсуждать Христа в терминах богословия и касаться образа, который приносит христианам радость уже самим фактом своего существования и который весьма глубоко укоренился в психике и сознании верующих. Нас интересует нечто совсем иное — тот, кто действительно ходил по пескам Палестины две тысячи лет тому назад, в то время как Кортес ступил на камни мексиканской пустыни в 1519 г. Короче говоря, нас интересует Иисус как историческое лицо. Смутный и неотчетливый, образ Иисуса, возможно, был и будет самым резким опровержением наших мифов, ожиданий, представлений и предрассудков.

Чтобы наши суждения об исторически реальном Иисусе были справедливы, мы должны отделаться от собственных предрассудков[7], и особенно от тех из них, которые взлелеяны в нашем уме традиционным церковным преданием. Каждый может научиться оценивать библейский текст беспристрастно — так, словно перед ним исторические хроники, описывающие деяния Цезаря, или Александра Македонского, или Кортеса. Воздерживаться от инстинктивных проявлений веры должен каждый.

В самом деле, можно поспорить с тем, что неизвестно, что лучше, мудрость веры или мудрость неверия. «Вера» может оказаться весьма опасным словом. Вера часто приводит нам на память события, истинность которых постигается верой, а разуму кажется безосновательной. Люди, которые готовы убить всех и каждого, тоже с готовностью заявляют о себе как о верующих. К тому же сомнения всегда сродни вере, ибо они рождаются по преимуществу от благого неверия людей, движимых верой, или из-за массы безосновательных утверждений. Неверие — во всяком случае, та его разновидность, которая присуща, например, воинствующим атеистам или рационалистам, — это всего лишь иная форма веры. Если кто-нибудь утверждает, что не верит в телепатию, или в привидений, или в Бога, то его слова оказываются во многом лишь внешним проявлением внутренних убеждений, которые мы называем верой или неверием.

Однако мы предпочитаем апеллировать к категориям непосредственного знания и опыта. Словом, тот или иной человек либо знает о чем-нибудь — непосредственно, прямо и из первоисточника, — либо нет. Человеку, который дотронулся до раскаленной электрической плитки, не нужно верить в боль. Он знает боль; он испытывает боль; она — реальность, в которой не усомнишься. Человек, который пережил электрошок, не задается вопросом, стоит ли верить в то, что существует энергия, именуемая электричеством. Он получил некоторый опыт, реальность которого невозможно отрицать, в каких бы словах мы его ни выразили. Но если кому-нибудь придется иметь дело не с конкретным эмпирическим объектом, а с чем-то иным, в чем он не смог удостовериться лично, но узнал благодаря объяснениям и разъяснениям других людей, то единственное честное заявление, которое человек может сделать относительно этого объекта, будет звучать так: «Я ничего об этом не знаю». Что же касается тех атрибутов, которые христианские богословы и все христиане традиционно используют, говоря об Иисусе, то нам остается сказать лишь одно: мы ничего об этом не знаем.

Рассуждая в целом и в общем обо всех предметах и явлениях, о которых нам «ничего не известно», мы должны признать, что в принципе все они возможны. Но если мы будем рассматривать их с позиций личного опыта, с позиций общечеловеческой истории и всемирного развития, то придется признать, что некоторые из этих явлений более возможны, чем прочие, более правдоподобны и более вероятны, чем все остальные. Если мы будем честными перед самими собой, то будем вынуждены согласиться с тем, что в этом мире все возможно, но одни события более возможны, чем другие. В мире царит равновесие между различными возможностями и вероятностями. Какая из возможностей реализуется в первую очередь? Что в большей степени согласуется с общечеловеческим опытом? Поскольку достоверных сведений об Иисусе нет, то нам остается полагаться на собственный опыт и исходить из того, что кажется более правдоподобным и вероятным. То есть согласиться либо с тем, что Человек вознамерился жениться и восстановить свои права на престол, или с тем, что Он родился от Девы, ходил по водам и воскрес из мертвых. К тому же наши заключения остаются пока еще предварительными. Но и в таком виде они кажутся достаточно правдоподобными и не апеллирующими исключительно к вере.

НОВЫЙ ВЗГЛЯД НА РОЛЬ РЕЛИГИОЗНЫХ УБЕЖДЕНИЙ

Как было сказано выше, сегодня мы уже очень многое знаем о мире, в котором жил Иисус, то есть о том, какой две тысячи лет тому назад была Палестина. Что же касается Самого Иисуса, то никаких подробностей о Его жизни мы так и не узнали. В самом деле, Евангелия, как и Библия в целом, если и являются документами, то весьма схематичными и туманными, которые не отвечают требованиям современной науки и не могут рассматриваться как достоверные исторические свидетельства. Учитывая сложившуюся ситуацию, нам приходится самим выдвигать гипотезы и теории, если, конечно же, мы не хотим оставаться безгласными. Однако не следует растекаться мыслью по древу. Лучше ограничиться системой данных, включающей в себя уже известные науке даты, факты и наиболее достоверные события. На основании этой системы данных, обладающей мощным научным потенциалом, крайне необходимым для построения новых гипотез, начинается обработка скудных, неясных и часто противоречивых свидетельств, известных науке на сей день. Большинство направлений современной библеистики апеллирует к взглядам и мнениям, которые считаются на сей день не вполне проверенными. Так поступают, например, теология и учение Церкви в целом. Однако пока историк строит различные предположения на основании исторического факта, теология и учение Церкви выстраивают свои гипотезы почти исключительно на основании книг Священного Писания, часто не обращая при этом ни малейшего внимания на исторический факт.

В течение двух последних тысячелетий люди спорят, убивают друг друга, ведут кровопролитные войны — и все это лишь затем, чтобы насадить свою трактовку тех или иных мест Священного Писания. Однако для всех ветвей христианства неизменным остается один важный принцип. Когда Отцы Церкви и другие лица спорили еще в далеком прошлом о двусмысленных и противоречивых местах Библии, то в центре их внимания оставался именно смысл этих трудных мест. Однажды одобренное умозаключение, полученное путем предположений и догадок, становилось догмой, которая, подобно мощам, водворялась в церковную раку. Прошли века, и догма стала казаться объективным фактом. Но подобные умозаключения вовсе не являются историческими фактами. Напротив, это всего лишь предположения и догадки, законсервированные в вечной мерзлоте традиции, которая по ошибке постоянно принимается за факт.

Приведем один пример, проливающий свет на процесс формирования догматики. Во всех четырех Евангелиях[8] рассказывается, что Пилат велел укрепить на кресте надпись: «Царь Иудейский». Кроме этих слов, Евангелия более ничего не сообщают нам об этой надписи. Однако в Евангелии от Иоанна (6,15) звучит странное утверждение: «Иисус же, узнав, что хотят прийти, нечаянно взять Его и сделать царем, опять удалился на гору один». И далее: «Первосвященники же Иудейские сказали Пилату: не пиши: Царь Иудейский, но что Он говорил: Я Царь Иудейский. Пилат отвечал: что я написал, то написал» (Ин, 19,21–22). Но уточнений и разъяснений этого места нет. У нас нет никаких достоверных сведений о том, действительно ли использовался этот титул при обращении к Иисусу; был ли он официальным и легитимным или напротив. Нет у нас никаких сведений и о том, как именно Пилат должен был бы именовать Христа, чтобы было абсолютно ясно, о Ком идет речь. Чем Пилат руководствовался, укрепляя эту надпись на кресте? Какую цель преследовал?

Некогда, уже довольно давно, было высказано предположение, что Пилат, видимо, употребил этот титул в насмешку. Возможны и другие мнения, однако прежде чем их высказать, придется поставить ребром несколько каверзных вопросов. Сегодня же большинство христиан слепо верят, словно это исторически подтвержденный факт, что Пилат использовал этот титул в ироническом смысле[9]. Но это не подтверждено никакими документальными свидетельствами. Если кто-нибудь обратится к тексту Евангелия и прочтет его, отбросив все предрассудки, то не обнаружит никаких намеков на то, что царский титул использован в нем только ради насмешки, что никто из современников Иисуса, пусть немногие, или хотя бы один Пилат, никогда не считал этот титул законным и легитимным. Если исходить только из текста Евангелия, то окажется, что Иисус мог быть Царем Иудейским — и (или) почитаться за такового. Однако сложилась иная традиция восприятия, и люди привыкли ей следовать. Чтобы убедиться в том, что Иисус действительно мог быть Царем Иудейским, достаточно не отвергать реальные факты. Но при этом придется отказаться от устоявшейся традиции восприятия Евангельского текста — от той давно сформировавшейся системы верований, которая некогда была основана единственно на чьих-то мнениях и предположениях. Если что-то и противоречит фактам, так это система верований. Ибо в Евангелии от Матфея рассказывается, что, когда Иисус родился, трое волхвов «пришли в Иерусалим… с Востока и говорят: где родившийся Царь Иудейский?» (Мф.2,1–2) Если Пилат использовал титул в насмешку, то что же нам остается думать о волхвах и их вопросе? Не хотели же и они посмеяться тоже? Нет, конечно же, нет. Итак, если они использовали легитимный титул, то почему же и Пилат не мог поступить точно так же?

Евангелия можно назвать свидетельствами удивительной простоты и мистической ясности. Кажется, что с воссозданного в них мира сняты внешние покровы и обнажена его истинная суть, что этот мир — пребывающий вне времени — носит, скорее, архетипический[10] и сказочный характер. Однако Палестина на заре христианской эры не была сказочным царством. Наоборот, она была вполне реальным местом, населенным обыкновенными людьми, каких можно было бы встретить в любой точке мира в любой исторический период. Ирод не был царем из таинственной легенды. Он — вполне реальный властитель. Его правление (37—4 гг. до н. э.) охватывает больший период времени, чем тот, в который укладывается Евангельская история. Он частично совпадает с годами жизни многих хорошо известных нам исторических деятелей, таких, например, как Юлий Цезарь, Клеопатра, Марк Антоний, Август и других, знакомых нам по школьным учебникам и пьесам Шекспира. Как мы уже говорили, в начале I в. жизнь в Палестине, как и любом другом месте на земном шаре, представляла собой сложное явление, возникшее в результате противоречивых взаимодействий и влияний различных факторов: психологических, политических, экономических, культурных и религиозных. Многочисленные политические фракции часто ссорились между собой из-за пустяков и даже внутри себя не могли угасить раздоров. Представители политической элиты уже в древности занимались закулисными интригами. Различные партии преследовали взаимоисключающие цели и считали целесообразным заключать между собой шаткие союзы. Улаживали свои дела втайне друг от друга. Хитрили и ловчили, чтобы добиться власти, мечту о которой взлелеяли в глубине сердца. Жители Палестины в своем большинстве, как жители любой другой страны и в любую другую эпоху, склонялись то к безразличию, граничащему с крайней апатией, то к истерическому фанатизму, одни — трепетали от страха, другие жили пламенной верой. Но Евангелия слишком скупо сообщают подобную информацию — нашего слуха касаются лишь глухие отголоски былых интриг. Однако для понимания исторического облика Иисуса — того Иисуса, который действительно ступал по камням Палестины две тысячи лет тому назад, а не только того, кого рисует христианская вера, — нам крайне важно знать, какие события считались актуальными в те дни, какие политические силы действовали на политической арене. Это тот Иисус, которого мы стремимся увидеть и понять более. Однако, предпринимая подобные попытки, мы не хотим встать в оппозицию к христианству и заявить о себе как об антихристианах.

КОНТЕКСТ

Сразу после публикации книги «Святая Кровь и Святой Грааль», когда определенная категория «христиан» принялась яростно обличать нас в антихристианстве, нам оставалось лишь беспомощно пожимать плечами. Следует повторить, что нам самим вовсе не хотелось выступить в роли безбожников; просто мы были втянуты в конфликт между фактом и верой.

Кстати говоря, свои суждения о личности Иисуса мы отнюдь не воспринимали как нечто шокирующее или оскорбительное. Читатель может легко убедиться в том, что фактически все наши суждения как прошлых лет, так и в большинстве своем совсем недавние были высказаны публично и совершенно открыто. Более того, мы не одиноки в своих убеждениях. Мы не выдумывали эксцентричных и опрометчивых тезисов в надежде создать бестселлер-однодневку. Напротив, фактически все наши суждения базируются на достижениях современной библеистики, — именно эрудиция в этой области знаний позволила нам продолжить научный поиск и прийти к определенным умозаключениям. Мы консультировались с признанными специалистами в этой области, но их имена по большей части остаются неизвестными широкой публике. Наш вклад в науку ограничивается преимущественно тем, что мы собрали воедино разрозненные выводы ученых и изложили их в удобочитаемой форме. Оказалось, что эти умозаключения во многом созвучны тем мнениям, что высказывали сами представители церковной иерархии, большинство из которых вследствие этого охотно согласились с нашими выводами. Духовенство не смогло поставить препоны публикации нашего труда и возложило эту миссию на мирян.

Лично нам случалось вступать в прения с клириками самых различных вероисповеданий. И лишь немногие из этих людей выказали враждебность как к нашей книге, так и к сделанным в ней выводам. Некоторые представители клира попытались оспорить то или иное утверждение, но большинство из них проявили солидарность, выразив мнение, что основная мысль книги кажется им достаточно правильной. Они заявили даже, что в некоторых случаях наши доводы звучат весьма убедительно и что они ни в коем случае не умаляют образ Христа, сложившийся в сердцах верующих. Однако в среде мирян те же самые научные выводы вызывают возгласы негодования и оцениваются как нечто богохульное, еретическое, святотатственное. Нас самих при этом обличили во всевозможных грехах — скорее всего, даже во всех, в каких только можно заподозрить ярых противников веры. Столь противоречивая реакция поразила нас и навела на некоторые размышления. Священнослужители, от которых можно было бы ожидать резких выпадов против нашей трактовки Евангельского текста, выразили свое отношение в довольно узком эмоциональном диапазоне: от скептического равнодушия, ибо их трудно чем-то удивить, — до готовности солидаризироваться с нами. А их паства выплеснула на нас совсем иные эмоции: от испуганного разочарования до страстного протеста против подобного богохульства. Какие же еще доказательства могут быть нужны, после того как стала очевидной столь резкая разница в реакции клира и мирян на нашу книгу, чтобы со всей определенностью утверждать, что церкви не могут помочь пастве идти в ногу со временем и оставаться в курсе последних достижений в области библеистики.

В то же время появилась некоторая надежда на то, что данная ситуация начинает понемногу изменяться. Возможно, конечно, что наши надежды тщетны и беспочвенны и однажды маятник откачнется в исходное положение «наивной веры». А достижения ученых в области исторических дисциплин будут по-прежнему игнорироваться или замалчиваться. Религиозность американцев, своего рода религиозный фундаментализм, таит в себе бациллы различных духовных заболеваний, которые кажутся неизбежными. Но как бы там ни было, в воздухе чувствуется ветер перемен, сила которого все возрастает и создает Дух Времени — то Веяние Современности, которое, преодолевая границы, разливается по всему миру.

За годы нашей исследовательской деятельности появилось множество публикаций, принадлежащих перу других ученых, чьи труды читались и перечитывались и формировали благотворную атмосферу для появления аналогичных работ. В 1970-е гг. вышли в свет как минимум два романа — один из которых представляет собой серьезный широкомасштабный литературный труд, — в которых утверждается, правда, совершенно бездоказательно, что обнаружены мумифицированные мощи Иисуса[11]. В другом популярном романе под сомнение ставятся Евангельские повествования, которым противопоставляется якобы существующий корпус рукописных свидетельств, оставленных непосредственными очевидцами событий, — и по этому роману был даже отснят телевизионный мини-сериал. В своем монументальном творении «Terra Nostra» («Наша Земля») — которое, конечно же, входит в дюжину важнейших из числа тех произведений, что вышли в свет на всех языках мира после окончания Второй мировой войны, — Карлос Фуэнтес, уважаемый мексиканский романист, предполагает, что Распятие Иисуса было ложным, ибо Он не умер на Кресте, потому что вместо Него взошел на крест иной. Упомянем хотя бы об одном романе, в котором выводится образ Магдалины в качестве возлюбленной Иисуса — это «Магдалина» Каролины Слоте. А Лиз Грин основывалась уже на наших собственных научных изысканиях, создала генеалогическое древо потомков Иисуса, описанное ею в опубликованном в 1980 г. романе о Нострадамусе — «Грезящий о Вине».

Что же касается более академичного подхода к изучению Библии, то в 1977 г. впервые был опубликован перевод на английский свитков из Наг-Хаммади, вдохновивший Элайн Паджелс на создание собственного бестселлера — «Гностических Евангелий», для написания которых ей потребовалось всего два года. Чтобы поделиться собственными открытиями, касающимися истории ранней церкви, Мортон Смит создал книгу «Тайное Евангелие», основные идеи которой он впоследствии развил в работе «Иисус-Маг», чей образ у него получился весьма спорным. Хейм Маккоби стремится воссоздать исторический облик Иисуса в книге «Революция в Иудее», а Геза Вермес ставит перед собой аналогичные задачи в труде «Иисус-еврей». В течение всех 1970-х регулярно выходили в свет исследования о Палестине I в. н. э., которые издавал Хью Шонфилд. Группа клириков англиканской церкви спровоцировала жаркие споры богословского характера, которые разгорелись вокруг опубликованных ими эссе под общим названием «Миф о боговоплощении», где ими ставилась под сомнение божественная природа

Христа. Наконец, стоит отметить экстравагантную, бездоказательную, но захватывающую книгу австралийского писателя Донована Джойса — «Свиток Иисуса».

К 1982 г., когда вышла наша книга «Святая Кровь и Святой Грааль», спокойствие вод было потревожено: свежая струя принесла с собой память об историческом облике Иисуса. В действительности многие люди до сих пор не знают, в какой мере Евангелия противоречат друг другу. Не подозревают о существовании Евангелий[12], которые не входят в Новый Завет лишь потому, что на соборах их исключили из канона на основании каких-то более или менее произвольно установленных критериев. Тем более что соборные решения принимались простыми смертными, то есть людьми, чрезвычайно склонными ошибаться. Многие не догадываются даже о том, что догмат о божественной природе Христа был принят на Никейском соборе[13], состоявшемся по прошествии трех веков со времени земной жизни Иисуса. Религиозный фундаментализм еще чрезвычайно силен в Америке. И, как говорилось уже выше, в Британии тоже можно встретить людей, считающих, что возникший из-за молнии пожар в Йорке указывает на гнев Божий, вызванный назначением в епископы человека, позволившего себе некоторые предосудительные высказывания. Словно в современном мире, полном насилия, жестокости, предрассудков, безразличия и опасностей, Богу не на что более обратить свой гневный взор и не на что более употребить Свое могущество. Между тем люди позволяют себе богохульные или еретические выкрики, требуют, чтобы этот епископ ушел в отставку и все из-за того, что он делает столь самоочевидные и разумные заявления, утверждая, что неопровержимых «доказательств» Воскресения Христова нет. Как бы там ни было, но ветер перемен подул, и Йоркский епископ лишь один из выразителей новых идей, «витающих в воздухе».

С нашей стороны было бы лицемерным утверждать, что наша книга ничуть не повлияла на формирование новых идей ни тем, что ее активно раскупали, ни тем, что она вызывала споры. С тех самых пор, когда Хью Шонфилд опубликовал в 1963 г. «Пасхальный заговор», перед широкой публикой, — так называемым «массовым читателем», а не только перед узкой когортой академиков-специалистов и богословов, — впервые были поставлены некоторые ключевые вопросы, касающиеся Нового Завета, Иисуса и происхождения христианства. Причем стало ясно, что широкая читательская аудитория не просто готова к восприятию подобной информации, но с жадностью стремится к ней, чтобы узнать и услышать как можно больше.

Однако телевещание и пресса в целом глухи к современным тенденциям и не видят перспектив развития. Тем не менее начиная с 1982 г. появилось множество новых книг. В 1983 г. вышел роман Аниты Мейсон «Иллюзионист», в котором высказывается спорная, однако исторически правдоподобная версия становления Церкви в самый ранний период ее развития. Эта книга была среди номинантов Букеровской премии, считающейся самой престижной британской наградой в области литературы. В 1985 г., погрузившись в тот же исторический материал, Энтони Буржесс издал «Царство Нечестивцев», изобилующее, видимо, еще более каверзными и неоднозначными инсинуациями. Вокруг романа Майкла Роберта «Дикарка» поднялся целый шквал споров и недоумений. В основе его книги, впрочем, как и нашей, лежат свидетельства свитков из Наг-Хаммади, позволившие ему сделать предположение о том, что Магдалина могла быть возлюбленной Иисуса и матерью его ребенка[14]. Вышедшая 1985 г. «Дикарка», без переплета, в бумажной обложке, вызвала, как, впрочем, этого и следовало ожидать, бурную, гневную реакцию не только со стороны влиятельной элиты, способной оказывать давление на политиков, но и со стороны некоего торквемады[15] из парламента. Пока не начали преобладать более разумные суждения, книге угрожало судебное разбирательство в соответствии с духом и буквой допотопного британского закона, преследующего богохульства. Между тем, впервые с 1962 г., был переиздан «Царь Иисус» Роберта Грэйвса, появившийся теперь в виде общедоступного издания в бумажной обложке, на страницах которого можно найти не менее скандальные заявления. Книга Грэйвса, видимо, оказалась слишком трудной и темной для самозваных цензоров, бдительно отслеживавших всякое неправомыслие и оспаривавших взгляды Майкла Робертса. А может быть, чиновники от литературы приобрели к тому времени своего рода иммунитет к не в меру ретивой критике. Вполне справедливо было отмечено также, что единственным в своем роде и чрезвычайно распаляющим страсти и воображение является изображение Иисуса в «Человеке, который умирает» Д. Г. Лоуренса, опубликованном более 50 лет тому назад.

Среди научных изданий по библеистике, отвечающих вкусам неискушенных читателей, вновь появились две книги Хью Шонфилда, переизданные за последнее время, и еще одна — «Ессей Одиссей», изданная в 1985 г. Все труды Мортона Смита и Элайн Паджелс вышли в свет в простеньких бумажных обложках, что позволило этим книгам стать общедоступными. В кинотеатрах и по телевидению были показаны экранизации (хотя сусальные и напрочь лишенные полемического задора) осады крепости Масада и диспута между Петром и Павлом. Но еще более показательно то недоверие, которые вселил добропорядочный, научно-достоверный и удивительно красочный сериал о св. Павле, названный «Первый христианин», в сердце бывшей монахини Карен Армстронг, искренно усомнившейся в его каноничности. Как уже отмечалось выше, Давид Рольф тоже снял широко разрекламированный сериал «Иисус: Свидетельства очевидцев», в основе которого лежат материалы книги с тем же названием. В «Море веры» Дона Капитта, преподавателя богословия и декана Кембриджского Колледжа Иммануила, телезрителю предлагается следить за ходом научной мысли самого проницательного христианского богослова современности — в его научном труде содержатся куда более полемически заостренные утверждения, чем те, которые позволял себе епископ Дарема.

Мы не хотели бы самонадеянно утверждать, что «Святая Кровь и Святой Грааль» оказала влияние на каждую из перечисленных работ. Более того, некоторые из названных выше авторов даже не согласны с теми или иными выводами, сделанными в этой книге. Но нам хотелось бы думать, что благодаря тому успеху, который имела наша книга, книгоиздатели и продюсеры телепрограмм были вынуждены сначала сами поближе познакомиться с материалами, проливающими свет на исторический облик Иисуса и на зарождение христианства. А затем познакомить с этими материалами широкие круги общественности, чей живой отклик, в свою очередь, способствовал появлению новых книг и телепрограмм на эту тему. Спрос на подобную информацию со стороны общественности породил предложение и открыл новые перспективы для дальнейшего развития библеистики. Благодатное бремя ответственности ложится отныне на различные христианские конгрегации, которые до недавнего времени проявляли пристрастие к жесткой цензуре.

Если все останется по-прежнему и пастыри будут утаивать новые факты и сведения от своей паствы, то паства не захочет более мириться с подобным положением дел, — она продолжит искать истину, но не в Церкви, а в книгах и телепрограммах.

Если наш прогноз верен, то мы вправе, наконец, испытать чувство удовлетворения. И вовсе не потому, что мы вовлечены в крестовый поход против христианства — хотя нам часто приходится слышать в свой адрес подобные упреки и оправдываться вновь и вновь. И не потому, что, расшатывая христианские догмы, компрометируя или вводя в замешательство духовенство, мы сознательно преследуем некий интерес, личный или не вполне личный. Нет, все объясняется тем, что мы, как и все прочие люди, живем в современном мире. И непрерывно осознаем и ощущаем, что этот мир давит на нас. Мы не менее прочих людей страдаем от предубеждений и понимаем, насколько опустошительное влияние могут оказать на мир предрассудки, слепая вера и сопутствующие ей фанатизм и тирания. К счастью для нас и для наших современников, будущее сулит нам благие перемены.

2

ИИСУС — ЦАРЬ ИЗРАИЛЕВ

Однажды во время полета над территорией Соединенных Штатов стюардесса объявила: «Нам предстоит совершить мгновенную посадку в Чикаго». Мы немедленно потребовали, чтобы нам дали твердые гарантии того, что самолет еще довольно долго продержится на лету, а мы все, без исключений, успеем без паники эвакуироваться. Смысл слов часто вытекает из конкретной ситуации и контекста или же из особенностей культуры и истории, но все эти явления сами способны изменяться. Наши американские коллеги поняли слово «мгновенная» (то есть «кратковременная») совершенно в ином смысле, нежели мы. Некоторые слова могут сохранять свой смысл неизменным в течение поразительных по своей продолжительности периодов. «Собака» всегда остается собакой — это слово преодолело века и культурные переломы, и его смысл при этом не изменился. (Впрочем, даже столь простое слово, как «собака», способно вызвать в воображении читателей множество различных образов, поскольку у каждого из нас есть своя любимая порода.) А объяснить нашим предкам, жившим в XVIII в., смысл слова «самолет», во всяком случае, в том его значении, в каком оно употреблено выше, было бы совершенно невозможно.

Конечно же, мы должны научиться понимать язык. Нам иногда кажется, что мы понимаем слово, но наши попытки истолковать его свидетельствуют о том, что мы на опасном и ложном пути, что становится особенно явно, когда мы пытаемся навязать оформившееся лишь в XX в. значение слову, которое обладало в прошлом иными смысловыми оттенками или имело в корне иной смысл. Эта тенденция становится особенно опасной, когда мы настаиваем, что человек, живший две тысячи лет назад, вкладывал в какое-нибудь сугубо абстрактное слово из области религиозной терминологии совершенно такой же смысл, который мы вкладываем в него сейчас.

Многие современные религиозные стереотипы восприятия образа Иисуса опираются на истинное или ложное истолкование библейского текста. А библейский текст, конечно же, состоит из отдельных слов (причем эти слова сами появились в результате перевода), с помощью которых некогда попытались выразить определенные идеи. Возможно, одной из самых важных идей является исповедание Иисуса в качестве Мессии, или Машиаха.

В излюбленном католическом гимне Иисус воспевается как «пророк, священник и царь». Когда христиане исповедуют Иисуса Мессией, все доказательства мессианского достоинства Иисуса ограничиваются с их стороны ссылками на текст только что процитированного гимна. Большинство христиан до сих пор полагают, что титул «Мессия» уникален и может быть соотнесен только с именем Иисуса, причем Мессия обозначает то же самое, что Бог. Нам же необходимо проявить максимальную осторожность, используя слова «царь», «пророк» или «Мессия», особенно если мы позволим себе предположить, что и в наши дни эти слова несут на себе ту же смысловую нагрузку, что и во времена земной жизни Иисуса.

Исторические свидетельства, подтверждающие, что Иисус мог быть признан царем, мы уже обсуждали в предыдущей книге. Однако следует вернуться к этой теме и изложить новый материал. Ибо за выражением «Иисус — «полноправный царь» для современников Иисуса скрывался куда более глубокий смысл, чем может показаться нам. Полноправный царь — это не просто отпрыск царского рода, ставший легитимным правителем, символическим, и не только символическим, главой светского государства. Две тысячи лет тому назад «народ Израиля» осмыслялся скорее как духовная, а не только социальная данность, являвшая собой пример абсолютной теократии[16]. Это был политический организм, основанный преимущественно на религиозных принципах. Дело не только в том, что можно было бы поставить знак равенства между такими понятиями, как религия и государство, как это случается и в наши дни — например, в Иране, — но в том, что само государство стало формой существования религии, ее производной и непосредственным воплощением. Все прочие аспекты культурной жизни народа были поглощены религией. Казалось, что даже земли, с их особым ландшафтом, приуготованы этому народу самим Богом. Пещеры и равнины, горы и реки — все имеет глубокий смысл, вызывающий благоговейный трепет. Хотя социальные, политические и экономические факторы, видимо, играли в жизни общества важную роль, но деятельность самого государства и его властных структур была направлена на достижение иной, можно сказать, уникальной в истории человечества цели — на формирование особой культуры, взыскующей Божьей милости и следующей Его Воле. Сбор налогов, установленных Римом или местной светской властью, сопровождался народным недовольством, но тот же народ добровольно, даже охотно, жертвовал средства на Храм. Народ осознавал свою «богоизбранность», поэтому царь в Израиле был больше чем царь, — больше даже, чем римский император. Он был глашатаем Божьего благоволения. Он был орудием Божьим, посредством которого Божественный промысел изливается на весь народ. Он являлся рупором Божьей воли. Он играл в жизни общества столь же важную роль, что и оракул, первосвященник, римский папа или духовный лидер, — ибо он был царь.

В контексте той эпохи все перечисленные значения накрывались термином «Мессия». В строгом смысле слова, «Мессия» означает «помазанник», то есть царь, получивший Божье благословенье и должным образом помазанный на царство. Любой царь Израиля почитался как Мессия. Этот титул обычно использовался при обращении к Давиду и ко всем последующим царям из основанной им династии, начиная с Соломона. «Любой еврейский царь из Дома Давидова был известен как Мессия, или Христос, а к Первосвященнику обычно обращались со словами «Священник Мессия».

И дело не только в этом. Оказывается, в те времена, когда на свет появился Иисус, в Израиле существовало военизированное, хорошо вооруженное движение, оппозиционное Риму, которое возглавил человек, также носивший титул Мессии. Причем он был признан не только своими ближайшими последователями, но и большинством народа. В 66 г. н. э. его сын «возвратился в Иерусалим» и, «облачившись в царские одежды», направился в Храм, чтобы вознести молитвы.

В упомянутых людях, конечно же, не было ничего божественного. Действительно, утверждение, что любой человек — Бог, в буквальном смысле этого слова, или хотя бы сын Божий, для Иисуса и Его современников звучало кощунственно. Ибо ни Иисусу, ни кому-либо из Его современников никогда и в голову не приходило, что под Мессией можно подразумевать Бога.

Но если Мессия не Бог, то ему, конечно же, было необходимо снискать особое Божье благословение. Его миссия состояла в том, что он был, так сказать, временным наместником Бога на земле, осуществлявшим непосредственную связь между Богом и человечеством. Итак, хотя термин «Мессия» обозначал всего лишь «помазанник», или «царь», сам объем понятия царства был во времена Иисуса значительно шире и глубже и включал в себе иной смысл, утраченный в наши дни.

Во времена, совпавшие с началом земной жизни Иисуса, статус долгожданного Мессии стал восприниматься в новых более масштабных категориях. Этому способствовал весь жизненный уклад Палестины тех отдаленных времен. Этот исторический период — впоследствии нам еще представится возможность обсудить его подробнее — казался людям, вынужденным его прожить, чем-то вроде «Последних Времен», или даже «Последних Дней». Народ был уверен в том, что мир переживает фазу роковых катаклизмов. Последняя династия легитимных царей Иудеи почти полностью пресеклась.

В 63 г. до н. э. Израиль вошел в состав Римской империи. Стремясь упрочить свой авторитет в качестве главы светского государства, император дерзнул объявить себя богом — что было воспринято всяким правоверным иудеем как личное оскорбление и богохульство. Восседавший на престоле царь был фигурой-марионеткой, к нему относились как к беззаконному узурпатору. А правивший во времена Иисуса в Палестине царь Ирод не мог похвастаться даже тем, что был рожден в иудейской семье. Он происходил из Идумеи, что к югу от Палестины, из того обширного пустынного региона, который никогда не был заселен евреями.

В начале правления Ирод был более всего озабочен чеканкой собственной монеты и утверждением за собой статуса легитимного правителя. Ирод отрекся от своей первой жены и взял в супруги урожденную царевну Иудейскую, надеясь тем самым получить хотя бы формальное право предстать в роли законного царя. Чтобы расположить к себе народ, он перестроил — с невиданным прежде размахом — Иерусалимский храм. А затем объявил себя верным слугой Бога, почитаемого в Израиле. Однако подобные политические жесты вызывали лишь мрачную подозрительность и ничуть не укрепляли авторитет Ирода. Народ, которым он управлял, по-прежнему ненавидел его и отзывался о нем в оскорбительных тонах. Даже самые великодушные из его политических актов воспринимались враждебно и вызывали лишь презрительные насмешки, поэтому из глубин его сердца восставал тиран, готовый к крайне жестоким мерам.

Сам факт, что подобный человек мог оказаться во главе богоизбранного народа, ошеломлял как проклятие — как кара, посланная Богом на Свой народ, и наказание за преступления, совершенные в прошлом и настоящем. Сколь святотатственными ни казались бы те или иные социально-политические акты Ирода, они были страшны не сами по себе, а только как проявления иной еще более страшной проблемы — в них видели знаки богооставленности народа. Во времена Иисуса жители Палестины ожидали духовного лидера, который сможет примирить народ с Богом и восстановить Завет. Когда же духовный лидер появился, оказалось, что он-то и должен стать законным царем — Мессией. В качестве царя ему предстояло спасти свой народ. Он должен склонить Бога заключить Новый Завет со своим народом. Пребывающий под особым Божьим покровом, ведомый Его Промыслом, послушный Его Воле — Мессия должен был бы с помощью Божьей освободить Палестину от римских завоевателей и установить свое законное царство, столь же славное, как и царство Соломона и Давида, описанное в Священном Писании. Общая характеристика Мессии дана одним из историков, занимающимся той эпохой:

«…харизматически одаренный потомок Давида, который, как иудеи… полагали, будет призван Богом, чтобы свергнуть иго язычников и воцариться в восстановленном Израильском царстве, в которое возвратятся все живущие в рассеянии евреи».

Христианская традиция, конечно же, не оспаривает тот факт, что Иисус был призван к мессианскому служению. Она оспаривает лишь следствия, которые вытекают из признания этого факта, — и оспаривает их только потому, что за все прошедшие века в этот вопрос не было внесено достаточной ясности. Признавать Иисуса Мессией и в то же время отрицать Его политическую роль в качестве царя — значит просто игнорировать факты, игнорировать исторический контекст и не учитывать значения слова «Мессия». Христиане полагают, что Мессия был вне политики и преследовал исключительно духовные цели, что Он не представлял ни малейшей угрозы для представителей власти, ибо у Него не было честолюбивых планов политического иди светского характера. Вместо этого он указывал своим последователям на Царство «не от мира сего». Однако за последние два столетия библеистика пришла к выводу, что подобная точка зрения далека от благочестия[17]. Некоторые специалисты в этой области даже сегодня будут оспаривать тот факт, что чае-мый во времена Иисуса Мессия должен был стать политическим лидером, обязанным спасти Израиль от римских завоевателей. Однако в те времена иудаизм не знал разницы между религией и политикой. По Божьему промыслу был призван царь — фигура столь масштабная, что его политическая деятельность должна была обрести религиозный смысл. Освобождение народа от рабства было одной из религиозных целей царя, таким образом, духовная миссия оказывалась одновременно и политической задачей.

ЛЕГИТИМНЫЙ ЦАРЬ

Евангелисты Матфей и Лука вполне определенно свидетельствуют о том, что Иисус принадлежал к царскому роду, что он легитимный царь, прямой потомок Соломона и Давида. Если это верно, то титул или признание в качестве Мессии оказывается основанным как минимум на одном важном факте из жизни Иисуса. По всем законам Он имел полное право претендовать на трон своих царственных предков, а возможно, Его требование действительно прозвучало — и было признано вполне законным. Видимо, определенные категории людей, принадлежавших к самым различным слоям общества и преследовавших в корне отличные интересы, были готовы признать подобные требования правомочными. Как уже было сказано, три волхва приходили искать: «где родившийся Царь Иудейский?» (Мф. 2,2) В Евангелии от Луки Иисуса обвиняют в том, что «Он развращает народ наш и запрещает давать подать кесарю, называя Себя Христом Царем» (Лк. 23,2). Когда евангелист Матфей доходит до описания Торжественного Входа в Иерусалим, он сообщает, что Иисуса приветствовало множество народа, восклицая: «Осанна Сыну Давидову» (Мф. 21,9). Едва ли кому-нибудь придет в голову усомниться в том, что в данном случае Иисуса приветствовали как царя. Кроме того, в Евангелиях от Дуки и Иоанна также есть вполне определенные высказывания на сей счет. Во всех упомянутых книгах Иисуса приветствуют как царя, причем в совершенно одинаковых выражениях. В Евангелии от Иоанна Нафанаил прямо говорит Иисусу: «Ты Царь Израилев» (Ин. 1,49).

Наконец, пришел черед еще раз упомянуть о надписи: «Царь Иудейский», — которую Пилат велел прикрепить к кресту. Как было сказано выше, христиане по традиции усматривают в этом распоряжении злую насмешку Пилата. Положим, что так, но подобная насмешка не имела бы ни малейшего смысла, если бы в действительности Иисус не был Царем Иудейским. Если какой-нибудь человек, по природе тиран и злодей, стремится утвердить свою власть над народом и унизить подданных, то ради чего он станет провозглашать Царем некоего бедного пророка? Если же законным царем был именно Иисус, то, унижая Его, известный нам человек следует страсти самоутверждаться за счет других.

Однако существует и еще одно свидетельство в пользу царского происхождения Иисуса — речь идет об избиении Иродом младенцев (Мф. 2, 3-14). Историческая достоверность этого эпизода представляется сомнительной и вызывает массу недоуменных вопросов, однако в Евангельском рассказе отразилось реальное беспокойство Ирода, вызванное рождением Иисуса:

«Услышав это, Ирод царь встревожился, и весь Иерусалим с ним. И, собрав всех первосвященников и книжников народных, спрашивал у них: где должно родиться Христу? Они же сказали ему: в Вифлееме Иудейском, ибо так написано через пророка…»[18] (1)

Однако едва ли Ирод совершил нечто подобное, поскольку трон под ним был прочен и отнюдь не шатался. Ирод, конечно же, не мог поддаться панике из-за слухов, которыми полнилась в то время Святая Земля, и всерьез встревожиться при мысли о каком-то религиозном или духовном лидере — пророке или учителе. Тому, что Ирод почувствовал угрозу, исходящую от недавно родившегося ребенка, можно найти одно-единственное удовлетворительное объяснение: младенец был законным царем, которого, исходя из интересов мира и стабильности, даже Рим мог признать легитимным. Лишь этим можно объяснить беспокойство Ирода. Иисус не был сыном бедного плотника, вызвавшим страх у узурпатора, — Он был Мессией, законным царем и помазанником — личностью, способной по праву рождения получить народную поддержку и если не свергнуть Ирода с престола, то серьезно скомпрометировать его политическую доктрину.

СОКРОВЕННАЯ ЗНАТЬ

Долгое время Иисус казался «бедным плотником» из Назарета. Однако в наши дни получили распространение иные воззрения на сей счет. Во-первых, выяснилось, что значение слова «плотник» в греческом оригинале не исчерпывается указанием на плотника или столяра. Более точно это слово можно было бы перевести как «мастер», — имеется в виду искусный художник, ремесленник или эрудит. Следовательно, этим словом можно обозначить как учителя, так и человека, занимающегося ручным трудом, требующим высокопрофессиональных навыков и умений. (2) Во-вторых, Иисус почти наверняка не был жителем Назарета. Найдено множество свидетельств того, что в библейские времена Назарета еще не существовало. Едва ли этот город мог появиться даже в конце II века. «Иисус из Назарета», как считает большинство современных ученых-библеистов, является ошибочным переводом греческого выражения «Иисус Назорей», которое вовсе не указывает ни на какой географический пункт. Это выражение свидетельствует о причастности Иисуса к особой группе или секте, объединявшей людей со специфическими религиозными воззрениями, к «партии Назореев», как называют ее некоторые современные ученые.

Конечно же, мы слишком мало знаем о жизни Иисуса. Но теперь нам доподлинно известно Его происхождение — то, что Он родился в весьма состоятельной семье и воспитывался в достатке, указывающем на особый статус и богатство. Доказательством этого могут послужить оставленные всеми писавшими об Иисусе свидетельства о Нем как об образованном человеке, — при этом нужно помнить, что это было удивительным фактом, поскольку в те времена большинство населения оставалось неграмотным, а образование указывало на принадлежность к определенным классам. Иисус, очевидно, был книжным человеком и получил хорошее образование. Евангелия сообщают, что он говорил с учителями и старейшинами о Законе, что предполагает превосходную подготовку[19]. Из его собственных слов следует, что он знает наизусть пророческие книги Ветхого Завета, может свободно цитировать их, с легкостью находить нужные места и критически оценивать мнения книжников. Апостолы, видимо, были смиренными рыбаками и ремесленниками из Галилеи, но среди последователей Иисуса были весьма состоятельные и влиятельные люди: Иосиф Аримафейский[20], например, Никодим[21]; а также Иоанна, жена Хузы, домоправителя Иродова. И как уже было доказано в нашей предыдущей книге, свадьба в Канне вовсе не походила на современное деревенское веселье, — нет, это была пышная церемония, ибо врачующиеся происходили из знатных или даже аристократических семей. Присутствие Иисуса и Его Матери на этой свадьбе свидетельствует об Их принадлежности к тому же социальному кругу.

ПУБЛИЧНОЕ ПРИЗНАНИЕ

Возможно, самым важным среди всех доказательств царского происхождения Иисуса является Его манера держаться, ибо во многие переломные моменты жизни, описанные в Евангелиях, Он ведет себя как Царь — и делает это вполне осознанно. Наиболее показательным с этой точки зрения является Его Торжественный Вход в Иерусалим на осляте. Ученые-библеисты согласны между собой в том, что это событие — весьма показательное для всего земного служения Иисуса и нацеленное на то, чтобы привлечь пристальное внимание современников, — было необходимо Ему как средство достижения одной весьма специфической цели. Этот Вход ознаменовал собой славное исполнение ветхозаветного пророчества. Действительно, из Евангелия от Матфея (Мф. 21,4) со всей очевидностью следует, что величественная процессия, сопровождавшая Вход Господень в Иерусалим, стала явным исполнением пророчества Захарии, предсказывавшего явление Мессии:

Ликуй от радости, дщерь Сионова,

Торжествуй, дщерь Иерусалима:

Се Царь твой грядет к тебе

Праведный и спасающий,

Кроткий, сидящий на ослице

И на молодом осле, сыне подъяремной. (Зах. 9,9)

Учитывая, насколько хорошо знал Иисус учение Ветхого Завета, едва ли кому-нибудь придет в голову усомниться в том, что Он знал это пророчество. А зная пророчество, едва ли Он исполнил его непроизвольно, едва ли все произошло само собой, будучи «чистым совпадением». Иисус совершил Вход в Иерусалим, чтобы предстать перед народом в качестве долгожданного Мессии — иначе говоря, в качестве законного царя и «Помазанника Божия».

Более того, Иисус и в самом деле был Помазанником. Даже в Новом Завете, который из цензурных соображений, видимо, был переработан и отредактирован, можно найти смутные намеки на этот факт. Но и уцелевшие фрагменты позволяют установить сокровенный смысл новозаветных свидетельств. Евангелисты Матфей и Марк, например, вполне определенно утверждают, что помазание на Царство действительно состоялось. (3) Причем для этого потребовалось «мира из нарда, чистого драгоценного»[22] примерно на 300 динариев, что в наши дни эквивалентно примерно 5000 фунтов стерлингов[23]. Иоанн утверждает, что этот ритуал был выполнен сестрой Лазаря — Марией из Вифании. Но далее Евангелист невольно выдает тайный смысл этого миропомазания, рассказав, как уже на следующий день Иисус совершает свой Торжественный Вход в Иерусалим. (4)

Кроме того, есть упоминания о том, что Иисуса и раньше сопровождали люди, готовые официально признать в нем Помазанника Божия и законного царя Израиля. Нечто подобное произошло после того, как Иоанн Креститель совершил в Иордане таинство крещения Иисуса. Этот ритуал, видимо, в общих чертах напоминал официальный обряд «инаугурации» принца Уэльского. Приняв крещение от Иоанна, Иисус как бы получил «печать признания» от известного в народе пророка. Вызывающий благоговение святой муж выполнил ту же роль, что и пророк Самуил, помазавший некогда на царство первого царя Израиля — Саула. А поскольку Иоанн был родственником Иисуса, то «печать признания» являлась также одобрительной санкцией человека из царского рода.

Однако какой бы смысл ни скрывался за Евангельским повествованием, несомненным остается один факт — после крещения в Иордане Иисус серьезно изменился. До совершения этого обряда Он пребывал в безвестности — как бы «инкогнито». Не сохранилось ни малейших упоминаний о Его общественном служении, в Его поведении не было ничего примечательного. После крещения Он неожиданно оказался на авансцене — в центре внимания, и Его более не приводили в смущение ни свет рамп, ни общение с колоссальными массами народа, ни всеобщий интерес. На Его жизненную позицию, кажется, более всего повлияла встреча с Иоанном на Иордане. Кажется, Он воспринял нечто от Иоанна — присущий ему буйный гнев, его предчувствие неминуемого апокалипсиса и свойственные лишь ему грозные предупреждения. Короче говоря, в Его поведении появилось то, чего Его современники ждали от законного царя. Получив признание и благословение в качестве Мессии, Он и действует теперь как Мессия.

ПОСЛЕДСТВИЯ РАЗРУШЕНИЯ ИЕРУСАЛИМА

Евангелия деполитизированы и ответственность за распятие Иисуса переносят с римских властей на иудейские. Всматриваясь в детали этого события, мы стараемся избегать вольных толкований. Напротив, мы исходим из беспристрастных оценок, признанных всеми современными исследователями Нового Завета. А также мы хотим, чтобы наши выводы не противоречили элементарному здравому смыслу. Почему, например, тот же самый народ, который толпился на улицах, приветствуя Иисуса во время Его Входа в Иерусалим, спустя всего несколько дней начинает шумно требовать Его смерти? Почему те же самые массы, которые еще недавно призывали благословение на сына Давидова, радуются, видя, как Его убивают и унижают ненавистные угнетатели — римские легионеры? Почему — предположим, что библейский текст точен вплоть до мелочей, — те же люди, которые благоговели перед Иисусом, изменяют своим прежним убеждениям и требуют, чтобы ценой Его жизни был спасен от казни такой человек (кем бы он ни был), как Варавва? Такие вопросы невозможно игнорировать. Но ни Евангелия, ни позднейшая христианская традиция не попытались ответить на них.[24]

Как мы уже пытались объяснить в своей предыдущей книге, и с этим согласны все серьезные ученые-библеисты, в местах, касающихся проблем, типа тех, что упомянуты выше, Евангелия либо коренным образом переработаны, либо (и это более вероятно) в них искажены описываемые события, произошедшие как минимум за тридцать лет до времени их письменной фиксации. Евангелия датируются периодом, совпавшим с иудейской войной 66 г. н. э. и разграблением римлянами Иерусалима в 70 г. н. э. Они созданы в период катаклизмов и роковых перемен, когда Палестина была обескровлена войной, Священный Град и Храм — самое святое место во всем Иерусалиме — разрушены, все манускрипты и письменные свидетельства утрачены, а человеческая память стала расплывчатой, соединив события прошлого с происшествиями последующих дней. Война 66–73 гг. н. э. стала водоразделом между двумя периодами иудейской истории. В свете военных событий прошлое преобразилось, — эта мудрая метаморфоза часто происходила спонтанно. По мнению современных историков, в сумятице военных лет окружающий мир стал неузнаваем: все свидетельства о прошлом скупо мерцали, как сквозь тусклое стекло, через дымовую завесу войны, изменившей весь ход истории.

Когда в 66 г. н. э. Палестина превратилась в извергающийся вулкан, это никому не показалось чем-то случайным или неожиданным. Наоборот, жизнь в стране на некоторое время затихла. Предчувствие надвигающейся катастрофы витало в воздухе. Перед началом решительного бунта, спровоцировавшего яростный отпор со стороны римлян, по Иудее прокатилась волна неудачных восстаний, спроецированная впоследствии и на времена Иисуса, и на еще более ранний период. Начавшиеся в первые годы наступающего тысячелетия военные действия становились с каждым годом активнее и вылились, в конце концов, в длительную партизанскую войну, сопровождавшуюся набегами на римские караваны с провизией, нападениями на изолированные римские отряды и гарнизоны, опустошением всего, что только можно было опустошить.

Очевидно, и сам Иисус был связан с вооруженными группировками, а возможно, даже участвовал в вооруженном сопротивлении. Так обстоят дела, и от фактов никуда не денешься — однако вряд ли авторы Евангелий сознательно пытались их скрыть, вводя в смущение последующие поколения христиан. Однако не стоит вырывать цитаты из контекста, как это иногда делают некоторые современные исследователи. Было бы ошибочным видеть в Иисусе простого борца за свободу, агитатора или революционера, характерного для наших дней. В те времена в Святой земле было великое множество борцов за свободу и популярных в народе революционеров, снискавших известность своей деятельностью, но никто из них не мог претендовать на звание Мессии. С другой стороны, в Евангелиях можно найти немало свидетельств — крещение в Иордане, например, или Торжественный Вход в Иерусалим, — подтверждающих, что Иисус, если не в течение всей жизни, то хотя бы в период Своего общественного служения, — являл собой пример всенародно признанного Мессии. Если Он смог заслужить подобное признание, значит, у Него были на то какие-то особые права, которые выделяли Его из множества лидеров политического и военного направления, живших, как и Он, в окружении ненавистных римлян и полагавших, что нападение — лучший вид защиты. Чтобы снискать звание Мессии и всенародное признание, Иисус должен был обладать законными правами на престол.

Как это следует из Евангелий, Иисус в отличие от типичных революционеров был претендентом на трон Давида — легитимным царем, чей скипетр, как и скипетр Давида, давал право на духовную и светскую верховную власть. И если бы Иисус вступил в военный конфликт, то тем самым он просто откликнулся бы на народные чаяния и выполнил бы свой гражданский долг царя-освободителя. Статус Мессии подразумевал вооруженное сопротивление Риму.

3

КОНСТАНТИН — МЕССИЯ

Мессия, которого ожидали современники Иисуса, был воплощением и вариацией на традиционную сакральную идею, сложившуюся еще в глубокой древности. Он был типично иудейским эквивалентом такой сакральной фигуры, как царь-жрец или царь-первосвященник. Лежащая в основе этого образа мифологема присуща всему Древнему миру — она знакома не только классическим культурам Средиземноморья и Среднего Востока, но даже кельтским и прагерманским племенам Европы и другим, еще более удаленным народностям. Кроме того, царю дарована благодать устанавливать непосредственную связь между народом и богом. Общественная иерархия, увенчанная царем, призвана стать земным оплотом того незыблемого порядка, той гармонии и стабильности, самая мысль о которых, кажется, ниспослана нам с небес.

Царь-жрец довольно часто обретает божественный статус и сам становится полноправным богом. Обожествлялись, например, фараоны Египта, которых почитали в качестве земных воплощений Осириса, Амона[25] и/или Ра. Нечто подобное происходило и с императорами Рима, провозгласившими себя прямыми потомками не только таких полубогов, как Геракл, но даже потомками самого Юпитера[26]. В I в. до н. э. для иудаизма был характерен монотеизм, исключавший возможность обожествления Мессии. Но как бы там ни было, Иисус был больше, чем Царь. Его статус был священным. Если Он не был признан Богом, то Его должны были признать непосредственно связанным с Богом, воплотившим Божье благоволение и Божью волю. Благодаря Нему устанавливались все хоть сколько-нибудь важные связи между миром дольним — и горним, между земным и божественным миропорядком.

Принцип сакрализации царской власти остается чрезвычайно популярным в новейшей истории Западной Европы. Излишне говорить, что он является краеугольным камнем доктрины «права Помазанника Божьего» — той самой доктрины, которая постепенно развивалась в течение многих веков. Он также лежит в основе средневекового убеждения, что монарх может исцелять посредством возложения рук. Неудивительно, что этим талантом, приписываемым монархам последующих веков, и в первую очередь Меровингам, обладал сам Иисус.

От Меровингов до Габсбургов представители европейских династий считали себя получившими власть свыше, а подвластные им народы разделяли убеждения своих владык. Хотя правом властвовать часто грубо злоупотребляли, оно никогда не основывалось на исключительной самоуверенности и эгоизме — право властвовать всегда основывалось на намерении достигнуть общественного блага, а вовсе не самоутвердиться. Короче говоря, цари были не более чем слугами, сосудами и парусами, исполненными Воли Божьей. Более того, цари полагали, что их служение несет на себе печать жертвенности.

Действительно, во многих древних культурах царя, после определенного периода правления, ритуально приносили в жертву. Ритуальное убийство верховного правителя — один из самых широко распространенных архаических обрядов, выработанных человечеством на раннем периоде развития цивилизации. Иисус сознательно следовал этой жизненной программе, претерпевшей, однако, некоторые символические изменения. И дело не только в этом. В архаических культурах, по ту сторону земного шара, тело принесенного в жертву царя подавалось на стол во время пиршества. Плоть его — поедалась, а кровь — выпивалась. Это позволяло его подданным принять в себя и усвоить хотя бы крупицу той доблести и мощи, которыми обладал мертвый правитель. Следы этой традиции достаточно хорошо просматриваются в ритуалах церковного богослужения христиан[27].

МЕССИЯ-ВОИН

В христианской средневековой Европе цари заявляли, что они обладают «правом Помазанника Божьего», но это право вручалось и освещалось Церковью, которая одна могла признать власть законной. Начиная с VIII в. Церковь провозглашала себя единственной силой, способной поставлять царей. Другими словами, Церковь перехватила у Бога прерогативу освящать власть и провозгласила себя рупором Божьим. В соответствии с ветхозаветной традицией ритуал венчания на царство включал помазание миром. Как и в библейские времена, царь становился «Помазанником», что было возможно только с одобрения Церкви.

Однако у современных христиан вызывает удивление то, что Церковь принимает участие в возведении на трон светского правителя, причем наделяет его атрибутами, которые современники Иисуса приписывали ожидаемому ими Мессии. Например, трудно себе представить, что Церковь может признать светского правителя «полноправным» царем-первосвященником в традиционном библейском смысле этого термина. Но это как раз то, что ранняя Церковь совершила по отношению к императору Константину. По сути, она сделала даже больше. Она не только согласилась с тем, что Константин, по сути, провозгласил себя мессией[28]. Она согласилась даже с его самооценкой в качестве мессии-воителя — человека, который воплощает Божью волю силой, мечом и все триумфы которого — это торжества во славу Божью. Другими словами, Церковь признала, что Константин успешно завершил то, чего Иисус совершить не сумел.

Константин, бессменно правивший Римской империей в 312–337 гг., справедливо считается одной из поворотных фигур в истории и распространении христианства. Однако позиция, на основании которой сделаны подобные выводы, зиждется на заведомо искаженных и упрощенных предпосылках. Согласно популярным представлениям, Константин всегда отличался веротерпимостью, если не сказать — симпатией по отношению к христианству, то есть был «добрым мужем» еще до того, как «увидел свет Христов». На самом же деле интерес Константина к христианству имел прежде всего прагматическую подоплеку, ибо христиане на землях его империи были весьма многочисленны и он нуждался в их поддержке против Максенция, своего соперника в борьбе за императорский трон.

В 312 г. в битве у моста Мульвия Максенций был убит, после чего Константин остался единственным претендентом на императорский трон. Непосредственно перед этим решающим сражением Константину, по слухам, было явлено видение (впоследствии дополненное пророческим сном) сияющего креста, висящего в небе. По тому же свидетельству, на нем была начертана следующая надпись: «In Hoc Signo Vinces» («Сим знамением победиши»). Предание гласит, что Константин из почтения к увиденному им небесному знамению приказал своим воинам спешно начертать на своих щитах христианскую монограмму, состоящую из двух греческих букв X и Р — первых букв имени Христа. В результате победа Константина над Максенцием стала символизировать чудесный триумф христианства над силами язычества.

Однако предание этим не ограничивается. Оно изображает Константина убежденным сторонником христианства. Оно приписывает ему такие подвиги, как «христианизация империи» и возведение христианства в ранг официальной государственной религии Рима. А если верить документу, предположительно появившемуся на свет Божий в VIII в., так называемому «Константинову дару», Константин якобы передал часть своих светских властных полномочий папе Римскому. Именно на основании этого «документа» римская церковь стала настаивать на своей прерогативе поставлять императоров, а также объявила себя верховной властью.

СПАСИТЕЛЬ ЦЕРКВИ

Мы уже рассматривали некоторые традиционные предания, связываемые в народе с образом Константина, и попытались отделить реальные исторические факты от миазмов полуправды и благочестивых легенд. В результате этого у нас получился образ монарха, резко отличающийся от привычных стереотипов. Со времени возникновения этого образа появилось множество новых материалов о Константине, что привнесло в его образ существенно новое измерение. Следовательно, необходимо взглянуть на этот образ новым, свежим взглядом.

Да, действительно, Константин весьма толерантно относился к христианству. Однако по Миланскому эдикту, изданному в 313 г., император запрещал преследование всех форм монотеизма в границах империи. Поскольку к таким религиям относилось и христианство, Константин действительно стал настоящим спасителем для церкви, защитившим христианские конгрегации от преследований со стороны императорской власти. Да, действительно, он дал особые привилегии Римской церкви, а также другим религиозным институтам. Он позволил высокопоставленным христианским иерархам выполнять часть функций светской администрации, и этим шагом открыл путь к сплочению секулярных сил под эгидой церкви. Он подарил Латеранский дворец епископу Рима, и Римская церковь смогла воспользоваться этим как орудием в борьбе за свое господствующее положение с другими центрами христианства в Александрии и Антиохии. Наконец, он лично председательствовал на Первом Вселенском соборе в Никее, состоявшемся в 325 г. На этом соборе в жестком противоборстве друг с другом столкнулись различные направления христианства, продемонстрировавшие свои различия и потенциальные возможности. После Никейского собора Рим стал официальным центром христианской ортодоксии, и любое отклонение от принятой ортодоксии сразу же считалось ересью, а не различием во мнениях и интерпретациях. На Никейском соборе вопрос о Божестве Иисуса и истинной природе Его Божества решался путем голосования.

Можно сказать, что христианство в том виде, в каком мы его знаем, сформировалось не во времена Иисуса, а именно в период Никейского собора. А поскольку инициатором созыва этого собора был Константин, христианство в громадном долгу перед ним. Это один вопрос. И совсем другой — утверждать, что Константин сам был христианином или что он «христианизировал свою империю». На самом деле большинство преданий и легенд, связанных с именем Константина, сегодня признаны не соответствующими действительности.

Так называемый Константинов дар, активно использовавшийся Римской церковью в VIII в. для обоснования своих притязаний на светскую власть, сегодня, по мнению большинства ученых, считается заведомой фальшивкой — фальшивкой, которая в контексте современной юриспруденции рассматривалась бы как преднамеренное преступление. Даже церковь сегодня готова признать это — при условии, что за ней останется большая часть льгот и бенефиций, полученных путем обмана.

Что же касается вопроса об «обращении» — если это слово вообще здесь уместно — Константина, то император, оказывается, вовсе не был христианином, а оставался обычным язычником. Как известно, ему было некое видение или пророческий сон, а возможно, и то, и другое у языческого храма галльского Аполлона возле Возга или неподалеку от Отуна. Видимо, Константину было и второе такое же видение, уже непосредственно перед битвой при Мильвиевом мосту, в которой Константин нанес решающее поражение своему сопернику в борьбе за императорский престол.

По свидетельству очевидца, сопровождавшего Константина в этом походе, в этом видении будущему императору явился бог солнца — божество, коему поклонялись в некоторых культах той эпохи под именем Соль Инвиктус (лат. Sol Invictus), то есть «Непобедимое Солнце». Незадолго перед этим видением Константин стал вновь обращенным адептом культа Соль Инвиктус, что повышало его шансы на успех. А после битвы при мосту Мульвия сенат Рима распорядился воздвигнуть в честь победы Константина огромную триумфальную арку в Колизее. Согласно надписи на арке, победа Константина была достигнута «благодаря помощи Бога». Однако Богом, который помог Константину, был не Иисус Христос. Это был Соль Инвиктус — языческий бог солнца.

Вопреки традиционному представлению Константин и не думал делать христианство официальной государственной религией Рима. Государственная империя Рима при Константине, по сути дела, представляла собой культ языческого бога солнца, и Константин всю свою жизнь выполнял функции его верховного жреца. Действительно, современники называли его правление «царствование Солнца», и изображения Солнца фигурируют буквально всюду, включая императорские штандарты и монеты. Образ Константина как фанатичного поборника обращения в христианство — это заведомый вымысел. Более того, император не был даже крещен, и обряд крещения был совершен над ним, когда он уже лежал на смертном одре. Нельзя его считать и автором знаменитой монограммы ХР. Дело в том, что надпись, включающая эту монограмму, была найдена на раскопках в Помпеях на объекте, датируемом двумя с половиной веками ранее Константина.

Культ Соль Инвиктус имеет сирийское происхождение. Он появился в Риме примерно за век до воцарения Константина. И хотя он содержит элементы культов Ваала[29] и Астарты[30], он тем не менее является монотеистическим. По сути, он возводит бога Солнца в положение совокупности всех атрибутов всех прочих божеств и тем самым мягко устраняет возможных соперников, не вступая с ними в открытое противоборство. Они могли быть накрыты или поглощены более универсальным культом.

Для Константина культ Соль Инвиктуса был весьма удачной и выгодной находкой. Его приоритетной задачей было достижение единства или, лучше сказать, унификации во всем — в политике, в религиозной жизни, в границах империи. Государственная религия, которая включала в себя все прочие учения и культы, как нельзя лучше отвечала его цели. И, можно сказать, под эгидой культа Соль Инвиктуса христианство получило возможность для долговременного развития.

Христианское вероучение, насаждаемое в ту эпоху Римом, имело много общего с культом Соль Инвиктуса. Благодаря ему оно могло процветать под прикрытием толерантного культа солнца. Будучи монотеистическим, культ Соль Инвиктуса проложил путь к сложному монотеизму христианства. В то же время ранняя церковь без колебаний и угрызений совести шла на изменение собственных догматов и вероучительных норм ради того, чтобы воспользоваться выгодами создавшейся ситуации. Так, например, своим эдиктом, обнародованным в 321 г., Константин повелел закрывать судебные учреждения в «достопочтенный день солнца», распорядившись считать его днем отдыха. Христиане же считали священным днем субботу — еврейский шаббат. И вот теперь, после обнародования эдикта Константина, христианская церковь решила считать священным днем день солнца[31] — воскресенье. Это позволило ей не только достичь гармонии с правящим режимом, но и еще более отдалить христианство от его иудейских корней. Вплоть до IV в. день рождения Иисуса Христа отмечался 6 января. Однако для культа Соль Инвиктуса наиболее мистически значимой датой в году было 25 декабря, когда торжественно отмечался праздник Наталис Инвиктус («Рождение Непобедимого»), праздник рождения (или скорее возрождения) солнца, после которого дни начинали становиться хоть чуточку, но длиннее. В этом отношении христианство также нашло общий язык с императорским режимом и принятой государственной религией. Именно от государственной религии оно заимствовало и некоторые свои атрибуты. Так, ореол сияния вокруг головы бога солнца превратился в христианский нимб[32].

Культ Соль Инвиктуса имел немало общих черт с культом Митры, этим поздним пережитком древней зороастрийской традиции, заимствованной из Персии. Действительно, культ Соль Инвиктуса в ряде отношений был настолько близок к культу Митры, что обе эти религиозных системы нередко путали друг с другом. Оба культа выделяли особый статус солнца. Оба считали священным днем день солнца (воскресенье). Оба праздновали главные праздники в один и тот же день — 25 декабря. Вследствие этого в христианстве также находят немало общих черт с митраизмом, тем более что в митраизме тоже есть учение о бессмертии души, предстоящем суде и воскресении мертвых. Христианство, оформившееся и получившее окончательные очертания во времена Константина, фактически представляет собой компилятивную религиозную систему, заимствовавшую немало важных аспектов из представлений митраистов и поклонников культа Соль Инвиктуса. Христианство, как мы выяснили, во многих отношениях куда ближе к этим языческим верованиям, чем к монотеистическому иудаизму, в котором лежат его истоки.

В интересах унификации Константин сознательно затушевывал различия между христианством, митраизмом и культом Соль Инвиктуса, чтобы не вызывать трений и конфликтов между их приверженцами. Так, он спокойно отнесся к обожествлению Иисуса как раннему воплощению Соль Инвиктуса. Однако Константин в одной части Рима сооружал христианские храмы, а в другой — воздвигал статуи матери богов Кибелы[33] и Соль Инвиктуса, то есть бога солнца, которому очень скоро стали придавать черты сходства с самим императором. В подобных эклектических и экуменических жестах прежде всего бросается в глаза та же самая страсть к унификации. Вера для Константина была вопросом чисто политического свойства, а любая вера, ведущая к единству, всячески приветствовалась и поощрялась.

И все же Константин не был заурядным циником-прагматиком. Как и многие солдатские императоры той эпохи, да и ставленники военных переворотов впоследствии, он был одновременно и крайне суеверным, и обладал вполне реальным чувством священного. В отношениях с Божественным началом он стремится обезопасить себя и подстраховаться на всякий случай, действуя как заправский атеист, который на смертном одре решает «на всякий случай» окреститься и причаститься. Это вынуждает его принимать всерьез всех богов, которые почитались в пределах его империи, чтобы умилостивить их всех и воздать им подобающее почитание. Если личным богом императора был Соль Инвиктус, а его официально декларируемая приверженность христианству была продиктована прагматическими соображениями и стремлением к единству всей империи в целом, факт остается фактом: Константин отдавал явное предпочтение Богу христиан — предпочтение совсем особого, нового рода.

У римских императоров давно стало традицией возводить свое происхождение от разных богов и на этом основании провозглашать богами самих себя. Так, например, Диоклетиан считал себя потомком Юпитера, Максимиан — потомком Геркулеса. Для Константина, особенно после того, как он в пределах своей империи уравнял христианство с другими религиями, было очень выгодно заключить новый «завет» с Богом, получить от Него подтверждение своей сакральной санкции. Это было особенно важно в связи с тем, что он в некотором смысле был узурпатором, ибо отрекся от генеалогической преемственности от Геркулеса и нуждался в поддержке бога-соперника, чтобы обрести легитимный статус, хотя бы в собственных глазах.

Выбирая бога на роль своего покровителя и патрона, Константин решил обратиться — пусть на самом минимальном уровне — к Богу христиан. Важно заметить, что он не обратился к Самому Иисусу. Бог, которого решил принять Константин, — это Бог Отец, Который до Никейского собора не был равен и тождественен Сыну. Его отношение к Иисусу было более двусмысленным и, так сказать, весьма просвещенным.

ОТРЕЧЕНИЕ ОТ ИИСУСА

В 1982 г. вышла в свет важная, можно сказать, этапная книга по этой теме, озаглавленная «Константин против Христа». Ее автор Алистер Ки, профессор факультета религиоведения университета Глазго. В ней Ки вполне убедительно показывает, что Иисус на самом деле не играл никакой роли в религии Константина. Константин отдал предпочтение христианскому Богу, Богу Отцу, выбрав Его своим официальным покровителем, и совершенно игнорировал Сына. Конечно, для Константина Бог Отец был не кем иным, как очередным именем Соль Инвиктуса, бога солнца, который уже однажды явил императору свою милость.

Но если Константин игнорировал Иисуса, он наверняка признавал принцип мессианства, точнее говоря, он не только признавал его, но и стремился взять роль Помазанника Божьего на себя самого. Говоря кратко, для Константина Мессия был именно тем, чем был мессия для евреев в Палестине на заре христианской эры — правителем, государем, царем-военачальником, подобием Давида и Соломона, государем, который мудро правил во временном земном плане, обеспечил единство подданных, сплотив нацию благодаря той самой Божественной санкции, которой он обладал. Видимо, в глазах Константина Иисус попытался совершить то же самое. Поэтому Константин рассматривал себя как правителя, следующего, с гораздо большим успехом, по стопам Иисуса — и сумевшего достичь того, чего Иисус, по его мнению, не сумел.

Как пишет Ки: «Религия Константина уводит нас далеко назад, ко временам Ветхого Завета. Кажется, словно обетования религии Авраама… наконец исполнились на Константине». И далее: «Константин в свое правление стал исполнением обетования Бога послать Своему народу царя, подобного Давиду. Эта модель отношений с Богом, такая могущественная и явно дохристианская, лучше всего описывает роль Константина».

Позиция Константина была не удивительной для правителя-язычника, обладавшего столь воинственным нравом. Особенно важен, подчеркивает Ки, тот факт, что Римская церковь, по сути, согласилась с той ролью, которую дерзнул принять на себя Константин. Римская церковь того времени оказалась вполне готовой принять концепцию Константина о том, что истинный Мессия — это не кроткий, как агнец, спаситель, а законный и грозный правитель, политический и военный вождь, правящий не неким туманным царством Небесным, а вполне реальной и территориально очерченной державой. То есть церковь признала, что Константин обладает всеми теми мессианскими качествами, которыми обладал Иисус в глазах его современников. Так, например, известный церковный историк Евсевий, епископ Кесарийский, один из ведущих богословов той эпохи, близко знавший императора, говорит: «Он весьма возрос в своем образе монархического правителя, который Повелитель вселенной даровал одному только роду человеческому на земле». Действительно, Евсевий вполне конкретно и определенно высказывается о важности монархии: «Монархия превосходит все прочие роды правления и государственного устройства. Ибо следствием другой формы правления, полиархии, основанной на равенстве, являются анархия и гражданская война. Именно по сей причине Бог Один, а не два, не три или более».

Однако Евсевий не останавливается на этом и идет еще дальше. В личном поздравительном послании императору он заявляет, что в Константине воплотился Сам Логос[34]. Действительно, он приписывает Константину статус и деяния, которые по всем богословским догмам допустимо относить лишь к Иисусу: «…Богобоязненнейший владыка, которому одному от начала времен Сам Бог-Вседержитель Вселенной даровал власть очистить жизнь человеков».

Как пишет Ки, комментируя это послание Евсевия: «Получается, что от начала времен одному Константину дарована власть спасти род человеческий. Христос оказывается отодвинут сторону, Христос отходит на задний план, и роль Христа формально отрицается». И далее: «Теперь Спасителем мира предстает один только Константин. Арена действия — IV век, а отнюдь не I. Мир, и духовный, и материальный, до Константина не был спасен».

Ки особо подчеркивает, что в этом тексте нет ни единого упоминания об Иисусе. Отсюда следуют неизбежные выводы: «… ясно, что жизнь и Крестная смерть Христа в эту модель не вписываются… спасение мира теперь достигается различными актами из жизни Константина, символизируемыми его знаком спасения».

ОКОНЧАТЕЛЬНОЕ РАЗРУШЕНИЕ ОБРАЗА ИСТОРИЧЕСКОГО ИИСУСА

Почему же Римская церковь во времена Константина решила занять подобную позицию, столь скандальную с точки зрения богословских догм? На протяжении без малого трех веков христианство отрицало земное могущество империи, упорно отказывалось идти на компромисс со своими убеждениями, в лице своих святых шла на мученичество и смерть, находя утешение в надежде воздаяния на небесах. Так почему же иерархи церкви сочли возможным признать новым мессией такого же императора, который три века назад повелел распять Иисуса, — императора, который продолжал преследовать и предавать распятию мятежников, восстававших против государства?

Ответ на этот вопрос столь же очевиден, сколь и прост. В конце концов, церковь состоит из людей, которые более чем достаточно пострадали в прошлом из-за своих убеждений. И вот теперь у нее появилась возможность быть признанной, уважаемой силой, занимающей достойное место в официальных структурах, а взамен от нее требовалось пойти на ряд компромиссов и смягчить суровость догматов. От подобной сделки было крайне трудно отказаться. После долгих преследований перспектива не только признания, но и прихода к власти выглядела вполне заслуживающей некоторых уступок.

Кроме того, могла иметь место и другая, более тонкая мотивация подобной позиции церкви. Столь мощная секулярная власть, как империя Константина, действуя заодно с тогдашними ортодоксальными иерархами, могла стать надежным бастионом против попыток истинных наследников и преемников Христа заявить о своих правах. И если наша гипотеза о браке Христа и Его детях соответствует действительности, это многое объясняет в неожиданном конкордате между Константином и Римской церковью. Сам факт существования где-то на периферии, на дальних окраинах империи, прямых потомков Иисуса или его семейства представлял угрозу для сплоченной церковной иерархии — провозвестницы Павлова христианства. И лучшей защитой от новоявленного мессии из Дома Давидова, который мог выступить со своими легионами, являлся готовый мессия-император, правивший империей, — мессия Павлова толка, который сумеет решительно отвергнуть все притязания своих соперников-иудеев.

И все же достаточно странно видеть, что Римская церковь (1) смирилась с полнейшим безразличием Константина к Иисусу; (2) признала претензии Константина на роль мессии; и (3) признала эту концепцию воплощения мессии, то есть военного и политического лидера, в личности Константина. С другой стороны, не исключено, что в IV в. подобная позиция не казалась чем-то экстраординарным. Возможно, тогда, в IV в., подобные воззрения не казались столь несовместимыми с христианским вероучением, какими они представляются теперь. Возможно, в IV в. христиане куда более ясно, чем их современные единоверцы, сознавали, сколь тесно эта позиция увязана с реальными историческим фактами.

Во времена Константина христианская традиция еще не успела стать непререкаемой догмой. В широком ходу были многие апокрифические и девтероканонические документы, впоследствии утраченные или сознательно уничтоженные. И образ исторического Иисуса не окончательно исчез под бременем позднейших наслоений и искажений. Для церкви IV в. наверняка представлялось весьма продуктивным и плодотворным признание, что Константин был мессией, продолжившим дело Иисуса, Который потерпел неудачу, и что Мессия, представленный в лице Константина и Иисуса, действительно был военным и политическим вождем — не богом, но царем, обладавшим Божественным мандатом на власть.

При этом необходимо помнить, что не сохранилось ни одного экземпляра полного корпуса текстов Нового Завета, восходящего ко времени до правления Константина. Новый Завет в том виде, в каком мы знаем его сегодня, — это в решающей мере итог Никейского и последующих церковных соборов той эпохи. Однако отцы церкви, утвердившие этот состав Нового Завета, прекрасно знали о существовании других, более ранних и исторически более достоверных версий, и имели доступ к ним. Тогда эти версии еще не были официально провозглашены «неканоническими».

И все же Новый Завет, если внимательно вчитаться в него, сохранил некоторые свидетельства об Иисусе как военно-политическом Мессии, другими словами — об Иисусе как предшественнике Константина. Эти свидетельства заслуживают более пристального рассмотрения.

4

ИИСУС — БОРЕЦ ЗА СВОБОДУ

Поздняя христианская традиция всегда подчеркивала образ смиренного и кроткого, как агнец, Спасителя, который всячески уклоняется от любых проявлений гнева и смиренно подставляет врагам другую щеку. Однако, как мы уже видели, реальный Мессия — в частности, Константин и вся римская церковь эпохи IV в., а также Сам Иисус и Его современники — был фигурой совершенно иного плана. Это был несгибаемый воин, вождь и освободитель, всегда готовый отстаивать свое право силой и при необходимости использовать против врагов и насилие, и оружие. В самих Евангелиях, разумеется, есть вполне достаточно мест для обоснования такого образа.

В VI в. н. э., спустя несколько лет после смерти Ирода Великого, Иудея была захвачена римлянами и включена ими в состав Римской империи на правах провинции, управляемой прокуратором[35]. Столицей провинции была Кесария. Для оценки числа налогоплательщиков в стране была проведена перепись населения. Тогдашний иудейский первосвященник пошел на соглашательство с оккупантами и утратил доверие населения. Практически сразу же после этого в Иудее вспыхнуло ожесточенное народное восстание, которое возглавил неистовый пророк, уроженец холмистой Галилеи. Этот человек остался в истории под именем Иуды Галилеянина, или Иуды из Гамалы. Считается, что он погиб в одном из первых ожесточенных вооруженных столкновений, развернутых им против римлян. Но созданное им движение уцелело и стало шириться, и его приверженцы стали именоваться зилотами (ревнителями). Сам этот термин, «зилоты», по-видимому, впервые был употреблен иудейско-римским автором Иосифом Флавием, писавшим почти три четверти века спустя, между 75-м и 94 гг. н. э. Согласно Иосифу, зилоты получили это прозвище потому, что они «отличались ревностью во всех добрых начинаниях». Однако в годы пика активности зилотов часто называли лестами (разбойниками) или сикариями (кинжальщиками, т. е. убийцами). Последний термин происходит от слова сика, которое означало небольшой изогнутый кинжал, служивший излюбленным оружием зилотов при совершении политических убийств.

При этом необходимо отметить, что зилоты не были особой религиозной сектой или деноминацией. Они не составляли какого-то отдельного течения в иудаизме, отстаивавшего особую богословскую позицию. Другими словами, они не принадлежали ни к саддукеям, ни к фарисеям, ни к ессеям. Поэтому они могли получать военную и финансовую поддержку со стороны всех трех этих течений. Зато в политике они придерживались вполне определенного направления. Позиция зилотов была достаточно прямолинейной. Их главным врагом был Рим. Поэтому ни один еврей не должен был платить налог римлянам. Ни один еврей не должен был признавать римского императора своим владыкой. Единственным владыкой евреев они считали только Бога[36]. Бог явил Израилю особую милость, заключив завет с Давидом и Соломоном. Поэтому патриотическая и религиозная обязанность каждого еврея — всеми силами бороться за восстановление мистического права первородства Израиля и завета с Богом, то есть восстановление на престоле Израильского царства законного царя из Дома Давидова.

Во имя этой благой цели считались допустимыми любые средства. Когда позволяли обстоятельства, зилоты развертывали против римлян широкомасштабные военные операции. В других случаях они уклонялись от крупных боевых действий, нападая на изолированные римские гарнизоны, перехватывая караваны с провизией и стараясь перерезать маршруты поставок припасов для римских войск. При этом зилоты не чурались убийств и, насколько позволяли условия той эпохи, применяли, по сути дела, ту же практику, которая сегодня ассоциируется с терроризмом. Часто они были беспощадны к врагам. В их арсенале были средства, которые способен изобрести только воинствующий фанатизм. Как писал Иосиф Флавий[37]: «Идти на смерть они считают за ничто, равно как презирают смерть друзей и родственников, лишь бы не признавать над собою главенства человека».


Мессианское наследие

Израиль во времена Иисуса

Насколько позволяют судить немногие сохранившиеся свидетельства, для лидеров зилотов весьма важную роль играл элемент династической преемственности. Так, в боях с римлянами погибли два сына Иуды Галилеянина[38], по праву преемства занимавшие видные командные посты. Еще один сын, или, возможно, внук, стоял во главе повстанцев, захвативших крепость Масада во время восстания 66 г. н. э. Крепость эта отражала все атаки римлян и продержалась вплоть до 73 г. н. э. Гарнизоном этой цитадели командовал иудей по имени Елеазар, который также был потомком Иуды Галилеянина. К сожалению, сохранилось слишком мало надежных источников о том, какой конкретно характер носила централизация власти этого семейства над отрядами зилотов по всей Святой земле. Сейчас уже невозможно установить, управлялись ли действия зилотов из какой-то одной «штаб-квартиры» или же это движение состояло из множества отдельных отрядов, действовавших по отдельности и независимо друг от друга. Однако можно с уверенностью утверждать, что семейство и прямые потомки Иуды Галилеянина активно участвовали во многих наиболее амбициозных, скоординированных и подготовленных военных акциях зи лотов.

ЗИЛОТЫ РЯДОМ С ИИСУСОМ

На протяжении многих веков богословам и ученым-библеистам создавали массу хлопот проблемы перевода или, точнее сказать, неточности перевода. К тому времени, когда то или иное имя, слово, фраза или предложение переводились с разговорного еврейского, или арамейского, языка на письменный греческий и латынь, а впоследствии — на один из современных языков, эти слова часто очень и очень далеко отходили от своего первоначального значения. Так, мы уже отмечали искажение фразы «Иисус Назарей» и трансформацию ее в «Иисус Назарянин». Аналогичные искажения затронули и целый ряд других имен, упоминаемых в Новом Завете, включая и имя самого Иисуса. Не надо забывать, что имя Иисус — не иудейское, а греческое. В кругу соотечественников Иисуса называли Иешуа, что представляет собой хорошо знакомое библейское имя Иошуа.

Другая видная фигура — Симон Зилот, упоминаемый в Евангелии от Дуки и Деяниях святых Апостолов. О нем мы подробно говорили в нашей предыдущей книге, так что здесь нет нужды повторять уже сказанное. Симон Зилотский превратился в Симона Зилота. В некоторых позднейших переводах Нового Завета он так и назван, и читателям предлагается информация о том, что в ближайшем окружении Иисуса был как минимум один зилот, то есть политический экстремист крайнего толка. Это — источник странных толкований, которые можно встретить в Новой Английской Библии, где имя Симона сопровождает более мягкий эвфемизм, продиктованный чувством осторожности — «Симон Патриот».

Но к каким бы уловкам ни прибегали позднейшие толкователи, Симон этот оказался персонажем куда более назойливым, чем того хотелось бы переводчикам. Так, например, в переводах Евангелий Матфея и Марка, входящих в состав Библии короля Якова, есть ссылки на «Симона Кананита». Но хотя прозвище «кананит» могло означать нечто, что было понятно за две тысячи лет до этого, в ветхозаветные времена, в контексте Нового Завета оно начисто лишено смысла. В данном случае перед нами — очередной пример искажения текста в процессе перевода. На самом деле арамейское звучание термина «зилот» — каннай, что в греческой версии трансформировалось в кананайос. Таким образом, Симон Кананит — это одно и то же лицо с Симоном Зилотом. У Матфея и Марка он фигурирует под первым из этих прозвищ, а у Луки и в Деяниях Апостолов — под вторым.

В Евангелии от Иоанна мы видим еще одного Симона — Симона бар Иона[39]. Его принято считать Симоном, сыном Ионы, хотя в других местах его отцом неизменно считается Зеведей. «Бар Иона» — это еще один неверный перевод арамейского слова барйонна, которое, как и кананайос, означает «преступник», «анархист», то есть все тот же зилот. Совершенно ясно, что здесь мы имеем дело с тем же самым человеком, воинствующий национализм которого так упорно пытались завуалировать переводчики.

Из всех Симонов, встречающихся на страницах Нового Завета, наиболее значительной фигурой, бесспорно, является Симон Петр, самый известный из ближайших учеников Иисуса, тот самый, на котором Иисус, согласно знаменитой фразе, основал церковь Свою. Между тем в самих Евангелиях ясно сказано, что человек этот — не «Симон Петр», а «Симон, названный Петром». Таким образом, Петр[40] — это не имя, а прозвище, или, если угодно, кличка. Это слово означает «камень», или, согласно уточненному прочтению, «твердый, стойкий». А если это так, то не вправе ли мы отождествить Петра все с тем же свирепым персонажем — Симоном Зилотом, или Симоном Кананитом? Если это так, если ближайший ученик Иисуса, на котором Он, говоря метафорически, основал церковь Свою, был зилотом, это могло иметь чрезвычайно интересные и далекоидущие последствия.

Здесь самое время отметить еще один интереснейший момент. Дело в том, что в Евангелии от Иоанна Иуда характеризуется как сын Симона. Между тем в синоптических[41] Евангелиях его постоянное имя — Иуда Искариот. На протяжении многих веков комментаторы Нового Завета, под влиянием греческой традиции, утверждали, что Иуда Искариот означает «Иуда из Кериота». Но, как убедительно доказал профессор Манчестерского университета С. Брэндон, «Иуда Искариот» — это, скорее всего, искаженное «Иуда Сикариот», сикарий, то есть все тот же зилот.(1)

ИИСУС ВОИНСТВУЮЩИЙ

Если среди ближайших последователей Иисуса были такие фигуры, как Симон Зилот и Иуда Сикариот, естественно, что эти последователи вряд ли были такими кроткими и миролюбивыми, как то утверждает позднейшая традиция. Напротив, они, видимо, самым активным образом участвовали в тех самых политических и военных акциях, от которых, согласно позднейшим преданиям, держался в стороне Иисус. Однако в самих Евангелиях есть подтверждения того, что Иисус и его ближайшее окружение, действуя вполне в духе ожиданий, возлагавшихся на истинного Мессию, были воинствующими националистами, отнюдь не чуравшимися прямою вооруженного насилия.

Здесь нет надобности подробно останавливаться на самом акте распятия. Достаточно указать, что Иисус, вероятно — по причине своих тесных связей с зилотами — был распят римлянами именно как политический экстремист и революционер.(2) Это подчеркивает римский историограф Тацит, благодаря «Анналам» которого мы имеем действительно надежное свидетельство об Иисусе, происходящее из небиблейского источника, современного описываемым событиям. Нет никакого сомнения, что римляне воспринимали Иисуса именно как военную и политическую фигуру и действовали в отношении Него исходя именно из этой концепции. Распятие было видом казни, установленным за преступление против римских законов, ибо римляне не стали бы посылать на крест человека, принесшего чисто духовную весть, тем более — весть о мире. Иисус был казнен не иудейским синедрионом, который, согласно иудейским законам,(3) приговорил бы преступника за такое же преступление к смертной казни — побитию камнями, а именно римской администрацией. А двое иудеев, распятых вместе с Ним, по всей вероятности, были лестами или зилотами. Вопреки традиционной оценке, объявляющей их разбойниками, они были не простыми уголовниками, а именно политическими преступниками, революционерами, или «борцами за свободу».

Сам Иисус, согласно Евангелиям, порой проявляет весьма агрессивную воинственность, не вяжущуюся с его традиционным образом. Видимо, всем известен знаменитый пассаж, в котором Иисус заявляет, что он пришел принести не мир, но меч. В Лк. 22, 36[42] он повелевает тем из своих последователей, у кого не было при себе меча, приобрести его, даже если для этого придется продать свою одежду. Когда Иисус был схвачен в Гефсиманском саду, по крайней мере у одного из Его последователей был при себе меч, которым он и отсек ухо рабу первосвященника. В четвертом Евангелии человек с мечом, совершивший это, прямо назван Симоном Петром. Трудно понять, как согласуются подобные действия с традиционным представлением о мягком и кротком Спасителе.

Мы уже говорили о триумфальном въезде Иисуса в Иерусалим на осляти, под ликующие возгласы жителей, приветствовавших Его пальмовыми ветвями и расстилавших одежды свои по дороге, испрашивая благословения у сына Давидова, законного царя Иудеи и всего Израиля. Эти действия, как сказано выше, были исполнением пророчества Захарии о приходе Мессии. Для Иисуса совершение этого предреченного деяния, которое указывало на давно ожидаемого законного Мессию, не вызвало никаких затруднений. Он совершенно сознательно вышел на арену публичного действа, прекрасно сознавая, что оно закончится либо Его казнью как самозванца и святотатца, либо признанием справедливости Его притязаний. Весьма показательно, что Он принимал от толпы подобные знаки приветствия, отлично понимая символичность подобного акта, поэтому даже самые скептически настроенные современные библеисты рассматривают этот евангельский эпизод как исторически достоверный. Но разве подобный акт мог не иметь политической подоплеки и не повлечь за собой последствий? Ведь эта акция — прямой вызов Риму, то есть преднамеренная военная провокация. Мессия всегда считался освободителем. А поскольку Иисуса встречали именно как Мессию, Он по необходимости должен был быть готовым к тому, чтобы поднять меч освободителя.

Тот факт, что въезд (в русской традиции — вход) Иисуса в Иерусалим был связан с вполне конкретными политическими реалиями, стало, по свидетельству Евангелий, очевидным через несколько дней. Ветхозаветное пророчество, упоминая о въезде Мессии в Иерусалим на осле, говорит и о необходимости очищения и наведения порядка в Храме.(4) Именно это и совершил Иисус в знаменитом эпизоде с изгнанием торговцев из Храма, опрокинув столы менял[43]. Такого рода инцидент вряд ли мог остаться незамеченным, равно как не мог и не повлечь за собой мести. Простого знания человеческой природы вполне достаточно, чтобы представить себе последствия (кстати сказать — не упоминаемые в Евангелиях) подобного поведения. Крайне маловероятно, что менялы, случайные прохожие и сами спутники Иисуса стояли в стороне и спокойно молчали или затеяли мирную богословскую дискуссию, когда монеты с опрокинутых столов менял покатились в разные стороны по полу Храма. Учитывая масштабы и особую важность Храма, а также видную роль нем менял, столь резкий поступок Иисуса, как опрокидывание столов, наверняка повлек за собой взрыв негодования и самое настоящее восстание против Него. Да Иисус и Сам вряд ли рассчитывал на какую-либо иную реакцию. Здесь Он вновь идет на открытую конфронтацию, сознательно бросая вызов официальным властям.

В этих двух эпизодах, носивших, по всей видимости, наиболее публичный характер во все время Его служения, Иисус сознательно ведет себя так, чтобы спровоцировать вспышку насилия. Именно в этих эпизодах Евангелия более всего приближаются к созданию портрета исторически реального Иисуса, человека, который в весьма эксцентричной и даже агрессивной манере устраивает своего рода «спектакли», главная цель которых — доказать правоту его притязаний на роль давно ожидаемого и законного Мессии Израиля. И «спектакли» эти выглядели как умело рассчитанная провокация, которая отражала его нескрываемую воинственность, очевидную готовность прибегнуть к силе. Более того, оба инцидента со всей ясность показали, что за Иисусом стояло внушительное число последователей. Понятно, что это число не ограничивалось двенадцатью учениками-апостолами.

Искажения в процессе перевода коснулись отнюдь не только имен. Случайно или сознательно, но они послужили средством скрытия реальной исторической информации, имевшей достаточно важное значение. Одно-единственное слово способно заслонить собой широкий исторический фон. Если же значение слова искажено, восстановление этого фона заведомо обречено на провал. Один из самых красноречивых примеров этого — евангельский рассказ об аресте Иисуса в Гефсиманском саду. При чтении этого рассказа возникает простой вопрос: сколько же стражей пришло в Гефсиманию, чтобы схватить Иисуса? Мы часто задавали этот вопрос в личных беседах и на лекциях и слышали от аудитории примерно один и тот же ответ. У большинства людей сразу же всплывал в воображении мысленный образ этой сцены в Гефсиманском саду, имплантированный, так сказать, в память и евангельским рассказом, и преданием. Согласно этому образу, арестовать Иисуса пришло от десяти до тридцати человек: один или два еврейских судебных исполнителя, несколько слуг, представлявших первосвященника (одному из которых, как мы помним, Симон Петр мечом отрубил ухо), небольшой отряд храмовой стражи, а также один-два римских чиновника и, не исключено, отряд солдат, посланный Пилатом. Но почему большинство современных читателей представляют себе именно такое число — от десяти до тридцати человек? Несомненно, это связано с фразой так называемой Авторизованной Версии «отряд воинов» (Ин. 18, 3). В других переводах Библии фигурируют столь же неконкретные формулы. И тем не менее слово «отряд» означает примерно столько, то есть не более тридцати человек.

Понятно, что читатели-католики не читают Авторизованную Версию Нового Завета. Вплоть до недавнего времени, в строгом соответствии со строгой католической догмой, они были обязаны, под страхом телесного наказания, читать латинский перевод Библии — так называемую Вульгату. Но в Вульгате, как и в более современных переводах, термин, используемый для обозначения тех, кто пришли арестовать Иисуса, переведен вполне точно — более точно, чем в протестантских версиях. Иисуса, оказывается, арестовал не некий отряд, а «когорта».(5) Что это — педантичное несоответствие или же за этим кроется нечто более существенное?

Если обратиться к греческому переводу, в нем фигурирует слово «спейран» (speiran), представляющее собой точный перевод латинского «когорта». В современном английском языке термин «когорта» имеет достаточно широкое значение и обозначает большое, но не конкретизированное число воинов. Но для авторов и ранних переводчиков Евангелий это был весьма точный термин, обозначающий вполне конкретную величину. Подобно тому, как современные армии включают в свой состав роты, батальоны, полки, бригады и дивизии, римская армия также имела весьма сложную структуру, в которую входили Центурии, когорты и манипулы. В частности, римский легион был несколько более крупной боевой единицей, чем бригада современной британской армии: в его составе насчитывалось около 6000 воинов. Когорта составляла одну десятую легиона; ее численность — около 600 воинов. Это — в регулярной римской армии. Что же касается когорты вспомогательных сил подобия тех, что были размещены в Святой земле, то ее численность составляла по меньшей мере 500 воинов, а в некоторых случаях — до двух тысяч, из которых семьсот шестьдесят воинов составляла пехота, и тысяча двести сорок — всадники.

И здесь наш читатель вправе задать несколько простых и вполне логичных вопросов. Возможно ли допустить, что Пилат, как и любой другой военный губернатор в подобной ситуации, послал в Гефсиманский сад 500 или 600 воинов с единственной целью — арестовать одного человека — одинокого пророка, проповедовавшего любовь, которого сопровождали всего каких-то двенадцать учеников? Такое предположение представляется совершенно невероятным. Это был бы не просто смехотворный пример перестраховки, пальбы из пушки по воробьям. Это могло быть воспринято как открытый призыв к общественным беспорядкам. Если, конечно, эти беспорядки уже успели вспыхнуть, и когорта была направлена на их подавление.

Теперь давайте попытаемся представить себе пять или шесть сотен солдат, толпящихся в Гефсиманском саду. При этом необходимо иметь в виду, что незадолго перед этим Иисус приказал своим ученикам обзавестись мечами. И, как помнят читатели, один из этих учеников, Симон Петр, повел себя весьма решительно, отрубив мечом ухо слуге первосвященника. Из этих разрозненных деталей начинает складываться картина неких крупномасштабных событий: появления в Гефсиманском саду неких значительных сил — куда более крупных, чем это принято считать, многократно превосходящих «отряд воинов». Совершенно очевидно, что в Гефсиманском саду происходили достаточно крупные народные волнения. Там вполне могли происходить вооруженные столкновения. Но, независимо от того, были ли это боевые столкновения, или нет, сложившаяся ситуация несомненно воспринималась как военная угроза римской администрацией, которая отреагировала на нее во всеоружии имевшихся в ее распоряжении средств.

Арест Иисуса в Гефсиманском саду никоим образом не был малозаметным делом, в котором участвовал небольшой «отряд»[44] из одной или двух дюжин воинов, пришедших, согласно традиционной версии, чтобы арестовать одного пророка. Некоторые богословы уже давно обращали внимание на «нестыковку» числа воинов и людей, бывших с Иисусом. Это часто повергало их в замешательство. А один автор, пытаясь объяснить появление целой когорты солдат в Гефсиманском саду, с пафосом заявил: «Какое признание могущества Иисуса!»

5

КУМРАН И ДВИЖЕНИЕ САДДУКЕЕВ

Из кого же конкретно состояли последователи Иисуса? Из кого состояли те толпы, которые при Его входе в Иерусалим приветствовали Его как сына Давидова, законного царя, помазанника, то есть Мессию? Кто из обширного населения Святой земли той эпохи мог проявлять живой интерес к успеху этого начинания? Кто оказывал поддержку Иисусу?

Понятно, что даже указанные в письменных источниках и названные по именам люди из ближайшего окружения Иисуса представляли собой широкий и весьма различный общественный спектр. По всей видимости, Иисус успел заручиться широкой поддержкой людей из радикально враждебных социальных классов и слоев, диаметрально противоположных по финансовым возможностям и уровню образования. Как мы уже отмечали, в их числе был и целый ряд политических экстремистов. Кроме них, там были и бедные крестьяне с холмов Галилеи, и рыбаки — возможно, бедные, не исключено — зажиточные, — с берегов Галилейского озера. Были среди них и богатые женщины, мужья которых занимали важные посты в администрации. Были и влиятельные и облеченные властью горожане Иерусалима, такие, как Никодим и Иосиф Аримафейский. Были и люди, предоставлявшие им кров и ночлег, например в Вифании, имевшие дома достаточно внушительных размеров, чтобы в них могли разместиться хотя бы ближайшие ученики и последователи Иисуса. Наконец, Его сопровождало немало всякого рода бродяг и бездомных, которые собрались к Нему со всей Галилеи и Иудеи. В каких же отношениях все эти толпы и индивидуальности находились с иудаизмом I в. н. э.? Как они вписывались в его контекст? Чем конкретно они отличались — если отличались вообще — от «остальных евреев», настроенных по отношению к ним порой враждебно, а порой проявлявших явные симпатии, — словом, всех тех, кто составлял фон той эпохи? Насколько реальной была их готовность взяться за оружие, чтобы восстановить на престоле законного царя Израиля?

САДДУКЕИ И ФАРИСЕИ

Во времена Иисуса Святая земля буквально кишела различными религиозными течениями, всевозможными сектами и культами, большое число которых появилось из-за рубежа в результате римской оккупации Палестины. Римские культы, в частности культ Юпитера, были, так сказать, трансплантированы в Палестину, равно как и официальное почитание императора, бывшее важной составной частью государственной религии Рима. Многочисленные религии, культы, секты и мистические школы из других частей Римской империи — Греции, Сирии, Египта, Месопотамии и Малой Азии — также нашли дорогу в Святую землю, пустили в ней корни и даже местами процветали. Так, например, почитание Богини-Матери — в образе египетской Исиды, финикийской Астарты, греко-кипрской Афродиты, месопотамской Иштар и малоазийской Кибелы — нашло в Палестине немало местных приверженцев. Кроме того, в русле самого иудаизма сохранились пережитки политеистического культа Богини, культа в честь древней хананейской богини Мириам, или Рабат. Достаточно сказать, что в Галилее иудаизм не смог утвердиться вплоть до 120 г. до н. э. и там сохранялись многие пережитки доиудейских культов. Кроме того, существовали в Палестине и такие формы иудаизма, которые отказывались признавать сами иудеи, в частности — раскольническое вероучение самарян, жителей Самарии[45], утвёрждавших, что именно их версия иудаизма является единственной чистой верой. Наконец, в довершение всей этой религиозной путаницы, существовало большое число различных школ или сект — и даже, насколько мы можем судить — сект внутри сект, которые и составляли ортодоксальное иудейство той эпохи, если, конечно, тогда действительно существовало хоть какое-то подобие ортодоксии. (1) Среди этих школ и направлений христианская традиция, пусть даже по названию, знает школы саддукеев и фарисеев.

Саддукеев — или, во всяком случае, главную их ветвь — следует рассматривать в первую очередь в связи с официальным храмовым жречеством (первосвященниками, Храмом и ритуальными жертвоприношениями[46], совершавшимися в самом Храме). Саддукеи составляли своего рода жреческую касту. Они наводнили храм своими прислужниками и функционерами. Вся система взглядов саддукеев была сосредоточена на Храме, ритуалах и посвящениях, совершавшихся в нем. И когда в ходе подавления римлянами восстания в Иудее, вспыхнувшего в 66 г. н. э., Храм в VII был разрушен, официальная элита саддукеев прекратила существование. В итоге она не оказала практически никакого влияния на дальнейшие события и развитие иудаизма.

Перед самым своим концом саддукеи занимали многие важные гражданские и административные посты в Иудее. Это неизбежно подразумевало компромиссы и соглашательство с Римом. И действительно, как только их прерогативы и интересы жреческой касты оказывались в опасности, саддукеи с готовностью шли на уступки. Они сильно дискредитировали себя своим сотрудничеством с римлянами, идя на сговор с оккупантами. В секулярных вопросах, не касающихся религии, саддукеи выступали людьми широких взглядов, образованными космополитами, сумевшими адаптироваться к греко-римским ценностям, нравам и обычаям Римской империи. Они настолько преуспели в этом, что их формальные враги порой воспринимали их как лояльных коллаборационистов. И хотя они особо подчеркивали важность чистоты религии и соблюдения всех ее заповедей, их позиции в других сферах с полным правом можно сравнить, ну, скажем, с позицией режима Виши в оккупированной Франции в годы Второй мировой войны.

Для фарисеев религия была чем-то более гибким, подверженным динамике, изменениям и эволюции, не столь жестким, как для саддукеев, сосредоточенным на Храме и его ритуалах. Поэтому фарисеи сумели пережить разрушение Храма и послужили той почвой, на которой впоследствии вырос раввинистический иудаизм. И если описание саддукеев в Евангелиях не лишено определенной исторической достоверности, изображение фарисеев часто сознательно искажено. Ни один ответственный ученый-библеист в наши дни не станет отрицать тот факт, что фарисеи в христианской традиции неизменно подвергались уничижительной критике. Между тем величайшие представители иудаистической мысли во времена Иисуса, в частности знаменитый книжник Гиллель[47], были фарисеями. По мнению большинства современных экспертов, Сам Иисус также рос и воспитывался в среде, близкой к фарисеям. Большая часть Его учения и большинство приписываемых Ему изречений хорошо согласуются со взглядами фарисеев. Действительно, ряд наиболее известных изречений Иисуса представляет собой парафразы, а временами и прямые цитаты из Гиллеля. Так, например, именно Гиллелю принадлежит афоризм: «Не делай своему ближнему того, чего не хотел бы получить сам»[48].

Иисус был подвергнут преследованию — и, по нашему мнению, совершенно справедливо — как лицо, представляющее прямую угрозу Риму, и именно в этом качестве был казнен. Он был под подозрением как человек, осуждающий первосвященников и бросивший вызов самому Храму как особому культовому учреждению. Вследствие всего этого саддукеи, поступившиеся частью своих интересов и благодаря компромиссу с римлянами получившие особые властные прерогативы в Храме, реагировали на проповедь и выступления Иисуса именно так, как это описано в Евангелиях. В то же время фарисеи пополнили ряды сторонников Иисуса некоторыми наиболее верными и ревностными Его последователями[49] и были в числе первых, признавших Его истинным Мессией.

АСКЕТЫ ЕССЕИ

Третьим крупнейшим течением в иудаизме в ту эпоху было движение ессеев, наши представления о котором выглядят гораздо более туманными и неконкретными. Вплоть до середины XX в. большая часть сведений о ессеях была заимствована из двух трудов современных им историков — Плиния Старшего[50] и Филона Иудея, а также из книг писателя конца I в. н. э. Иосифа Флавия, которые порой весьма и весьма недостоверны. Однако после открытия в конце 1940-х гг. знаменитых Свитков Мертвого моря исследователям впервые в истории стал доступен обширный корпус материалов о ессеях, и теперь мы имеем возможность судить о ессеях исходя из их собственных взглядов.

Надо сразу сказать, что и в своем образе жизни, и в религиозных воззрениях ессеи отличались куда большей строгостью и ригоризмом, чем саддукеи и фарисеи. Они придерживались куда более мистически окрашенных взглядов, и во многом близки к разного рода мистическим школам, имевшим широкое распространение в Средиземноморье в ту эпоху. В отличие от других школ иудаизма ессеи, по всей видимости, придерживались веры в реинкарнацию[51]. Они испытали на себе древнеегипетское и греческое влияние и в целом ряде пунктов были весьма близки последователям Пифагора — пифагорейцам[52]. Ессеи поощряли интерес к медицине и целительству и создавали трактаты о терапевтических свойствах трав и камней. Кроме того, они уделяли большое внимание тому, что на современном языке принято называть «эзотерическими учениями», такими, как астрология, нумерология и тому подобные дисциплины, из которых впоследствии сформировалась каббала. И все усвоенное ими из других культур и традиций ессеи стремились применить и использовать в специфически иудейском контексте. Тот же Иосиф Флавий в «Иудейской войне», в частности, писал о них: «Некоторые из них утверждают, что после многолетнего изучения священных книг, всевозможных очищений и изучения изречений пророков они обретают способность предсказывать будущее; в самом деле, их предсказания почти всегда оказываются верными».

Для нас же наиболее важным аспектом верований ессеев был их напряженный апокалиптизм. Они утверждали, что близятся последние времена и приход Мессии неизбежен. Впрочем, ожидания пришествия Мессии в те дни назрели во всей Святой земле. Но, как утверждает профессор Фрэнк Кросс, «ессеи были лишь хранителями, а ни в коей мере не создателями апокалипсической традиции иудаизма». Судя по материалам, ставшим доступными во второй половине XX в., видно, что ессеи имели более свободную и гибкую организационную структуру, далеко не столь централизованную, как у саддукеев и фарисеев. Далеко не все ессеи придерживались одинаковых воззрений. Главное, что их объединяло, — это, в первую очередь, мистическая ориентация, вера в возможность прямого личного общения с Богом, а не скрупулезная приверженность догмам и букве Закона. Подобные взгляды, естественно, делают, по сути, излишней особую роль священника как посредника, интерпретатора между Богом и человеком. Как следствие этого ессеи, подобно большинству других мистических сект в истории, проявляли безразличие, если не сказать открытую враждебность к институту священников.

Несмотря на последние открытия, связанные с ессеями, с ними до сих пор ассоциируются четыре давних заблуждения. Согласно одному из них, они селились исключительно в пустынях, в изолированных общинах, во многом напоминающих монастыри. Считается, что их общая численность была очень невелика. Считается, что они строго придерживались безбрачия. Наконец, четвертое заблуждение гласит, что они избегали всякого насилия, будучи педантичными приверженцами пацифизма.

Исследования, осуществленные после открытия Свитков Мертвого моря, показали, что все эти взгляды являются глубоко ошибочными. Ессеи селились не только в глухих пустынных общинах, но и в крупных городах, где владели не только собственными домами, но и приютами для своих многочисленных странствующих собратьев и прочих бездомных. Действительно, сеть ессейских домов и целых кварталов[53] была достаточно широкой и использовалась весьма эффективно. Такие дома, как правило, удачно вписывались в окрестные кварталы, и благополучие их обитателей зиждилось на солидной основе — коммерции, ремеслах и торговле. Ессеи, как показывают целые кварталы принадлежавших им построек, были куда более многочисленными, чем это принято считать. И действительно, явные следы присутствия ессеев по всей Святой земле в ту эпоху свидетельствуют о том, что их конгрегация была гораздо более многочисленной, чем несколько конклавов аскетов, обосновавшихся в пустыне, вдали от мира.

Утверждение о том, что ессеи якобы придерживались безбрачия, восходит к Иосифу Флавию. Однако даже он явно противоречит сам себе, говоря, что среди ессеев было немало состоявших в браке. Что же касается Свитков Мертвого моря и других достоверных материалов о ессеях, в них нет никаких упоминаний о безбрачии. Наоборот, среди Свитков Мертвого моря, найденных на развалинах Кумранской общины, найдены особые правила, касающиеся тех членов секты, которые состояли в браке и имели детей. На соседнем кладбище, граничащем с восточной стеной Кумранской общины, найдены захоронения женщин и детей.

Что же касается мнения, будто ессеи избегали всякого насилия, то существуют важные свидетельства, опровергающие его. После захвата и разрушения Иерусалима римлянами в 70 г. н. э. оккупанты целенаправленно подавили все очаги сопротивления израильтян, за исключением одного-единственного — крепости Масада на берегу Мертвого моря. И лишь в 73 г. н. э., десятками умирая от голода и не в силах противостоять угрозе штурма со стороны римлян, защитники крепости совершили массовое самоубийство.

Считается, что защитниками крепости Масада были зилоты. Иосиф Флавий, лично присутствовавший при осаде крепости, называет их сикариями. На протяжении двух с лишним лет защитники Масады успешно отражали атаки римских войск, во главе которых стояли опытные полководцы, командовавшие дисциплинированными воинами и имевшие сложную осадную технику. В ходе боевых действий осажденные наносили нападавшим тяжелые поражения, показав себя отважными и искусными воинами — не неопытными ополченцами, но настоящими профессионалами, вполне сопоставимыми по уровню военного мастерства со своими врагами — римскими легионерами. В своем рассказе о взятии крепости Иосиф говорит, что пережить осаду смогли лишь две женщины и пятеро детей, спрятавшихся в «подземных пещерах». Именно его перу, по всей видимости, принадлежит рассказ о пламенной речи, произнесенной вождем осажденных перед тем, как те совершили массовое самоубийство. Неудивительно, что его речь в значительной мере носила националистический характер. Однако в целом ее тональность была преимущественно религиозной. А религиозная ориентация, выраженная в ней, по духу совершенно ессейская.

Многочисленные археологические свидетельства подтверждают эту точку зрения. Когда в 1960-е годы на развалинах крепости Масада проводились раскопки, были найдены документы, аналогичные обнаруженным в общине ессеев в Кумране. Между тем кумранские ессеи отнюдь не были столь кроткими пацифистами. В их общине была найдена кузница для изготовления оружия. Наконечники стрел и тому подобные предметы, обнаруженные среди кумранских руин, свидетельствуют, что обитатели Кумрана также давали римлянам вооруженный отпор.

Известно, что учение Иисуса во многом близко взглядам фарисеев. Но еще ближе оно к воззрениям ессеев. Вряд ли можно сомневаться, что Иисус был знаком с учением и практикой ессеев, — в том числе и, как пишет Иосиф Флавий, «постоянное участие в диспутах с пророками». Более того, Иисус, возможно, и сам бы ессеем. Он наверняка прошел на предварительном этапе, перед Своим выходом на общественное служение, нечто вроде обучения у ессеев. В этой связи необходимо упомянуть о так называемом Мессианском уставе[54] ессеев, найденном в Кум-ране. Согласно этому уставу, все мужчины общины должны ожидать, пока им не исполнится двадцать лет, прежде чем вступать в брак. По достижении тридцатилетнего возраста они считались вполне зрелыми и принимали посвящение, занимая в секте более высокое положение. Итак, является ли простым совпадением тот факт, что Иисус, по преданию, вышел на общественное служение именно в возрасте тридцати лет?

СЫНЫ САДОКА

Помимо саддукеев, фарисеев и ессеев, в широком русле иудаизма во времена земной жизни Иисуса существовал целый ряд менее известных течений и сект, две из которых в последние три десятилетия привлекают к себе особое внимание ученых-библеистов. Первая из них — это секта, известная под названием «Сыны Садока». У садокитов, на первый взгляд, было настолько много общего с ессеями, что их практически можно отождествить с последними. По меньшей мере один авторитетный автор (Р. Эйзенман) утверждает, что Иисус и его последователи были садокитами. Другие же настаивают, что между ними существовали явные различия.

Другая весьма заметная подсекта, привлекшая к себе внимание специалистов по библеистике, была известна очень давно, но — под другим названием. Ее по традиции называют «первоначальная церковь», «ранняя церковь» или «иерусалимская церковь (община)». Ее члены называли себя назареями.

Доктор Хью Шонфилд использует в отношении нее традиционный термин «партия назареев». Эта «партия» состояла исключительно из ближайших последователей Иисуса.

Существование таких подсект, как садокиты и назареи, неоднократно вызывало путаницу и разногласия в терминах среди ученых-библеистов. Дело в том, что Иисус, бесспорно, был назареем. В то же время Он, видимо, мог быть и садокитом. Но означает ли это, что назареи и садокиты суть одно и то же? А если да, то как же тогда быть с очевидными фарисейскими аспектами в Его учении? И как нам быть с явными следами Его ученичества у ессеев? Быть может, сами ессеи были лишь одним из направлений в рамках единого, более широкого движения? Подобные вопросы привели к путанице. Эта путаница со всеми явными противоречиями внутри нее существенно затрудняет восприятие политической и военной деятельности Иисуса. Дело усугубляется еще и тем, что все попытки ученых провести четкие разграничения между различными религиозными деноминациями отвлекли внимание от важности именно политической ориентации зилотов.

В 1983 г. вышло в свет новое исследование Роберта Эйзен-мана, председателя отдела религиозных исследований Калифорнийского университета в г. Лонг-Бич. Труд Эйзенмана носил весьма необычное название — «Маккавеи, садокиты, христиане и Кумран». Однако он внес немалый вклад в развенчание указанной неразберихи с терминами и, на наш взгляд, и сегодня остается наиболее серьезным исследованием по этой теме. Хотя изложение конкретных свидетельств выглядит очень сложным, выводы являются не только вполне убедительными, но и очаровательно простыми. Действительно, Эйзенман сфокусировал, образно говоря, луч фонарика на простоте ситуации, казавшейся прежде крайне сложной.

Работая с оригиналами документов и беря под сомнение достоверность комментаторов, излагающих события, так сказать, из вторых рук, таких, как Иосиф Флавий, Эйзенман рассматривает различные названия, которые члены Кумранской общины — то есть авторы Свитков Мертвого моря — использовали в отношении самих себя. Это привело его к заключению, что Сыны Света, Сыны Истины, Сыны Садока, или цаддиким (садокиты), Люди Мелхиседека (согласные в окончании «с-д-к» суть варианты имени Садок), эвиониты (нищие), хас-сидим (хасиды, т. е. ессеи) и ноцрим (назореи) — это всего лишь разные названия одного и того же движения, не разные группы, а всего лишь различные метафорические обозначения или «псевдонимы» одного и того же явления. Главной целью этого движения, по всей видимости, была ориентация на восстановление династической преемственности высшего храмового священства. В Ветхом Завете первосвященник обоих царей, Давида и Соломона, именовался Садок, и сегодня трудно понять, это имя было или официальный титул. Садок, согласно преданию, тесно связан с Мессией — помазанником, то есть законным царем. И, что еще более важно, он ассоциируется с Мессией из дома Давидова.

Как показал Эйзенман, вопрос о легитимном статусе первосвященников — Садока или садока — был впервые поднят Маккавеями, представителями последней династии иудейских царей, правивших в Израиле с середины II в. до н. э. до воцарения Ирода Великого и начала римской оккупации. (Как мы уже говорили, Ирод пытался узаконить свое положение, женившись на царевне из дома Маккавеев, а затем убив ее и ее сыновей, чтобы династия Маккавеев пресеклась.) И именно во времена правления Маккавейской династии, как проследил Эйзенман, возникло то движение, которое набрало силу во времена Иисуса Христа и в последующие годы. Эйзенман также установил, что название «саддукеи» — это на самом деле вариант или, возможно, искажение слова «Садок» или «саддиким». Другими словами, первоначально саддукеи были элитой храмового священства, тесно связанной, по крайней мере, с самой идеей ожидания прихода законного Мессии из дома Давидова.

Однако после воцарения Ирода[55], утверждает Эйзенман, большинство саддукеев — тех самых саддукеев, которых мы знаем по библейским источникам и книгам Иосифа Флавия, — предали свои исконные обязанности и пошли на компромисс с узурпатором. Это предательство, по-видимому, привело к возникновению широкой оппозиции, в рядах которой были священники-«фундаменталисты», открыто враждовавшие со своими собратьями, угодничавшие перед незаконным царем. С одной стороны, существовали так называемые Иродовы саддукеи, которые крепко держались за свои храмовые привилегии и особые полномочия в правление Ирода, а после его смерти с готовностью перешли на службу к римской администрации. С другой стороны, довольно быстро возникло движение «истинных» саддукеев, саддукеев-«пуристов», состоявшее по большей части из тех саддукеев, которые не желали участвовать в предательском коллаборационизме с оккупантами и остались верны идее Мессии из Дома Давидова. Именно эти саддукеи и стали впоследствии ессеями, садокитами или цаддиким, и эта путаница в терминах порой вводит в заблуждение серьезных исследователей.

Но на этом аргументация Эйзенмана далеко не исчерпывается. Напротив, он относит к этому движению и зилотов. Зилоты приняли это название, потому что хотели подчеркнуть свою «ревность в законе». Эта фраза является своего рода ключом, посредством которого можно охарактеризовать приверженцев рассматриваемого оппозиционного движения. Она встречается в целом ряде конкретных и крайнее важных контекстов, от времен правления Маккавеев до середины I в. н. э. Так, первосвященник в царствование Иуды Маккавея (умершего в 160 г. до н. э.) именовался цадиком и считался «ревнителем закона». Маттафия, отец Иуды Маккавея[56], призвал всех, «кто ревнует по законе и стоит в завете», последовать за ним. Маттафия увел своих последователей в горы, где возник опорный пункт восставших.


Мессианское наследие

От хасидеев к христианству и раввинистическому иудаизму.

Иуда Галилеянин, которого обычно принято считать основателем зилотского движения на заре христианской эры, также был «ревнителем закона», и его поддерживал первосвященник по имени Садок. В книге Деяния святых Апостолов (Деян. 21, 20) упоминаются иерусалимские назареи, так называемые «первохристиане», которые прямо названы «ревнителями закона»[57]. Греческий текст Деяний звучит еще более красноречиво. В нем эти люди именуются «ревнители закона», то есть, другими словами, зилоты.

Плодом этого движения явилось образование особого рода потомственного фундаменталистского священства, связанного с идеалами прихода Мессии из Дома Давидова и просуществовавшее с середины II в. до н. э. вплоть до периода, запечатленного на страницах Евангелий и Деяний Апостолов. Эти священники вели открытую войну с римлянами. Столь же яростно враждовали они и с «Иродовыми» саддукеями. В зависимости от характера их действий в данный момент, а также от идеологической ориентации хрониста этих священников могли называть по-разному: зилотами, ессеями, садокитами и целым рядом других терминов, в том числе и «преступниками» и «разбойниками», как звали их враги. Ессеи вовсе не были этакими пассивными мистиками. Напротив, их взгляды, как подчеркивает Эйзенман, были «яростно апокалипсическими» и составляли своего рода богословское обоснование и оправдание тех жестоких акций, которые порой совершали зилоты. Следы такой же неистовости — как богословско-религиозной, так и политической — можно обнаружить и в деятельности Иоанна Крестителя и Самого Иисуса. Эйзенман идет еще дальше, доказывая, что семьи Иисуса и Иоанна Крестителя, вполне возможно, были связаны с Иудой Галилеянином, предводителем зилотов в годы детства Иисуса.(2)

ОТ ХАСИДЕЕВ К ХРИСТИАНСТВУ И РАВВИНИСТИЧЕСКОМУ ИУДАИЗМУ

Если Эйзенман прав — а имеющиеся свидетельства явно говорят в его пользу, — то путаница вокруг понятий и терминов легко устраняется. Ессеи, садокиты, назореи, зилоты и прочие оппозиционные группировки и течения представляют собой всего лишь разные названия — или в крайнем случае разные проявления — одного и того же движения, распространившегося с середины II в. по всей Святой земле и захватившего часть Сирии. Названия, повергавшие ранее в замешательство ученых, по сути дела, представляют собой различные варианты названия одной и той же, говоря современным языком, политической партии или, самое большее, широкого спектра группировок и лиц, объединившихся в рамках единого движения, например, движения Сопротивления во Франции в годы фашистской оккупации страны. По мнению Эйзенмана, между зилотами и назореями, ессеями и садокитами нет никакой разницы. Но даже если некие различия между ними и были, все эти группировки объединяла общая вовлеченность в общее крупномасштабное движение, причастность к возвышенной идее — освобождению своей родины от римской оккупации и восстановлению старой израильской монархии вместе со старинным легитимным священством. И если Иисус был законным претендентом на царский престол, все эти течения могли объединиться вокруг Него, Его семьи и окружения.

Назореи, или назаряне, так называемые (и, надо признать, неверно) «первохристиане» или «ранняя церковь» — по всей видимости, в плане вероучения не отличались от группировок, известных как ессеи или садокиты. И если между ними и существовали какие-то различия, то они сводились главным образом к их членам: конкретным личностям и персонажам. Мы не знаем имен хотя бы главных представителей ессеев и садокитов. Зато нам известны имена тех, кто принадлежал к партии назареев. Это были люди, либо знавшие Иисуса лично, либо получившие сведения о нем, так сказать, из вторых и третьих рук. Но, за исключением этого, назареи были практически неотличимы от более широкого движения, частью которого они являлись. Таким образом, партию назареев следует рассматривать не в качестве отдельной группировки, а в качестве ядра — своего рода штаба, тайного совета или даже кабинета министров.(3)

Теперь нам предстоит поближе познакомиться с этим «кабинетом», его деятельностью, виднейшими представителями и судьбой, постигшей их, а также развитием событий, которые упорно пытались скрыть от нас и апостол Павел, и официальная история.

6

ФОРМИРОВАНИЕ ХРИСТИАНСТВА

Помимо самих Евангелий, наиболее важной книгой Нового Завета являются Деяния Святых Апостолов. Действительно, существует целый ряд аспектов, в которых Деяния, особенно для историков, представляют даже больший интерес, чем Евангелия.

Евангелия, как мы уже говорили, являются весьма ненадежными историческими документами. Первое из них[58], Евангелие от Марка, было составлено не ранее 66 г. н. э., а по всей вероятности — несколько позже.(1) Все четыре Евангелия повествуют о времени задолго до их написания и отстоят от описываемых событий на шестьдесят — семьдесят лет. Они не уделяют сколько-нибудь серьезного внимания историческому фону, сосредоточив основной акцент на личности Самого Иисуса и Его учении. Это — поэтические, вдохновенные произведения, а не исторические хроники. В сравнении с ними Деяния Апостолов, несмотря на крайнюю сбивчивость точек зрения, сохраняют тем не менее немало признаков исторического документа, рассказа о том, «что было на самом деле» в рамках данного исторического контекста. Они (Деяния) излагают события в более или менее достоверной манере. По всей видимости, они подверглись куда менее основательной «редакторской» правке, чем Евангелия. В Деяниях, по всей видимости, отражено личное восприятие описываемых событий. К тому же эта книга была написана либо вскоре после изложенных в ней событий, и притом — одним из тех, кто сыграл в них заметную роль, либо, что более вероятно, — кем-то из тех, кто был их непосредственным очевидцем. (2)

Период, охватываемый повествованием книги Деяний, начинается вскоре после Распятия Иисуса и завершается где-то между 64-м и 70 гг. н. э. По мнению большинства ученых, сама книга была составлена между 70-м и 95 г. н. э. Таким образом, она, грубо говоря, является современницей наиболее ранних Евангелий, если не предшествует им по времени создания.

Автор Деяний Апостолов называет себя человеком по имени Лука, и современные ученые поддерживают традиционное мнение о том, что этот Лука — одно и то же лицо с автором третьего Евангелия. Сегодня уже трудно установить, является ли этот Лука тем самым «Лукой, врачом возлюбленным» (Кол. 4, 14), о котором упоминает, находясь в тюрьме, апостол Павел, но большинство комментаторов готовы признать тождественность этих фигур.

Повествование, созданное Лукой, — это в первую очередь рассказ о св. Павле. Совершенно ясно, что Лука лично знал апостола Павла, и это — при том, что ни он, ни авторы Евангелий не знали и не видели Иисуса. Именно благодаря Луке мы знаем об обращении и миссионерской проповеди апостола Павла. В то же самое время именно от Луки читатель узнает немало информации о партии назареев. Наконец, книга Деяний содержит более или менее достоверный исторический материал о диспуте между апостолом Павлом и лидерами партии назореев — диспуте, кульминацией которого стало не больше, не меньше, как создание новой религии. Именно таков исторический фон, на котором разворачиваются события, описанные в Деяниях Святых Апостолов.

Иоанн Креститель, по всей видимости, был казнен по приказу несколько позже 28 г. н. э., но не ранее 35 г. н. э. Распятие Самого Иисуса датируется по-разному, в период между 30 и 36 гг. н. э. Оно, по-видимому, произошло уже после смерти Иоанна. В то же время распятие не могло иметь место после 36 г. н. э., поскольку именно в этом году Понтий Пилат был отозван в Рим.(З)

В 35 г. или в самом начале 36 г. н. э. вспыхнуло восстание в Самарии, которое возглавил некий самарийский мессия. Восстание было жестоко подавлено, и в ходе репрессий многие самаряне, включая и их лидеров, были казнены. В то же самое время усилились преследования ближайших последователей Иисуса. Так, например, именно в 36 г. н. э. в Иерусалиме был побит камнями и принял смерть первый мученик христианства — архидиакон Стефан, после чего многие назореи спешно покинули город. В то же время — спустя примерно год-полтора после смерти Иисуса — его последователи распространились по всей Иудее и за ее пределами, и их численность быстро возрастала, так что Павел[59], действуя от имени и по поручению саддукейских священников, отправился с отрядом в Дамаск (Сирия) на борьбу с тамошними христианами. Другими словами, в Сирии уже существовали анклавы назореев и существовала угроза их дальнейшего распространения. Сирия, естественно, не являлась частью Иудеи. Иудейские власти могли проникать только на север Сирии, да и то — с разрешения римской администрации. И если римляне разрешили столь дальнюю карательную акцию, это означало, что Рим почувствовал угрозу для собственной безопасности. Более того, если уже на раннем этапе распространения новой веры значительные анклавы назореев существовали в столь отдаленным землях, как Сирия, невозможно игнорировать возможность того, что они существовали там еще при жизни Иисуса и процветали во время Его казни.

К 38 г. н. э. назореи-эмигранты, а возможно, и целые общины изгнанников, распространившиеся вплоть до Антиохии, открыто провозгласили Иисуса Мессией, не Сыном Божиим, а просто законным царем — помазанником. Именно там, в сирийской столице Дамаске, в отношении их впервые прозвучал новый термин — христиане[60]. До тех пор они именовались назореями. Но и после этого они еще на протяжении многих лет повсюду, особенно в Иерусалиме, продолжали именоваться назареями.

В 38 г. н. э. в самом Иерусалиме уже существовала сложившаяся община назареев. Благодаря усилиям позднейших христианских хронистов эта административно-иерархическая структура стала именоваться «первоначальной», или «ранней Церковью». Ее наиболее знаменитым деятелем был, разумеется, Петр. Однако на самом деле ее официальным главой — факт, который позднейшая традиция сознательно игнорировала, — был брат Иисуса, известный впоследствии как Иаков брат Господень, или Иаков Праведный. К тому времени Мария Магдалина, Богоматерь и другие лица из ближайшего окружения Иисуса уже исчезли из Иерусалима, и в письменных источниках о них уже более нет никаких упоминаний. Вполне резонно предположить, что позднейшие гипотезы об их судьбе верны и что они отправились в изгнание. Для нас же наиболее значительным представляется тот факт, что главой «Церкви» в Иерусалиме был не Петр, а Иаков, брат Господень. Совершенно очевидно, что в данном случае сработал принцип родственной преемственности. И вряд ли можно считать случайным совпадением, что Иаков носил прозвище Садок[61] — Праведный. (4)

ПАРТИЯ НАЗАРЕЕВ

Сам Иисус, разумеется, не имел намерения учреждать некую новую религию. Не имели таких намерений и Иаков, и вся иерусалимская община назареев. Они, как Иисус, пришли бы в ужас от самой этой идеи, сочтя ее вопиющим кощунством. Как и Иисус, они прежде всего были набожными иудеями, исполнявшими заповеди и возносившими молитвы целиком и полностью в контексте сложившейся иудейской традиции. Если быть совсем точными, они стремились к некоторому обновлению, желали неких реформ и вполне конкретных политических перемен. Кроме того, они стремились очистить свою религию от недавно привнесенных в нее чужеродных напластований и восстановить ее в первозданной, по их мнению, чистоте. Однако они и не мечтали о создании некой новой религиозной системы, которая могла стать соперником иудаизма и, что еще хуже, его неутомимым преследователем.

Тем не менее, совершенно ясно, что партия назареев в Иерусалиме рассматривалась как весьма опасная подрывная группировка не только римлянами, но и официальными саддукейскими священниками при Храме, поскольку у назареев сразу же возникли конфликты с властями. Как мы уже отмечали, первомученик Стефан был побит камнями вскоре после распятия Иисуса, а Савл Тарсянин преследовал назареев в Дамаске. Около 44 г. н. э. Петр, затем Иоанн, а вслед за ним и все прочие апостолы были арестованы, подвергнуты допросам и получили приказ не упоминать имени Иисуса. В том же году ученик Иисуса, известный как Иаков — брат Иоанна, был арестован, подвергнут казни через отсечение головы — казни, которую было разрешено совершать только в отношении римских граждан. В следующем году непримиримые действия со стороны зилотов активизировались настолько, что римляне были просто вынуждены принять суровые ответные меры.

В 48–49 гг. н. э. римский наместник Иудеи приказывал арестовывать и распинать зилотов и назареев, не делая никаких различий между ними. Тем не менее лавина возмущений ширилась и нарастала. В 52 г. н. э. римский легат Сирии, бывший непосредственным начальником наместника Иудеи, был вынужден лично вмешаться, чтобы предотвратить дальнейшее развитие восстания.

Но, по сути дела, восстание было просто отсрочено, а не предотвращено. В 54–55 гг. н. э. военные акции мятежников вновь приняли характер настоящей эпидемии. Саддукейский первосвященник, назначенный римлянами, был убит зилотами, которые развернули крупномасштабную кампанию террора против других саддукеев, запятнавших себя сотрудничеством с римлянами. В 57–58 гг. заявил о себе новый мессия, бывший, как говорили, выходцем из еврейской общины в Египте. Пользуясь поддержкой значительного числа приверженцев в Иудее, он сумел силой захватить Иерусалим и даже на время изгнать римлян из Святой земли. Неудивительно, что это выступление было жестоко подавлено, однако волнения продолжались. И, наконец, около 62–65 гг. был схвачен и казнен Иаков, глава общины назареев в Иерусалиме.

После этого вновь среди назареев, по-видимому, вступил в силу принцип родственной преемственности. После смерти Иакова его место занял некий человек по имени Симон, которого называли двоюродным братом Иисуса. Симон на короткое время возглавил назарейскую иерархию в Иерусалиме. Но для него, как и для прочих обитателей столицы, развитие событий приняло необратимый характер. Около 65 г. Симон увел назареев из святого града. По преданию, они создали свою опорную базу в городке Пелла, расположенном к северу от Иерусалима, на восточном берегу реки Иордан.(5) Современные ученые обнаружили доказательство того, что из Пеллы назареи направились далее на северо-восток. И отдельные их группы обосновались поблизости от Междуречья Тигра и Евфрата — в регионе, находящемся сегодня на границе между Сирией и Ираком. Здесь, в этом регионе, будучи отделены от того, что превратилось в основное русло развития христианства, они сумели выжить и на многие века сохранить свои традиции. Так, согласно давнему преданию, отец пророка Мухаммеда был членом секты назареев, а сам Мухаммед[62] рос и воспитывался в атмосфере на-зарейских традиций. Одна из его жен, по преданию, была еврейкой и, согласно тому же преданию, принадлежала к секте назареев. Здесь уместно сказать, что интерпретация образа Иисуса в Коране носит типично назарейский характер.

Та поспешность, с которой Симон покинул Иерусалим, была вполне оправданной. Дело в том, что весной 66 г. н. э. в Кесарии вспыхнули крупномасштабные сражения. Вскоре после этого римские войска захватили и разрушили Иерусалим, убивая всех евреев, которых им удалось найти, включая женщин и детей. На волне возмущений местного населения, ставшей ответом на эти репрессии, священники в Храме были вынуждены отказаться от принесения официальных жертв римским богам и императору, что означало прямой вызов, после чего открытая война была уже неизбежна. Спустя примерно неделю бурных гражданских волнений Иерусалим был захвачен восставшими. Тем временем контингенты зилотов под предводительством потомков Иуды Галилеянина заняли крепость Масада на берегу Мертвого моря, вырезали римский гарнизон и начали спешно сооружать оборонительные укрепления, что помогло им выдержать вражескую осаду и продержаться вплоть до 73 г. н. э.

Ответ Рима на все эти акции поначалу был достаточно вялым. Легион, пришедший из Сирии и пополненный отрядами вспомогательных сил, отступил из Иерусалима. Его отступление носило беспорядочный характер. Воодушевленные этим успехом, восставшие приступили к организации сети опорных пунктов по всей Святой земле. Интересно отметить, что командующий одного из районов, простиравшегося от Иерусалима до морского побережья, носил имя Иоанн ессей — еще одно подтверждение того, что отнюдь не все ессеи были мирными пацифистами.

Однако к 70 г. ситуация, сложившаяся на Святой земле, была уже безнадежной для мятежников. Многочисленная римская армия повела осаду Иерусалима, до основания разрушила Храм и стерла город с лица земли. В течение последующих шестидесяти с лишним лет Святой город пролежал в руинах. Большинство его жителей были перебиты или умерли от голода. Почти всех уцелевших римляне продали в рабство. Масада продержалась еще более трех лет, но ее падение было предрешено и неизбежно.

ПАВЕЛ — ПЕРВЫЙ ЕРЕТИК

Таков был тот бурный исторический фон, на котором протекала миссионерская деятельность апостола Павла, описанная в книге Деяний. Павел появился на исторической сцене примерно через год после Крестной смерти Спасителя. Выступая под именем Савл Тарсянин и служа своего рода орудием в руках фанатично настроенных фарисеев и саддукеев, он принимал самое активное участие в преследованиях приверженцев партии назареев в Иерусалиме. Он действовал настолько активно, что, по всей видимости, был главным инициатором расправы — через побитие камнями — над Стефаном, официально именуемым первым христианским мучеником (хотя сам Стефан, разумеется, считал себя благочестивым иудеем). Сам Павел был вполне откровенен на сей счет. Он прямо утверждал, что преследовал свои жертвы «до смерти».

Вскоре после гибели Стефана Павел (на тот момент — все еще Савл Тарсянин), будучи преисполнен садистской ненависти к христианам, отправился в Дамаск, в Сирию, намереваясь расправиться с тамошними назареями. Его сопровождал целый отряд, по всей вероятности — вооруженных людей, а сам Савл имел при себе ордера на арест, выданные иерусалимским первосвященником. Как мы уже отмечали, власть иерусалимского первосвященника не простиралась на Сирию. Для того, чтобы иметь полномочия на проведение карательных акций в Сирии, он, по-видимому, должен был получить мандат от римской администрации, что показывает, что Рим был живо заинтересован в искоренении движения назареев. Ни при каких других обстоятельствах римляне не потерпели бы появления на подвластных им территориях неких военных эмиссаров, выполняющих карательные акции.

Однако палящее полуденное солнце, видимо, подействовало на него куда более сильно, чем в будущем — англичане-протестанты. На пути в Дамаск Савл пережил некий мучительный опыт, который разные комментаторы интерпретируют очень и очень по-разному: от солнечного удара до эпилептического припадка и мистического озарения (Деян. 9, 1-19; 22, 6-16). «Свет с неба» «внезапно осиял его», так что Павел, по-видимому, упал с коня, услышав «голос», раздававшийся откуда-то с неба: «Савл, Савл! Что ты гонишь Меня!»[63] Савл обратился к голосу и спросил, кто с ним говорит. И — услышал в ответ: «Я Иисус, которого ты гонишь». Затем голос повелел Павлу идти в Дамаск, где ему будет сказано, как ему действовать дальше. Когда видение кончилось и сознание понемногу вернулось к Савлу, он обнаружил, что ослеп. В Дамаске один из назарян вернул ему зрение, и тот принял крещение.(6)

Современный психолог не усмотрел бы в приключении с Савлом ничего необычного. Подобное явление действительно могло быть вызвано солнечным ударом и эпилептическим припадком. С равным успехом их можно объяснить и галлюцинацией, и истерической или психотической реакцией, или, что еще более вероятно, комплексом вины человека, чувствовавшего, что его руки обагрены кровью. Савл, однако, воспринял это как реальное явление ему Самого Иисуса, которого он, кстати сказать, прежде никогда не видел и который заставил его уверовать в Него. Савл даже отрекся от своего прежнего имени и принял новое имя — Павел[64]. Впоследствии он сделался столь же ревностным распространителем учения «ранней церкви», сколь рьяным гонителем его был еще недавно.

Около 39 г. н. э. Павел возвратился в Иерусалим. Там, согласно книге Деяний, он официально примкнул к партии назареев. Однако, судя по свидетельству самого Павла, приводимому в послании к Галатам, сторонники партии назареев приняли его без особого энтузиазма. Они относились к нему с подозрением, не вполне доверяя обращению недавнего свирепого гонителя. В Гал. 1,18–20 Павел говорит, что виделся только «с Иаковом, братом Господним». Все прочие, включая и апостолов, избегали его. Именно Иаков отправил его в Таре — проповедовать новое учение. Из Тарса Павел продолжил свои миссионерские путешествия, которые продолжались в общей сложности четырнадцать дет и охватывали практически все восточное Средиземноморье — не только Святую землю, но и Малую Азию, а также уже на европейском берегу проливов — Грецию. Вполне резонно было бы ожидать, что столь энергичная миссионерская деятельность поможет ему снискать признание глав назарейской иерархии в Иерусалиме. Однако все вышло как раз наоборот, и Павел не услышал в свой адрес ничего, кроме раздражения. Как оказалось, Иаков и прочие лидеры иерусалимской общины направили по его следам своих собственных миссионеров, чтобы дискредитировать его проповеднические усилия и скомпрометировать его самого в глазах обращенных им адептов. Дело в том, что содержание проповеди Павла весьма существенно отличалось от учения самих назареев, санкционированного Иаковом, братом Господним. Раздраженный преследованием со стороны эмиссаров Иакова, Павел, наконец, вернулся в Иерусалим, где начал широкие дебаты с лидерами. Через некоторое время, после конфликтов и трений, между Иаковом и Павлом был достигнут непростой компромисс, однако вскоре после этого Павел был арестован — или укрылся в безопасном убежище. Пользуясь преимуществами, которые давал ему статус римского гражданина, Павел потребовал, чтобы его дело было представлено на суд самого императора, и потому был, в качестве привилегированного узника, отправлен в Рим. Считается, что он погиб в Риме между 64 и 67 гг. н. э.

Если оценивать деятельность Павла в километрах проделанных им путей и затратах энергии на миссионерскую проповедь, его достижения выглядят более чем впечатляющими. Не подлежит сомнению, что Павел действовал с энтузиазмом «одержимого». Однако столь же очевидно, что его акции проходили далеко не так однозначно подвижнически, как это утверждает позднейшая христианская традиция. Согласно этой традиции, Павел изображается человеком, «преисполненным глубокой веры и сеющим семена Христова учения по всему римскому миру той эпохи». Но почему же тогда его отношения с братом Иисуса были столь напряженными? Почему у него возникли столь явные трения с назареями в Иерусалиме, некоторые из которых знали Иисуса лично и были гораздо ближе к

Нему, чем сам Павел? Почему проповедь Павла казалась назарейской элите столь провокационной, что лидеры иерусалимской общины сочли необходимым направить по его следам своих собственных миссионеров, чтобы дискредитировать его миссионерскую деятельность? По-видимому, он совершал нечто такое, чего не одобрил бы Сам Иисус.

Как мы уже говорили, ни Иисус, ни лидеры назарейской иерархии и в мыслях не имели создать новую религию. Они распространяли специфически иудейские обновленческие воззрения, адресованные исключительно иудеям. Как говорит Сам Иисус (Мф. 5,17), «Не думайте, что Я пришел нарушить закон или пророков; не нарушить пришел Я, но исполнить». Для Иакова и прочих членов назарейской общины в Иерусалиме главным было сохранение учения Иисуса и Его претензий на роль Мессии во вполне конкретном контексте эпохи — претензий на роль законного царя и освободителя. Для них не столь важен был Сам Иисус, как то, что Он говорил и кем Себя мыслил. По их мнению, Он никоим образом не намеревался превратить собственную персону в предмет культового почитания. Иисус явно не претендовал на Божественный статус.(7)

Направляя Павла и других апостолов в миссионерские экспедиции, Иаков хотел, чтобы его посланцы обращали адептов в ту форму иудаизма, которую проповедовал Иисус. «Народ Израиля» в том виде, как его понимали Иисус, Иаков и их современники, представлял собой не просто некую географическую общность. Это было широкое сообщество, включавшее в себя всех евреев независимо от того, где они конкретно проживали. Процесс обращения должен был сплотить ряды народа Израильского. Возможно даже, что Иаков рассматривал эту программу как средство создания обширного резерва сторонников, из которых, как во времена Иуды Маккавея, можно было бы сформировать сильную армию. И если бы в Святой Земле началось организованное восстание, его шансы на успех многократно возросли бы, если бы одновременно с ним подняли восстание многочисленные еврейские общины, рассеянные по всей Римской империи.

Павел либо не понимал этих целей Иакова, либо просто не Желал сотрудничать с ним. Во Втором послании к Коринфянам (2 Кор. 11, 3–4) Павел прямо заявляет, что члены Иерусалимской общины проповедуют «другого Иисуса»[65], резко отличающегося от того, которого проповедовал сам Павел. Павел, по сути дела, не выполнил ту миссию, которую возложили на него Иаков и элита назарейской общины. Для Павла учение Иисуса и его политический статус имели куда менее важное значение, чем Его Личность. И вместо обращения иудеев диаспоры в Иисусову версию иудаизма Павел проповедовал созданный им самим «языческий» культ Иисуса, а иудаизм как таковой в его проповеди отступал на второй план. По его мнению, все дело заключается в исповедании веры в Иисуса как в воплощение Бога, и такого исповедания веры достаточно для спасения. Основные требования для обращения в иудаизм, такие, как обрезание, соблюдение субботы и приверженность специфическим установлениям в отношении пищи[66], в процессе его проповеди были опущены и отошли на задний план. Иисус, Иаков и иерусалимские назареи выступали за почитание Единого Бога в строго иудейском понимании этого слова. Павел же заменил это почитание почитанием Иисуса в качестве Бога. Он понимал, что необходимо для того, чтобы превратить человека в бога, и осуществлял это куда более умело и последовательно, чем римляне, насаждавшие культы своих императоров. Павел, как он сам признавал, не претендовал на то, что повествует о реальном Иисусе — человеке, которого и Иаков, и Петр, и Андрей знали лично. В понимании Павла Иисус превратился в объект религиозного почитания — факт, который Сам Иисус, как и его брат и прочие назареи иерусалимской общины, сочли бы явным кощунством и богохульством.

Несовместимость фигур Иисуса и Павла ставит целый ряд вопросов, весьма актуальных и в наши дни. Так, например, сколько христиан сегодня имеют представление о противоречиях в учении этих двух фигур? На чем, по их мнению, основывается «христианство»? Чему конкретно учил Иисус? К чему сводилось учение Павла? И если устранить очевидные логические нестыковки и искажения исторических фактов, надо признать, что эти два учения невозможно привести к общему знаменателю.

КУЛЬТ, СОЗДАННЫЙ ПАВЛОМ

Именно благодаря Павлу, и только Павлу, начала развиваться новая религиозная система — не некое ответвление иудаизма, а его открытый соперник, ставший впоследствии его непримиримым врагом. Павел продолжал распространять свою собственную благую весть, и содержащиеся в ней элементы иудаизма претерпели радикальные метаморфозы. Новое учение перекликалось с греко-римской мыслью, языческими традициями и элементами учений целого ряда мистических школ.

По мере того, как созданный Павлом культ начал выкристаллизовываться в качестве самостоятельной религии, а не просто одного из течений иудаизма, он стал диктовать определенные приоритеты, которые не были известны при земной жизни Иисуса и которые Сам Иисус, бесспорно, отверг бы.(8) Прежде всего новый культ должен был быть в состоянии соперничать с религиями, процветавшими в районах, в которых он стремился добиться превосходства, — религиями Сирии, Финикии, Малой Азии, Греции и всего Средиземноморья и шире, за пределами Римской империи. Для этого Иисус должен был обладать определенными чертами божественности, сравниться с богами, издревле почитавшимися в этих регионах, которых Ему предстояло заместить. Примером таких божеств может служить Таммуз[67], бог древнешумерских и финикийских тайных учений. По преданию, он родился от девы, умер от раны в боку, а спустя три дня воскрес, восстав из могилы и оставив ее пустой, но — с отваленным камнем у входа. Павел хотел, чтобы Иисус был в состоянии соперничать с более древним богом, что называется, чудо в чудо. Таким образом некоторые элементы мифа о Туммузе оказались перенесенными в жизнеописание Иисуса. В этой связи важно отметить, что Вифлеем — это не только Давидов город, но древний центр культа Туммуза, где находился его жертвенник, весьма активно использовавшийся в библейские времена.

В Евангелиях можно обнаружить множество специфических деталей, происхождение которых связано не с реальными историческими событиями, а с легендами, окружающими имена Таммуза, Осириса[68], Адониса[69], Аттиса[70], Диониса[71] и Зороастра (Заратустры). Многие из этих персонажей, по преданию, пояились на свет от совокупления бога и девы. Особенно сильное влияние на развитие христианской традиции оказал митраизм[72]. Это учение проповедовало приближение конца света, Страшный суд, воскресение мертвых во плоти и второе пришествие самого Митры[73], которому предстоит победить всякое злое начало. По легенде, Митра родился в пещере или гроте, где его сразу же приветствовали пастухи и принесли ему дары. Любопытно, что в митраистских ритуалах важную роль играл обряд очищения, аналогичный крещению. Столь же важное место в митраизме занимала и совместная трапеза. Приведем фрагмент из описания ритуала митраистской трапезы, представляющий интереснейшую параллель христианству: «Тот, кто не будет вкушать тело мое и пить кровь мою, так, чтобы стать одно со мной, а я — с ним, не познает спасения»[74].

Когда этот фрагмент встретился Тертуллиану[75], одному из ранних апологетов и учителей церкви, он наставал, что это дьявол, за несколько веков до Христа, дерзнул пародировать таинство христианской евхаристии, чтобы приуменьшить важность слов Иисуса. Если это так, то в роли этого дьявола мог выступать… апостол Павел, озабоченный «промывкой мозгов». Как пишет один современный комментатор,

«Даже судя по тем сравнительно скудным сведениям о митраизме и его литургике, которыми мы располагаем, совершенно очевидно, что многие фразы Павла [в его посланиях] гораздо более напоминают терминологию персидского культа, нежели евангельскую лексику».

Но христианство должно было стать не просто конкурентоспособным, то есть предложить бога, способного отвечать чудом на чудо и сверхъестественным явлением — на сверхъестественное явление. Оно должно было показать свою респектабельность и доказать, что оно вполне допустимо в мире, являющемся составной частью Римской державы.

Между тем поначалу все обстояло совсем не так. Иисус, в строгом соответствии с римскими законами, был казнен как государственный преступник, совершивший преступление против Рима. Его ближайшие сподвижники рассматривались в качестве подрывных элементов, если не откровенных революционеров, цель которых — свержение римского владычества в Палестине. Святая земля давно стала источником постоянного беспокойства для римских властей, и после восстания 66 г. н. э. враждебность римлян в отношении иудаизма резко усилилась. Ни одна религия, в которой сохранялись следы иудейского мессианского национализма, не могла надеяться на выживание в пределах Римский империи. Вследствие этого все следы мессианского национализма необходимо было уничтожить или трансформировать.

Чтобы внедриться в римский мир и иметь возможность распространяться в нем, христианство претерпело сложную эволюцию, в процессе которой переписывало ту историческую конкретику, из которой оно возникло. Оно вовсе не намерено обожествлять бунтаря, выступавшего против Рима. Оно не намерено превозносить до небес персонажа, казненного римлянами за преступления против империи. В результате ответственность за убийство Иисуса была переложена на евреев, причем не только саддукеев, которые, занимая важные посты в администрации, действительно приложили к этому руку, но и всех жителей Святой земли вообще, которые, кстати сказать, были фанатичными последователями Иисуса. Что касается Самого Иисуса, то Он, будучи вырван из исторического контекста, превратился в аполитичную фигуру — иномирного Мессию из другого мира, не притязающего на власть кесаря. Поэтому все упоминания о политической деятельности Иисуса были либо смягчены, либо истолкованы подобающим образом, либо попросту опущены. Таким путем все следы еврейского патриотизма мессии сознательно игнорировались, превратно истолковывались или объявлялись малосущественными.

СИМОН ПЕТР

Размах и подлинные масштабы идеологического триумфа Павла над Иаковом и иерархами назарейской общины становятся более очевидными, если переместить фокус внимания на Симона Петра. Действительно, Симон Петр являет собой нечто вроде барометра в сложившейся ситуации. Его личная позиция — это почти зеркальное отражение поведения сотен адептов, которые переходили от Иакова к Павлу, от одной из обновленческих ветвей иудаизма — к все более и более автономной религии, которая впоследствии получила название христианства.

В нашей предыдущей работе мы уже описывали ближайшее окружение Иисуса, состоявшее из двух более или менее четко отличных друг от друга групп — «сторонников родословия» и «сторонников благовестил». «Сторонники родословия» представляли собой относительно узкий круг представителей аристократической или патрицианской касты, членов семьи Самого Иисуса и семей его ближайших родственников. Для этих людей главным вопросом был вопрос о легитимном наследственном преемстве, восстановлении на престоле Израиля законного царя и, когда попытка этого не удалась, сохранении чистоты царской крови. «Сторонники благовестил» были гораздо более многочисленны, составляя широкую базу движения и представляя все сословия. Их приоритеты носили более земной, ограниченный характер и отличались большей прагматичностью. Эти люди придавали главное значение учению Иисуса, которое по самой своей природе возбуждало в людях одновременно и страх, и надежду. С одной стороны, эти люди боялись ужасов ситуации, которую описывал Иисус. Их страшили перспективы надвигающегося апокалипсиса, Страшного Суда, грядущие кары и воздаяния. С другой — их вдохновляло обетование Спасителя о том, что они, как верные последователи Мессии, получат уникальное воздаяние за свою верность и понесенные ими страдания. Это переплетение страха и надежды создавало тот самый магнетический потенциал, который привлекал многих.

Судя по тому, что мы знаем о нем, Симон Петр, видимо, был типичным «сторонником благовестия». Он не производит впечатления хорошо образованного человека. По всей вероятности, он не слишком разбирался в проблемах широкого плана, будь то политика или богословие. Он не принадлежал к числу ближайшего окружения Иисуса, и многие решения принимались за его спиной и без его ведома. Как мы уже говорили, он, вероятнее всего, был воинственно настроенным националистом, не чуждым ненависти и насилия. Возможно, он был зилотом или, во всяком случае, бывшим зилотом; не исключено, что он — одно и то же лицо с Симоном Зилотом.(9) На всем протяжении общественного служения Иисуса Симон Петр всегда находился рядом с учителем, словно выполняя функции телохранителя, что нашло отражение в его прозвище-кличке — Твердый, Стойкий. И хотя он не отличался особым мужеством, он был всецело предан своему служению. Ко времени появления на политической сцене апостола Павла пост официального главы назарейской партии в Иерусалиме занимал Иаков, брат Господень. Но именно Симон Петр в равной мере благодаря миссии, возложенной на него Самим Иисусом, или благодаря своей собственной харизме, пользовался наибольшим влиянием в общине и проявлял исключительную верность Учителю.

В начале книги Деяний Симон Петр предстает фигурой, тесно связанной с Иаковом и лидерами назарейской партии в Иерусалиме. Однако затем он начинает постепенно отдаляться от них, тяготея к позиции апостола Павла. В конце книги Деяний его ориентация выглядит уже как ориентация сторонника Павла. Как и Иаков, Симон Петр поначалу был ревностным иудеем, рассматривавшим учение Иисуса исключительно в контексте иудаизма. Однако в конце своего служения Петр, как и Павел, проповедует неиудейскому, языческому миру благовестив, выходящее далеко за рамки иудаизма. По традиции, допускающей явный анахронизм, Петра принято именовать первым папой[76], то есть первым верховным главой Церкви, которой предстояло освятить торжество усилий Павла и увековечить созданное Павлом учение.

В своем романе «Иллюзионист» Анита Мэйсон рисует образ этого человека и впечатляющую картину тех испытаний, через которые пришлось пройти и Симону Петру, и другим личностям его склада. Будучи простым, необразованным рыбаком из Галилеи, он поначалу воспринял учение Иисуса буквально. Именно таким мы видим Симона Петра в Евангелиях — преданным, но чуточку простоватым, не привыкшим мыслить высокими религиозными или политическими категориями. Иисус был привязан к Петру, но едва ли можно сказать, что тот пользовался Его особым доверием. Как пишет Анита Мэйсон, Симон Петр поначалу был твердо убежден, что со смертью Иисуса мир погибнет, и наступит апокалипсический холокост[77], в котором погибнет все живое; что мятежи, о которых пророчествовали ветхозаветные пророки, охватят всю землю; что Бог снизойдет на землю, чтобы свершить Страшный Суд.

В первые дни после распятия Спасителя Симон Петр, как пишет Анита Мэйсон, видимо, пребывал в растерянности, испуганно обнаружив, что окружающий мир не погиб и стоит, как и прежде. В начале периода, описываемого в книге Деяний, его взгляды еще не претерпели особых изменений. Как и прочие назареи, он напряженно, буквально со дня на день, ожидал конца света. Однако апокалипсис был перенесен на более поздний срок, вероятно — по техническим причинам, недоступным для понимания простых смертных, но именно отложен, а не отменен. Симон Петр ни на минуту не сомневался, что конец света неминуем и близок и что он наступит еще при его жизни. Это убеждение и напряженная надежда и составляли его raison d’ntre — мотивацию и движущую силу его действий.

Но годы сменяли друг друга, а ничего катастрофического не происходило. Не было ни апокалипсического конца света, ни космического катаклизма. Более того, не происходило даже сколько-нибудь существенных изменений в политической ситуации. На престолах по-прежнему сидели марионеточные царьки, сменявшие друг друга. Надвигались гражданские волнения, не сулившие ничего, кроме вспышек насилия и нетерпимости. Все шло размеренным чередом, по большей части как и прежде, и становилось все более очевидно, что смерть Иисуса не возымела никаких последствий. Для человека страстного, каким был Симон Петр, это обещало самые мрачные перспективы. Он всецело посвятил себя вере и был безраздельно предан ей. Он без раздумий связал с этой верой свою судьбу и свое будущее, и вот теперь истинность этой веры оказывалась под большим вопросом. В душу Симона Петра, человека трезво мыслящего, начало закрадываться подозрение, что его жертвы и вера тщетны, а это для него, как пишет Анита Мэйсон, было страшнее всяких пыток и мучений. Действительность сулила ему не только утрату иллюзий, но и отчаяние, граничившее с готовностью покончить с собой. И хотя Симон Петр и продолжал проповедь нового учения, он делал это почти машинально, как завороженный, стремясь отвлечься от неопределенности и сомнений.

Для Павла фигура Симона Петра открывала поистине уникальные возможности, будучи орудием «вербовки» сторонников и убеждая их в том, во что верил сам Павел. Что же касается Симона Петра, то личность Павла для него являла собой спасительную альтернативу отчаянию. Поначалу Петр, разумеется, держался взглядов Иакова, считая проповедь Павла в высшей степени подозрительной, если не сказать — богохульной. Однако постепенно позиция Павла оказалась единственной, имевшей смысл в сложившейся ситуации. Короче говоря, позиция Павла дала Петру убедительное объяснение того, почему мир все еще не погиб, почему он вполне может простоять еще тысячу или две тысячи лет, а вера верных будет оправдана и не останется без награды. Иисус был провозглашен Единосущным Богу. А если Иисус Единосущен Богу, это означает, что царство небесное не есть нечто такое, что обязательно должно совершить свою инаугурацию на земле в ближайшем будущем. Напротив, оно суть нечто внешнее, иномирное — иная реальность, иное измерение, в которое можно надеяться попасть после смерти и обрести там блаженное успокоение. Что же касается апокалипсиса, то бишь конца света, то он может быть отложен на бесконечно долгое время, но у верующих остается несокрушимая уверенность в том, что он в конце концов наступит, а пока всех праведников ждет награда на небесах.

Благодаря этой, так сказать, рационалистической переработке концепции апокалипсиса Симон Петр обрел новую мотивацию и источник вдохновения, позволявшие ему продолжать свою проповедь и, согласно традиционной версии его жизнеописания, спокойно принять мученическую смерть. Благодаря этому гипотетическому мученичеству Симон Петр стал тем самым камнем, на котором впоследствии была основана Церковь — Церковь Павла. Позднейшая традиция a posteriori (задним числом. — Пер.) провозгласила Симона Петра первым епископом Рима и основателем папства.

Как мы уже говорили, превратности судьбы, постигшей Симона Петра, по мнению Аниты Мэйсон, отнюдь не были чем-то уникальным. Напротив, у Иисуса наверняка было немало ревностных последователей, которые пережили подобные же испытания — метались на грани отчаяния, а затем обрели в проповеди Павла новый смысл и оправдание своих действий. Таким образом, нетрудно понять, почему явно «языческий» культ, созданный Павлом, оказался столь привлекательным и жизнеспособным и почему он впоследствии одержал верх над куда менее «комфортной» позицией сторонников назарейской преемственности — Иакова и Самого Иисуса. А после падения Иерусалима в 70 г. н. э. влияние назореев в преобладающей части Восточного Средиземноморья фактически исчезло. Что же касается учения, созданного Павлом, то оно сталкивалось со все новыми и новыми соперниками. Но никто из них уже не имел такого авторитета, подкрепленного династической преемственностью, как Иаков брат Господень.

ИУДА ИСКАРИОТ

В процессе распространения учение и культ, созданные Павлом, повлекли за собой пересмотр первоначальной версии событий, изложенной в Евангелиях. Они привнесли в них новый материал. Они адаптировались к миру, в котором им предстояло развиваться дальше. В рамках этого процесса некоторым персонажам пришлось, образно говоря, взять на себя издержки ревизии учения и жестоко пострадать в глазах потомков.

Симон Петр — это, конечно, самый известный и, вероятно, наиболее популярный из всего первоначального окружения Иисуса человек, которого традиция практически превратила в синоним самого христианства. Он во многих отношениях затмевает собой всех остальных учеников. Даже в своей слабости Петр выглядит более человечным, а потому особенно привлекательным. Но среди первых учеников Иисуса есть один, который позволяет значительно лучше и глубже понять истинный характер деятельности своего Учителя. Но его роль остается в тени учения Павла.

На протяжении почти двадцати веков персонаж, известный под именем Иуды Искариота, то есть Иуды Сикария, подвергался всяческому унижению и шельмованию, и ему неизменно отводилась роль самого гнусного злодея. В связи с Иисусом народные предания возложили на него одну из древнейших и наиболее архетипических функций — функцию вечного врага, темной противоположности, воплощения всех зол и мерзостей, от которых абсолютно свободен светлый герой. Говоря символическим языком, Иуда — это «злой брат», темная сторона той же самой сущности, светлой стороной коей является Сам Иисус. В иудео-христианской традиции их антитеза (противопоставление) — аналог древнего конфликта, восходящего еще к Авелю и Каину. Подобные же антитезы можно найти и в других культурах, мифологиях и космогониях. Так, например, в египетском мифе аналогичный дуализм находит свое отражение в вечном конфликте между Сетом и Осирисом. В учении зороастризма[78], которое косвенно, через посредство митраизма, оказало большое и бесспорное влияние на христианство, это противостояние выражено в терминах вечной борьбы между Ахурамаздой/Ормузом/Ормуздом и Ариманом. Параллели этого противостояния светлого и темного начал можно встретить по всему земному шару, от верований ацтеков и тольтеков Мексики до популярных мифов Индии, Китая и Японии. За всеми ними стоит архетип противопоставления доброго и злого начал, света и тьмы, созидания и разрушения, Бога и дьявола. Если Иисус, в позднейшей христианской культурной традиции, стал синонимом Бога, то Иуда — как и все евреи, олицетворением которых он выступал, — сделался воплощением богоборца, врага Божия.

Иуда предстает в образе лукавого друга, который из чисто меркантильных соображений предает своего учителя и способствует его смерти. Эта картина выдержана в одних черных тонах, никаких смягчающих обстоятельств нет и быть не может.

Однако внимательное чтение Евангелий позволяет увидеть куда более сложную и драматичную картину.

Как мы уже говорили, Иисус буквально следовал по стопам ветхозаветных пророчеств, особенно — в книге Захарии, где живо описан приход Мессии, или, во всяком случае, весьма близко придерживался их. Необходимо отметить, что эти пророчества очень часто диктовали и определяли Его поступки, взгляды и действия. И действительно, преобладающая часть жизни Иисуса после выхода на общественное служение суть не что иное, как воплощение и, так сказать, исполнение в лицах тех или иных пророчеств. Понятно, что чем больше таких пророчеств Он исполнял, тем более весомыми выглядели Его притязания на роль законного Мессии. Формула «да сбудется реченное через пророка» — постоянный рефрен, встречающийся в Новом Завете, рефрен, отражающий триумф полемически подчеркнутой параллели.

На протяжении многих веков, вопреки очевидным свидетельствам самих Евангелий, христианская традиция упорно утверждала, что совпадения между эпизодами из жизни Иисуса и ветхозаветными пророчествами носили случайный, непреднамеренный характер, то есть не были сознательными действиями со стороны Иисуса, а совершались спонтанно, во исполнение Божественного Промысла. В наши дни подобные утверждения решительно опровергаются. По мнению современных ученых, нет никаких сомнений в том, что Иисус прекрасно знал ветхозаветное учение и в особенности те места пророческих книг, которые предуказывали приход Мессии. В Своих действиях Он не полагался на «чудесное совпадение». Напротив, он тщательно, последовательно, а часто и вполне методично выстраивал Свое поведение и поступки в соответствии с обетованиями древних пророков. Это, вне всякого сомнения, было продуманное поведение и решение исполнить в Своей жизни многочисленные пророчества.

Как мы уже знаем, для нас особый интерес представляют пророчества Захарии, касающиеся прихода Мессии. Торжественный вход Иисуса в Иерусалим, в частности, являет собой попытку исполнения одного из пророчеств Захарии. Однако тот лее Захария пророчествовал и о том, что Мессия из дома Давидова будет схвачен и убит, а его ученики рассеются. Между тем в одном из пассажей Мессия прямо уподоблен аллегорическому «пастырю доброму», которому предстоит быть проданному за тридцать сиклей серебра. (10) При внимательном чтении Евангелий становится совершено очевидно, что Иисус сознательно решил, что все эти пророчества должны исполниться на Нем, и притом не спонтанно, а сознательно и целенаправленно. А для того, чтобы исполнить пророчество о гибели Мессии, необходим предатель.

Во всех четырех Евангелиях важное место занимает Тайная вечеря. И во всех четырех Евангелиях Иисус публично объявляет всем присутствующим о том, что Он будет предан одним из них, ибо «настало время», ибо «час его близок» и, что самое главное, «да сбудется пророчество». В Евангелиях от Марка и Луки предатель на Тайной вечере не назван прямо, по имени. У Матфея же и Иоанна его имя названо. Так, например, у Матфея Иуда перед лицом всех апостолов тоже вопрошает: «Не я ли, Господи?», и Иисус отвечает ему утвердительно. В Евангелии от Иоанна Иисус, отвечая на вопрос о том, кто именно предаст Его, говорит: «тот, кому Я, обмакнув кусок хлеба, подам» (Ин. 13,26). И, обмакнув кусок, подал его Иуде (Ин. 13,26), сказав: «что делаешь, делай быстрее» (Ин. 13, 27). Затем в Евангелии от Иоанна, без всякой связи с предыдущим контекстом, говорится, что «никто из возлежащих не понял» (Ин. 13,28), к чему Иисус сказал это Иуде.

Это описание Тайной вечери неизбежно выдвигает целый ряд вопросов. Если Иуда совершенно открыто был назван предателем, почему ему было позволено покинуть Сионскую горницу и поспешить на предательство? Почему его не удержал ну хотя бы тот же Симон Петр, который, как сказано вскоре после этого, был не только вооружен, но и настроен весьма решительно, напав на слугу первосвященника? Почему не были приняты Другие меры предосторожности?

Ответ на этот вопрос заключается в том, что миссия Иуды Искариота… была необходима для осуществления плана во всей его полноте. Как сказано у Матфея, «сие же все было, да сбудутся писания пророков» (Мф. 26,56). И далее, в следующей главе, читаем: «Тогда сбылось реченное чрез пророка Иеремию, который говорит: «и взяли тридцать сребреников, цену Оцененного, Которого оценили сыны Израиля» (Мф. 27, 9).

Таким образом, нельзя утверждать, что Иуда предал Иисуса. Напротив, он был выбран Самим Иисусом, по-видимому, исходя из особых соображений, чтобы исполнить это малопочетное поручение, после чего драма Страстей Господних смогла свершиться в полном соответствии с ветхозаветными пророчествами. И когда Иисус, обмакнув кусок, подал его Иуде, Он тем самым подал ему знак и возложил на него поручение. Это весьма напоминает выбор по жребию, за тем, однако, исключением, что все роли в этой драме, по-видимому, были расписаны заранее. И когда Иисус приказывает Иуде поспешить («что делаешь, делай быстрее»), Он не констатирует безнадежность ситуации, а дает Искариоту четкие указания.

При внимательном чтении описания Тайной вечери бросается в глаза одна важная деталь. Между Иисусом и Иудой явно имела место тайная договоренность. Без такой договоренности акт «предательства» был бы попросту невозможен. Со стороны Иисуса здесь имела место твердая решимость, а не просто готовность быть преданным. Короче говоря, вся задуманная акция была тщательно спланирована, даже несмотря на то, что прочие ученики не были посвящены во все детали сговора. Видимо, в этом деле доверием Иисуса пользовался только Иуда.

Обреченный на несмываемый позор и преданный проклятию всеми последующими поколениями, Иуда на самом деле скорее такой же мученик — по-своему, разумеется, — как и Сам Иисус. По мнению греческого писателя Никоса Казанзакиса, роль Иуды была невероятно трудной. В романе «Последнее искушение» незадолго перед Тайной вечерей между Иисусом и Иудой происходит следующий тайный диалог:

— Мне очень жаль, Иуда, брат мой, — проговорил Иисус, — но это необходимо.

— Я уже спрашивал тебя, равви: неужели нет другого пути?

— Увы, нет, Иуда, брат мой. Я тоже предпочел бы иной выбор. Я тоже надеялся и ждал вплоть до этого мгновения, но тщетно. Нет, другого пути не существует. Конец мира близок. Мир, это царство дьявола, скоро будет уничтожен, и на смену ему придет Царствие Небесное. Я должен принести его. Как? Пройдя через смерть. Другого пути нет. Не бойся, Иуда, брат мой. В третий день я воскресну.

— Ты говоришь так только для того, чтобы успокоить меня и заставить со спокойным сердцем предать тебя. Ты говоришь, что я терпелив, но говоришь это ради того, чтобы придать мне силы. Нет, чем ближе мы к этой минуте-нет, равви, я не смогу этого выдержать!

— Сможешь, Иуда, брат мой. Бог да придаст тебе сил, которых тебе недостает, ибо это необходимо. Мне необходимо быть убитым, а тебе — предать меня. Мы вдвоем должны спаси мир. Помоги же мне.

Иуда опустил голову. Через минуту он спросил:

— А если бы тебе пришлось предать своего учителя, ты смог бы это сделать?

Иисус надолго задумался. Наконец, он ответил: — Нет, боюсь, что не смог бы. Вот почему Бог сжалился надо мной и поручил мне более легкое дело — быть распятым.

Этот диалог, разумеется, вымышлен от начала до конца. Тем не менее совершенно ясно, что нечто похожее на этот диалог, приводимый Казанзакисом, действительно имело место. Комментаторы Нового Завета давно поняли, насколько важен, можно сказать — жизненно необходим был Иуда для выполнения миссии Иисуса. Без Иуды драма Страстей Христовых просто не могла бы состояться. Поэтому в Иуде правильнее видеть не гнусного злодея из традиционных легенд, а совершенно иную фигуру. Он предстает прямой противоположностью привычным взглядам, являя собой благородную и трагическую фигуру, которой выпало сыграть тягостную и мучительную роль в заранее написанной и отрежиссированной трагедии. Как говорит о нем сам Иисус: «Я наблюдал за ними, и никто из них не захотел погибнуть, за исключением одного, который предпочел погибнуть, и это — ради исполнения пророчеств».(12)

Остается неясным один вопрос: действительно ли Иисус был искренне убежден, что Он должен пройти через смерть в буквальном смысле этого слова, или же для Него было достаточно создать видимость смерти. Как мы уже говорили в нашей предыдущей книге, существует немало свидетельств в пользу подобной альтернативы. Разумеется, нам вряд ли когда-нибудь удастся узнать истину. Но, по крайней мере, вполне возможно, что Он сумел пережить Крестные Страдания, если, разумеется, на кресте был распят Он Сам, а не кто-то вместо Него, как утверждает Коран и множество еретических учений.

Но если предположить, что Иисус действительно пережил Крестные Страдания или даже вообще не был распят, можно лишь гадать, был ли посвящен в Его планы Иуда. Действовал ли он в сговоре со своим учителем? Или же пошел на смерть с тягостным сознанием своей вины в смерти Господа?

ИУДА

Как мы уже знаем, учение Павла коренным образом изменило взгляды и идеологическую ориентацию Симона Петра. Традиция, связанная с учением Павла, упорно предавала проклятию имя Иуды Искариота и стремилась завуалировать истинную роль Иакова, брата Иисуса, в качестве главы назарейской элиты в Иерусалиме. Однако существовал еще один человек, значение которого в глазах потомков было сознательно приуменьшено и искажено.

В каноне Нового Завета фигурирует одно послание Иакова, который называет себя «братом Господа». Кроме того, в канон входит и послание некоего лица по имени Иуда, который называет себя «раб Иисуса Христа, брат Иакова» (Иуд. 1,1). На первый взгляд может показаться, что Иуда, как и Иаков, действительно был братом Иисуса.

Однако современные ученые-библеисты сходятся во мнении, что послание, приписываемое Иуде, написано слишком поздно, и его невозможно считать творением некоего современника Иисуса. Считается, что оно было написано в начале II в. н. э., по всей вероятности — человеком, которого действительно звали Иуда и который вместе со своим братом Иаковом в то время председательствовал на собраниях назарейской общины. Но, по мнению наиболее ранних историков Церкви, Иаков и Иуда, жившие во II в., были внуками другого, старшего Иуды, который действительно приходился братом Иисусу.

В самих Евангелиях ясно сказано, что у Иисуса был брат по имени Иуда. Так, Евангелие от Дуки и Деяния Святых Апостолов упоминают о неком «Иуде Иаковлеве», что принято понимать как «Иуда, сын Иакова». Однако гораздо более вероятно, что имя «Иуда Иаковлев» первоначально относилось к Иуде, брату Иакова. Но если у Луки имеет место некая неопределенность, то Матфей и Марк прямо говорят, что у Иисуса было четверо братьев: Иосиф, Симон, Иаков и Иуда, а также по меньшей мере две сестры.(13) Контекст, в котором они упоминаются, весьма любопытен. По словам Евангелия, они порицали Иисуса в самом начале Его проповеди в Галилее. Причины подобного порицания не названы. Каковы бы они ни были, они быстро утратили актуальность. Вскоре после смерти Иисуса Его место занял Иаков, к которому перешла главенствующая роль в назарейской иерархии и который впоследствии обрел статус человека святой жизни. Существует немало свидетельств, что такой святостью отличался и Иуда.

Тем не менее Иуда, как это ни странно, ни разу не упоминается ни в Деяниях, ни в каких-либо других текстах Нового Завета, по крайней мере под этим именем. Получается, что его следует искать под каким-то другим именем. И, как оказывается, этот человек играл важную роль в событиях той эпохи.

7

БРАТЬЯ ИИСУСА

В целом ряде ключевых ессейских и садокитских текстов говорится об ожидании прихода не одного, а сразу двух мессий. Согласно этим источникам, национальное самосознание и целостность еврейского народа базируются на двух параллельных династических (наследственных) линиях, между которыми существует множество связей. Эти два мессии именуются вполне конкретно — Мессия из Дома Аарона и Мессия из Дома Давидова. Мессия из Дома Давидова должен был быть лицом царской крови, ибо ему предстояло возглавить секулярную (светскую) администрацию в новом царстве, которое может быть установлено в том числе и силой оружия. Мессия же из Дома Аарона[79], потомок первого первосвященника Израиля, упоминаемого в Ветхом Завете, должен был быть потомком священнического рода, «толковником закона», которому надлежит возглавить духовную жизнь своего народа.

По иронии судьбы, этот принцип двойной светской и религиозной власти впоследствии получил развитие в Западной Европе в результате создания так называемой Священной Римской империи[80]. В ее структуре император обладал скипетром светской власти и метафорически считался потомком дома Давидова, тогда как папа Римский пользовался верховным авторитетом в вопросах религиозно-духовной жизни как «истолкователь» воли Божьей. Как мы уже говорили, политика и религия в тогдашнем Израиле были тесно связаны друг с другом или, лучше сказать, служили разными ипостасями одной и той же власти. Как следствие этого, мессия-царь и мессия-первосвященник должны быть связаны как можно более близкими узами, как это имело место, например, в период правления династии Маккавеев, когда царь и первосвященник были членами одного и того же рода[81]. Поэтому в ту эпоху и речи быть не могло о раздорах между духовной и светской ветвями власти, которые впоследствии были характерны для Священной Римской империи.

В принципе можно доказать, что та же самая тема двух мессий присутствует и в Новом Завете, хотя и в подчеркнуто видоизмененной, если не сказать — искаженной форме. Современные ученые-библеисты сходятся во мнении, — одним из наиболее достоверных с исторической точки зрения эпизодов, упоминаемых в Евангелиях, эпизодов, которые вряд ли были изобретением позднейших компиляторов и редакторов, является крещение Иисуса Иоанном Предтечей в Иордане. Это, несомненно, важнейший из известных нам эпизодов в общественном служении Иисуса до Его триумфального входа в Иерусалим, и христианская традиция постоянно подчеркивает важность роли Иоанна Предтечи в евангельской истории. Он — предшественник, предтеча, «глас вопиющего в пустыне», «приуготовляющий путь». Действительно, многие современники Иоанна Крестителя склонны были видеть Мессию именно в нем. Так, евангелист Лука пишет, что «народ был в ожидании, и все помышляли в сердцах своих об Иоанне, не Христос ли он» (Лк. 3, 15). Более того, в первые три века христианской эры существовали секты мандеев, или иоаннитов, особенно распространившиеся в Междуречье Тигра и Евфрата, которые почитали своим пророком и вероучителем именно Иоанна, а не Иисуса. Любопытно, что одна из этих сект существует и в наши дни. Согласно ее вероучению, «истинным пророком» был Иоанн, тогда как Иисус был «мятежником, еретиком, который увел народ с пути истинного и выдал тайные учения».

Сегодня ученые-библеисты не видят оснований сомневаться в том, что Иоанн Предтеча и Иисус были двоюродными братьями. Сегодня возобладало мнение, что мать Иисуса была сестрой Елизаветы, матери Иоанна. В то же время евангелист Лука со всей определенностью говорит о том, что Иоанн Креститель по материнской линии происходил из династии или, лучше сказать, рода первосвященников, потомков Аарона. Это автоматически означает, что то же самое можно сказать и об Иисусе. В то же время Лука подчеркивает, что Иисус по отцу[82] происходил из Дома Давидова. Таким образом, будучи потомком Аарона, Иоанн вполне мог претендовать на титул мессии-первосвященника. Иисус же, бывший потомком и Давида, и Аарона, мог выдвигать претензии на оба титула — мессии-царя и мессии-первосвященника. Это в известной мере объясняет приводимое Лукой в книге Деяний (Деян. 2, 36) утверждение, что «Бог соделал Господом[83] и Христом Сего Иисуса».

Узы близкого родства, связывавшие Иоанна и Иисуса, повышали их престиж и обоснованность их притязаний на оба мессианских титула. И поскольку в апокалипсической атмосфере той эпохи ортодоксальные иудеи с нетерпением ожидали прихода двух мессий: одного — из царского рода, то есть из дома Давидова, а другого — из рода первосвященников, потомков Аарона, они держали в поле зрения весьма и весьма небольшое число семейств. И если ожидаемые мессии были двоюродными братьями, теперь трудно даже вообразить, насколько поразительным и убедительным казался иудеям сам факт подобного родства. Это почти наверняка было воспринято как явный знак и реальное проявление Промысла Божьего.

Если Иисус был мессией-царем, а Иоанн — мессией-перво-священником, то акт крещения[84] Иисуса в Иордане приобретал еще более важное значение: мессия-первосвященник как бы подтверждал официальный статус второго мессии — царя, который, по особенному Промыслу Божьему, приходился ему близким родственником. Подобные двойные мессианские и родственные узы лишь подкрепляли друг друга. И поскольку духовные и светские властные функции оказались объединенными в одном и том же доме (понимая его широко), будучи связанными единством крови, этот союз оказывался вдвойне легитимным, имевшим двойную сакральную санкцию, что являлось как бы залогом возрождения единства всего народа. Именно так, как мы уже это отмечали, обстояло дело во времена правления династии Маккавеев, последней этнически еврейской[85] монархии Израиля. Поэтому то движение, заметной частью которого, по-видимому, были Сам Иисус и Его последователи, рассматривало режим Маккавеев как своего рода вдохновляющий прототип будущего царства.

Итак, если Иоанн был Мессией-первосвященником из дома Аарона, а Иисус — Мессией-царем из Дома Давидова, вполне возможно, что после казни Иоанна Иродом Антипой Иисус стал главным претендентом на обе роли, приняв на Себя статус и функции погибшего пророка. Более того, не исключено, что Иоанн, предчувствуя свою неминуемую гибель, сам сделал некие ритуальные распоряжения относительно передачи своих функций, возможно — в акте крещения в Иордане. Это становится очевидным, если учесть тот факт, что лишь после казни Иоанна Иисус начинает более строго относиться к Своему служению. Во всяком случае не секрет, что в числе последователей Иисуса было немало бывших учеников Иоанна. И если Иисус принял на Себя двойную роль — Мессии-царя и Мессии-первосвященника, Он наверняка был фигурой, достойной столь высокого призвания.

ФОМА, НАЗЫВАЕМЫЙ БЛИЗНЕЦ

Существуют и другие, еще более неожиданные версии воплощения принципа двойного мессии. Эти версии касаются не Иоанна Крестителя, а куда более таинственной фигуры, о которой сознательно умалчивает позднейшая христианская традиция. Для этого должны были существовать веские основания.

Во всех четырех Евангелиях и в книге Деяний упоминается некий ученик Иисуса по имени Фома. В то же время с его именем не связано никаких особых событий. Нам о нем практически ничего не известно. Этот человек никак не выделен из круга последователей Иисуса. По всей видимости, он выполнял некие функции периферийного плана. И лишь в Евангелии от Иоанна ему приписывается курьезное и весьма любопытное высказывание. Когда Иисус получает известие о болезни Лазаря, Фома убеждает всех поспешить в дом Лазаря в Вифании: «пойдем и мы умрем с Ним» (Ин. 11,16). Кроме этой фразы, Фома не произносит ни единого слова вплоть до самого Распятия. А затем, в другом пассаже Евангелия от Иоанна, который, по всей вероятности, представляет собой позднейшую вставку, он открыто выражает сомнение в том, что Иисус действительно воскрес во плоти[86].

Если же обратиться к другим источникам, не вошедшим в канон Священного Писания, то роль Фомы сразу же заметно возрастает. По свидетельству Евсевия Кесарийского, церковного историка IV в., Фома отправился с проповедью Евангелия на северо-восток, к парфянам — «варварскому» народу, занимавшему территории от Междуречья Тигра и Евфрата до земель современного Ирана. Согласно апокрифическому тексту, датируемому III в. н. э., миссионерский путь Фомы пролегал еще дальше. По преданию, он принял смерть в Индии[87], будучи заколот врагами. Однако могила, в которой он был погребен, впоследствии оказалась пустой. Аналогичные предания бытуют и среди адептов особой секты сирийских христиан, которые называют себя «христианами святого Фомы». По преданию, они были обращены в христианство апостолом Фомой, который впоследствии пострадал за Христа в Милапуре, недалеко от Мадраса.

Если эти свидетельства заслуживают доверия, получается, что Фома был одним из наиболее активных и влиятельных учеников Иисуса. Если Павел по праву считается верховным апостолом Западной Европы, то Фома, действуя практически в одиночку, распространял новое учение в странах Востока. При этом учение, которое проповедовал Фома, не было Павловой версией христианства. Это была особая форма учения назареев, именно такая, какая и могла исходить от Иакова и назарейской элиты в Иерусалиме.

Но кем же на самом деле был Фома? Мы знаем, что Симон Петр и его брат Андрей, а также двое сыновей Зеведеевых (Иаков и Иоанн. — Пер.) были простыми рыбаками из Галилеи. Есть у нас и кое-какие отрывочные сведения и о других учениках Иисуса. Что же кается Фомы, то о нем мы не знаем ровным счетом ничего. Вопрос о его идентификации становится еще более пикантным, если вспомнить, что Фома — это, собственно говоря, вовсе не имя. Подобно тому, как Петр — это прозвище рыбака по имени Симон, означающее «камень» или «твердый, стойкий, скала», «Фома»[88] — это кличка, означающая по-еврейски просто «близнец».

В версии Евангелия от Якова, входящей в состав Библии короля Иакова, на первый взгляд, можно найти некоторое разъяснение этого вопроса. Интересующий нас персонаж именуется в ней «Фома Дидим», или «Фома, называемый Дидим». Но на самом деле это прочтение лишь еще более затемняет вопрос, ибо слово «дидим» также означает «близнец». Переведя «Фома Дидим», получаем откровенно нелепый плеоназм — «Близнец Близнец». Фраза «Фома, называемый Дидим» звучит еще более гротескно: «Близнец, называемый Близнец». Не проясняют существо вопроса и более поздние переводы, в которых читаем: «Фома, названный Близнец». В них мы видим все тот же логический абсурд — «Близнец, названный Близнец».

Какая же тайна здесь скрыта? Как звучало настоящее имя Фомы? Кому он приходился близнецом?

Ответы на эти вопросы, по крайней мере — на большинство их можно найти в апокрифическом Евангелии Фомы, весьма раннем тексте, условно датируемом концом I в. н. э. В нем Фома именуется «Иуда Фома», что можно перевести как «Иуда Близнец». В другом, чуть более позднем, апокрифическом памятнике, так называемых Деяниях Фомы, вопрос проясняется еще больше. Здесь Фома тоже именуется «Иуда Фома»[89]. И когда Иисус явился некоему юноше, тот «… увидел Господа нашего в облике апостола Иуды Фомы… Господь сказал ему [юноше. — Пер.]: «Я — не Иуда, называемый Фома. Я его брат».

АПОКРИФИЧЕСКИЕ СВИДЕТЕЛЬСТВА

Современные ученые-библеисты сходятся во мнении, что церкви, возникшие в Сирии, Малой Азии и Египте, восприняли и усвоили иную версию христианства, не менее достоверную, чем римская ортодоксия, и в то же время существенно отличную от нее. Действительно, несложно доказать, что церкви в таких глухих районах унаследовали более «чистую» традицию, чем римский папский престол, ибо их учение не было искажено Павловыми инновациями, а потому было гораздо ближе к учению, которое проповедовали Сам Иисус, Иаков и назарейская община. Примером этого может служить египетская (коптская) церковь, располагающая текстами по меньшей мере столь же древними и авторитетными, как и канонические книги Нового Завета, — текстами, которые кодификаторы Нового Завета сознательно не включили в число канонических книг. Этот факт подчеркивает Гельмут Кёстер, профессор богословской семинарии при Гарвардском университете, указывая, что «…среди огромного богатства неканонической околоевангельской литературы есть как минимум несколько произведений, которые еще не заняли подобающего им места в истории этого литературного жанра». Среди этих текстов профессор Кёстер, в частности, особо выделяет Евангелие Фомы. В интервью в телевизионном сериале «Иисус: свидетельства истории» профессор Кёстер прямо высказался на сей счет. Судя по большинству недавно выявленных свидетельств, не может быть никаких сомнений, что Иуда Фома действительно был братом Иисуса — братом, который упоминается в Евангелиях под именем Иуды.

Если Иуда, или Иуда Фома, действительно был братом-близнецом Иисуса, каков же был его статус у современников? В Деяниях Фомы мы читаем: «Брат-близнец Христа, верховный апостол, посвященный в тайное учение Христа, который воспринял Его тайные изречения…» И далее, еще более определенно, в связи с призыванием Святого Духа (который, что весьма знаменательно, определяется как сущность женского рода): «Приди, Дух Святой, Святая Голубка, принесшая юных близнецов. Приди, сокровенная Матерь…»

Во фрагменте другого апокрифического труда говорится, что Иисус, приблизившись к Симону Петру и Иуде Фоме, обращается к ним «на еврейском языке». По всей видимости, здесь имеет место ошибка, не исключено — преднамеренная, допущенная при переводе оригинала с коптского языка, но факт остается фактом: Иисус, подойдя, говорит: «Привет тебе, Мой верный хранитель Петр. Привет тебе, Фома [Близнец], Мой второй Мессия». (1)

В этих и других фрагментах фигура Иуды Фомы предстает не только в качестве брата-близнеца Иисуса — Иуды. Он выступает и в качестве общепризнанного второго мессии.

КУЛЬТ БЛИЗНЕЦОВ

Утверждение о том, что у Иисуса существовал брат-близнец, было одним из самых устойчивых и распространенных постулатов древних «ересей». Несмотря на упорные попытки искоренить их, эти представления дожили до нового времени. Так, например, в эпоху Возрождения они часто возникали в общественном сознании, хотя и в существенно искаженном виде. Эта концепция выражена и в некоторых произведениях Леонардо да Винчи, особенно — его знаменитой фреске «Тайная Вечеря». (2) Эта тема волновала и художников последующих веков, в том числе — Никола Пуссена. Присутствует она и в произведениях Мишеля Турнье, одного из наиболее авторитетных представителей современной французской культуры и, пожалуй, единственного по-настоящему крупного французского романиста со времен Марселя Пруста. А в работах, исполненных Беренже-Соньером для церкви в Ренн-ле-Шато, представлены Мария и Иосиф, стоящие по обеим сторонам алтаря, причем оба они держат на руках по младенцу-Христу.

Разумеется, для большинства современных христиан и даже для многих агностиков предположение о том, что у Иисуса мог быть брат-близнец, представляется крайней дерзостью, если не откровенным богохульством. Однако здесь очень важно, можно сказать — жизненно необходимо придерживаться объективных фактов. Дело в том, что тексты, в которых Иуда Фома прямо назван братом-близнецом Иисуса, одно время были очень широко распространены в различных христианских конгрегациях, причем не только в Египте и Сирии, но и, как мы скоро увидим, в таких отдаленных окраинах раннехристианского мира, как Испания и даже Ирландия. Эти тексты имели статус авторитетных писаний, столь же легитимных, как и канонические Евангелия Нового Завета или Деяния святых Апостолов. Это всего лишь означает, что в то время сама идея о бра-те-близнеце Иисуса воспринималась верующими христианами как приемлемая и даже вполне допустимая. А христиане эти были людьми благочестивыми и богобоязненными, которые не только не видели в ней никакого богохульства, но и считали ее составной частью своих вероисповедных взглядов, столь же неотъемлемой, как и, к примеру, роль апостола Петра для Римско-католической церкви.

Здесь нам представляется уместным совершить краткий экскурс в область умозрительных гипотез — область, которая оперирует не реальными доказательствами, а полагается на более или менее подходящие предположения. В древности, в античные времена процессы, связанные с рождением человека, мыслились не совсем так, как представляем их мы. Понимание сущности этих процессов в древности во многом уступало нашим современным знаниям. Весьма сомнительно, чтобы древние достаточно полно и адекватно представляли себе биологические факторы, обусловливающие рождение близнецов. По этой простой и самоочевидной причине рождение близнецов, и тем более — однояйцевых (монозиготных) близнецов рассматривалось древними как самое настоящее чудо, феномен, обусловленный вмешательством Божественного Промысла. Тема братьев-близнецов имела широкий резонанс и присутствовала среди наиболее ранних мотивов-архетипов во всех культурах и религиях. С глубокой древности, еще на заре письменной истории в Средиземноморье был известен культ Диоскуров[90], богов-близнецов. Эти боги-близнецы, которых звали Кастор и Полидевк (римск. Поллукс), играли исключительно важную роль в формировании и эволюции мифологического мышления древних греков. В Риме особым почитанием пользовались близнецы Ромул и Рем, которым приписывалось основание Рима. По самой своей природе рождение близнецов считалось актом, в котором проявлялось действие мифических сил, связывавших человека с наиболее архаическими и могущественными мифическими образами (архетипами) и, естественно, с богами. И хотя такие близнецы, как мы уже знаем, на уровне архетипов нередко выступали в роли непримиримых врагов, так было далеко не всегда. Часто они дополняли дпуг друга и мирно уживались, образуя единое целое.

Так, например, Эдесса (нынешняя Урфа на территории Турции) издавна служила центром культа близнецов, почитавшихся под языческими именами Момим и Азиз. Впоследствии эти близнецы уступили место другой паре — Иисусу и Иуде Фоме, а сама Эдесса стала центром культа мессий-близнецов. Считается, что именно в Эдессе были написаны апокрифические Деяния Фомы. Кроме того, в Эдессе была построена древнейшая из известных церквей, разрушенная в 201 г. н. э. Есть весьма достоверное свидетельство того, что Иуда Фома побывал в этом городе и возвестил свое учение царю Эдессы Авгарю.

Евреи, жившие во времена Иисуса, с напряженным нетерпением ожидали прихода Мессии, а некоторые, более сведущие в подобных вопросах, — прихода двух Мессий. Поскольку мессианство рассматривалось как нечто наследственное, в значительной степени зависящее от прямого кровного родства, внимание людей, как мы уже отмечали, было сосредоточено в первую очередь на сравнительно небольшом числе родов, связанных друг с другом родственными узами и бывших, как считалось, потомками Давида и Аарона. И если в одном из этих родов появились на свет двое близнецов, разве это не было важным событием — знаком Божественного Промысла, указывающим на исполнение давних чаяний? Разве мессия-царь и мессия-первосвященник, бывшие выходцами из одного рода (дома), не являли собой красноречивое свидетельство особой милости Божьей?

ПОТОМКИ РОДА ИИСУСА

В книге «Святая Кровь и Святой Грааль» мы подробно говорили о том, насколько реальна вероятность существования прямых, кровных потомков Иисуса. Но не могли ли существовать потомки родственников Иисуса? Сохранившиеся источники отвечают на этот вопрос утвердительно. Так, например, историк Юлий Африкан[91], живший между 160 и 240 гг. н. э., указывал на прямые родственные связи с царским домом Эдессы. Он пишет:

«Ирод, в жилах которого не было ни капли израильской крови и который тяготился сознанием своего низкого происхождения, сжег родословные этих семейств… Однако некоторые заботливые люди имели собственные записи, помня наизусть имена или восстановив их по спискам древних оригиналов, и весьма гордились тем, что хранили память о своем знатном происхождении. К их числу относились и люди… известные как деспосины [т. е. люди Господни], ибо они имели родственные связи с родом Спасителя».

В этом фрагменте упоминаются два разных события, отстоящих друг от друга примерно на семьдесят лет. С одной стороны, здесь речь идет об аристократическом и царском родословии Самого Иисуса, которое, как мы уже говорили, Ирод, будучи узурпатором, рассматривал как угрозу для своего положения. Помимо прочих доказательств, здесь достаточно вспомнить предание об избиении Иродом невинных младенцев. С другой стороны, установлено, что акция по сожжению генеалогий иудеев, о которой упоминает Юлий Африкан, была предпринята не Иродом, а римлянами в ходе подавлении восстания 66 г. н. э. Они, как и Ирод, сознавали, какую угрозу для их власти представляет сохранение представителей законной царской власти, вокруг которых неизбежно группировались еврейские повстанцы.

По свидетельству самого апостола Павла, он ранее был женат, но во время обращения его Христом уже овдовел.(3) Не подлежит сомнению, что ни в ближайшем окружении Иисуса, ни в так называемой «ранней» церкви не существовало никаких запретов на женитьбу и брак вообще. Согласно Клименту Александрийскому[92], апостол Филипп, как, впрочем, и Симон Петр, были женаты и имели семьи. В 1 — м послании к Коринфянам апостол Павел ясно говорит, братья Самого Иисуса были женаты: «Или мы не имеем власть есть и пить? Или не имеем власти иметь спутницею сестру жену, как и прочие Апостолы, и братья Господни, и Кифа[93]?» (1 Кор. 9, 40).

Здесь нет прямого упоминания о потомках Иакова, но Иаков постоянно упоминается как ревнитель закона, а одним из предписаний закона было повеление вступать в брак, плодиться и множиться. И хотя в сохранившихся документах никаких свидетельств об этом нет, вполне резонно предполагать, что Иаков имел детей. В случае же Иуды — или Иуды Фомы — у нас есть подтверждение продолжения его родословной. Как мы уже отмечали ранее, во главе назорейской иерархии в начале II в. стояли два брата, Иаков и Иуда, которые считались внуками брата Господня. По свидетельству Евсевия[94], цитировавшего более ранний источник,

«… еще живы были потомки рода Господа и внуки Иуды, который, как говорят, был Его братом по плоти. О них было известно, что они — из рода Давидова… и их привели к кесарю Домициану… Домициан спросил их, правда ли, что они — потомки Давида, и они подтверди это…»

Евсевий пишет, что деспосины, потомки рода Иисуса и, не исключено, Самого Иисуса, действительно существовали и стояли во главе ряда христианских церквей. Основанием этого была несомненная родословная преемственность. Евсевий прослеживает их родословную вплоть до императора Траяна, правившего в 98—117 гг. н. э. Современный римско-католический источник излагает историю, в которой родословная деспосинов прослеживается гораздо дальше, вплоть до IV в., эпохи Константина. В 318 г. тогдашний епископ Рима (известный сегодня под именем папы Сильвестра), по преданию, лично встречался в Датеранском дворце с восемью лидерами деспосинов, каждый из которых возглавлял одну из церквей. Они, по преданию, потребовали от него [1] отменить назначение христианских епископов в Иерусалиме, Антиохии, Эфесе и Александрии; [2] передать право занимать эти епископские кафедры представителям деспосинов; и [3] приказать, чтобы христианские церкви «возобновили» присылку денег для церкви деспосинов в Иерусалиме, которую следует считать старшей, «материнской» церковью[95].

Неудивительно, что епископ Рима отверг эти притязания, заявив, что церковью-матерью является теперь только Римская церковь и только Риму принадлежит право назначать епископов. Это, по свидетельству историков, было последним контактом между иудео-христианскими назореями и представителями новой ортодоксии, в основе которой лежало учение апостола Павла. С тех пор назарейская традиция, как считается, окончательно прервалась. Однако на самом деле это не так.

8

КАК СОХРАНИЛОСЬ УЧЕНИЕ НАЗАРЕЯ

После восстания 66 г. н. э. и падения крепости Масада, последовавшего спустя восемь лет, тому по преимуществу политически ориентированному мессианскому движению, во главе которого стояли Иисус, Его братья и ближайшие сподвижники, был нанесен серьезнейший урон. Но хотя вера в него была сильно подорвана, оно сумело привлечь на свою сторону достаточно много приверженцев, чтобы организовать крупномасштабные выступления в Святой земле. В частности, между 132 и 135 гг. в Палестине вновь началось всеобщее восстание. Главой этого движения был Симон бар Кохба[96] (74 гг. н. э.). Тот же персонаж периодически упоминается и в текстах Свитков Мертвого моря. Его имя явно восходит к пророчеству, сохранившемуся в книге Чисел (Числ. 24,17): «Восходит звезда от Иакова». Пророчество о Звезде нашло свое выражение и в христианском предании, где говорится о Вифлеемской звезде, возвестившей рождение Иисуса Христа. В этом контексте, объявив себя «сыном Звезды», Симон бар Кохба притязал на роль его символического потомка. (Прим. пер.) Есть сведения, что он был потомком Иуды Галилеянина, лидера зилотов, боровшихся с Римом еще век с четвертью тому назад, а также зилотских вождей, которые возглавляли осажденных в крепости Масада.

Доктор Роберт Эйзенман, труды которого мы уже цитировали, полагает, что между родом Симона и потомками братьев Иисуса существовали тесные связи, если это вообще был не один и тот же род. Здесь вновь напоминает о себе принцип наследственной преемственности.

Став во главе широкого восстания, Симон обратился за поддержкой к преуспевшим к тому времени Павловым «христианам». Это и неудивительно. Как мы уже говорили, Иаков, брат Господень, и прочие лидеры назарейской элиты в Иерусалиме рассматривали евангелизацию как одну из форм вербовки сторонников, посредством которой можно было собрать общенародное израильское войско. Для Симона бар Кохбы было вполне естественно ожидать, что сторонники прежнего Мессии, то есть законного царя, всецело посвятившего себя делу освобождения своей страны от ига римского владычества, помогут ему в этом патриотическом начинании. Однако у Павловых «христиан» к тому времени уже сложилось собственное учение о чисто духовном Мессии, непричастном политическим страстям. Тогда Симон, возмущенный их отказом, который он воспринимал не иначе как чудовищное предательство или проявление позорной трусости, выступил против христиан и стал преследовать их как изменников.

Восстание Симона бар Кохбы, как другое, имевшее место 66 лет тому назад, было беспощадно подавлено, но — лишь после того, как мятежникам удалось на время освободить Святую землю. В итоге Иерусалим был вновь разрушен. Вскоре, когда римляне начали отстраивать город, они запретили евреям возвращаться в него и даже селиться в его окрестностях. Уцелевшие бойцы войска Симона бар Кохбы бежали, одни — на север, в Сирию и Месопотамию, другие — на юг, в Египет. Именно там возникли очаги сохранения назарейской традиции.

По горячим следам восстания бар Кохбы приверженцы старой назарейской иерархии подверглись сильнейшим гонениям, исходившим сразу с трех сторон. Для Рима они, естественно, были мятежниками и преступниками, которых надлежало разыскивать и беспощадно истреблять. Кроме того, к тому времени назареи уже вызывали устойчивую неприязнь со стороны евреев. Хотя старые саддукейские священники-коллаборационисты времен Ирода и Иисуса давно сошли со сцены, как раз в этот период активно формировалась новая версия иудаизма, ориентированная на учение раввинов. Этот раввинистический иудаизм, предшественник современного иудаизма, пережив сильнейшее разочарование, отказался от участия в мессианском движении, отверг амбициозные политические планы и, руководствуясь интересами самосохранения, сосредоточил главное внимание на начетничестве, законническом образовании и соблюдении ритуальных предписаний. Для раввинистического иудаизма вооруженные выступления представляли нечто гораздо более серьезное, чем опасность. Это была прямая угроза, способная лишь «раскачать лодку» и спровоцировать новые крупномасштабные гонения со стороны римлян. Таких же взглядов придерживались и Павловы «христиане». Они тоже были обеспокоены проблемой собственного выживания и ради этого стремились умиротворить римлян. Для них боевые столкновения и политические акции также были крайне нежелательны. Более того, у них сложились свои, особые представления о том, кем был Иисус и что означает понятие «мессия». И они были не готовы поступиться этим учением, пусть даже в угоду потомкам Самого Иисуса или его рода.

Как следствие этого приверженцы старой назарейской элиты, преемники Иисуса и Его братьев, оказались под перекрестным огнем со стороны враждебных сил и сошли со страниц исторических хроник Запада. Это весьма напоминало нечто вроде «изгнания из истории». И хотя назареи ранее декларировали свою приверженность иудаизму и дали христианам Того, Кто являлся средоточием их культа, сами они навлекли на себя стойкую неприязнь и иудеев, и христиан. Их собственное представление о роли мессии подверглось трансформации и искажению, превратившись в нечто принципиально иное. Видимо, такова уж злая ирония судьбы, проявляющаяся в эволюции и развитии любой крупной мировой религии.

К II в. н. э. учение назареев превратилось в особую форму ереси. Именно таковым почитают его многие христиане и в наши дни. Однако само слово «ересь» здесь явно неуместно и нуждается в замене. В среде современных верующих бытует мнение, что некогда существовало некое «чистое» христианство, которое проповедовал апостол Павел, от коего впоследствии отделились различные «уклонения», то есть «ереси» в собственном смысле слова. В действительности это более чем далеко от истины. На самом деле первой реальной «ересью» было как раз учение самого Павла. Проповедь Павла и выдвинутое им учение являлись радикальным «уклонением», тогда как наза-рейская традиция, которую Павел решительно отвергал и которую его учение окончательно вытеснило, была наиболее близка к «чистому» христианству, если таковое действительно существовало. Но после того как учение Павла утвердилось и консолидировало свои позиции, оно автоматически сделалось «общепризнанной ортодоксией» и все, что уклонялось от него, по определению становилось «ересью». Но абсурдность навешивания на назареев ярлыка «ересь», сравнимая по своей нелепости с тем, как если бы Маркс был объявлен «отступником от марксизма», а Фрейд — «еретиком фрейдизма», обычно не получает должного понимания.

Но, несмотря на гонения, проклятия и преследования, учение назареев продолжало существовать, причем — гораздо дольше, чем это принято считать. В последующие века оно не раз всплывало на поверхности общественного сознания под самыми разными названиями. Так, ранние авторы употребляли термин «евиониты». Некоторые ученые-библеисты именовали их садокитами — термин, неоднократно встречающийся в писаниях самих назареев. Другие исследователи предпочитали называть их иудеохристианами — термин неудачный и противоречивый, не проясняющий, а затемняющий суть вопроса. Исходя из особой роли евангельской проповеди Иуды Фомы, доктор Герман Кёстер говорит о традиции Фомы, противостоящей тому, что сегодня принято именовать Павловым «христианством». Разумеется, это течение со временем тоже претерпело трансформации и модификации, сближаясь и смешиваясь с другими учениями, которые известны под целым рядом названий: гностики, манихеи, сабии, мандеи, несториане, елкезаиты (елкесеи). В нашем исследовании, по соображениям простоты, мы отдаем предпочтение термину «назареи». Он обозначает не некую специфическую группу адептов. Нет, это — название особого направления мысли, ориентация на личность и учение Самого Иисуса, характерные исключительно для назареев. Первоначально провозвестником назарейства был Сам Иисус, а затем Его проповедь продолжили Иаков, Иуда или Иуда Фома, а также их ближайшее окружение. Эти взгляды базировались на некоторых основополагающих установках, главными из которых были [1] неуклонное строгое соблюдение предписаний иудейского закона; [2] признание Иисуса Мессией в первоначальном, иудейском смысле этого слова; [3] отрицание Непорочного Зачатия и утверждение, что Иисус родился естественным путем, без вмешательства Божественных сил; и [4] воинствующее неприятие учения Павла и всего комплекса его взглядов. Если сопоставить все эти установки, в них можно различить следы первоначальной позиции назареев — позиции Самого Иисуса, а также Иакова, Иуды и назарейской элиты в Иерусалиме.

Св. Иустин[97], писавший ок. 150 г., упоминает о тех, кто почитали Иисуса в качестве Мессии и в то же время считали Его обыкновенным человеком. Эти люди придерживались норм иудейского закона в таких вопросах, как обрезание, соблюдение субботы и предписаний в отношении пищи. При этом они подвергались нападкам со стороны христиан-неевреев, сторонников учения Павла.

Примерно спустя полвека другой святой, Ириней[98], епископ Лионский, в книге «Против ересей» выступил с резкими догматическими нападками на главные ереси его эпохи. Ириней действовал в качестве рупора сплотившейся ортодоксии, и его обличение ересей, а также произведенный им отбор книг, составивших канон Священного Писания, наложил неизгладимый отпечаток на позицию Римской церкви.

В своем труде Ириней выступает против особой группы, которую он именует евионитами — термин, используемый авторами кумранских текстов в отношении самих себя. Этот термин в переводе означает «бедные». Согласно Иринею, евиониты утверждают, что Иисус был не Бог, а простой человек, и не был рожден Девой. Они настаивали, что Мессией Он стал лишь после Крещения, то есть в результате миропомазания, выполнявшего роль своеобразного коронования. Евиониты признавали только Евангелие от Матфея и, как и Сам Иисус, а также ессеи или садокиты двух предшествующих веков, основывали свое учение на пророческих книгах Ветхого Завета. Они скрупулезно придерживались предписаний иудейского закона. Они отвергали послания апостола Павла и самого «апостола Павла, называя его отступником от закона».

Спустя еще век, в эпоху Константина Великого, учение назореев еще существовало и даже предпринимало попытки экспансии. Как мы уже говорили, в 318 г. епископ Рима, по официальным данным, имел встречу с лидерами назареев или деспосинов, которые считались прямыми потомками рода Иисуса. В то же время церковный историк Евсевий Кесарийский обрушивается с нападками на назареев (которых он, как и Ириней, именует евионитами), считая их еретиками. Они утверждали, что «…послания апостола [Павла] следует отвергнуть, называя его отступником от закона, и признавали только Евангелие Евреев, а к остальным относились без особого почтения».

Спустя примерно столетие, в конце IV или начале V в., другой церковный писатель, Епифаний[99], выступил с новыми нападками на учения, которые он называл ересями. В своих писаниях он использует слова «евиониты» и «назареи» как взаимозаменяемые термины. Как и Ириней, Епифаний придает анафеме евионитов (они же назареи) за то, что они отрицают рождение Иисуса от Девы и учат, что он был смертным человеком, рожденным как и все прочие люди, и стал Мессией только после акта Крещения. Евиониты использовали другие версии Деяний Апостолов. Они, по словам Епифания, «не стыдятся» обличать Павла, развенчивая его учение, а его самого объявляя псевдоапостолом — «мнимым апостолом».

В одном назарейском тексте Павел прямо назван «врагом», в этом тексте утверждается, что законным преемником Иисуса был его брат Иаков, и делается все возможное, чтобы доказать, что Симон Петр на самом деле никогда «не уклонялся» в Павлово учение. Напротив, проводится мысль о том, что Симон Петр предостерегал против признания верховным авторитетом кого-либо, кроме назарейской элиты: «Посему наблюдайте величайшую осторожность, чтобы не довериться другому учителю, который не принесет с собой из Иерусалима письма Иакова, брата Господня» (Евсевий).

В 1960-е гг. ученый-медиевист, профессор Шломо Пайне, в одном собрании старинных арабских рукописей, датируемых X в. и хранившихся в Стамбульской библиотеке, обнаружил большое число длинных и буквальных цитат и выписок из гораздо более раннего, относящегося к V–VI вв., текста, который арабский автор приписывает неким алъ-насара — то есть наза-реям. Считается, что древнейший оригинал этого текста предположительно был написан на сирийском и был обнаружен в христианском монастыре в Хузистане, на юго-западе Ирана, неподалеку от границы с Ираком. Этот текст, как оказалось, отражает традиционную хронологию, сохранившуюся без всяких лакун и восходящую к назорейской элите «первохристианской» общины, которая сумела бежать из Иерусалима незадолго до восстания 66 г. н. э. В нем Иисус вновь провозглашается простым человеком и любые утверждения о его Божественной природе решительно отвергаются. В то же время вновь подчеркивается важность соблюдения иудейского закона. Павел обвиняется во всех смертных грехах, а о его последователях говорится, что они «отреклись от религии Христа и обратились к религиозным учениям римлян». Евангелия отвергаются как недостоверные, дошедшие через вторые руки источники, которые содержат «лишь кое-что — но, впрочем, очень немного — из изречений и слов Христа и сведений, касающихся Его». Но это еще не все. В этом арабском документе, датируемом X в., утверждается, что секта, от представителей которой исходит этот текст, все еще существует и, более того, считается среди христиан особо авторитетной элитой.

Одной из основных трансформаций назарейской традиции явилась «ересь», известная сегодня как несторианское христианство, или несторианство. Это учение названо по имени известного ересиарха Нестория, который в 428 г. был избран патриархом Константинопольским. Как и впоследствии епископ Дурхэмский, Несторий не терял времени, чтобы со всей определенностью обозначить свою позицию: в том же году, когда он был назначен на Константинопольскую кафедру, Несторий объявил: «Пусть никто не дерзает называть Марию матерью Бога. Ибо Мария была смертным человеком». Естественно, это утверждение немедленно вызвало бурные протесты. Спустя три года Несторий был низложен, предан анафеме и отлучен от Церкви. Письмо, уведомляющее Нестория о вынесенном ему приговоре, было озаглавлено весьма выразительно: «Святой Синод — Несторию, ныне иудею».

В 435 г. Несторий был выслан в пустынную местность в Египте, однако его влияние оставалось непоколебимым. Персидская церковь вскоре стала придерживаться несторианской ориентации.(1) А когда в 451 г. Несторий была официально объявлен еретиком, Египетская церковь, которая был не согласна с ним, тем не менее отказалась подчиниться эдикту о еретичестве Нестория. Она также предпочла пойти на разрыв с Римской ортодоксальной церковью и выделилась в самостоятельную Коптскую церковь. Тем временем учение Нестория не только продолжало жить и развиваться, но и демонстрировало удивительную стойкость[100]. В XII в. несторианство еще сохранялось и даже сумело создать богословскую школу в Нисибии, что в северной Месопотамии. Уже в наше время официальный патриарх несторианской церкви и многие его сторонники предпочли эмигрировать в Сан-Франциско, где находится сегодня центр несторианской церкви.


Мессианское наследие

Древний алфавитный шифр атбаш.

Но если несторианская церковь явилась своего рода внешней оболочкой, благодаря которой назарейское учение смогло сохраниться и дожить до позднейших времен, то надо отметить, что существовали и другие секты, так в источниках ордена Приоратов Сиона мы нашли свидетельства того, что некоторые из ранних течений и их преемники, рыцари тамплиеры, поддерживали активные контакты с целым рядом сект ессеев, садокитов и назареев, которые продолжали существовать еще в эпоху Крестовых походов, то есть спустя 1000 лет после времени земной жизни Иисуса. Правда, хотя эти утверждения не являются априорно нереальными, они не подтверждаются независимыми источниками, и поэтому мы предпочитаем не слишком доверять им. Таким образом, этот вопрос не имеет достоверного подтверждения.

Вскоре после выхода в свет нашей книги «Святая Кровь и Святой Грааль» мы полечили письмо от доктора Хью Шонфилда, автора книги «Революция в Пятидесятницу» и целого ряда значительных работ об истоках христианства. Во время личных встреч с нами Шонфилд поведал нам нечто поистине удивительное. Оказывается, незадолго перед этим он открыл особую систему криптографии, которую он назвал «алфавитный шифр атбаш». Этот шифр использовался для кодированной записи некоторых имен и названий в текстах ессеев, садокитов и назореев. Эта система тайного шифра фигурирует, в частности, в ряде свитков, найденных в Кумране.

В книге «Секреты Свитков Мертвого моря» Шонфилд предлагает детальное объяснение того, как конкретно использовался шифр атбаш. В своей последней книге «Одиссея ессеев» Шонфилд рассказывает, что после прочтения в 1982 г. нашей книги («Святая Кровь и Святой Грааль». — Пер.) он был весьма заинтригован тем таинственным Верховным Принципом, которому, как считается, под именем Бафомет поклонялись тамплиеры. Доктор Шонфилд применил открытый им криптографический принцип кодирования атбаш в отношении имени Бафомет. И оказалось, что это загадочное слово расшифровывается достаточно просто — «София», что по-гречески означает «мудрость».

Это вряд ли могло быть случайным совпадением. Напротив, это открытие, вне всякого сомнения, можно считать доказательством того, что шифр атбаш был знаком тамплиерам и они применяли его в своих собственных текстах и неканонических ритуалах. Но каким же образом тамплиеры, действовавшие в XII в., могли столь уверенно владеть криптографической системой, изобретенной более тысячи лет тому назад — системой, создатели и мастера которой давным-давно сошли с арены истории? Этому феномену существует лишь одно действительно достоверное объяснение. По всей видимости, некоторые знатоки этого шифра не исчезли бесследно, а продолжали существовать в эпоху Крестовых походов. Столь же очевидно, что тамплиеры имели контакты с ними. Судя по использованию тамплиерами шифра атбаш, представляется вполне возможным, что в XII в. на Среднем Востоке продолжали существовать некие трансформированные формы назарейских или неоназарейских сект, которые донесли свое учение до представителей западной мысли.

НАЗАРЕИ ЕГИПТА

Итак, мы проследили пути миграции и выживания вероучения назареев в землях к северо-востоку от Святой земли: в Сирии, Малой Азии, Турции, Персии, а также в южных областях России и на Индийском субконтиненте, то есть областях распространения той традиции, которая, по мнению доктора Кестера, была связана с евангельской проповедью апостола Иуды Фомы, брата-близнеца Иисуса. Однако эти области, в силу ряда причин оторванные от основного русла развития западной мысли, оказались не единственным прибежищем, где учение назареев сумело выжить. Это учение активно распространялось на юго-запад — в Египет и далее, вдоль восточного побережья Северной Африки, где оно вступало в более непосредственный контакт со сплоченной ортодоксией Римской церкви и, несмотря на упорные попытки Рима подавить его, оказала куда более ощутимое влияние на эволюцию христианства в Западной Европе.

Еще с ветхозаветных времен между Палестиной и Египтом существовала отлаженная система обмена идеями и торговых связей. Во времена Иисуса Александрия Египетская была наиболее эклектичным и экуменически толерантным городом во всей Римской империи, уникальным в своем роде перекрестком важнейших путей во всем Средиземноморье и в качестве такового — центром обмена не только богами и верами, но и модными течениям и идеями. Тайные школы, восходящие к эзотерическим учениям Древнего Египта, мирно уживались в ней с тайными учениями греческих мистиков, эллинистической философией, религиозными течениями из Палестины и Сирии, отзвуками зороастрийской и митраистской традиций, а также всевозможными сектами и культами из самых отдаленных регионов Средиземноморья и даже отдельными элементами индуизма и буддизма, завезенными в Александрию из Индии. Знаменитая Александрийская библиотека была наиболее крупным и универсальным книгохранилищем в тогдашнем мире, и благодаря ей город считался центром всяческой учености и научной мысли.

Неудивительно, что Александрия издавна являлась убежищем для евреев, бежавших со Святой земли. В периоды стабильности она давала приют торговцам и коммерсантам, в годы смут и войн — мятежникам и оппозиционерам. Действительно, по подсчетам ученых, в I в. н. э. евреи составляли около трети населения Александрии. По свидетельству Евангелий, семейство Иисуса, спасаясь от преследований Ирода, благополучно бежало в Египет, где у них не было недостатка в сторонниках и единомышленниках, не скрывавших своих симпатий к ним. Так, в частности, говоря о «терапевтах», Филон[101] имеет в виду некую иудейскую секту или анклав, учение и практика которой были идентичными взглядам ессеев или садокитов в Святой земле, то есть, другими словами, идентичными учению последователей Иисуса. А после обоих крупнейших восстаний в Палестине, имевших место в 66–74 гг. и в 132–135 гг. н. э., в Александрию, по свидетельству современников, бежало большое число иудеев — участников разгромленного вооруженного сопротивления.(2)

Даже если Иуда Фома и не эмигрировал в Египет, основное ядро назорейского учения именно в той версии, которую он проповедовал в Сирии, было перенесено на берега Нила. Именно в Египте впервые было найдено Евангелие Фомы, а также множество других гностических и назарейских документов и текстов, связанных с именем Фомы, которые входят в корпус свитков из Наг-Хаммади. Учение назареев наложило неизгладимый отпечаток на дальнейшее развитие египетского христианства. Даже такой столь почитаемый отец Церкви, как Климент Александрийский, во многих отношениях гораздо ближе к первоначальному учению назареев, чем к Павловой ортодоксии, признанной Римской церковью. Что касается других «еретиков», в частности, Ария, которые считали Иисуса не Богом, а смертным человеком, то их учения во многом отражают влияние назареев.

В V в. Павлова версия христианства, поднятая на щит Римской церковью, по-прежнему пыталась установить свою гегемонию в Египте. В 411 г. христианами была сожжена знаменитая Александрийская библиотека. В 415 г. последний крупный философ-неоплатоник, александрийка по имени Ипатия,[102] была забита насмерть христианами, когда возвращалась с лекции. Тем не менее, неортодоксальный характер египетского христианства продолжал существовать. В 435 г., как мы уже говорили, патриарх Несторий был смещен с Константинопольской кафедры и отправлен в ссылку в египетскую пустыню. А в 451 г. Египетская церковь окончательно порвала связи с Римской, пытавшейся навязать ей свой диктат.

Однако наиболее длительным последствием влияния египетского христианства было не столько развитие учения назареев, сколько создание иерархической системы для сохранения и передачи этого учения. Такой системой стало монашество.(З)

Если Римская церковь со времен Константина начала обретать черты старого саддукейского «Иродова» священства, то египетская версия христианства во все большей мере тяготела к структурной замкнутости, которая хорошо послужила садокитам и ессеям во времена Иисуса. Представляется совершенно очевидным, что египетская монастырская система с ее разветвленной сетью монашеских общин в глухих пустынных местностях воспроизводила более ранние прототипы, такие, как Кумранская община.

Первая община, созданная, так сказать, в кумранском стиле, была организована св. Пахомием ок. 320 г., то есть в то самое время, когда Павлова ортодоксия, принятая Римской церковью, получила официальную санкцию от самого императора Константина. Очень скоро у монастыря св. Пахомия появилось множество последователей и, так сказать, подворий. Ко времени кончины св. Пахомия в 346 г. в Египте существовало уже несколько тысяч монахов, рассеянных по глухим местам и пустыням и усердно распространявших принципы, лежащие в основе монастырской системы. Но, пожалуй, самым знаменитым представителем раннего египетского монашества был св. Антоний. Весьма показательно, что св. Антоний и св. Пахомий упорно уклонялись от принятия духовного сана. Но самым важным здесь является то, что монастырская система возникла не случайно и не спонтанно. Она представляла собой особую форму оппозиции жесткой иерархической структуре, принятой в Риме.

Да, действительно, Александрийскую кафедру занимал епископ, представлявший Павлово христианство. Но, несмотря на чисто номинальное главенствующее положение Рима, реальные силы в египетском христианстве активно противостояли Павловой церковной иерархии и римскому принципу администрирования, что и нашло свое выражение в монашестве. По сути дела, монастыри представляли собой своего рода альтернативную административную структуру, не имевшую ничего общего с римской иерархией, а часто откровенно противостоявшую ей. Монастыри являлись средоточиями параллельной, и часто специфически назарейской, традиции.

В то время как Римская церковь с пафосом взялась за воплощение амбициозного имперского идеала, египетские монастыри гордились особой верностью Самому Иисусу и Его учению, которое они, по их мнению, сохраняли в первозданной чистоте.

И пока Римская церковь создавала сложную систему диоцезов, или епископальных округов, которыми управляли епископы и архиепископы, монастырская система, сложившаяся в Египте, делала возможной более гибкую и свободную модель развития, а также большую сосредоточенность на самом учении. Хотя настоятель монастыря имел реальную административную власть над своими братьями-монахами, в духовном плане он стоял не выше их. В отличие от епископов и архиепископов, настоятель монастыря не имел особых прерогатив, якобы дарованных ему Богом, и не обладал властью в гражданских вопросах. Он избирался из среды своих братьев для решения чисто монастырских вопросов, но в очах Божьих оставался смиренным иноком, взыскующим спасения. Монастырская система носила неиерархический характер. И в то время как иерархия Римской церкви устанавливала корпус текстов, вошедших в канон Нового Завета, монастыри Египта в своей практике использовали гораздо более широкий круг вероучительных текстов, в качестве примера которых можно назвать Евангелие Фомы и другие памятники, найденные в Наг-Хаммади.(4)

ИСПАНСКАЯ ЕРЕСЬ ПРИСЦИААИАН

Из Сирии и Египта назарейская традиция постепенно начала проникать в Европу. Большинство торговых путей, связывавших восточное Средиземноморье с Галлией и Испанией, находилось под контролем сирийцев. Корабли из Александрии практически ежедневно отправлялись в плавание к Атлантическому побережью Европы. Таким образом, неудивительно, что на эти земли проникли элементы назарейского учения. И к тому времени, когда там появились проповедники Павлова «христианства», эти элементы уже носили сплоченный характер.

Пожалуй, наиболее влиятельной фигурой в эпоху раннего христианства в Испании был Присциллиан Авильский, живший в конце IV в. Будучи выходцем из знатного рода, Присциллиан оставался юристом, так и не получившим от Рима посвящения в церковный сан. Хотя движение его сторонников возникло в Южной Испании, оно быстро распространилось на запад и север, со временем пустив особенно глубокие корни в Галисии, где сложилось его идейное ядро. Именно там, на Атлантическом побережье северо-западной Испании, это движение достигло своего расцвета, быстро распространяясь по торговым путям, идущим из Египта и Восточного Средиземноморья. Постепенно движение присциллиан, преодолев Пиренеи, проникло в Галлию, сделавшись доминирующей формой христианства в Аквитании. В то же время сам Присциллиан предпринял активную попытку взять под свой контроль паству, жившую за пределами сфер влияния Римской церкви. Одна из его ведущих учениц, фанатичка по имени Эгерия, между 381 и 384 гг. совершила путешествие на Ближний Восток. Она занималась поисками неканонических текстов. Эгерия посетила Эдессу, центр учения последователей апостола Фомы. В рамках своего путешествия она совершила поездку по церквам Месопотамии, придерживавшимся назорейской и несторианской ориентации. Важность этого факта не следует недооценивать. Он свидетельствует о том, что в Европу начала проникать и распространяться особая форма христианства, открыто противостоящая учению апостола Павла.

Что касается учения самого Присциллиана, то оно несло на себе явный отпечаток несторианских взглядов, а также ощутимые следы гностического манихейства[103]. В то же время Присциллиан настаивал на необходимости привлечения широкого круга иудейских материалов, в том числе — нумерологии и других форм ранней каббалистики, корни которых, как мы уже говорили, восходили к учениям ессеев, садокитов и назореев. По всей видимости, Присциллиан настаивал на соблюдении хотя бы некоторых предписаний иудейского закона. В отличие от Павловой версии христианства он требовал соблюдения шабата (субботы). Он отрицал догмат о Святой Троице. Кроме того, он использовал немало книг явно назарейской ориентации, в том числе — Деяния Фомы. Как и его предшественники в Египте, Сирии и Малой Азии, Присциллиан учил, что Иуда Фома был братом-близнецом Иисуса.

В 386 г. Присциллиан и по меньшей мере пятеро его учеников стали первыми еретиками, подвергшимися смертной казни. Любопытно, что казнены они были в Трире[104], но тело Присциллиана было отправлено в Испанию и погребено в Галисии. Там его почитали как мученика за веру, а его могила превратилась в святилище, место паломничества его сторонников. Некоторые современные исследователи, в частности профессор Оксфордского университета Генри Чедвик, утверждают, что гробница Сантьяго-де-Компостелла на самом деле не что иное, как могила Присциллиана.

Сантьяго де Компостелла — одно из доказательств того, сколь глубокие корни пустила назарейская традиция на земле Испании. Как мы помним, Римская церковь, принявшая Павлово христианство, испытывала замешательство при упоминании о личности Иакова, брата Господня, и всякий раз, когда это представлялось возможным, стремилась замолчать и принизить его роль. От него сохранилось лишь одно фрагментарное послание, вошедшее в канон Нового Завета. За исключением этого, Иаков лишь вскользь упоминается в Евангелиях, а в Деяниях предстает фигурой второго ряда. И тем не менее Сантьяго-де-Компостелла — церковь св. Иакова в Компостелле — стала вторым (после самого Рима) по значению и важности центром паломничества во всем западном христианском мире в эпоху Средневековья. Именно от стен церкви Сантьяго началась легендарная Реконкиста — крестовый поход за освобождение Испании от владычества мавров. Действительно, в Сантьяго сформировался особый рыцарский орден, образцом для которого послужили ордена тамплиеров и госпитальеров.

Согласно испанскому преданию, возникшему в VII в., св. Иаков действительно бывал в Испании и проповедовал там. В том же предании говорится, что после гибели Иакова его тело было перенесено из Иерусалима в Сантьяго и здесь погребено. Хотя оба эти утверждения являются достаточно сомнительными, они свидетельствуют о проникновении учения Иакова на территории, считавшиеся сферой исключительного влияния Павлова «христианства». Сантьяго-де-Компостелла с полным правом можно рассматривать как центр сохранения назарейской традиции, бросавший открытый вызов Риму.

В начале IX в. в Сантьяго были найдены человеческие останки. Их немедленно признали мощами св. Иакова. В ходе раскопок, проводившихся в Сантьяго между 1946-м и 1959 г., было обнаружено несколько захоронений, относящихся к IV–V вв. Похороненные был обращены лицом на восток — в сторону Иерусалима, как поступали назареи во время молитвы. Сегодня бытует мнение, что эти могилы представляют собой захоронения ранних испанских христиан, расположенные возле мавзолея некоего почитаемого святого. Как мы уже говорили, по меньшей мере один современный исследователь считает, что это — гробница Присциллиана, пользовавшаяся большим почитанием у местного населения. На самом деле знаменитый путь паломников, ведущий в Сантьяго — это тот самый путь, по которому тело Присциллиана было перевезено в Галисию из Трира.(5)

КЕЛЬТСКАЯ ЦЕРКОВЬ В ИРЛАНДИИ

Таким образом, Испания служила своего рода перевалочным пунктом сохранения и распространения назорейской традиции, которая продолжала свою миграцию на север, по атлантическому периметру территорий, на которые простиралась юрисдикция Римской церкви. Конечным пунктом этой экспансии в Европе, продолжавшейся с середины V в. по середину VII в., явилось возникновение Кельтской церкви в Ирландии.

На протяжении первых веков христианской эпохи Ирландия была по большей части изолирована от остальной, континентальной Европы. Географические и топографические особенности положения Ирландии обусловили ее защищенность от вторжения тевтонских племен, в частности саксов, которые захватили Англию и принесли с собой Вотана и весь германский пантеон, противопоставив его первой волне распространения христианства. Ирландия же, будучи защищена Ирландским морем, оставалась недосягаемым убежищем христиан. В апогее так называемых Темных веков страна по праву являлась центром распространения христианского учения на всю Европу. В то время как континентальные земли и даже Англия были вовлечены в пучину хаоса и постоянных войн, Ирландия являла собой подлинный бастион учености, культуры и цивилизации. В ней собирались интеллектуалы, вынужденные спасаться бегством из других краев. В Ирландию для хранения и переписки было перевезено множество ценнейших манускриптов. Ирландские монастыри, ставшие обладателями обширных книжных собраний, привлекали ученых со всего христианского мира. И хотя миссионерская проповедь тоже играла заметную роль, главным приоритетом по праву считалось образование. Христиане стремились в Ирландию не ради того, чтобы обратить в свою веру других, а чтобы погрузиться в мир учений минувшего и в атмосфере покоя, царившей на острове, полнее ощутить внутреннее единство с Богом, не зависящее от диктата церковных иерархов. В Ирландии училось духовенство со всех концов тогдашнего христианского мира. То же самое можно сказать и о многочисленных представителях аристократии и даже королевских фамилий. Так, например, в середине VII в. в монастыре в Слэйне, к северу от Дублина, воспитывался и получил образование будущий Дагоберт II, ставший одной из ключевых фигур тайного общества в Ренн-ле-Шато.

В эту эпоху контакты Ирландии с Римом были весьма непростыми и напряженными. Тем не менее Ирландия никогда не шла на полный разрыв с Римом, как то утверждали религиозные историки XIX в., пытавшиеся найти объяснение явно неортодоксальному, если не сказать — оппозиционному характеру учения Кельтской церкви. Наоборот, ориентация Кельтской церкви была обусловлена свободной логикой ее внутреннего развития, а не следствием вынужденной оторванности от остальной Европы. Однако у Рима, отделенного от Ирландии целым континентом, охваченным волнениями и войнами, почти не было рычагов для проведения в жизнь своих рескриптов и взглядов. Ирландия пользовалась широкой свободой, впитывая всевозможные идеи, проникавшие в нее по торговым путям практически со всех концов тогдашнего света. Торговля с Ирландией могла осуществляться только морским путем, а корабли в Ирландию приходили не только из Англии и Галлии, но из Испании и Северной Африки, а также из стран восточного Средиземноморья.

Мы не знаем, когда христианство впервые проникло в Ирландию или, по крайней мере, на Британские острова. Согласно свидетельству Гильдаса[105], хрониста VI в., «христиане» в Англии существовали еще во времена императора Тиверия, который умер в 37 г. н. э. Это невозможно проверить, и эта дата представляется слишком ранней, но, учитывая оживленные морские контакты, ее не следует считать априорно невозможной. Во всяком случае, та или иная версия раннего «христианства», по всей видимости, действительно была завезена на Британские острова на несколько лет или десятилетий позже даты, указанной Гильдасом.

К 200 г., как пишет известный апологет Тертуллиан, в Британии, причем — не только в римской Англии, но и в районах, «недоступных для римлян», существовала сложившаяся христианская община. Маловероятно, что Тертуллиан имел в виду Шотландию. Почти наверняка он имел в виду Уэльс и, вполне возможно, Ирландию. Спустя век с небольшим, в 314 г., на соборе в Арле[106] присутствовали трое епископов из Британии, что указывает на существование солидной и хорошо организованной конгрегации. На соборе в Арминиуме, состоявшемся спустя сорок пять лет, присутствовало уже четыре британских епископа, один из которых сам оплатил издержки на поездку, что говорит о материальном благополучии иерархов. В это же время возникли и легенды о том, что в Британии якобы побывали некоторые из апостолов.

В начале V в. христианство уже успело пустить глубокие корни в Ирландии. То же самое можно сказать и о пелагианской ереси, приверженцы которой, помимо всего прочего, отвергали догмат о первородном грехе и наделяли человека куда большей свободой воли, чем то допускало ортодоксальное учение Римской церкви.

Ок. 431 г. первым епископом Ирландии был назначен Палладий. Год спустя за Палладием последовал нортумбрийский монах, известный сегодня как святой Патрик[107]. Палладий возглавил уже существовавшую к тому времени конгрегацию, располагавшуюся, по-видимому, на юго-восточном побережье Ирландии. Считается, что евангельская проповедь св. Патрика протекала по большей части на севере страны, где еще преобладало язычество. Интересно, что деятельность Патрика, видимо, была продиктована не только религиозным рвением, но и личным разочарованием и утратой иллюзий. Его церковные наставники сочли его неподходящим кандидатом для принятия сана священника. Не отражает ли этот факт недоверие к компетентности Патрика? Или к его вере и убеждениям?

Существуют свидетельства, указывающие, что Патрик «запятнал» себя причастностью к арианской ереси, которая, помимо прочих уклонений, утверждала, что Иисус родился естественным путем, как и все смертные. К сожалению, у нас нет конкретных данных о том, до какой степени Патрик разделял взгляды Ария. Однако весьма показательно, то ни в одном из его сохранившихся писаний нет ни единого упоминания о Рождестве Иисуса от Девы — факт более чем странный для проповедника-евангелиста, оказавшегося в подобной ситуации. Точно так же нет никаких указаний на то, что Патрик признавал учение отцов Церкви или канонические правила соборов. Действительно, в общении с Богом он, по всей видимости, избегал любых посредников, будь то ангелы, святые или церковная иерархия. В своей проповеди Патрик полагался исключительно на Св. Писание.


Мессианское наследие

Кельтская церковь в эпоху ее наибольшего расцвета

В свете новых археологических открытий вряд ли можно сомневаться в том, что кельтское христианство в период между проповедью св. Патрика и Синодом (Собором) в Витби имело весьма мало общего с Римской церковью. По большей части кельтское духовенство уклонялось от общения с Римом, придавая первостепенное значение поддержанию контактов с Египтом, Сирией и восточным Средиземноморьем. В некоторых случаях такие контакты осуществлялись через Испанию. Так, например, в Ирландии были распространены присциллианские тексты, несмотря на тот факт, что в глазах Рима они имели еретический статус. А по меньшей мере с 569 г. Кельтская церковь имела первенствующую епископскую кафедру в Бретонье, которая находились в Санта-Мария-де-Бретонья, неподалеку от Молдоньедо в Галисии,(6) области на северо-западе Испании. Впоследствии столицей Галисии, вполне терпимо относившейся к учению присциллиан, стал Сантьяго-де-Компостелла. Но хотя некоторые элементы учения Кельтской церкви связывали ее с Испанией, основное ядро ее воззрений восходило к гораздо более древнему источнику. По словам шведского писателя Нильса Аберга, «мы склонны предполагать существование давнего и длительного влияния средиземноморского мира на Ирландию».

Есть сведения, что ирландские монахи совершали поездки в Египет. Сохранились даже дневники этих путешествий, содержащие, в частности, описания пирамид и весьма точные указания пути в Святую землю. В то же время в одном из ирландских мартирологов[108] сказано, что в Дисерт[109] Улидх, что в Ольстере[110], были погребены несколько египетских монахов. Египетское влияние заметно в некоторых ирландских топонимах городков и церковных приходов: например, Дезертмартин возле Лондондерри или Дезерт Энгус в графстве Лимерик. Понятно, что пустынь как таковых в Ирландии нет и не было. Сегодня бытует мнение, что эти названия — напоминание о некогда существовавших здесь монашеских общинах, прототипами которых послужили монастыри в пустынях Египта.

Свидетельства контактов ирландских христиан с Египтом слишком обширны, чтобы подробно останавливаться на них. Чтобы проиллюстрировать их, достаточно нескольких примеров. Так, фрагмент старинного ирландского текста «Салтайр-на-Ранн» представляет собой сделанную в XI или XII в. копию Книги Адама и Евы, созданной в Египте в V в. и не известной ни в какой другой стране Европы.(7) В старинных ирландских книгах и манускриптах обнаружены мотивы и орнаменты, имеющие бесспорно египетское происхождение. Литургический канон Кельтской церкви содержал явные египетские и сирийские элементы. Отдельные эпизоды в ирландских «Житиях святых» прямо заимствованы из александрийских (то есть египетских) источников. Более того, в Ирландии употреблялись гимны и молитвы из апокрифических источников, использовавшихся в Египте. Кельтская церковь совершала праздники в честь Пресвятой Девы в те же самые дни, что и Египетская церковь, а не в дни, установленные Римом. В графстве Уотерфорд были найдены стеклянные потиры[111], идентичные тем, что использовались в Египте. Известный «колокол св. Патрика», созданный в V в., — аналог колоколов, использовавшихся в Египте. Существует немало других примеров подобного рода. Их не смогли уничтожить последующие тринадцать веков владычества римской ортодоксии.

Помимо того, что кельтское христианство было тесно связано с Египтом, столь же тесные связи имело оно и с откровенно еретическими традициями, идущими из Сирии, Малой Азии и Месопотамии. Мы уже говорили о том, что несторианство[112] служило своего рода внешней оболочкой для более архаической назорейской традиции. Так, в 430 г., во времена св. Патрика, на Западе получила широкое распространение книга, пропагандировавшая учение и взгляды Нестория. Сам Несторий учился в богословской школе в Антиохии, где его наставником был знаменитый Феодор Мопсуестийский[113]. На Пятом Вселенском соборе Феодор был официально отлучен от церкви и анафематствован, а все его писания объявлены еретическими. В результате этого большинство его сочинений были уничтожены. Между тем почти все, что нам сегодня известно о нем, сохранилось благодаря ирландским монахам. Один из его основных трудов — толкование на Св. Писание — сохранился только в составе старинного ирландского манускрипта. Другие материалы, принадлежащие перу Феодора, также сохранились в ирландских рукописных сводах, датируемых VIII, IX и концом X в., то есть спустя более четырех веков после отлучения Феодора. Есть предположение, что труды Феодора были переведены и привезены в Ирландию самим св. Колумбаном[114].

Наиболее ярко неримское, восточное влияние на Кельтскую церковь проявлялось в возникновении в Ирландии многочисленных монастырских конгрегаций. Как и в Египетской церкви, главным структурным звеном Кельтской церкви были не диоцезы[115], а аббатства или монастыри. Престиж подобных институтов был столь велик, что так называемый митрофорный аббат имел в Ирландии необычно высокий статус, по церковной иерархии равный статусу епископа. Так, в Ирландии аббаты нередко имели под своей юрисдикцией одного или нескольких епископов[116].

Ирландские монастыри были организованы по образцу монастырских общин Египта, Сирии и других территорий Восточного и Южного Средиземноморья, находившихся вне сферы влияния Рима. Во многих случаях правила и уставы в различных монастырских общинах совпадали. Так, ирландский «Отшельнический устав» практически идентичен уставам, регулировавшим жизнь отшельников-анахоретов в Египте, Сирии и Святой земле. Возможно, что, подобно монахам на Ближнем Востоке, некоторые ирландские монахи, находившиеся под покровом Кельтской церкви, были женаты[117].

Как мы уже говорили, в V–VII вв. Ирландия была подлинным центром культуры и образования. Другого такого центра, за единственным исключением Рима, в Европе[118] той эпохи не было. Действительно, с Ирландией могла соперничать только Византия. В Ирландии, как и на Ближнем Востоке, образование и книжная ученость были неотъемлемой составной частью монастырской системы. Библиотеки Ирландии стали хранилищами бесценных рукописей со всего света. В начале VII в. ирландским монастырям принадлежала фактическая монополия на преподавание греческого языка[119]. В них изучались и лучшие языческие писатели. Кстати сказать, Кельтская церковь не чуралась и местного, собственно ирландского, дохристианского культурного наследия. Так, например, под покровом Кельтской церкви нашла прибежище и, как следствие этого, сохранилась традиция поэзии бардов. Сам святой Колумбан, уже после принятия монашеского сана, жил и учился у одного барда в Лейнстере. А впоследствии он даже выиграл судебное дело в пользу бардов, когда их школы и традиционное учение подверглись нападкам.

В своей организационной структуре, использовании неканонических текстов и целом ряде других аспектов Кельтская церковь противостояла Римской церкви, выполняя роль своего рода хранилища элементов назорейской традиции, занесенных из далекого Египта, Сирии и Малой Азии. Но какова же конкретно была вероучительная позиция Кельтской церкви? В каких отношениях она находилась с церковью Римской? Была ли это своеобразная форма ереси, которую Рим, исходя из собственных интересов, не решался открыто преследовать? Наконец, что конкретно стояло за известной максимой VII в.: «Кельтская церковь несет любовь, а Римская — закон»?

В 664 г. собор в Витби объявил о роспуске Кельтской церкви, и христиане Ирландии сделались паствой Рима. В Витби Кельтская церковь утратила последние претензии на автономию и независимость. С этого времени развитие христианства в Ирландии управлялось твердой рукой Рима и любые нежелательные документы подлежали уничтожению или запрету. После Витби голос Рима стал единственным, кому принадлежало право рассуждать о различиях, существовавших ранее между двумя церквами.

Согласно этой официальной версии, разногласия между ними были минимальными и легко преодолимыми. Как было заявлено, они сводились к различиям в обряде возведения в сан епископа. Рим требовал, чтобы на этой церемонии присутствовали как минимум три епископа, тогда как Кельтская церковь считала, что достаточно и одного. Эта позиция вполне объяснима, учитывая трудности путешествия по Ирландии в те времена, а также очень небольшое число епископов в стране. Вторым различием было несовпадение календарных циклов и, как следствие этого, несовпадение дня празднования Пасхи. Кроме того, церкви расходились друг с другом в определении формы тонзуры у клириков. Рим настаивал на той форме тонзуры, которая знакома нам сегодня, а прелаты Кельтской церкви выбривали всю переднюю часть головы, от висков до темени, а сзади отпускали длинные волосы — стереотипный образ друида. Наконец, обе церкви расходились в технических деталях самого таинства крещения. Кельтская церковь считала, что вполне достаточно одного погружения, тогда как Римская настаивала на трех. Кроме того, Рим настаивал, чтобы таинство крещения совершалось в освященной церкви, что далеко не всегда было осуществимо в Ирландии, учитывая сравнительно небольшое число церквей в стране и тот факт, что они были сосредоточены лишь в некоторых ее районах.

Таковы были несущественные на первый взгляд различия, которые являлись спорными моментами в отношениях между Кельтской и Римской церквями. Однако эти церкви столь явно расходились во множестве других важнейших аспектов, что мы вправе заподозрить в трениях между ними нечто иное — такое, для чего четыре вышеназванных различия служили лишь маскировкой.

Действительно, сомнения позднейших комментаторов был вполне оправданны. Так, Джон Макнейл полагает, что «…разногласия между римо-католиками и кельтами были куда более глубокими, чем о том свидетельствует известный нам обмен аргументами». Далее исследователь приходит к выводу, что «…главной проблемой было то, что кельтская церковная автономия выступала против слияния с римской экклезиологической системой». Но на самом деле проблема разногласий между церквами была еще более серьезной и имела далекоидущие последствия.

Внимательное изучение учения Кельтской церкви позволяет выявить еще более важные отличия от Рима, чем это принято считать. Так, например, в Кельтской церкви существовал особый обряд возведения в священный сан, резко отличный от принятого в Риме. В Кельтской церкви использовались свои особые литургия и месса, включавшие в себя типично восточные, неримские элементы. Кельтская церковь имела даже свой собственный перевод Библии — перевод, который Римская церковь считала недопустимым. Открыто противореча Никейскому Символу веры[120], Кельтская церковь замалчивала догмат о Святой Троице, а в некоторых случаях и брала его под сомнение. Впоследствии клирики Кельтской церкви, следуя примеру св. Патрика, обходили молчанием вопрос о Рождении Иисуса Христа от Девы. А в 754 г., около века спустя после собора в Витби, папа получал жалобы и доносы о том, что ирландские миссионеры «игнорируют церковные каноны, отвергают писания святых отцов и презирают авторитет соборов».

Но это еще не все. Для Рима Ветхий Завет все более утрачивал свою актуальность, а Моисеев закон представлялся излишним. Считалось, что Иисус Своим явлением отменил Моисеев закон. Для Кельтской же церкви Ветхий Завет сохранял столь же высокий статус, как и Новый Завет. И когда св. Патрик освящал церковь, он неизменно оставлял в ней Евангелие и экземпляр Моисеева закона. Более того, ирландские миссионеры активно проповедовали Моисеев закон как важный компонент кельтской версии христианства. Было строго запрещено ростовщичество, на что не решалась Римская церковь. Сексуальные сношения с женами во время менструаций были запрещены[121]. Женщины во время родов и сразу же после них считались нечистыми. Законы о браке строго следовали установлениям, изложенным в Ветхом Завете.

Кельтская церковь соблюдала иудейскую субботу. Иудейская Пасха считалась официальным церковным праздником.

Убийство животных ради пищи осуществлялось согласно иудейским ритуальным предписаниям. Сохранившиеся служебники и другие документы Кельтской церкви пестрят выдержками из иудейских апокрифических книг и прочих текстов, которые были давно и строго запрещены Римским престолом. Действительно, иудейская ориентация Кельтской церкви была столь явной, что в старинных хрониках ее открыто обвиняли в иудействе, а ее последователей называли евреями.

Таким образом, неудивительно, что не сохранилось — или, во всяком случае, не стало достоянием широкой публики — ни одного документа, свидетельствующего о том, что Кельтская церковь могла смотреть на Иисуса существенно иначе, чем Рим. После собора в Витби все подобные свидетельства были надежно засекречены или уничтожены. Но, учитывая проиудейский характер Кельтской церкви, вполне резонно предположить, что ее воззрения на личность Иисуса были более чем сомнительными в глазах Рима. Практически во всех отношениях Кельтская церковь являла собой нечто большее, чем простое прибежище назарейского учения, каким, в частности, была несторианская церковь. Кельтская церковь действительно была назарейской, то есть гораздо более чистой и близкой к первоначальному учению, чем любые другие церковные структуры ее времени.

ТИХОЕ ВТОРЖЕНИЕ РИМА

Если судить по римским стандартам, Кельтская церковь в Ирландии была несомненно еретической. Известно, что Рим беспощадно обличал другие течения христианства, имевшие куда меньше отступлений от Павловой ортодоксии, чем Кельтская церковь. Почему же Кельтская церковь не подверглась гонениям? Вероятно потому, что Рим, рассчитывавший установить свою церковную юрисдикцию над Ирландией, просто не имел другой альтернативы мягкой тактике. Провозгласить Кельтскую церковь еретической было равнозначно объявлению войны, а в случае такой войны у Рима не было сколько-нибудь реальных шансов на успех. Римский престол не имел собственной армии. А разного рода светские войска, способствовавшие установлению гегемонии пап на континенте, были не в состоянии развернуть крупномасштабные военные действия против Ирландии. Таким образом, у Римской церкви не было реальных рычагов военного и политического давления, которые Рим мог бы обратить против Ирландии, чтобы решить конфликт силой. Любая попытка силового решения, все равно — силой слова или силой меча, могла быть легко нейтрализована и отражена. К тому же в самой Ирландии не было серьезной политической фигуры — например, «сильного человека», — который захотел бы осуществить эту задачу вместо и в интересах Рима. Таким образом, пакт типа того, что был заключен во Франции с королем Хлодвигом[122], был здесь абсолютно нереален.

Понятно, что перед лицом всех этих факторов любая попытка обвинить Кельтскую церковь в ереси означала бы для Рима полную и окончательную потерю Ирландии. Как следствие этого Рим вынужден был действовать более дипломатично и проявлять гибкость. И вместо насильственного подчинения Кельтская церковь была постепенно поглощена Римом. Этот процесс во многом напоминал действия крупной современной корпорации, поглощающей своих более слабых конкурентов (так называемое «недружественное поглощение»). В результате Ирландия была избавлена от того насилия и жестокости, с которыми Римский престол устанавливал свое господство в других странах.

Вследствие этого в Ирландии, судя по всему, никогда не было широкомасштабных преследований еретиков. Не было в стране и крупных актов «всесожжения» еретических манускриптов и книг. Большая часть священных текстов, признававшихся Кельтской церковью, продолжали использоваться, как и прежде, а затем, уже значительно позже, постепенно и без лишнего шума перекочевывали в библиотеки ортодоксальных ирландских аббатств и монастырей. Последствия этой политики оказались весьма важными.

Как мы уже говорили, учение Кельтской церкви сформировалось на основе широкого спектра текстов, лежащих вне сферы влияния Рима. Это были тексты назареев, несториан, присциллиан, гностиков и манихеев, а также всевозможные иудейские и «христианские» апокрифы. В частности, в так называемой Кернской книге обнаружена молитва, прямо связанная с корпусом апокрифических текстов, найденных в Наг-Хаммади. Другие тексты можно назвать ирландскими уникумами, поскольку они сохранились только в Ирландии. Известны названия многих других текстов такого рода, которые активно циркулировали в старину, но, увы, не дошли до наших дней. Мы знаем, что многие сотни таких текстов были уничтожены викингами, совершавшими разбойничьи набеги на побережье Ирландии и грабившими монастыри. И все же некоторые из этих книг, как нам известно, сохранились. Так, в эпоху набегов викингов немало подобных уникумов были вывезены из Ирландии и надежно укрыты в монастырях Уэльса. Вполне возможно, что они существуют и сегодня, и в архивах и тайных хранилищах монастырских библиотек Ирландии и Уэльса хранится обширный корпус старинных материалов, по ценности вполне сопоставимый с текстами, найденными в Наг-Хаммади, или даже со Свитками Мертвого моря.

9

ПОСЛЕДНИЕ ВРЕМЕНА

В детстве у человека нередко складывается впечатление, что христианство появилось внезапно, уже будучи сплоченной, полностью сформировавшейся системой взглядов, учением, исходящим от Самого Иисуса и сохраненным Его учениками. Людям постоянно предлагают думать, будто вероучение христианства с самого начала было сформулировано столь же ясно и определенно, как, скажем, законы Ньютона. Действительно, нас подталкивают к мысли о том, что в лице христианства миру — по крайней мере миру Средиземноморья — была явлена совершенно новая религия, и произошло это сразу, в один миг, в акте прозрения, подобно тому как, согласно популярным представлениям, был открыт закон всемирного тяготения: Ньютону упало на голову яблоко — и гений сразу все понял. Нас хотят уверить, что Павел распространял новое учение подобно тому, как специалисты по маркетингу внедряют колу или пепси на рынок стран Третьего мира: один глоток — и туземцы навсегда у вас на крючке. Однако многие люди, став взрослыми, навсегда сохраняют в сердце идеи, воспринятые в детстве.

Более того, существуют целые школы и направления мысли, в которых, по крайней мере в значительной степени, господствуют такие представления. Так, например, некоторые течения в исламе сегодня следуют практически такому же учению, как и тогда, когда оно было впервые возвещено их предкам. Некоторые школы в буддизме аналогичным образом восходят к первоначальному учению Будды. В наш век тоже найдется немало людей, почитающих и почти обожествляющих Маркса и Ленина, словно их учения — нечто незыблемое и неизменное, словно мир с тех пор не претерпел никаких изменений и, что самое важное, действительно получил адекватное выражение в их учениях.

Но никто, по-настоящему знакомый с историческими фактами, не осмелится утверждать нечто подобное в отношении христианства. Никто сегодня не станет спорить, что то, что мы сегодня называем христианством — во всем многообразии его форм и течений, — представляет собой результат длительного, постепенного, часто весьма непоследовательного процесса, развивавшегося по методу проб и ошибок, путем схизм и ересей, компромиссов и импровизации, обретения истины постфактум, задним числом, и во многом являющегося исторической случайностью. На всех поворотах судьбы христианского учения то и дело встречались случайности, произвольные элементы, искажения и модификации, продиктованные изменениями социальных и политических условий.

Многие благочестивые христиане, вне всякого сомнения, скажут, что этот процесс, несмотря ни на что, отражает Божий замысел и являет собой картину, начертанную Чьей-то, во всяком случае — не человеческой — рукой. Действительно, все эти шатания, метания, фальстарты, кульбиты и эрратические изломы пути вполне можно интерпретировать как свидетельство именно такого Промысла. При этом даже нетрудно доказать, что только сверхъестественная Сила в состоянии создать нечто, способное преодолеть сумятицу человеческих взглядов и мнений.

Мы вовсе не намерены отвергать и опровергать подобные утверждения. Увы, мы не обладаем способностью проникать в тайны замыслов Провидения, космоса или какого-либо иного абсолютного Принципа, ответственного за ход и эволюцию истории человечества. Однако мы остро чувствуем историческую случайность христианства и то, сколь легко игра случая и обстоятельства меняли направление его развития или даже радикальным образом искажали его. Если бы ситуация в самом начале сложилась несколько иначе, та система взглядов, которую мы сегодня именуем христианством, никогда не вышла бы за рамки одной из школ в русле иудаизма. Если бы расклад оказался другим, тяготея к другой крайности, два предыдущих тысячелетия развития человеческой мысли прошли бы под знаком учений Пифагора, Платона, Гиллеля, Аполлония Тианского[123] или какого-либо другого мудреца, пророка, провидца и учителя античного мира. Равновесие между этими противоположностями всегда было крайне шатким. Развитие вполне могло пойти по одному из альтернативных путей и исторических эквивалентов, и то, чту мы сегодня называем христианством, вполне могло эволюционировать по пути арианства[124], манихейства или несторианства, или в русле одной из множества других «ересей» — или исчезнуть вообще. Триумф римско-католического христианства во многом был «чем-то вроде бегства», как выразился в своей знаменитой фразе герцог Веллингтон, описывая победу в битве при Ватерлоо.

Среди многообразия факторов, которые, слившись воедино, обеспечили сплоченность, динамичное развитие и само выживание христианства, есть один, который, по нашему мнению, имеет определяющее значение. Этот фактор — особый психологический климат, та атмосфера и среда, в которой рос и воспитывался Иисус, которая помогла Ему совершить то, что Он совершил во время Своей земной жизни. Дело в том, что Иисус во многом был плодом весьма специфичной эпохи в истории человечества. Мы смотрим на ту эпоху как на нечто давным-давно минувшее. Между тем для Иисуса это были Последние Дни или во всяком случае Последние Времена.

Мессии, упоминаемые в пророчествах, приходили и до Иисуса. Как мы уже говорили, таким Мессией был царь Давид. Был Мессией и Соломон. Мессиями считались и все их законные наследники и потомки, занимавшие престол Израиля вплоть до времен воцарения династии Маккавеев. Более того, мессиями считали себя и потомки священнической династии Садока, ведущей свой род от Аарона. Но уникальность мессианских ожиданий во времена Иисуса заключалась в том, что они были тесно связаны со своего рода апокалипсической истерией.

Святая земля во времена Иисуса переживала острый кризис утраты смысла бытия. Формы религиозности, существовавшие в ту эпоху, были взяты под сомнение и отвергнуты как неприемлемые, неадекватные и не заслуживающие доверия. Иоанн Креститель был грозной фигурой, призывавшей к покаянию, ибо Судный день неотвратимо приближался, и во всем иудейском мире бытовало убеждение, что все так и есть, и конец близок. В душах людей чувство страха за мир и за себя самих боролось с желанием спастись и спасти — если не весь род человеческий, то хотя бы своих ближних. Сильным было и чувство вины, покаяния в прежних грехах и беззакониях. Кроме того, все более и более усиливалось разочарование в главенстве материальных ценностей, культ которых был завезен из Греции и Рима. Расхожей риторической фигурой стали обвинения в упадке нравов, аморализме, развращенности, нравственной амбивалентности и релятивизме, дополнявшиеся угрозой Божьей кары нечестивым и обещанием воздаяния праведникам. Появились пророки последних времен, повторявшие грозные обличения пророков прежних веков, изречения которых, произнесенные много веков назад, истолковывались как самые что ни на есть актуальные пророчества. Посреди всего этого хаоса царило ощущение краха всего и вся. Прежние законы, прежние нормы жизни, прежние системы власти и иерархии ценностей находились в состоянии полного упадка. Социальные и политические институты переживали глубокий кризис. Угрожающими темпами распространялся терроризм, получавший все новые и новые импульсы для своего развития. А в глубине, под волнами мятежных страстей и хаоса, царило отчаяние, взыскующее смысла жизни, — отчаяние, неизбежно уводившее в иной, духовный мир. Сможет ли Бог в таком мире исполнить Свое обетование и послать Своему избранному народу истинного Мессию?

Новый акцент на религиозном, духовно-спиритуалистическом фундаментализме выдвигал невиданные прежде, бескомпромиссные требования, подкрепляемые активной ролью могущественных политических и общественных сил. В центре внимания вновь оказался Моисеев закон — не только как воплощение религиозного принципа, но и как духовный цемент, связующий разрозненные элементы в единое социальное целое. Наряду с этим фундаментализмом возникла явная тяга к мистицизму. Люди напряженно и безнадежно искали новых, прямых путей единения с Богом. Возникли неслыханные, пугающие своим многообразием секты и культы, коим не было числа и которые, вспыхнув на день-другой, бесследно исчезали. Бурный расцвет переживала эзотерика всякого рода — магия, астрология, прорицания и прочие формы «оккультизма», заявлявшее о себе, естественно, на самом примитивном и поверхностном уровне. От магов, пророков и религиозных учителей неизменно ждали все новых и новых чудес. Человечество жило во все более и более мрачной тени ожиданий надвигающейся апокалипсической катастрофы. И люди, вполне естественно, ожидали прихода гениального духовного лидера, воплощавшего в себе Божественное начало и способного повести мир к истинному спасению.

Механизмы, лежавшие в основе подобной ситуации, были достаточно просты. Для Иисуса и Его современников Бог обладал не только атрибутами непогрешимости, всемогущества, всеведения и карающей воли, подробно изложенными в Ветхом Завете. Он, как хотелось верить, проявлял особое благоволение к народу Израиля, обещая ему Свою милость. В конце концов, все они, люди Израиля, были вправе считать себя Его избранным народом. Ведь Он заключил с ними особый договор («завет») на вечные времена. Для израильтян не подлежал сомнению их уникальный статус в очах Божьих. И тем не менее им было все труднее игнорировать тот факт, что народ Израиля оказался в совершенно безнадежной и безысходной ситуации, лишившись законного монарха и снося иго тиранического узурпатора. Израильтяне подвергались постоянным издевательствам и поборам со стороны многочисленной оккупационной армии и администрации, грубо попиравших их священную страну, духовные ценности, культуру, религию, наконец, их историческое наследие.

Но если Бог действительно всемогущ, то какой же смысл во всех этих бедах и страданиях Израиля? Зачем Ему они? Если Бог действительно всемогущ, как и чем объяснить, что Он попустил разрушить и разграбить Свой Храм? Как объяснить тот необъяснимый факт, что Он попустил, чтобы какой-то бесчинный правитель Рима открыто бросил вызов Его Божественному статусу, провозгласив себя богом? У всего этого есть только два возможные объяснения. Или Бог отнюдь не всемогущ: предположение не только кощунственное и недопустимое, но и немыслимое. Или все беды, выпавшие на долю Израиля, происходят не по сознательной воле Бога, а с Его непостижимого попущения. В то время всем представлялось очевидным, что хотя Бог и обещал милость и поддержку Своему народу, в данный момент Он лишил его Своего благоволения. Короче говоря, Бог оставил «людей своих, Израиля».

Почему? Было бы просто немыслимо предположить, что

Бог мог нарушить Свой завет. И если завет все же оказался расторгнут, то виновен в этом только сам Израиль. Отсюда неизбежно следуют логические выводы. Люди Израиля нарушили закон. Они навлекли на себя гнев Божий. И Бог, как и обещал, карает отступников по делам их.

В контексте того времени этот вопрос не был отвлеченной богословской проблемой. Достаточно был оглядеться по сторонам, чтобы понять, что творится в мире, в котором жил народ Израиля. Религиозным учителям достаточно было лишь провести очевидные параллели между реальностью и древними пророчествами. Общая ситуация хорошо согласовывалась с предвестиями пророков о временах, непосредственно предшествующих концу света. Таким образом, представлялось совершенно очевидным, что Бог готовится положить конец бытию мира, все равно — от разочарования в неудавшемся эксперименте или ради того, чтобы создать новый, лучший мир для тех, кто сохранил верность Ему.

Подобные выводы влекли за собой мощный взрыв эмоциональных сил. Это прежде всего был страх — страх и за будущее всего мира, и за свою собственную жизнь. Важную роль играло и чувство вины за грехи и беззакония, как реальные, так и мнимые. Чувство вины, в свою очередь, требовало покаяния — чтобы предотвратить надвигающийся катаклизм, или, если это окажется невозможным, по крайней мере спасти собственную жизнь, достичь индивидуального спасения.

Именно этот всплеск неуправляемых эмоций во времена Иисуса дал мощный импульс мессианскому движению. Этот импульс привнес в движение элемент исполняющегося пророчества. Вера в неизбежный конец света во многом спровоцировала широкомасштабное восстание 66 г. н. э. А само это восстание, за которым последовали ответные меры римлян, разрушение Храма, захват и разграбление Иерусалима, гибель и рассеяние жителей Святого Града и практически полное истребление иудаизма в Святой земле, фактически стало концом света, по крайней мере — для евреев той эпохи.

С другой стороны, пророчества предсказывали выживание небольшого числа избранных. Перебравшись в другие края и проповедуя идею чисто духовного Мессии, Павел и его сподвижники получили возможность считать такими избранными себя самих. А отождествляя себя с избранниками, спасение которых было обещано Богом через пророков, христиане в последующие века действительно превратились в тех, кем они воображали и считали себя.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ


В ПОИСКАХ СМЫСЛА

Мессианское наследие

10

АКТУАЛИЗАЦИЯ СИМВОЛА

Учитывая громадные различия между нашим современным миром и миром, существовавшим два тысячелетия тому назад, просто диву даешься, сколь много общего у нашей эпохи с той, давней, которую Иисус и Его современники считали последними временами. Сегодня мы достигли несравненно более высокого технического уровня и обладаем несоизмеримо большими познаниями. Однако, как ни странно, от этого мы не стали ни мудрее, ни интеллигентнее, ни ближе к своим богам. Более того, мы даже не знаем их имена.

Сегодня мы вновь переживаем острый кризис утраты смысла бытия, полную неопределенность направлений и целей дальнейшего развития. Различные системы, программы и идеологии, возникшие меньше века назад и, казалось, обещавшие так много, на поверку оказались пустыми химерами. Как и во времена Иисуса, в обществе возникло осознание того, что что-то в мире идет катастрофически не так. Каждая новая вылазка террористов, каждая новая авиационная катастрофа, очередной природный катаклизм влекут за собой новый приступ панических настроений. Явные и быстрые изменения в нашей цивилизации, разочарование в административной системе и власти вообще, бурный рост числа убийств и распространение терроризма как средства политического протеста — все это ведет к обострению чувства всеобщего краха, распада прежней системы ценностей. Общество ощущает себя заложником в чьих-то руках. И это, стараниями всевозможных террористов и бандитов, часто действительно соответствует истине. «Что же все это означает?» — тревожно вопрошаем мы. И, будучи разочарованы полнейшей неспособностью материализма ответить на этот вопрос, как и во времена Иисуса, переносим его решение в иное — духовное — измерение.

В исламе, иудаизме и других религиях, а также в христианстве ширится и процветает новый фундаментализм. Пророки и проповедники наперебой обличают упадок нравственности, аморализм, развращенность и этическую амбивалентность. С одной стороны, звучат призывы к усилению нравственной дисциплины и к возвращению к наиболее ригористическим моральным кодексам прошлого. С другой стороны, наблюдается бурный рост интереса к мистицизму. Процветают всевозможные секты, культы, учения и архаические практики, привлекающие массы последователей, свободно распоряжающиеся громадными финансовыми средствами и пользующиеся поддержкой могущественных политических сил[125].

Как и во времена Иисуса, сегодня мы живем в тени надвигающейся апокалипсической катастрофы. Воинствующие фундаменталисты в один голос твердят, что конец света неминуем и близок. Даже для людей, не имеющих особых личных причин усматривать во всем вмешательство Божьего Промысла, угроза того, что палец какого-нибудь безумца или фанатика может лечь на ядерную кнопку, является вполне реальной. Мы все давно стали заложниками реальности, которую не в силах полностью контролировать, мишенями для средств массового уничтожения, удар которых мы не в состоянии предотвратить. За этой всепоглощающей тревогой, сводящим с ума чувством собственного бессилия и разочарованием в никчемных и безответственных политиканах все ощутимее чувствуется потребность обретения гениального духовного лидера, «всеведущей и всемогущей» личности — человека, который сумеет понять всю сложность ситуации, примет на себя ответственность за все происходящее и, не прибегая к насильственному попранию демократических свобод, возьмет на себя роль вождя, способного вдохнуть утраченный смысл в нашу жизнь, в которой все более явно ощущается зияющая пустота.

Разумеется, в истории Запада, не говоря уже о всем мире, за последние два тысячелетия не раз бывали подобные периоды. Так, многие типичные черты последних времен были характерны для XI в., когда в Западной Европе занималась заря эпохи Крестовых походов, или в начале XVI в., когда сочетание созвездий на небесах, казалось, предвещало неминуемый апокалипсис и конец света. И хотя на остальной мир это практически не повлияло[126], гегемония католичества в Европе была поколеблена протестантской Реформацией. Век с небольшим спустя, по мере приближения 1666 г., Европу охватила новая волна истерии. Христиане с ужасом ожидали неминуемого прихода антихриста, появление которого должно было произойти в строгом соответствии с григорианским календарем[127]. В то же самое время, словно соперничая с христианами в апокалипсических чаяниях, евреи, обитавшие на просторах Европы — от России, Украины, Персии и Оттоманской империи до Голландии и Атлантического побережья — спешно съезжались в Турцию, чтобы собственными глазами увидеть обетованного Мессию и самозванного пророка Саббатая (Шабтая) Цеви[128], считающегося сегодня одним из величайших конфузов в истории иудейства.

Впрочем, это — лишь некоторые из особо острых приступов мессианской истерии в Западной Европе. Милленаристские настроения очень часто шли рука об руку с революциями. Во время французской и российской революции множество людей, стоявших по разные стороны баррикад, были склонны видеть в совершающемся апокалипсисе не только социальные, но и космические масштабы. Свержение старого общественного строя рассматривалось, в зависимости от принадлежности к той или иной политической касте и партии, как величайший триумф или кара, несущая на себе печать Божьего гнева.

С точки зрения параллелей «последним временам» I века н. э. наш век не является чем-то уникальным. Его уникальность заключается в другом. Массовые движения, возглавляемые самозваными пророками и мессиями, с удручающей неотвратимостью трансформируются в средства исполнения этих самых «пророчеств». Как мы уже видели, современники Иисуса были убеждены, что конец света близок. И, действуя в соответствии с этими убеждениями, они неизбежно приближали конец света — если не конец мира in toto (в целом), то хотя бы конец своего собственного мира. Аналогичным образом апокалипсическая истерия, возникшая в начале XVI в., приблизила конец прежде единого католического мира. То же самое можно сказать и об оппозиционных движениях, кульминацией которых стали революции во Франции и России. Главное отличие нашей культуры от такого рода предшественников заключается в том, что мы обладаем реальной силой — в буквальном смысле этого слова, — чтобы помешать приблизить конец мировой цивилизации, конец света, причем — не просто в метафорическом смысле слова, не конец «света», ограниченного рамками того или иного региона или сообщества людей, а конец мира как некоего физического целого. Когда американский президент в своих выступлениях начинает упоминать Армагеддон, людям приходится воспринимать его слова всерьез. Разумеется, не потому, что президент обладает такой информацией, которой не располагает большинство из нас. Не потому, что он более всех нас посвящен в Божественные планы или намерения Провидения. И, конечно, не потому, что его специфические религиозные воззрения заслуживают предпочтения в очах Божьих. Нет и еще раз нет. Все обстоит куда проще. Мы все зависим от его благоразумия, ибо с технической точки зрения он имеет возможность устроить самый настоящий Армагеддон, возложив ответственность за него на Самого Бога.

Последние времена, или апокалипсис, способны функционировать в качестве мощного символа, затрагивающего самые глубокие струны человеческой души и обретающего поистине глобальный масштаб. Но такие символы, именно в силу исключительно мощной энергетики, заключенной в них, чаще всего используются элитами — небольшими группами, применяющими их для манипулирования и эксплуатации большинства. Более того, на всем протяжении истории человечества такие символы стремятся вырваться из-под власти тех, кто стремится держать их под контролем, и предаться безумству, превращаясь в то, что французский писатель Мишель Турнье определяет понятием «дьяволы». По словам Турнье, «дьявол» — это символ, который обрел самостоятельность, следуя собственному закону или принципу, этакий монстр, Франкенштейн, порабощающий — а то и уничтожающий — тех самых людей, которым он вроде бы служит. Символы могут быть весьма опасными, и, как говорит Турнье, те, кто согрешает посредством символов, часто подвергается карам со стороны тех же символов.

Именно в таком мрачном контексте следует рассматривать современные мессианские религии с их учением о последних временах. Это — тот самый контекст, который создан предшествующими двадцатью веками мессианских ожиданий, запутанных и так и не исполнившихся. Дело в том, что мессианские религии действуют по принципу актуализации и использования символов. Именно так действуют многие выдающиеся личности, группы и институты. Так же, разумеется, если мы правильно его понимаем, действует и некое тайное общество, занимающее столь видное место в нашей предыдущей книге, — Приорат Сиона.

Главный вопрос здесь, разумеется, заключается в том, какой именно смысл вкладывается в использование того или иного символа, что этим достигается, что утрачивается и ради чего все это делается. Каковы, к примеру, могут быть последствия появления прямых кровных потомков Иисуса или его родственников и как можно учитывать подобные последствия? Как использовались и функционировали уже в нашем веке другие принципы, связанные с «импортом» мощных символов? Чтобы иметь право и возможность судить об этом, необходимо рассмотреть взаимосвязи, сложившиеся на протяжении последних ста с лишним лет между поисками смысла, новыми религиозными импульсами, формированием новых ценностей и политической властью.

11

УТРАТА ВЕРЫ

Иисус, ссылаясь на Второзаконие[129], говорил, что не хлебом единым будет жив человек[130]. Уже в нашем веке некоторые психологи — такие, как К. Г. Юнг, утверждали, что у человека существуют некие внутренние, нематериальные потребности, столь же насущные, неотложные и элементарные, как потребность в пище, крове над головой и продолжении своего рода. Вероятно, можно доказать, что эти внутренние потребности представляют собой более достоверное оправдание человеческого бытия, чем пресловутый «разум», выделяющий человека из царства животных. Одной из наиболее насущных потребностей такого рода является необходимость постижения смысла, осознание цели жизни. Человеческое достоинство основано на априорном допущении о том, что человеческая жизнь важна и значительна сама по себе. Мы с большей готовностью согласимся переносить боль, унижение, скорби и всевозможные болезни, если все это служит некоей цели, чем если все это не будет иметь никаких последствий. Мы готовы переносить лишь то, что имеет хоть какую-то важность.

По традиции, все равно — оправданной или нет, задача выявления конкретного смысла и цели бытия (в большей или меньшей мере и с разной степенью эффективности) обычно возлагалась на религию. Даже сама концепция государства (которая, в форме национализма, непременным элементом которого была религиозная составляющая) по-прежнему продолжает существовать в религиозном контексте. Государство, даже если оно декларируется как секулярная структура, тем не менее может интерпретироваться как политическая единица, отражающая определенный божественный мандат или гарантии неких дарованных Богом прав, или актуализацию некоторых законов, корни которых лежат в чисто религиозной почве. Даже так называемая Великая Французская революция, которая, на первый взгляд, полностью отрицает всякую организованную религию, на самом деле просто поменяла название объекта почитания, дав ему название «прав человека», в основе которых лежали чисто религиозные представления. В самом конце Робеспьер, по-прежнему отрицавший Церковь и любое божество с антропоморфными чертами, тем не менее выступил сторонником установления «культа Верховного Существа».

Начиная с конца XIX — начала XX в. начался процесс невиданного прежде увеличения числа научных дисциплин и расширения сфер познания. Новые дисциплины приобретали все более и более выраженный специализированный характер, и их число продолжало и продолжает увеличиваться. Это было продиктовано ориентацией, радикально отличной от той, которой придерживалась наука при жизни наших предков. Имена, с которыми в первую очередь связано подобное изменение ориентации, — это, конечно, Маркс, Дарвин и Фрейд, хотя в этом же ряду можно назвать множество других мыслителей в области социологии, психологии и прочих родственных им наук. Со времен Дарвина наука обрела в сознании широких кругов столь высокий авторитет, которого она никогда прежде не знала. Вплоть до середины XIX в. социология вообще не существовала как самостоятельная научная дисциплина, а психология получила статус науки и того позже. Более того, каждая из новых дисциплин или сфер научной деятельности вскоре начала дробиться на все новые и новые направления и течения. В рамках этого процесса начала разрушаться и делиться на отдельные фрагменты целостная картина мира, предлагаемая религией.

Для Исаака Ньютона, жившего за полтора века до Дарвина, наука не только не была отделена от религии, но, напротив, являла собой один из аспектов религии, вторичный и подчиненный по отношению к ней. По мнению Ньютона, наука — всего лишь средство раскрытия и постижения совершенного Божьего замысла о мире. Она всегда сочеталась с философией, будучи неотделимой от нее. Наука воспринималась как одно из множества направлений человеческой деятельности, развивающихся в унисон друг с другом ради того, чтобы помочь человеку осмыслить его место в мироздании, а также постичь законы, по которым функционируют и человек, и космос. Ньютон никогда не мечтал и менее всего стремился к тому, чтобы сделать науку чем-то автономным, этаким подобием закона в себе. Однако во времена Дарвина наука сделалась именно такой самодостаточной вещью и, будучи оторвана от контекста, в котором она ранее существовала, стала мыслить себя как соперница абсолюта, альтернативное хранилище знаний и мнений. В результате религия и наука утратили взаимосвязь и стали действовать порознь, нередко открыто противостоя друг другу, так что человечеству все чаще приходилось делать выбор между ними. Таким образом, дарвиновская наука дошла до того, что начала представлять собой серьезную угрозу не только богословским постулатам религии, но и самой функциональной утилитарности (то бишь практической пользе) религии — ее способности «связывать все сущее воедино», то есть указывать цель и смысл бытия.

Аналогичный процесс происходил и в сферах, именуемых сегодня социологией и психологией. Они тоже все более и более отрывались от контекста, по преимуществу религиозного, в котором прежде были заключены. Они тоже бросали открытый вызов статусу религии, отдавая предпочтение самым разным, часто противоречащим друг другу, иерархиям ценностей. Искусства также начали подчеркивать свою независимость. С древнейших времен искусство было неотрывно связано с религиозными устремлениями человека и его религиозными ритуалами. Еще со времен Древнего Вавилона изобразительное искусство было наполнено образами всевозможных божеств. Эта традиция, воспринятая живописью эпохи Возрождения, была подхвачена музыкой Баха и Генделя, и искусство неизменно признавало примат религии. В конце концов, у слова «культура» общий корень со словом «культ», восходящий к латинскому колере — «почитать». Однако в XIX в. культура сама превратилась в культ — культ, претендовавший на роль замещения существующей религии, стремившийся стать новым абсолютом. Лучший пример тому — пресловутая доктрина l'art pour l'art («искусство для искусства»). Она нашла яркое выражение в эстетике таких личностей, как Гюстав Флобер, Джеймс Джойс и Томас Манн, которые открыто сравнивали художника с Богом-Творцом и проводили прямые аналогии между словом с маленькой буквы (орудием и инструментом творения) и Словом с большой буквы, то есть Логосом. Эта тенденция достигла своего апогея в представлениях опер Вагнера в Байрейте, где искусство обретало статус религиозного ритуала или праздника, заменявшего собой религию. Присутствовать на представлениях «Кольца нибелунга» в Байрейте означало ни много ни мало пережить мистический опыт, причем не только для образованной элиты, но и для таких типов, как Адольф Гитлер:

«Когда я слушаю Вагнера, мне кажется, будто я слышу ритмы погибшего мира. Я представляю себе, что однажды в волнах, приведенных в движение «Золотом Рейна», наука откроет тайные взаимосвязи с порядком мироздания. Созерцание мира, воспринимаемого посредством чувств, превосходит всякое знание, даваемое точной наукой, а также философией».

ИЗМЕНА ВЕРЕ

Накануне Первой мировой войны западное общество обнаружило, что оно находится в беспрецедентной ситуации. Прежде существовало одно всеобъемлюще-абсолютное средоточие Разума, затмевавшее все прочие мнения. Теперь вместо него появилось множество противоборствующих друг с другом мнений, претендующих на роль Абсолюта, каждое из которых считало себя воплощением истины в последней инстанции и последней надеждой на будущее. Каждое из этих мнений отстаивало свое превосходство над остальными. Каждое стремилось стать религией и пробудить в людях религиозный импульс, направив его на себя. Неудивительно, что человеческий разум, вынужденный делать тот или иной выбор, был озадачен и обескуражен.

Как же выбрать одно из них? Что предпочесть? Как оценить правильность решения и выбора, не имея четких критериев для оценки? Отсюда следует неизбежный вывод, столь характерный для нашего века: бессмысленно полагаться на что-либо, кроме своих собственных интересов.

Масштабы этого кризиса стали очевидны далеко не сразу. Период, предшествовавший Первой мировой войне, оказался временем невиданного оптимизма — временем самого глубокого и в значительной мере обоснованного оптимизма, которого еще никогда не переживала культура Запада. Будущее рисовалось исключительно в розовых тонах. Вновь открытые отрасли и направления научной деятельности обещали стать сказочно продуктивной почвой для исследований, которые неизбежно принесут благо всему роду человеческому. Искусство, наука, психология и социология рассматривались как ценные и эффективные средства улучшения жизни всего человечества; ожидалось, что через их посредство априорно позитивный потенциал прогресса, цивилизации и культуры, а также неограниченный рост и экспансия капиталов в недалеком будущем создадут новую Утопию. Таковы были господствующие настроения умов, которые уловили и отразили в своих произведениях самые популярные писатели той эпохи — Г. Уэллс и Жюль Верн. Для Уэллса и Жюля Верна прогресс рода человеческого был лишь вопросом времени и образования.

В результате подобных настроений прогресс, культура и цивилизация в период накануне 1914 г. превратились в своего рода форму религиозного сознания. Они созвали свой собственный, внешне убедительный контекст для надвигавшегося столкновения мнений и, казалось, предлагали эффективные средства для примирения разрешения конфликтов. Ради них, этих новых кумиров, следовало поступиться и пожертвовать всем. И именно в той мере, в какой они были способны «связывать все сущее воедино» и давать человечеству ощущение смысла, цели и оправдания бытия, о них можно было говорить как о факторах, способных взять на себя традиционные функции религии.

Естественно, Первая мировая война не только поколебала устои этой новой «религии», но и, если смотреть на события в ретроспективе, принесла жестокие и горькие разочарования. Прогресс, культура и цивилизация, по сути дела, предали веру и надежды, которые на них возлагались. Наука, которая, как казалось, открывала новые перспективы для улучшения жизни всего рода человеческого, на самом деле создала невиданные и поистине ужасающие средства всеобщего уничтожения. Для поколения, которому было суждено пережить эту Великую войну, наука навсегда стала синонимом таких «достижений», как подводные лодки, воздушные бомбардировки и едва ли не самое страшное из них — отравляющие газы. Прогресс сумел проявить себя в первую очередь в сфере разрушения. Культура и цивилизация, вместо того, чтобы принести человечеству гуманные общественные идеалы и организовать мирную, созидательную деятельность, очень быстро привели к самой кровавой и безумной войне в истории. Да и само психическое здоровье вождей вызвало весьма серьезные вопросы. Религия прогресса, культуры и цивилизации была опровергнута и отвергнута ходом событий и для всех, живших в тот период, явилась воплощением давней европейской жажды смерти.

Религия — это отражение духовной зрелости своих приверженцев. Первая мировая война наглядно показала, что техническое развитие человечества намного опередило его психологическую зрелость. В области техники и технологии мы давно вступили в новый век. Что же касается интеллектуального уровня, то мы все еще живем в XVIII в., а то и в более раннюю эпоху. Таким образом, передовая техника уподобилась боевой гранате в руках ребенка. Этот разрыв сохраняется и даже увеличивается и в наши дни, становясь еще более заметным. Общество с тех пор практически не повзрослело, зато граната в руках ребенка стала еще опаснее.

Период, последовавший за Первой мировой войной, стал временем глубоких разочарований. Противоборство идей и мнений, вместо того чтобы утихнуть, разгорелось с новой силой и казалось совершенно непреодолимым в реальности, утратившей свои прежние ориентиры. Общество пребывало в оцепенении и параличе, будучи не в состоянии сделать выбор между противоречивыми и взаимоисключающими мнениями, а также все более и более обособляющимися областями научных знаний. Перед лицом только что пережитой травмы все казалось зыбким и не заслуживающим доверия. Пережив предательство и измену, мы вообще утратили способность верить во что бы то ни было, за исключением самых малосущественных вещей. Так, например, мы готовы принять на веру теорию строения атома, но эта теория ничего не дает нам с точки зрения повседневных жизненных потребностей или формирования новой системы ценностей.

К концу 1920-х гг. галопирующая инфляция и крах на фондовом рынке привели к тому, что даже деньги оказались нестабильными и ненадежными. Результатом этого явилось сползание в бездну социального нигилизма — всеотрицание, поиск выхода из тупика и спасения от той пустоты, которую сулило будущее. Мир в эпоху после окончания Первой мировой войны — это мир, который сегодня именуется миром «потерянного поколения».

Ситуация еще более усложнялась под влиянием другого фактора, который поначалу оставался незамеченным и актуализировался по мере распространения специальных знаний. Когда наука, социология и психология консолидировали свои позиции, они бросили вызов четвертому из основных составляющих, столпов Западной цивилизации — времени и пространству, закону причинно-следственных связей и личности. Под сомнение были взяты обычные, традиционные концепции времени и пространства. Так, например, психология дестабилизировала внешние измерения, настаивая на приоритетной роли внутреннего измерения времени и пространства. Время более не ограничивалось календарем и часами, а пространство — линейкой и картой. И то, и другое обрело свой собственный внутренний континуум. Вследствие этого внешние измерения стали восприниматься не как абсолютные истины, а всего лишь как компаративные величины, имеющие относительную Ценность и являющиеся лишь плодами человеческого разума. А вскоре и сама достоверность таких факторов оказалась под сомнением в результате появления теории относительности Эйнштейна. Согласно ей, время и пространство оказывались зыбкими и текучими, как ртуть, неопределенными и предельно относительными.

Та же участь ожидала и закон причинно-следственных связей. Психология установила невозможность количественной оценки и упрощения мотивации человеческих поступков, настаивая на амбивалентности поведения человека, которое ускользает от логически выверенных законов причин и следствий. В научное мышление начали все глубже проникать неопределенность, непредсказуемость, элемент случайности, непредусмотренные мутации и видоизменения и то, что подпадает под популярное определение «квантового скачка».

А если время и пространство — явления совершенно относительные, это означает, что временная и пространственная основа, на которой зиждется принцип причинно-следственных связей, оказывается полностью нейтрализованной. Эта новая идея нестабильности причинно-следственных связей находит свое выражение в других, более практических сферах. Так, например, мораль в значительной мере базируется на концепции наказания и вознаграждения. Принцип наказания и вознаграждения, в свою очередь, основан на том же законе причинно-следственных связей. И если этот закон причинно-следственных связей не является чем-то незыблемым, основанные на нем законы, предусматривающие наказания и вознаграждения, становятся более гибкими. Наказание более не является неизбежным следствием преступления, а вознаграждение — результатом добродетели. Напротив, возникает надежда, что можно уклониться от заслуженного наказания и получить незаслуженную награду.

Если время, пространство и закон причин и следствий прежде составляли три важнейших столпа западной мысли, то четвертым из них была личность. Со времен Аристотеля характер человека мыслился как более или менее стабильная величина, а сам человек — как уникальная, неповторимая личность. Теперь же, после всех этих ужасов войны, индивидуальность со всем своим уникальным характером неожиданно сталкивалась с шокирующим осознанием собственной незащищенности, если не сказать — утратой собственного «я». Социология начала рассматривать личность не как нечто уникальное, а как случайное сочетание факторов, обусловленных средой и зависящих от окружения и наследственности. Наука представила массу доводов в пользу этой гипотезы. Психология, постулировав существование коллективного бессознательного, нанесла coup de grace[131] личности в том ее понимании, которое бытовало прежде. Сны, воспринимавшиеся раньше как нечто загадочное, исходящее из внешнего источника и периферийное по отношению к личности, были объявлены выражением личностного «я» в состоянии бодрствования. Безумие перестало быть случайным явлением или даже заболеванием в обычном смысле этого слова и было объявлено чем-то таким, что потенциально несет в себе каждый человек. Нас все более и более настойчиво заставляли признать, что в каждом из нас сосуществуют много отдельных «я», много побудительных импульсов, множество внутренних измерений, далеко не все из которых можно согласовать друг с другом. И если мы вообще существуем, мы представляем собой нечто совершенно иное, чем считаем или воображаем себе. И в результате расширения познаний мы все более и более становимся загадкой для самих себя.

Поскольку время, пространство, причинно-следственные связи и личность более уже невозможно рассматривать в качестве стабильных и незыблемых объектов бытия, то же самое можно сказать и о мире, в котором мы живем. Возникла полная невозможность верить во что бы то ни было. Жизнь оказалась начисто лишенной смысла, став абсолютно случайным феноменом, и ее следовало прожить без всякой конкретной цели. Повсюду слышалась сентенция, вскоре превратившаяся в стереотипное: «Все относительно».

Замечательный австрийский романист Роберт Музиль описывает наш век как время, характеризующееся «релятивизмом перспективы, граничащей с эпистемологической паникой». Эта фраза чрезвычайно точна. Запад действительно живет в состоянии постоянной паники, обусловленной познанием и смыслом — этими двумя основными принципами, которыми занимается особое ответвление философии — эпистемология. За шумным фасадом эпохи чарльстона и беззаботных распутниц брезжило чувство всеобщего отчаяния, откровенный страх перед потерей смысла бытия, ненадежностью любой науки, невозможностью с полной определенностью выразить словами, что и в какой мере нам известно о жизни. Смысл и познание сделались столь же относительными, изменчивыми и непостоянными, как и все прочее в этом мире.

12

СУРРОГАТЫ ВЕРЫ:

СОВЕТСКАЯ РОССИЯ И НАЦИСТСКАЯ ГЕРМАНИЯ

Именно это чувство неопределенности перспектив и глубокого отчаяния более всего способствует пробуждению религиозных настроений. В таком вакууме наиболее эффективно противостоять этим вызовам может религия, предлагающая людям новое чувство осмысленности и целостности жизни. Эпоха после Первой мировой войны буквально взывала к истолкователям смысла бытия. Люди отчаянно жаждали понять, «ради чего все это» и «что все это означает». Однако традиционная иерархическая религия даже не предприняла серьезных попыток ни противостать этой проблеме, ни ответить на потребности времени. Она по-прежнему продолжала делать вид, будто ничего не произошло, и стремилась действовать точно так же, как и за много веков до этого, выступая в роли общественного, политического и культурного института, а отнюдь не интерпретатора, способного вскрыть новый смысл происходящего. Таким образом, к середине 1920-х гг. старая иерархическая религия была в значительной мере скомпрометирована и стала восприниматься как сила, неадекватная для заполнения пустоты, возникшей в общественной жизни Запада.

В результате неспособности традиционных религий предложить эффективное решение кризиса смысла жизни, общество, что вполне понятно и объяснимо, занялось поисками новых истин. В результате возникли два новых принципа, претендующих на статус всеобъемлющей религии. По сути дела, эти учения в 1930-е годы действительно стали религиями или, по меньшей мере, суррогатами религий.

РЕЛИГИЯ ЛЕНИНА — СТАЛИНА

Первой из двух новых эрзац-религий был социализм, в конкретной форме марксизма-ленинизма, воплощением которого стали Советский Союз и коммунистическая партия. Марксистское учение возникло за три четверти века до этого, а социализм — еще раньше. Но по горячим следам русской революции марксизм быстро обрел статус веры, и на Западе его активно поддерживали интеллектуалы и идеалисты, ибо он отвечал на их запросы. Именно поэтому многие из них в Испании шли на смерть за марксизм. Что же касается Англии, то там многие марксисты стали шпионами.

Учение марксизма-ленинизма официально отвергает все религии. Тем не менее между марксизмом-ленинизмом и традиционными иерархическими религиями существуют и формальные, и функциональные параллели, которые давно общепризнаны и слишком очевидны, чтобы обсуждать их здесь более подробно. В то же время не все и не в полной мере сознают, что несла в себе советская марксистская идеология, которая, будучи сознательно продуманной политической линией, не просто приняла внешние формы и функции религии, но фактически была ею. В конце концов, Ленин был чрезвычайно искусным манипулятором, обладавшим тонким пониманием душевных потребностей человека. Он признавал необходимость адаптации своей системы к религиозным нуждам человека, отзываясь об этом с нескрываемым цинизмом.

В этом отношении, как, впрочем, и во многих других, нетрудно показать, что идеология Ленина в гораздо большей степени была обязана Бакунину, чем Марксу. По своей организационной структуре, методам и практике вербовки новых членов, требованию абсолютной лояльности от рядовых партийцев и своей откровенно мессианской устремленности революционная партия Ленина прямо восходит к организации, созданной Бакуниным, что, кстати сказать, признает и сам Ленин в своих записных книжках. Но для Бакунина революция представляла собой нечто гораздо большее, чем общественно-политический феномен. По своему характеру она была явлением космического, богословского и религиозного плана. Посвятив более двадцати лет выработке собственной идеологии в русле масонства, Бакунин создал метафизические и философские координаты для своих общественно-политических идей. По сути, Бакунин был самозваным сталинистом до Сталина. По отзыву одного комментатора, он [Бакунин. — Пер.] считал Сатану «духовным лидером революционеров, подлинным творцом человеческой свободы». Сатана, по его мнению, был не только главарем мятежников во всемирном масштабе, но и главным борцом за свободу, против тиранического Бога иудаизма и христианства. Существующие институты церкви и государства на самом деле представляли собой орудия карающего иудеохристианского Бога, и, по мнению Бакунина, противостоять Ему — это моральный и богословский долг каждого. И хотя сам Ленин никогда не терпел подобных космологических концепций, не подлежит никакому сомнению, что он признавал их утилитарную пользу. Бакунин и Ленин, по мнению одного исследователя, «оба были апокалипсическими зилотами, тогда как их соперники-марксисты… по сравнению с ними были — если продолжить ту же аналогию — скорее фарисеями». Соответственным образом в руках Ленина большевизм стремился стать чем-то более значительным, чем политическая партия или политическое движение. Он, большевизм, претендовал ни много ни мало на роль особой секулярной религии, способной указать людям смысл жизни. Стремясь к этой цели, большевистская идеология не замедлила усвоить все подобающие атрибуты религиозного культа.

Сталин, действуя с еще более откровенным цинизмом, придал этой тяге еще большую конкретность. В молодые годы Сталин учился в духовной семинарии в Тифлисе, готовясь стать священником. Известно, что одно время (точнее сказать — в 1899 и 1900 гг.) он жил вместе с семьей Г. И. Гурджиева — одного из наиболее влиятельных «магов» и духовных учителей XX в. Именно по таким источникам Сталин учился не только воспринимать религиозные устремления и настроения, но и активизировать их и даже манипулировать ими в своих интересах. Учитывая это, вряд ли можно удивляться, что Сталин умело использовал в своих выступлениях элементы религиозных ритуалов. Приводимый ниже литургический текст, со всеми его архаическими хоровыми повторами, являет собой нечто большее, чем пародия на религиозный обряд. Он претендует на статус подлинного религиозного ритуала.

«Уходя от нас, товарищ Ленин завещал нам высоко нести и свято хранить звание члена Партии.

— МЫ КЛЯНЕМСЯ ТЕБЕ, ТОВАРИЩ ЛЕНИН, С ЧЕСТЬЮ ИСПОЛНИТЬ ЭТОТ ЗАВЕТ.

Уходя от нас, товарищ Ленин завещал нам хранить единство Партии…

— МЫ КЛЯНЕМСЯ ТЕБЕ, ТОВАРИЩ ЛЕНИН, С ЧЕСТЬЮ ИСПОЛНИТЬ ЭТОТ ЗАВЕТ.

Уходя от нас, товарищ Ленин завещал нам хранить и укреплять диктатуру пролетариата…

— МЫ КЛЯНЕМСЯ ТЕБЕ, ТОВАРИЩ ЛЕНИН, С ЧЕСТЬЮ ИСПОЛНИТЬ ЭТОТ ЗАВЕТ».

Сталин целенаправленно сделал все возможное, чтобы придать как можно большее религиозное значение факту смерти Ленина. В соответствии с новым ритуалом тело Ленина было выставлено для всенародного прощания в Колонном зале Дома союзов[132]. Тело вождя оставалось там целых четыре дня, и проститься с ним и пройти мимо гроба вождя ежедневно приходили десятки тысяч простых граждан. И это при том, что в Москве стояли сильные морозы. Другие вожди большевиков были поражены столь сильным выражением несдерживаемых религиозных чувств.

На Втором Всесоюзном съезде Советов было решено возвысить статус Ленина, приблизив его к уровню божества. Годовщины его смерти всегда отмечались как день общенациональной скорби. Статуи Ленина были установлены во всех более или менее крупных городах Советского Союза. Тело Ленина было набальзамировано и помещено в особом каменном сооружении — мавзолее, имеющем черты специфически религиозных построек и во многом напоминающем ступенчатые башни-зиккураты Древней Ассирии и Вавилона. В наши дни тело Ленина (или удивительно хорошо сделанная восковая копия мумии вождя) по-прежнему выставлено для прощания в Мавзолее на Красной площади, современном аналоге паломнических центров Средневековья. Почитание останков Ленина сравнимо с почитанием мощей христианских святых, и в этом смысле Мавзолей Ленина вполне сопоставим с Сантьяго-де-Компостелла. Все это резко контрастирует с рационалистической, чисто секулярной идеологической системой, которая, по собственному утверждению, была не только атеистической, но и прямо враждебной любым формам и проявлениям религии — в том числе и пресловутому «культу личности».

Мистический ореол, которым в 1930-е годы было окружено членство в коммунистической партии, по природе своей был чисто религиозным или во всяком случае псевдорелигиозным. Вступление в партию имело столь важное значение и обставлялось действами столь явно ритуального характера, что все это в совокупности весьма напоминало обряды посвящения в древние мистериальные школы или принятия в масоны. Большевики сознательно возбуждали в детях религиозные чувства, систематически приучая их к мысли о необходимости служить интересам партии. Таким образом, принятие в пионеры в возрасте девяти лет было большим событием в жизни детей, полноценным rite de passage — ритуалом инициации, во многом аналогичным первому причастию в католической традиции. Этот ритуал обладал мощной и устойчивой энергетикой, сохранявшейся намного дольше, чем воздействие первого причастия. Наряду с всевозможными клятвами и обещаниями, которые он обязан был произнести, юный пионер получал своего рода священный талисман — красный галстук. Считалось, что этот кусок материи кроваво-красного цвета является для пионера самой большой святыней, и он был обязан беречь и хранить галстук, оберегая его от посягательства посторонних рук. Согласно официальной мифологии, пионерский галстук был пропитан кровью жертв и мучеников революции. Ношение куска материи, символически пропитанной кровью, по сути не слишком отличалось от символического уподобления вина крови в таинстве евхаристии. Эта символика носила откровенно религиозный характер, и красный галстук юного пионера выполнял функции нательного креста, розы или какого-либо иного привычного религиозного талисмана.

Стремясь упрочить свое положение как в самом Советском Союзе, так и за его пределами, коммунистическая партия в 1930-е годы разработала экзальтированный вариант марксистско-ленинского учения, придав ему чисто религиозный статус. Хотя большевики на словах отрицали всякую религию, на деле они просто заменили одну религиозную систему другой. Однако любая религия должна будить отклик в сердцах своих адептов, затрагивать нечто большее, чем рассудок. Если воспользоваться расхожей формулой, религия должна завоевывать сердца и умы, отвечая на насущные эмоциональные запросы, а также удовлетворяя логику рассудка. Она должна противостоять проявлениям иррационального измерения в человеке, давая ответы на вопросы, порождаемые этим иррациональным началом, а также понимать и по возможности отражать такие темы, как жажда любви, страх смерти и страдания одиночества.

Однако между религией, с одной стороны, и философией или идеологией — с другой, существует коренное различие. Дело в том, что при всех своих притязаниях марксистско-ленинская доктрина никогда не была чем-то большим, чем заурядная философская или идеологическая концепция. Вследствие своей абстрактности и эмоциональной стерильности она была просто не в состоянии дать ответ на внутренние запросы человека ибо просто-напросто не сознавала важность этих запросов и потому не могла откликнуться на них. В этом смысле доктрина марксизма-ленинизма была психологически наивной. Она достаточно упрощенно полагала, что внутренние (читай — духовные) потребности отпадут сами собой, стоит только набить желудок, и верила в силу сухой логики. Как следствие, она давала своим приверженцам хлеб и теоретические разглагольствования о средствах производства, экономике, цене товара и распределении материальных благ. Кроме того, она предлагала Историю, точнее — учение о капитализации и абсолютизации истории. Наконец, она предлагала концепцию Народа.

Но здесь опять-таки уместно вспомнить, что человек живет не хлебом единым и уж тем более не сухими теориями о хлебе. Такие абстрактные принципы и понятия, как отчуждение конечного продукта, взаимоотношения между трудом и капиталом, диалектика и даже классовая борьба и неравное распределение богатств, не вызывают никакой ответной реакции, не приносят никакого облегчения от менее явных и определенных, но от того не менее острых и навязчивых форм «голода и жажды» — жажды душевного мира, эмоциональной и духовной полноты бытия, осмысления своего места в космосе, ответов на вопросы, которые лежат вне плоскости социологии и экономики и, более того, вне рамок материализма и материального мира в целом. В то же время концепция Истории как абсолюта является совершенно неадекватной для осмысления стремления человечества к священному и божественному.

В отношении проблемы смысла бытия марксистско-ленинская доктрина предлагала лишь временные решения. Цели и направления устремлений личности всегда определялись с учетом конкретики места и времени, а потому неизбежно подлежали трансформации. Между тем религиозное чувство всегда ищет чего-либо более стабильного и долговечного. Понятно, что здесь имеются в виду не социальные или экономические отношения, а куда более глубокие и вечные тайны — время, смерть, одиночество, любовь и совесть, которые делают потребность в постижении смысла бытия особенно острой. А это — те самые тайны, граничащие с таинствами (не надо забывать, что таинства — непременная прерогатива религии), которые суррогатная религия марксизма-ленинизма просто отказывалась признавать и принимать в расчет. В этом смысле она доказала свою неадекватность и неспособность отвечать на глубинные запросы человеческой личности.

Таким образом, неудивительно, что несмотря на всевозможные гонения, преследования и репрессии, а также амбициозные программы «антирелигиозной пропаганды», ставившие себе целью искоренение религии, в советской империи продолжали существовать традиционные религии. В некоторых странах социалистического лагеря, таких, как Польша и Чехословакия, Церковь представляла собой открытый вызов правящим просоветским режимам именно потому, что отвечала на куда более глубокие запросы, которые правящий режим просто не признавал. Что касается самого Советского Союза, то Политбюро приходилось вести постоянную упорную борьбу не только с несгибаемым православием, но и с вечно непокорным исламом. Независимо от того, является ли религия «опиумом для народа» или нет, вековые традиции религиозности невозможно «излечить» путем простого отсечения источника поставок «наркотика», предоставив обществу в одиночку бороться с агонией и абстинентным синдромом.

АДОЛЬФ ГИТЛЕР КАК ВЕРХОВНЫЙ ЖРЕЦ

Второй основной суррогатной религией в 1930-е гг. был широкий спектр тоталитарных движений, которые сегодня известны под общим названием фашизма. В Италии первоначальный вариант фашизма, насаждавшийся Муссолини, по сути дела, никогда не имел статуса религии, оставаясь — даже в большей степени, чем марксизм-ленинизм, — политической философией, то есть всего лишь идеологической программой. Традиционная роль религии в большинстве своем была предоставлена церкви. В результате этого итальянский фашизм, особенно по сравнению с развитием других суррогатных религий, показал себя относительно пустой и бессодержательной затеей.

В Испании другой вариант фашизма, выдвинутый Аугусто Франко, с самого начала был ориентирован на максимальное сближение с церковью и, как следствие этого, получил нечто вроде божественной санкции. В результате он обладал гораздо большей энергией и динамизмом, чем его итальянский аналог, но и отличался куда большей жестокостью, на которую способен только религиозный фанатизм. Теперь, оглядываясь на прошлое с расстояния более полувека, надо признать, что в личности Муссолини было немало откровенно комических черт. По сравнению с ним Франко, долгие годы державший в своих руках власть в Испании, выглядит куда более мрачной фигурой.

Но, бесспорно, крайним примером правого тоталитаризма, сумевшего обрести статус религии, является немецкий нацизм. В отличие от итальянского фашизма нацизм был не просто и не только философией и идеологией. В отличие от испанского варианта фашизма нацизм никогда не тяготел ни к одной из традиционных форм религии. Напротив, он целенаправленно делал все возможное, чтобы искоренить прежние религиозные воззрения и занять их место, притязая на роль совершенно новой религии.

Прошло уже более полувека после окончания Второй мировой войны. Эти годы были ознаменованы бесконечным потоком исторических исследований, комментариев и попыток дать убедительное объяснение феномену Адольфа Гитлера, нацистской партии и Третьего рейха[133]. И тем не менее остается еще немало неразгаданных тайн и загадок, связанных с ними. Как мог культурный и цивилизованный народ — народ, давший миру Гете и Бетховена, Канта и Гегеля, Баха и Гейне, — так слепо последовать за низкопробным демагогом и позволить вовлечь себя en masse[134] в эту чудовищную, демоническую оргию разрушения? Авторы искали ответа на этот вопрос в самых разных плоскостях. Нацизм пытались объяснить как социальный феномен, явление культурного, политического и даже экономического плана. Он возник и сформировался на волне возмущения Версальским договором, грабительских контрибуций и репараций, галопирующей инфляции, оскорбления национального достоинства немцев, бурного распространения коммунизма, распада среднего класса и множества других факторов.

Разумеется, все эти и многие другие аспекты сыграли свою немаловажную роль. Бесспорно, они были тесно связаны друг с другом. Но едва ли не самым важным элементом для понимания нацизма является то, что он сознательно эксплуатировал религиозные чувства немецкого народа. В своей демагогической программе он сумел объединить эмоциональные и интеллектуальные составляющие мировосприятия, слив воедино сердца и умы. Нацизм действительно стал религией в полном смысле этого слова и в качестве коллективного мессии вывел послевоенную (имеется в виду Первая мировая война. — Пер.) Германию из чистилища бессмысленности. Именно религиозное измерение нацизма придало ему тот динамизм, истерический фанатизм, демоническую энергию и человеконенавистничество, в которых нацизм далеко превосходил параллельные и родственные ему движения в Италии и Испании. Здесь возможно возразить, что Третий рейх был первым — со времен Рима — государством в Западной Европе, основанным не на социальных, экономических или политических принципах, а на принципах псевдорелигии и магизма. А самозваный лидер этого государства был не столько политиком или демагогом, сколько шаманом.

Быстрое возвышение Третьего рейха было не просто более или менее «случайным» явлением, обязанным невероятной харизме одного человека. Напротив, все элементы этого процесса были тщательно продуманы и скрупулезно отрежиссированы. Нацистская партия, с пугающей самоуверенностью и психологической искушенностью, делала все возможное, чтобы управлять и манипулировать религиозными устремлениями немецкого народа, чтобы решить вопрос о смысле жизни исключительно в религиозном плане. Нацистская Германия предложила не только свою собственную философию и идеологию, но и космологию. Ее идеологи апеллировали к сердцу, к нервной системе, к подсознанию и вместе с тем к логическому интеллекту человека. Для этого они использовали многие наиболее архаичные религиозные практики — сложный церемониал, торжественные песнопения, ритмичное скандирование, особый ораторский стиль речи, символику цвета и света. Знаменитые партийные съезды в Нюрнберге были не только политическими шоу такого типа, какие проводятся на Западе в наши дни. Нет, они представляли собой театрализованные действа типа тех, что являлись неотъемлемой составной частью религиозных празднеств в Древней Греции. Здесь было точно рассчитано буквально всё — цвета мундиров и знамен, размещение зрителей, время проведения (ночь), использование факелов и прожекторов, очередность выступлений. На документальных кадрах тех лет хорошо видно, как участники этих шоу взвинчивали себя и доводили до экстаза, многократно выкрикивая лозунг-мантру «Sieg heil!»[135] и восхваляя фюрера[136] как некое божество. На лицах толпы появлялось выражение бессмысленного и всепоглощающего обожания, во многом напоминающего выражения лиц участников молитвенных собраний обновленческой церкви. Это не было вопросом убедительной риторики. По сути дела, риторика Гитлера была малоубедительна. Очень часто она звучала банально, почти по-детски, в ней то и дело звучали повторы, мысль путалась и сбивалась. Но его выступления излучали громадную энергию, ритмические паузы и истерические выкрики производили столь же гипнотическое воздействие, как барабанная дробь, и все это в сочетании с подпиткой эмоциями огромных масс народа, импульсами, идущими от многих тысяч людей, собравшихся в ритуально ограниченном пространстве, особой формой язычества, которой власти стремились придать облик своеобразной церковности, и театральностью в духе вагнеровских опер, вызывало приступы массовой истерии и религиозного фанатизма. На гитлеровских партийных съездах происходило массовое «изменение сознания», которое психологи обычно ассоциируют с мистическим опытом. И Гитлер в этом контексте становился неким Черным Мессией, респектабельным выразителем той религиозной энергии, которую он сам пробудил. По словам одного исследователя, «очень скоро немецкий народ начал видеть в Гитлере немецкого Мессию. Публичные выступления, особенно партийные съезды в Нюрнберге, был проникнуты религиозным духом. Вся обстановка этих шоу имела целью создать сверхъестественную, чисто религиозную атмосферу».

Нельзя сказать, что немцы в тот период не сознавали сущность религиозного измерения деятельности Гитлера. Напротив, они не только прекрасно понимали ее суть, но и в некоторых случаях сознательно приветствовали ее. Так, например, по свидетельству современника, бургомистр Гамбурга однажды заявил: «Нам не нужны священники. Мы можем прямо обращаться к Богу через Адольфа Гитлера». А в апреле 1937 г. конклав христианских церквей Германии объявил: «Слово Гитлера — это Закон Божий, приказы и законы, показывающие, что оно обладает божественной властью».

Один из наиболее ценных источников информации об образе мыслей самого Гитлера — нацист по имени Герман Раушниг. Раушниг был одним из первых членов нацистской партии, в ряды которой он вступил в 1926 г. Вскоре он стал одним из ближайших доверенных лиц Гитлера, а с 1933 г. был председателем сената Данцига[137]. Однако в 1935 г. он, будучи встревожен происходящими в Германии событиями, бежал, сначала — в Швейцарию, и затем — в Соединенные Штаты. Считая своим долгом предупредить мир о надвигающейся угрозе со стороны Третьего рейха, Раушниг в предвоенные годы успел выпустить в свет две книги, в которых поведал миру о своих собственных беседах с Гитлером. Судя по частым заявлениям Раушнига на сей счет, Гитлер отлично понимал, что он делает, и что разжигание религиозной истерии в немецком народе было составной частью педантично продуманного плана. Перефразируя Гитлера, Раушниг говорит: «Он сумел разжечь фанатизм масс, по его собственным словам, чтобы сделать их орудием политики. Он пробудил массы. Он поднял их над ними самими и дал им осознание смысла и назначения [курсив наш. — Авт.]. Далее Раушниг приводит прямую цитату из Гитлера:

«На массовых митингах… мысль скована. И поскольку это — как раз то состояние умов, которое мне необходимо, поскольку это обеспечивает мне наилучшую сцену для моих выступлений, я приказываю всем присутствовать на моих выступлениях, где они тоже станут частицей масс, нравится им это или нет. Это касается и интеллигенции, и буржуазии, и рабочих. Я как бы соединяюсь людьми, я говорю с ними только как с массами».

И далее, как пишет сам Гитлер в книге «Майн кампф»:

«Во всех таких случаях приходится сталкиваться с проблемой влияния на свободу воли человека. Это в особенности относится к массовым митингам, где всегда есть люди, воля которых противится воле оратора и которым необходимо навязать новый образ мыслей. Утром и в дневное время сила человеческой воли с наиболее мощной энергией сопротивляется любым попыткам чужой воли и мнений повлиять на нее. Напротив, вечером она легко подчиняется напору твердой воли… Таинственный искусственный полумрак, царящий в католических храмах, также служит этой цели, как и горящие свечи, ладан…»

Гитлер хорошо сознавал, что он пользуется чисто религиозными методами. Он также, по крайней мере отчасти, понимал, где и откуда он их заимствовал. «Я научился этому прежде всего у иезуитов. Если я правильно помню, так же поступал и Ленин», — признавался Гитлер. Затем, после типичной атаки на масонство, фюрер продолжал:

«[Их] иерархическая организация и инициация путем символических ритуалов, которые, так сказать, не утруждают мозги, но заставляют работать воображение через посредство магии и символов культа — все это опасные элементы, элементы, которые я заимствовал. Не думаете ли вы, что наша партия должна иметь такой же характер?.. Орден — вот чем она должна быть; да, орден, иерархический орден светского священства».

Нацизм не просто принял и усвоил методы и наработки религии. Он стал религией в буквальном смысле этого слова. Некоторые его содержательные элементы заимствованы из воззрений Рихарда Вагнера, который в XIX в. велеречиво рассуждал об особом священном качестве германской крови и, по словам одного наблюдателя, «страстно верил в театр как в храм истинно германского искусства, где мистические ритуалы могут спасти» немецкий народ и душу Германии».

Но Вагнер — это всего лишь один из целого ряда источников, повлиявших на формирование идеологии национал-социализма. Гитлер также многим обязан немецкому философу Фридриху Ницше, многие идеи которого он истолковал превратно, вырвав из контекста и исказив, чтобы они согласовывались с его, Гитлера, взглядами. Когда нацистские бонзы вознамерились таким же образом исказить произведения поэта Стефана Георге, тот был еще жив и горячо воспротивился этому. В знак протеста и несогласия он отправился в эмиграцию в Швейцарию, но прежде заронил семена протеста в душу одного из ближайших учеников Гитлера — графа Клауса фон Штауффенберга, который впоследствии, в 1944 г., стал организатором заговора с целью убийства фюрера[138].

Ощутимое влияние на Гитлера оказал целый ряд небольших оккультных групп и тайных обществ, в частности — так называемый орден новых тамплиеров, Германенорден, общество Туле, активно действовавшие в Германии в конце 1870-х гг. и особенно после трагического для Германии окончания Первой мировой войны.(1) В учениях этих группировок присутствует воинствующая враждебность к христианству и отстаивание идей немецкого язычества.

Степень личной причастности самого Гитлера к деятельности этих оккультных группировок выяснить не удалось и вряд ли когда-нибудь удастся. Но в его окружении действительно были люди, связанные с упомянутыми группами, а некоторые из них, помимо членства в своих тайных обществах, были и членами нацистской партии. Так, например, есть данные, что Рудольф Гесс[139] и Альфред Розенберг были причастны к деятельности общества Туле. Более того, свой опус «Майн кампф» Гитлер надиктовал Дитриху Экхарду, который малоизвестен как поэт, но зато был одной из главных фигур не только в обществе Туле, но и в других обществах подобного рода.

Какова же была природа новой религии, созданной Гитлером? Почему ей удалось так быстро овладеть умами и сердцами людей, потерянных для традиционной церкви? По мнению одного комментатора, писавшего в конце 1930-х гг., «тоталитарное мировоззрение национал-социалистов — это языческая вера, которая рассматривала христианство как своего врага и антагониста».

В 1938 г. доктор Артур Фрей, глава евангелической пресс-службы Швейцарии, опубликовал книгу, которая по сей день остается одной из наиболее основательных исследований национал-социализма как религии. Разумеется, справедливости ради надо отметить, что Фрей, как верующий христианин, отстаивал свои интересы и защищал свои убеждения, но его наблюдения не стали от этого менее интересными. По словам Фрея, Третий рейх стремился стать «не столько государством, сколько религиозной общиной, то есть церковью». И далее: «Фюрер — это не только секулярный кайзер, осуществляющий в государстве функции власти; он в то же время и мессия, способный установить тысячелетнее царство на земле».

Эта оценка вовсе не является преувеличением. По сути дела, ее почти буквально повторил Бальдур фон Ширах, руководитель Гитлерюгенда, человек, ответственный за воспитание молодого поколения немцев: «…служба Германии является для нас подлинным и искренним служением Богу; знамя Третьего рейха для нас — это Его знамя, а фюрер нашего народа — это Спаситель, которого Он послал спасти нас». Что касается судеб христианства в Германии, то сам Гитлер сказал об этом так:

«Что мы можем сделать? То же самое, что делала католическая церковь, когда силой навязывала свое учение пастве: сохраняя то, что можно сохранить, и меняя его смысл. Мы должны пройти тот же путь в обратном направлении: Пасха больше не воскресение, но вечное обновление нашего народа. Рождество — это рождение нашего спасителя… Что вы скажете об этих либеральных священниках, которые более не имеют веры, а лишь долг службы и отказываются молиться в своих церквах нашему Богу?»

Доктор Фрей так сформулировал кредо национал-социализма: «Для немецкой веры священным является понятие «крови»… На протяжении веков… созидательное таинство наследственной крови превратилось в понятие расы».

Важность крови иллюстрирует нацистский церемониал, который, по словам французского автора Мишеля Турнье, «осеменение знамен». В этой церемонии выносился и ритуально разворачивался первый нацистский флаг, забрызганный кровью тех, кто вместе с Гитлером участвовал в первой попытке захвата нацистами власти в 1923 г. Затем к нему прикладывались другие, новые флаги, так что на них — словно в гротескно-травестийной форме сексуальной магии — как бы переносились его священные свойства. В приводимом ниже фрагменте из книги Турнье один из ее персонажей так описывает эту церемонию:

«Вы ведь знаете, что произошло. Прогремел залп, от которого погибли шестнадцать человек из окружения Гитлера. Геринг был серьезно ранен, Гитлера придавил к земле умирающий Шейбнер-Рихтер, и фюрер сумел освободиться, вывихнул плечо. За этим последовало заключение фюрера в крепости Дандсберг, где он и написал «Майн кампф». Но все это не имело никакого отзвука. Что касается Германии, то люди отнеслись к этому вполне безразлично. Единственное, чем запомнился тот день, 9 ноября 1923 г., в Мюнхене, было знамя мятежников, украшенное свастикой, — знамя, лежавшее на земле среди тел шестнадцати жертв мятежа и обагренное их кровью. Поэтому окровавленное знамя — знаменитое Blutfahne — считалось самой священной реликвией нацистской партии. Начиная с 1933 г. оно публично демонстрировалось два раза в год: 9 ноября, когда оно выносилось во время марша у Фельхеррхалле в Мюнхене, когда разыгрывалось театрализованное зрелище, напоминающее средневековые пассии[140]. Но главным событием был вынос знамени на ежегодных партийных съездах, проходивших в сентябре в Нюрнберге и являвших собой кульминацию нацистских ритуалов. В эти дни Окровавленное Знамя, словно бык-производитель, готовый оплодотворить бесконечное число женщин, соприкасалось с новыми и новыми штандартами, стремящимися зачать от него… смею вас уверить, что, совершая этот ритуал освящения знамен, фюрер совершал практически те же движения, что и скотовод, собственной рукой направляющий пенис быка в вагину коровы. Затем перед ним парадным маршем проходили целые армии, каждый солдат которых был знаменосцем и которые представляли собой целые полчища знамен. О это было целое море колеблемых ветром флагов, штандартов, стягов, полотнищ, инсигний и орифламм. Эти сборища достигали своей кульминации ночью, когда свет множества факелов озарял флагштоки, транспаранты и бронзовые статуи, погружая в тень огромные массы людей. Наконец, наступал момент, когда фюрер восходил на монументальный алтарь, в небо одновременно и внезапно направлялись лучи ста пятидесяти прожекторов, образуя над Цеппелиненвизе[141] настоящий собор из столпов света, взметнувшихся на высоту тысячи футов, подчеркивая совершенно фантастический характер происходившей там мистерии».

Эта церемония «осеменения знамен» была лишь одним из множества празднеств, торжеств и разного рода ритуальных сборищ, устраивавшихся нацистами. При этом нацисты подстроили христианский календарь под свои собственные, откровенно языческие празднества: «…мы отмечаем праздники в честь солнца, нового года, сбора урожая там, где эти праздники не были окончательно уничтожены религией, чуждой миру и враждебной земле». Наиболее важным из таких ритуалов был древний индо-германский праздник в честь молодого бога солнца. Мальчики, юные эсесовцы, прошедшие выучку в особых школах, отмечали святочный праздник, символизировавший не Рождество Христа, а воскрешение восставшего из пепла «дитя-Солнца» в день зимнего солнцестояния. Нет нужды останавливаться в деталях на подчеркнуто языческом характере таких ритуалов. То, чему они были посвящены, — не более и не менее как возникший в XX в. вариант древнего культа Sol Invictus (Непобедимого Солнца. — Пер.), установленного Константином еще 1600 лет тому назад. Единственное различие заключалось в том, что для идеологов национал-социализма даже солнце неким необъяснимым образом было чисто германским светилом и божеством.

Если Гитлер был мессией новой языческой религии, то ее жрецами или, если угодно, священниками, были элитные войска, именуемые Schutzstaffel, или SS, то есть СС. Говоря о верховном главе СС, Генрихе Гиммлере, Гитлер называл его «мой Игнатий Дойола[142]», тем самым как бы подчеркивая параллель между войсками СС и иезуитами. Действительно, орден иезуитов во многих отношениях послужил образцом для формирования СС, организации, которая вполне осознанно использовала практику иезуитов в таких сферах, как психологическая обработка и образование. Однако справедливости ради надо отметить, что сами иезуиты заимствовали свою структуру и организационную практику у таких гораздо более ранних военно-религиозно-рыцарских орденов, как рыцари Храма (тамплиеры) и тевтонский (немецкий) орден. Гиммлер лично создал войска С С как орден в подлинном смысле слова и видел в них воскрешенный тевтонский орден — современный аналог тех рыцарей в белых мантиях с черными крестами, которые семь веков назад стали во главе первого немецкого Дранг нах Остен («Натиска на восток»), направленного против России.

Отбор и вербовка в первые, довоенные войска СС действительно проводились столь же тщательно и ритуально, как и в средневековый тевтонский орден. Сложная и окрашенная в мистические тона церемония вступления в СС была, по сути, реминисценцией рыцарской инвеституры[143]. Кандидаты в ряды СС должны были представить свои родословные, подтверждающие, что в жилах их предков как минимум за последние два с половиной века текла чисто «арийская» кровь. Офицеры С С должны были подтвердить «чистоту крови» за три века. Каждый из кандидатов должен был пройти нечто вроде религиозного послушания, прежде чем стать полноправным членом ордена. У масонства СС заимствовали важную роль всевозможных ритуальных инсигний, среди которых важную роль играли иерархические перстни и кортики. На обшлагах рукавов форменных кителей членов С С фигурировала руническая надпись, выполненная серебряным шитьем. Что касается эмблемы самой организации, стилизованного двойного SS в виде молний, то она представляла собой так называемую руну «зигль» — «руну силы», которую, как предполагалось, использовали древнегерманские племена для обозначения пучка молний — атрибута бога-громовержца Тора[144] (Донара), или, по другим данным, Удина[145] или Вотана.

Гиммлер широко внедрил в свою организацию еще более эксцентрические ритуальные элементы. Так, например, браки членов СС имели куда меньше общего с христианским бракосочетанием, чем с языческими брачными пиршествами. По утверждению Гиммлера, дети, зачатые на кладбищах, непременно унаследуют духи мертвецов, лежащих в могилах. Как следствие этой установки, персонал СС был обязан зачинать свое потомство прямо на могильных плитах — само собой разумеется, при-належащих благородным «арийцам». Для этого акта особенно рекомендовались кладбища, раскопки на которых показали, что там покоятся кости людей характерно нордического типа, и списки таких кладбищ постоянно публиковались в официальных печатных органах СС.

Гиммлер окружил себя внутренним ядром «высших жрецов», учредив своего рода конклав из двенадцати обергруппен-фюреров[146] СС (чин СС, соответствующий генерал-лейтенанту), которые составляли некое подобие его личных «рыцарей Круглого стола». Этот псевдомистический кружок из тринадцати человек — число которых вполне сознательно соответствовало разного рода оккультным сообществам, а также, разумеется, являл собой реминисценцию Иисуса и Его двенадцати учеников, собирался построить свою собственную штаб-квартиру, расположенную в небольшом городке Вевельсбург, что неподалеку от Падерборна (Западная Германия). Хотя строительные работы по возведению этого орденского центра так и не были завершены до конца войны, Вевельсбург должен был стать настоящей столицей С С, ее культовым центром. Он именовался и мыслился «центром мира».

В самом центре Вевельсбурга находился замок, внутри которого, как планировалось, для каждого из тринадцати высших чинов СС предстояло устроить собственный кабинет, убранство которого должно было быть выполнено в стиле конкретной исторической эпохи — эпохи, соответствующей, по мнению большинства специалистов, предполагаемому времени последней инкарнации данного представителя элиты. В большой Северной башне замка тринадцать высших «рыцарей» должны были проводить встречи-заседания с ритуально обусловленной периодичностью. Внизу, в геометрическом центре крипты, находящейся под башней, предполагалось устроить священный вечный огонь, к которому должны были вести три ступени, а возле стен стояли двенадцать каменных пьедесталов, реальное назначение которых остается невыясненным. Эти символические числа — три и двенадцать — постоянно повторяются в архитектурном решении комплекса. Символизм вообще имел здесь ключевое значение. Так, вокруг самого замка, сакральным центром которого служила крипта, планировалось возвести практически новый город, который должен был расходиться все более широкими концентрическими кругами.

Гиммлер часто рассуждал о геомантии, «земной магии», и так называемых силовых линиях и любил пофантазировать о Вевельсбурге как об оккультном «энергетическом центре мира», аналогичном (как он это себе представлял) Стоунхенджу.

Официальный журнал организации «Аненэрбе»[147], выполнявшей роль, так сказать, «научно-исследовательского бюро» СС, часто публиковал статьи, посвященные подобной тематике.

Интересно, что ни один из «оккультных» аспектов практики нацистской Германии не получил отражения в массе материалов и свидетельств, рассмотренных судом на Нюрнбергском процессе. Почему? Быть может, обвинители союзных держав попросту не знали об этом? А может быть, не придали им значения как малосущественным и случайным фактам? Ни то, ни другое и ни третье. Обвинители слишком хорошо понимали, с чем они имеют дело. И не предали эти факты публичной огласке именно потому, что опасались реакции — опасались тех психологических и духовных последствий для Запада, которые неизбежно возникли бы, если бы общественность узнала, что крупное государство в XX в. черпало свое могущество на основе подобных принципов. По словам Эйри Нива, одного из обвинителей на Нюрнбергском процессе, были найдены неопровержимые свидетельства важной роли ритуальных и оккультных аспектов в деятельности Третьего рейха. Рациональный выход из положения предложил умный адвокат обвиняемых, который, обращаясь к рационалистическому мышлению Запада, попытался приуменьшить степень вины обвиняемых, утверждая, что военные преступники якобы страдали маниакальным безумием.

Мы уже достаточно подробно останавливались на религиозных аспектах государственного строя гитлеровской Германии, которые наиболее важны с точки зрения поисков смысла бытия в наши дни. Культура Запада в послевоенную эпоху была вынуждена интерпретировать идеологию национал-социализма как идеологию экстремистской политической партии и рассматривать Третий рейх как государство, управлявшееся узкой кучкой безумцев. Безумцами их действительно можно считать, но главное не в этом. Главное заключается в том, что им удалось распространять свое безумие и трансформировать его в форму некой мессианской энергии. Нацизм, как мы уже говорили, был не просто политической философией или идеологией, которая «одурманила» немецкий народ. Это была настоящая религия, которая сумела добиться столь масштабных результатов именно потому, что взяла на себя функции традиционной религии — функции выявления смысла бытия и отношения к миру, в котором эти факторы очевидным образом отсутствовали.

В этом отношении Третий рейх являет собой, пожалуй, наиболее актуальный урок для наших дней и наиболее грозное предостережение. В наше время многие люди, окончательно разочаровавшись в материализме, выступают в поддержку создания государственной модели, основанной исключительно на духовных принципах. А это и является одной из задач деятельности Приората (Братства) Сиона. Теоретически это вполне достойная цель, не из тех, которые способны вызвать слишком активный отпор со стороны многих оппонентов. Однако Третий рейх наглядно продемонстрировал, что государство, основанное на духовных принципах, само по себе отнюдь не обязательно является желательным и априорно позитивным. Если эти «духовные» принципы, лежащие в его основе, искажены, их разрушительный потенциал может оказаться куда сильнее, чем у материалистической формации. «Духовное начало», обезумев и выйдя из-под контроля, куда более опасно, чем банальный материализм. «Священная война» может обернуться самой нечестивой и ужасной бойней независимо от того, ведут ли ее исламские фундаменталисты на Ближнем Востоке или христианские фундаменталисты, обосновавшиеся в Америке.

13

ПОСЛЕВОЕННЫЙ КРИЗИС

И АТМОСФЕРА СОЦИАЛЬНОГО ОТЧАЯНИЯ

На этом ложном пути Гитлер дал немецкому народу новое чувство смысла бытия, предложив людям новую религию и тем самым избавив их от бремени неопределенности — «релятивизмом перспективы, граничащей с эпистемологической паникой». В ходе этого процесса он, сколь иронически и парадоксально это ни звучит, дал остальному миру новое чувство смысла бытия. Дело в том, что сам факт существования Гитлера и Третьего рейха дал всему остальному миру смысл и цель, пусть даже всего лишь на время.

Первая мировая война была войной совершенно безумной. Особенно кошмарной ее делало то, что безумие это было столь же неуловимым и непредсказуемым, как облака отравляющих газов. В войне этой не было ни настоящих героев, ни явных злодеев. Виноваты были все и никто в отдельности, все хотели войны и в то же время не желали и опасались ее. И раз уж об том зашла речь, вся ситуация обладала какой-то непостижимо-жуткой внутренней логикой и энергетикой, которую никто не мог контролировать. Безумства Первой мировой войны не имели конкретных очертаний, а тому, что не имеет очертаний и неуловимо, невозможно противостоять. Единственное возможное решение — война на истощение, до победного конца.

Напротив, Вторая мировая война имела вполне конкретный смысл. Это была война не просто здравая и логичная, а, пожалуй, самая здравая война, какую только знала современная история. Она была логичной и в отношении координации сил союзников, и в том, что Германия взяла на себя бремя коллективных безумств человечества и эффективно воплощала их в реальности. Взвалив на свои плечи все худшие черты рода человеческого: жестокость, беспощадность, омерзительность, звериное начало и пр., Германия парадоксальным образом пробудила в остальном Западном мире трезвость и здравомыслие. Потребовались Освенцим и Бухенвальд, чтобы заставить нас осознать истинный смысл и корни зла, выступившего не как абстрактный богословский постулат, а как вполне конкретная реальность. Потребовались Освенцим и Бухенвальд, чтобы показать нам, людям, на какие ужасы мы способны, и пробудить в нас чувство покаяния. В отличие от войны 1914–1918 гг. война против Третьего рейха превратилась во вполне легитимный Крестовый поход во имя спасения нравственности, гуманизма, цивилизации.

В этом отношении нацистская Германия принесла новое чувство смысла бытия не только своему собственному отчаявшемуся народу, но и, что более важно, всему остальному Западному миру. Перед ним больше не возникало вопросов, где конкретно находится средоточие зла. Нацизм действительно был злом, а не проявлением глупости, безумия или заурядной тирании, которая неизменно ассоциировалась с режимами кайзера, Наполеона или даже Сталина. Короче говоря, коллективное безумие мира, будучи воплощено в одном конкретном народе, обрело реальную форму, а тому, что имеет форму, можно противостоять и уничтожать его. А сам факт такого противостояния восстанавливает утраченную иерархию ценностей.

К сожалению, Запад не извлек из опыта борьбы с нацизмом те уроки, какие мог бы извлечь. Развенчивая Третий рейх как социальный, политический и экономический феномен, историки отказывались признать реальность тех психологических запросов, которые так умело эксплуатировали Гитлер и его клика.

В итоге Запад и дальше продолжал игнорировать реальность и важность этих запросов. Эта проблема так и не получила серьезного и честного освещения. Поэтому она продолжала оставаться где-то на заднем плане, балансируя где-то на грани сознания и подсознания. Между тем нацистская Германия, насколько мы можем судить, была воплощением иррационального начала. В результате западное общество стало питать недоверие к иррациональному, отвергая все его проявления, за исключением тех нескольких часов, которые были строго оговорены традицией и предоставлены церковной службе по воскресеньям. Предпринимались даже попытки развенчать мистицизм церковных служб путем издания нарочито упрощенных молитвенников и Библий. Логика здесь была проста. Поскольку Гитлер оказался ложным пророком, западное общество решительно отказывалось доверять любым пророкам вообще. Поскольку Третий рейх создал свои собственные непререкаемые авторитеты, западное общество пришло к отрицанию всех авторитетов. А вскоре утрата веры в авторитеты достигла своей кульминации, в очередной раз повергнув общество в пучину всеобъемлющего релятивизма.

Эти тенденции проявились не сразу. В первые годы после победного 1945 г. еще было можно отстаивать ценности, спасенные в результате крестового похода против нацистов, — нравственность, гуманизм, цивилизацию. Но вскоре они были поставлены в один ряд с новой верой — верой в материальный прогресс. В конце концов, существовали материальные ресурсы, которые нанесли поражение Гитлеру, и эти ресурсы, следовательно, можно было рассматривать как силы «Божественного» плана. В сочетании с нравственностью, гуманизмом и цивилизацией они выглядели чем-то таким, во что действительно можно верить. Таким образом, тогда, в 1948 г., атомная бомба реально рассматривалась как орудие сохранения мира, а не как потенциальная угроза человечеству.

Вера в прогресс сыграла свою роль, обеспечив наступление на Западе не слишком длительного периода материального благополучия, лучшим примером которого, пожалуй, можно считать менталитет «серых пиджаков» администрации президента Эйзенхауэра и фразу Гарольда Макмиллана: «Вам никогда еще не жилось так хорошо».

Наиболее выразительная характеристика той эпохи — возникновение и развитие такого явления, которое теперь получило название «общества потребления». Однако те ценности, на которых зиждилась вся система «общества потребления», представляли собой ценности исключительно временного порядка, будучи явным эквивалентом концепции «планового морального устаревания». Они никогда не преподносились и не навязывались в качестве неких абсолютных ценностей. Они, что вполне естественно, не давали ответа на основные вопросы о смысле бытия. Главный идеал этого периода выражает крылатая фраза «все нормально» — что на практике означает тяготение к некому установленному единообразию. Все «аномальное» и «ненормальное», включая попытки удовлетворения более глубоких внутренних потребностей — религиозные искания или опыт, нервные срывы и неврозы, и даже простое отклонение от общепризнанных мнений — подвергались осуждению и гонению как заведомо патологические извращения.

Наиболее значительным приближением к осознанию смысла и цели существования в тот период явилась идеология так называемой «холодной войны». Для таких людей, как сенатор Джозеф Маккарти, для Запада смысл и цель существования заключались в том, чтобы стать незыблемым «бастионом в борьбе с коммунизмом». Другими словами, Запад твердо решил утвердить свои ценности путем отталкивания от противоположного, не дав себе труда до конца выяснить — а что же представляет собой эта противоположность. В результате коммунизм все более и более становился синонимом наиболее мрачных извращений — то есть заведомой «аномалией». Сегодня, в ретроспективе, все эти декларации выглядят детскими и наивными. Но за всем этим стояла пугающая пустота. В самом деле, недостаточно знать, чему ты противостоишь. Важнее понимать, что ты отстаиваешь и защищаешь. Характеризовать себя как бастион, противостоящий чему-то такому, чья сущность не вполне ясна — это весьма и весьма шаткий фундамент для построения общества и осознания смысла его существования. И тем не менее именно это предлагалось в качестве единственного обоснования новой суррогатной веры — материализма, ориентированного на потребление. В послевоенной цивилизации Запада попросту не было позитивной созидательной энергии, вообще ничего, что можно было бы поставить в один ряд со всеобъемлющим порядком и смыслом бытия.

К середине 1960-х гг. на Западе воцарился духовный хаос, и все ценности, каковы бы они ни были, оказались дискредитированы. Националистические движения, возникшие по всему миру, начали все более и более активно апеллировать к массовому сознанию, бросая вызов утверждению, что западное общество — «самое-самое лучшее». Убийства Джона и Роберта Кеннеди и Мартина Лютера Кинга нанесли тягостную травму не только Америке, но и всему западному миру, продемонстрировав шаткость и сомнительность природы существующих общественных структур. Молодое поколение подняло бунт, отвергая убеждения и ценности своих родителей, провозглашая полное разочарование в материализме и сознательно выпячивая всевозможную «аномальность» и инакость как источник истинности бытия. «Аномальность» перестала восприниматься как ненормальность, превратившись в оригинальность, проявление творческой индивидуальности, средство самовыражения. Разного рода общественные волнения, от движения за гражданские права и против войны во Вьетнаме, развернутого в Соединенных Штатах, до студенческих беспорядков в Париже в 1968 г., наглядно продемонстрировали всему миру хрупкость и пустоту материалистического общества потребления. Идеал, возникший в послевоенный период, оказался немногим более прочным, чем новое одеяние императора.

Теперь, как и в период между двумя мировыми войнами, западное общество вновь погрузилось в пучину неопределенности, неясности целей. Вновь напомнил о себе лозунг «все относительно». Вновь оказалось, что у общества нет четкого направления движения и развития, если не считать туманной формулы, что надо каким-то образом «пробиться» и выжить. И эти средства трансформировались в цели. Вновь, в который уже раз, возник кризис утраты смысла. Чувство смятения и паники стало еще более острым под воздействием трех факторов, которые ранее вообще не фигурировали в прогнозах на будущее. Один из этих факторов — надвигающаяся угроза перенаселенности, которая с каждым десятилетием становилась все более острой. Второй — не менее серьезная угроза разрушения среды обитания человека в результате индустриального роста и ухудшения экологии. Наконец, третий фактор — перспектива ядерного холокоста. Эти три мрачные перспективы отбрасывали зловещую тень на всю нашу жизнь — тень, которая омрачала, если не сводила на нет нашу веру в будущее. А без веры в будущее мы обречены влачить сумрачное существование в настоящем. Оказавшись запертыми в клетке настоящего, мы начали предъявлять ему все более и более строгий счет. И оно, естественно, не смогло достойно ответить на наши запросы.

Результатом этого процесса явилась новая волна поисков смысла бытия — или, во всяком случае, чего-то, что способно взять на себя функции религии, определяющей цель и направление движения. Традиционная религия не предприняла сколько-нибудь серьезных попыток воспользоваться удобным случаем и заполнить возникший вакуум. Правда, на социальном уровне Церковь показала себя весьма серьезной силой, и можно лишь приветствовать ее гуманитарные и благотворительные акции. Но подобные акции не дают ответа на наши внутренние запросы и потребности. Во всем, что касалось этих запросов, традиционная религия в подавляющем большинстве случаев капитулировала и покидала поле битвы за души людей.

В некоторых случаях традиционная религия оставалась инертной, статичной, отрицающей возможность роста и развития, не желая адаптироваться к нуждам и потребностям нового века, не желая принимать на себя бремя ответственности и выдвигать основополагающие принципы, отвечающие проблемам современности.

Так, например, англиканская церковь, находясь в достаточно нелегкой ситуации, тратит время и энергию на преследования масонов и риторические словопрения по поводу женского священства, и все это в то самое время, когда вокруг множество куда более важных и неотложных дел, которые как раз и помогли бы решить масоны и женщины-священники. Но если англиканская церковь хотя бы находится в стагнации, то римско-католическая церковь в период понтификата папы Иоанна Павла II характеризуется решительным регрессом, все больше откатываясь назад. В последние годы Рим демонстрирует сенильные провалы памяти, пытаясь цепляться за давным-давно устаревшие ценности, которые не только не отвечают запросам современного мира, но и создают еще большее напряжение, ставя под вопрос дееспособность и авторитет Церкви. Отстаивать косные догматические доктрины, игнорируя насущные вопросы, касающиеся роли женщин, контроля рождаемости и абортов с точки зрения угрозы перенаселенности означает попросту уклоняться от ответственности. По сути дела, Церковь больше не учитывает интересы народа, не исполняет своих обязательств перед паствой, не заботится о ее потребностях. Напротив, она всецело подчиняет свою деятельность своим собственным интересам, точнее — программе самосохранения и выживания. Тем самым она не только обрекает свою паству на еще большую незащищенность. Она сама втягивается в процесс самоуничтожения, институционального суицида.

Неудивительно, что, столкнувшись с подобной ситуацией, западное общество начало отворачиваться от традиционной Церкви в поисках альтернатив — альтернативных учений, которые более эффективно, чем традиционные религии, отвечают на запросы и потребности современного общества. И, надо признать, природа некоторых альтернативных учений суть отражение отчаяния взыскующих новых истин.

14

ВЕРА, ДОВЕРИЕ И СИЛА

Один из основных компонентов любой функциональной религии — вера. Эффективная религия должна служить надежным прибежищем веры, ее оправданием. Кроме того, она должна быть способна к творческой трансформации отдельных аспектов веры, исходя из собственного авторитета. Лишь через посредство элемента веры религия может реализовать свою ответственность за раскрытие смысла бытия.

Мы инстинктивно испытываем потребность в вере — как в индивидуальном, так и в коллективном плане — потребность доверить кому-то или чему-то те или иные аспекты нашей внутренней природы. В наиболее интимной, личностной сфере мы обычно доверяем членам семьи, друзьям, супругу или партнеру в сексуальных отношениях, психоаналитику, духовнику, священнику на исповеди, гадалке или предсказателю будущего. Но необходимость веры-доверия распространяется и на более вне-личностные сферы — разного рода общественные институты, деятельность которых затрагивает те или иные стороны нашей жизни. Компании, армии, государственные органы, образовательные и религиозные структуры — все это тоже объекты веры и доверия. Любой директор компании, командир или военачальник, глава государства, педагог, проповедник и религиозный лидер должны обладать способностью вызывать к себе доверие со стороны не только отдельного человека, но и широких масс.

Природа авторитета и ответственности, возложенной на такие фигуры, естественно, очень и очень различна. К примеру, политик, пользующийся доверием, обладает реальной властью, позволяющей ему решать судьбу множества людей, которых он посылает на войну. Но из-за этого он вовсе не обязан тяготиться бременем вины за их возможную и реальную гибель. Религия, если относиться к ней серьезно, должна пользоваться куда более широким спектром доверия, чем любая другая структура или институт, ибо она затрагивает не только социальную и культурную сферы, но и внутренние составляющие нашей жизни — чувство вины и раскаяния, например, или наши наиболее сокровенные чувства и побуждения, неуверенность, глубинные страхи и, естественно, жажду постижения смысла бытия. В отличие от политических лидеров священник или духовник могут предложить верующим таинство очищения и покаяния, которое в зависимости от традиций данной конфессии может иметь форму ритуализованного причастия, как это происходит в римско-католической церкви, или выглядеть не столь формально, как, например, в других христианских деноминациях.

Обычно мы склонны забывать, что подобное доверие — это не просто некий пассивный процесс. Обычно мы, не слишком вникая в суть этого вопроса, говорим о «делах веры», и это определение весьма точно, ибо это именно то, чем должна быть вера — дело. Выражение собственной веры — это активный, деятельный, а не пассивный процесс. Деятельное начало, проявляемое одними, неким образом распространяется и на других.

Таким образом, между верой-доверием и властью неизбежно существует внутренняя связь. Дело в том, что сама вера в процессе своего деятельного проявления претерпевает нечто вроде химических изменений. Как следствие этого, то, что начинается как вера, отрываясь от своего источника, в руках воспринявшего ее, превращается в силу. Если очень сильно верить в того или иного человека, это дает ему определенную силу и власть над самим собой. Если двадцать человек совершают одновременный и аналогичный акт веры в отношении одного и того же лица, его силы в итоге возрастают пропорционально. Когда восемьдесят миллионов немцев сосредоточили всю силу своей веры на Адольфе Гитлере, они тем самым делегировали ему невероятную силу и могущество. Действительно, силу Гитлера — или, скажем, силу аятоллы Хомейни[148], или любого другого демагога — можно достаточно просто охарактеризовать как веру в него миллионов людей. Таким образом, между верой и силой существует самая что ни на есть прямая связь.

Здесь возникают три ключевых вопроса. Первый из них — как завоевать доверие масс в сложившейся ситуации? Возможно ли завоевать его чистым путем? Или же оно приобретается иными средствами — например, обманом или путем подкупа? Некоторые «выдающиеся исторические деятели», такие, как Авраам Линкольн, внушали к себе нечто вроде почтительного доверия и, как кажется (трудно сказать — действительно или нет), оправдали это доверие. Другие, в частности, Отто фон Бисмарк, бесспорно заручились доверием народа с помощью более сомнительных средств.

Второй ключевой вопрос — какова природа доверия в сложившейся ситуации. Каковы его пределы и сфера действия? Общественные деятели, которым обычно удается заручиться доверием широких масс, — это в первую очередь полководцы, политики и религиозные лидеры. Обычно сама природа доверия в разные эпохи бывает весьма и весьма различной. Верующий католик, сколь бы патриотично настроен он ни был, не сможет доверять главе своего государства в такой степени, в какой он доверяет папе римскому. С другой стороны, история знает случаи, когда в силу стечения обстоятельств таким деятелям, как Гитлер или Хомейни, удалось сосредоточить на своей персоне не одну, а много составляющих доверия, граничащего с верой. В результате — взять, к примеру, того же Гитлера, Хомейни или веком раньше Махди — обычно возникала фигура откровенно мессианского масштаба.

Третий ключевой вопрос, естественно, сводится к тому, как конкретно распоряжается верой-доверием ее объект, на которого направлены ожидания масс. Использует ли он ее во благо тех, кто доверился ему, или же стремится воспользоваться ею в какой-то своекорыстной амбициозной игре? Нельзя не признать, что Махатма Ганди или Мартин Лютер Кинг трансформировали обращенную на них веру в силу совсем иначе, чем использовал ее Сталин.

Поиски нашими современниками смысла бытия включают в себя и поиски кого-то или чего-то, заслуживающего как можно более широкого доверия масс, то есть, другими словами, религиозного принципа. В той же мере, в какой традиционная или институциональная религия неспособна предложить смысл бытия, она неспособна и вызывать доверие к себе; и в той же мере, в какой она неспособна вызвать доверие, она становится все более бессильной и недееспособной. Именно такова ситуация, в которой находятся сегодня традиционные религии. В результате уровень доверия, которым они пользуются, заметно снизился, так что теперь все более крупные куски пирога доверия достаются врачам, психотерапевтам, политикам и другим претендентам на авторитет.

Папство в эпоху Средневековья, англиканская церковь в XVII в. или пуританская вера отцов-основателей Соединенных Штатов — все эти религиозные системы обладали вполне реальной силой, затрагивавшей практически все аспекты жизни человека, от проблем личной совести до вопросов государственной жизни. Однако сегодня, отчасти из-за их прежних грехов, реальное влияние этих традиционных конфессий является по большей части чисто номинальным и символическим, если присутствует вообще. В результате Бог сохраняет Свою власть над постоянно уменьшающимся числом людей, так что простые смертные все более и более недоумевают, до каких же пределов простирается Его декларируемое «всемогущество». Полиция, суды и администрация могут преспокойно отрезать виновным уши, отрубать руки и ноги, заключать в тюрьму и пытать и даже приговаривать к смертной казни — и все это не во имя Божье, а во имя Уголовного кодекса, партии, государства или даже такой отвлеченной формулировки, как «интересы национальной безопасности». Богу же, вследствие всех этих нововведений, отводится роль этакого удара молнии, угодившего в злополучный собор.

КРАДЕНОЕ ДОВЕРИЕ

Каковы же те средства, благодаря которым отдельные личности и целые общественные институты завоевывают доверие масс своих потенциальных приверженцев? Разумеется, в рамках этой книги невозможно провести сколько-нибудь обстоятельный обзор таких средств. Но некоторые специфические техники выделить все же можно, ибо они способствуют активизации религиозных настроений.

Одна из таких методик — строго продуманное использование запугивания и фактора страха. Этот механизм знаком достаточно хорошо и не требует особых пояснений. Выбирается обобщенный образ врага, например сатана, антихрист, коммунизм, фашизм. Этот враг наделяется всеми негативными чертами и начинает выглядеть все более и более устрашающим, отталкивающим и угрожающим всему, что только есть дорогого в жизни: семье, благополучию, родине. Человеку, испытавшему достаточно сильный страх, более всего нужны особые институты и структуры, которые представляются ему надежным бастионом, убежищем, тихой гаванью в море страстей. Так называемые «уроки истории» наглядно учат нас, как справляться с такими жупелами и находить прибежище. И тем не менее их эффективность во многом сохраняется и в наши дни. Мы живем в мире ярлыков и лозунгов, большинство из которых создают образ противника или указывают надежный оплот, где можно найти спасение от него.

В то же время существуют и более тонкие методы воздействий. Так, например, политики часто апеллируют к доводам рассудка или здравому смыслу — или, во всяком случае, тому, что принято считать здравым смыслом. Кроме того, эти господа, как известно, большие мастера давать всевозможные обещания, шансы которых быть выполненными либо крайне ничтожны, либо отсутствуют вообще. Такие обещания сознательно спекулируют на нуждах и ожиданиях широких масс. Давая такие обещания, публичное лицо тем самым признает справедливость и актуальность подобных ожиданий. Но обещание отнюдь не обязательно будет выполнено. Действительно, обычно возникает нечто вроде обоюдного понимания невозможности его исполнения, и на одно конкретное лицо не возлагается все бремя ответственности за нарушение обещаний. Сам факт признания обоснованности надежд считается вполне достаточным, и благое намерение как бы приравнивается к исполнению обещания. Поэтому разочарование, переживаемое нами вследствие невыполнения обещания, не только не отталкивает нас, но, наоборот, укрепляет наше доверие.

Банально повторять, что в наши дни карьера политиков в решающей степени зависит от средств массовой информации. На практике это означает, что судьбы политиков зависят от их умения использовать в рекламных целях громадный потенциал массмедиа. На протяжении последней четверти века становится все более очевидно, что завоевание доверия — это по преимуществу вопрос пиара, публичной рекламы и организованной компании поддержки. Политика, политики и политиканы сегодня стали-таки же предметом продажи, как и акции на рынке. Другими словами, их необходимо «продать». Ради этого широко используются все средства рекламы, включая разнообразные методы психологических манипуляций сознанием и мнением избирателей.

Разумеется, было бы весьма рискованно свести все многообразие политических средств к эффективной рекламе. Новейшие исследования показывают, что владельцы телевизоров с пультами дистанционного управления во время пауз для коммерческой рекламы чаще всего переключаются на другой канал или отключают звук. Это вызывает самую серьезную озабоченность у лидеров индустрии рекламы, и постоянно обсуждаются все более и более действенные «меры противодействия». Однако из проведенных исследований вытекает очевидный вывод: телезрители считают рекламу пустой и глупой, бесполезной или даже вредной. Большинство образованных потребителей (а большинство потребителей сегодня — люди образованные) информированы и сведущи во многих вопросах куда лучше, чем полагают создатели рекламной продукции. Их не только трудно убедить в чем-либо. Напротив, они — люди весьма прагматичные и циничные, и если решают купить что-то, то вовсе не потому, что рекламодателям удалось убедить их в достоинствах своей продукции. Для того чтобы проводить политику на уровне массовой рекламы, необходим такой же цинизм. Люди могут отдать свои голоса политикам по прихоти, из любопытства, из желания новизны. Однако влияние и «мандат Неба», полученные таким образом, будут весьма и весьма отличаться от власти и полномочий, основанных на искреннем доверии.

С другой стороны, необходимо признать, что методы рекламы достигли явных, хотя и небесспорных, успехов. Не все из этих успехов применимы в реальной политике. В Соединенных Штатах, как мы уже говорили, религия стала таким же рыночным товаром, как спрей для волос, дезодорант или жевательная резинка. Спасение маячит на экранах телевизоров, словно некий духовный химикат, гарантирующий стопроцентную защиту от морального упадка. Человек может спастись, заказав спасение наложенным платежом по почте или заглянув в ближайшую церковь. Такие акции требуют не только немалого доверия. Они требуют также огромных затрат финансовых средств. Далее в этой книге мы попытаемся определить, насколько эффективно они выполняют функцию раскрытия смысла — то есть, другими словами, решить, следует ли квалифицировать их как религию в обычном смысле слова, или же это — нечто совсем иное.

РИТУАЛ И СОЗНАНИЕ

Если человек испытывает внутреннее желание доверять, следовательно, он обладает врожденной способностью сомневаться, мобилизовать интеллект и все свои критические способности на службу скептицизму. Тем самым он проявляет свою индивидуальность, выражает чувство собственной уникальности. На протяжении многих веков религия стремилась всеми средствами нейтрализовать склонность человека к скептицизму, подвергнув, так сказать, анестезии его интеллект, чтобы удержать его в повиновении. Для этого на все его чувства было наложено проклятье. Свет, цвет, звук, запах обрушивались на его личность с такой силой, чтобы отнять у него чувство реальности. Так, мерцающие свечи, радуга цветов, полумрак, однообразно-ритмические песнопения, запах ладана по-прежнему используются в практике традиционной Церкви, чтобы создать атмосферу «иномирности», присутствия в ином измерении, не имеющем ничего общего с земным миром. И некоторые из этих методов действительно работают очень тонко. Так, например, специальные исследования позволили установить, что если ритмическая дробь барабана какое-то время синхронизирована с ритмом сердца, то ускорение темпа барабанной дроби влечет за собой и увеличение частоты ударов сердца. Таким образом — как доказали некоторые поп-звезды начиная как минимум с 1960-х гг. — можно вызывать массовое возбуждение.

Все это, разумеется, представляет собой ритуал. Его главная функция — создавать особое состояние сознания, во многом аналогичное трансу или световому гипнозу. В таком состоянии самосознание личности погружается в гипнотический сон. Находясь в таком состоянии, человек как бы растворяется в чем-то большем: конгрегации, толпе, идее, атмосфере, системе ценностей. Очень часто чувство освобождения от самого себя, растворения в некой макроличности провоцирует возбуждение настолько сильное, что оно повергает человека в экстаз. По своей психологической динамике, а то и прямо по содержанию, такой экстаз имеет весьма и весьма много общего с тем, что обычно принято называть «религиозным опытом» или более точно — «мистическим опытом». Именно такие состояния часто имеют место, например, на собраниях разных евангелических конфессий, когда люди, испытав восторг и погрузившись в транс, начинают «говорить на языках», беспричинно рыдать или впадают в эпилептически-истерические состояния. Именно к этому сводится религиозная практика практически всех сект и культов. В более отрежиссированном, организованном и контролируемом на государственном уровне виде такая практика была важнейшим составным элементом пресловутых партийных съездов Третьего рейха в Нюрнберге. В менее организованном и непредсказуемом виде нечто подобное, как правило, происходит на рок-концертах. Достаточно вспомнить то впечатление, которое производили Элвис Пресли, «Битлз», «Роллинг стоунз»: атмосфера постоянной истерики, вопли, обмороки, слезы, экстатические выкрики[149].

Подобные состояния сознания включают в себя временное изменение, если не сказать — выключение сознания. Современная рок-звезда, как и Адольф Гитлер, выступает в роли своего рода шамана, возбуждая в душах своей аудитории нечто вроде религиозного мистического опыта. В этом смысле рок-звезда — это современное воплощение традиционного волшебника, играющего на дудочке. И как и всякий волшебник, рок-звезда может использовать свой дар и во благо, и во зло. В начале сказки волшебник может выступать в роли положительного персонажа, который увел из деревни Гамельн всех крыс. Они последовали за ним к реке и, войдя в воду, утонули. Но конец этой истории откровенно демонический, когда волшебник увел из деревни уже не крыс, а всех детей, которые тоже погибли. Гитлер — мрачный пример второй версии легенды. К счастью, большинство рок-звезд воплощают первый ее вариант, хотя на одном из концертов «Роллинг стоунз» в Атламонте, штат Калифорния, состоявшемся в 1969 г., экстаз публики достиг крайнего предела, и артисты-заклинатели почти потеряли контроль над теми силами, которые сами же вызвали.

Активное подавление разума и чувств способно вызвать состояние религиозного экстаза. В некоторых исламских сектах имена Бога ритмично скандируются нараспев достаточно длительное время, до тех пор, пока их буквальный смысл не утрачивается, и остается только пустая фонетическая оболочка. Подобного эффекта можно достичь и посредством любых ритмичных повторов, будь то «Иисус Спаситель», «Мир вам», «Вам нужна лишь любовь», «Вот мы пришли, вот мы пришли, вот мы пришли» или печально знаменитое «Зиг хайль». Возникающее при этом состояние сознания можно описать как состояние «пористости», когда информация впитывается без разбора, эмоциональные реакции перемешиваются друг с другом, не будучи пропущены через фильтр критического аппарата интеллекта. Блокирование этого критического аппарата — временное выключение собственного «я» или забвение себя самого в трансе — один из наиболее выразительных и драматических примеров акта веры. В описанном выше состоянии сознания вера и доверие резко актуализируются, и доверчивость, открытость адептов заметна не только им самим, но и стороннему наблюдателю.

Это и есть то самое измененное состояние сознания, которого стремится достичь шаман в так называемых «примитивных обществах». И чем эффективнее ему это удается, тем большим уважением он пользуется у своих соплеменников. В более поздних культурах жрецы и священнослужители всех без исключения религий стремились возбудить такое же изменение сознания. Эта практика сохранилась и по сей день. Например, ею широко пользуются идеологи и разного рода демагоги. Точно так же поступают и полководцы.

Ценность такого состояния заключается в том, что оно на какое-то время превращает разум в tabula rasa — своего рода чистый лист. Говоря компьютерным языком, в нем на какое-то время стираются все прежние программы и установки. Все это может и не иметь особого значения для рок-звезды, но для религиозных, политических или военных лидеров этот феномен исключительно важен. Для них он открывает возможность, образно говоря, записать свою собственную «новую программу», которая обеспечит изменение поведения данного индивида в нужном для таких манипуляторов направлении. Эта новая программа может повлечь за собой то, что на религиозном языке принято называть обращением. В то же время это вполне может представлять собой и своего рода промывание мозгов.

Следующий вопрос, естественно, касается природы и характера «вновь установленной программы». Для военачальника такая «новая программа» представляет собой особый кодекс норм поведения (устав), регламентирующий целую серию рефлективных реакций в ответ на приказ, и весьма ограниченное число моделей поведения в рамках строго очерченной сферы. Что касается политического или религиозного лидера, то для него «новая программа» будет куда более широкой. В некоторых случаях она будет включать в себя ответы — более или менее убедительные и имеющие некоторую практическую ценность — на вопросы адептов, затрагивающие смысл бытия. В других случаях такая программа будет лишь стремиться отвлечь от реальных потребностей.

АРХЕТИП И МИФ

Есть и другая техника, о которой имеет смысл упомянуть здесь и которая на протяжении многих веков использовалась для возбуждения веры и давала — или, во всяком случае, претендовала на это — ответы на вопросы о смысле бытия. Техника эта столь же стара, как и ритуал, но гораздо тоньше последнего. Поэтому она обладала особой ценностью не только для религиозных или политических институтов, но и для таких организаций, как масонство, разного рода «розенкрейцеровские» структуры и, естественно, Приорат (Братства) Сиона. Она включает в себя использование специальных символов таким путем, который — к ужасу приверженцев терминологии Юнга[150] — можно охарактеризовать как «актуализация и манипуляция архетипами».

В настоящей работе невозможно, даже в самом сжатом виде, представить изложение учения Юнга об архетипах. Нам вполне достаточно определить природу и функцию того феномена, который Юнг именовал архетипом. Согласно Юнгу, архетип — это некий элементарный опыт или совокупность опытных знаний, общих для всех народов, — опыт, восходящий к глубокой, архаической древности. Согласно такому определению, архетипы и символы — вещи, хорошо знакомые всем нам. Действительно, в наши дни мы признаем их как объективную реальность. Они описывают такие важнейшие этапы жизни, как рождение, достижение половой зрелости, сексуальная инициация, смерть, раны и увечья, нанесенные войной, циклическая смена времен года, а также более абстрактные понятия, в частности, страх, желание, жажда «духовного прибежища» и, разумеется, поиск смысла бытия, о котором мы уже говорили выше.

Поскольку подобные архетипы образуют как бы основу большинства элементарных и первичных проявлений человеческой природы, их важность часто ускользает от передачи средствами языка. Язык — это продукт интеллекта и рационального мышления; между тем архетипы выходят далеко за рамки возможностей интеллекта и рационального мышления. Вследствие этого они получают наиболее прямое выражение через посредство символов, поскольку символ обращается не к одному только интеллекту (рассудку), вызывая ответные реакции со стороны более глубинных уровней души, из той самой сферы, которую психологи именуют «бессознательное». Поэтому символы всегда имели громадное значение не только для священнослужителей и религиозных лидеров, но и для людей искусства: поэта, художника, особенно если последние выполняют функции священнослужителя или демиурга.

Разумеется, существует много уровней символизма. Каждый индивид обладает своей собственной системой символов, например — образов, так или иначе отражающих его уникальные особенности и внутренний опыт. Так, некоторые склонны рассматривать какой-то определенный цветок или камень в качестве действенного талисмана; другие бережно хранят вещицы, подаренные им любимым человеком; третьи предпочитают рассматривать свой давний спортивный трофей как зримый символ триумфов и побед. Кроме того, существуют и более обобщенные национальные и культурные символы: три цветка лилии[151] как символ Франции, лотарингский крест, выбранный по настоянию генерала де Голля в качестве символа движения «Свободная Франция» в годы Второй мировой войны; нацистская свастика; орел, ассоциируемый с Соединенными Штатами. Кроме того, в роли коллективных символов могут выступать и отдельные личности. Так, например, Жанна д’Арк часто изображается как воплощение неких основополагающих качеств Франции, король Артур — Англии, Сид[152] — Испании.

Символы в качестве архетипов обладают еще более широким полем действия. Они относятся не к какому-то конкретному человеку, а к всему человеческому роду. Так, например, феникс, коннотатами которого являются смерть и возрождение — это типичный символ-архетип. То же самое можно сказать и о единороге, традиционно ассоциируемом с девственной чистотой и мистической инициацией. Рай христианской традиции, Валгалла древних тевтонских племен, острова Блаженных в кельтских легендах и Элизиум в греческой мифологии — все это символы одного и того же архетипа или, во всяком случае, стремления к такому архетипу. В роли символов архетипов часто выступают антропоморфные фигуры — герой, странник, невинно убиенная дева, femme fatale (роковая женщина. — Пер.), возлюбленные, соединившиеся в смерти, воинственные братья, особенно — близнецы, умирающий и воскресающий бог, мудрая старуха-вещунья, отшельник, скрывающийся в лесу или пустыне, блаженный безумец, хранимый Богом, погибший или свергнутый царь. Подобные образы воплощают принципы универсального значения, присутствующие во всех культурах йо все века. Иногда они появляются под маской, воплощая в себе различные черты той или иной конкретной эпохи, но при всех внешних различиях восходящие к одному и тому же прототипу. Так, например, благородный разбойник, фигурирующий в фильме Артура Пена «Бонни и Клайд» — это созданный в XX в. аналог куда более раннего персонажа — Робин Гуда[153]. Коджак, «очистивший» Манхэттен, — это современный вариант Уит Ирпа, очистившего Додж-Сити, а Уит Ирп, в свою очередь — позднейший вариант средневекового короля-скитальца. Правда, современный король больше уже не ездит верхом на коне. Он лихо управляет автомобилем. Но современный город — это настоящие джунгли, передовая страха и опасности, злой заколдованный лес, где за каждым кустом и под каждым тенистым деревом прячутся всевозможные монстры — люди, звери и фантастические чудища. Уничтожив огромные леса далекого прошлого, мы создали новые дебри в самом сердце современной цивилизации. Но за всем антуражем нашего века кроется нечто более древнее — символ-архетип или образ, который, так сказать, «реинкарнирует» вновь и вновь в разные века и эпохи.

Символы могут функционировать как по отдельности, так и в сочетании с другими символами. Так, например, религиозная церемония часто включает в себя множество символов, символических действий, которые функционируют в тесной связи друг с другом, создавая целый ансамбль типов воздействия на адептов. Когда символы образуют последовательное повествование, излагая связную сюжетную историю, они образуют явление, подпадающее под определение «мифа». Слово «миф» отнюдь не следует воспринимать в расхожем смысле, как вымысел или фантазию. Наоборот, оно означает нечто куда более сложное и неоднозначное. Мифы создавались и создаются не для забавы и развлечения, а ради объяснения сути вещей и отражения вполне конкретной реальности. Для народов Древнего мира — вавилонян и египтян, кельтов и тевтонов, греков и римлян — миф всегда служил синонимом религии и, как и учение католической церкви в Средние века, включал в себя многое из того, что мы сегодня относим к категориям науки, психологии, философии, истории и прочих составляющих спектра человеческого знания. На этом основании миф можно определить как любую попытку объяснить или описать реальность — как в прошлом, так и в настоящем. Согласно этому определению, любая система представлений — христианство, дарвинизм, марксизм, психология, теория строения атома — может быть классифицирована как миф. При этом само это слово не содержит в себе ничего пренебрежительного или уничижительного. Все системы представлений развиваются и преследуют одну и ту же цель: объяснить сложившийся порядок вещей, постичь смысл бытия мира.

Классическая мифология была для своего времени и наукой, и психологией, и философией, и мы были слишком наивны, если бы считали, что наука, психология и философия в наши дни не являются такими же образчиками мифа и не будут считаться таковыми в недалеком будущем.

Миф, как и составляющие его символы, в зависимости от того, какие аспекты реальности он отражает, может быть индивидуальным, архетипическим или носить промежуточный характер, будучи, к примеру, национальным или родоплеменным (клановым). Индивидуальный миф — это своего рода самооправдание. У каждого человека — свои собственные явные или сокровенные представления о реальности. Каждому доводилось переживать разного рода приключения или эпизоды, которые, особенно при взгляде сквозь призму памяти, приобретают совершено мифические масштабы. В качестве примера можно назвать эпизоды из детства, давние любовные связи, школьные проказы. Приступы ностальгии — это также одно из проявлений мифа. Дистанция, будь то в пространстве или во времени, представляет собой весьма важный фактор мифотворчества. Мы все склонны мифологизировать наше прошлое — детские годы, родителей, яркие личности, оказавшие важное влияние на нашу жизнь на много лет вперед. Кроме того, мы также склонны наделять качествами мифа самые разные вещи, места и людей, с которыми нас развела жизнь, будь то географический фактор расстояния, вольный или невольный разрыв и, наконец, смерть. Всем знакомо то чувство, которое вызывает в нашем сердце отсутствующий друг или возлюбленная, и то, сколь часто они вспоминаются нам. Все эти эмоции и впечатления кажутся предельно простыми; все сложное и наносное бесследно улетучивается, и остаются одни эмоциональные реакции. Что касается мифов коллективного плана, то здесь такие личности, как Джон Ф. Кеннеди и Мерилин Монро, еще при жизни обладали поистине мифическим статусом. В результате преждевременной смерти их образы претерпели радикальную трансформацию, и их мифический статус еще более увеличился в масштабах.

Большинство коллективных мифов имеют архетипический и чисто родовой аспект. Любой из этих аспектов может быть усилен и подчеркнут за счет другого, и сам миф при этом приобретает индивидуальную или родовую окраску. Архетипический миф, подобно символу-архетипу, воплощением и раскрытием которого он является, отражает некие универсальные константы человеческого опыта. Какими бы ни были его корни в конкретном месте и времени, архетипический миф всегда выходит за их рамки и приближается к чему-то такому, что является общим для всего человечества. Уникальное качество и достоинство архетипического мифа заключается в том, что он может использоваться во имя сближения и объединения людей, ибо подчеркивает, что есть у них общего. Именно архетипические аспекты христианства — в частности, принцип спасения, божественной природы Спасителя и святости всех, кто претерпел мученичество ради того, чтобы принести духовные блага своему народу, — вызвали отклик в сердцах как христиан, так и нехристианских народов. И действительно, именно в результате акцента на таких архетипических аспектах христианство, оказавшись в руках миссионеров, сумело найти отклик в столь далеких друг от друга странах, как Мексика XVI в. и Япония.

Родоплеменные мифы, наоборот, стремятся сосредоточить внимание не на том, что у людей общего, а на том, что их разделяет. Родовые мифы не касаются универсальной проблематики и общих аспектов человеческого опыта. Напротив, они служат для возвышения (пусть даже в собственных глазах) и возвеличения конкретного племени, культуры, народа или идеологии — естественно, за счет других племен, культур, народов и идеологий. Вместо того, чтобы стремиться к консолидации и реальному самоутверждению, родовые мифы направлены вовне, на самовозвеличивание и самопрославление. Такие мифы черпают энергию и импульсы для собственного развития из неопределенности, слепоты, предвзятости и даже вполне сознательного создания «козла отпущения». Постольку таким мифам обычно недостает внутреннего ядра, они должны постоянно формировать образ внутреннего врага, с которым предстоит вести упорную борьбу — врага, масштабы которого необходимо раздуть до пугающей величины. Родовые мифы отражают глубинную неопределенность и неуверенность в самоидентификации. Они создают себе внешнее подобие самоидентичности по принципу контраста и отталкивания. Таким образом, белым объявляется все, что не является черным, и наоборот. Всякий, кто не является врагом, — друг.

На всем протяжении истории различные религии раскрывали свою суть через посредство родовых и архетипических мифов. Или, если быть более точным, они использовали один и тот же миф, подчеркивая его родо-племенные или архетипические аспекты, чтобы усилить веру и предложить своим адептам смысл (или хотя бы иллюзию смысла) бытия. Смысл жизни, раскрываемый через посредство архетипического мифа, может оказаться реальным и действительно ценным, например, когда Церковь использует архетипический статус «матери» и исполняет материнскую роль целительницы и утешительницы, которая дает прибежище, покров и защиту. Напротив, иллюзия смысла, которую обещает родовой миф, чаще выглядит заведомой фальшью или уклонением от реальной цели в силу отсутствия смысла. Например, в эпоху Крестовых походов или религиозных войн периода Реформации и возникновения протестантизма католическая церковь подчеркивала родовой аспект своего вероучения, идентифицируя себя в первую очередь через посредство декларируемой враждебности к врагам веры, превращая «неверных» и «еретиков» в козлов отпущения. Средства, которые предлагала церковь, были не истинным смыслом бытия, а в лучшем случае — паллиативом смысла, а в худшем — лицензией на право властвовать, судить и карать. Если религия функционирует на уровне родового мифа, она перестает быть религией и превращается в суррогат веры.

ПОСЛЕДНИЕ ВРЕМЕНА КАК АРХЕТИП

Один из наиболее могущественных мотивов среди всех символических и мистических тем — это, конечно, мотив апокалипсиса. Он очень часто фигурирует в истории большинства мировых религий и интерпретируется в них весьма и весьма по-разному. Иногда он используется на уровне архетипа, в качестве своего рода прообраза Судного дня, чтобы пробудить в сознании людей духовные искания и критическую самооценку, будь то отдельный человек или целый пласт культуры. Иногда мотив апокалипсиса используется в качестве объяснения причины бедствий, все равно — реальных, воображаемых или грядущих. Иногда же тему апокалипсиса раздувают намеренно, чтобы запугать людей, играя на их чувстве вины, сломить сопротивление внешнему влиянию и включить фактор веры. Порой этот мотив используется крайне грубо, в интересах племени, как инструмент формирования некой самозваной элиты «спасенных», противостоящей массам «проклятых». Наконец, в отдельных случаях этот мотив служит своего рода оправданием преследований тех, кого принято считать «проклятыми».

В первой части нашей книги мы уже обсуждали вопрос о том, как мотив апокалипсиса использовался в эпоху Последних времен в I в. н. э., точнее — в годы земной жизни Иисуса и Его братьев, и насколько мощным оказывался этот архетип, когда его удавалось «включить» и активно манипулировать им. Как мы уже видели, потенциал этого мотива-архетипа крайне важен и в современном мире. Если же запросы человечества, стремящегося постичь смысл бытия, могут быть удовлетворены только через посредство архетипа неминуемого грядущего апокалипсиса и такой апокалипсис интерпретируется буквально, последствия этого представляются весьма и весьма мрачными.

ТАЙНЫЕ ОБЩЕСТВА КАК АРХЕТИП

Второй архетип, на котором имеет смысл остановиться здесь, — это так называемая клика, или «тайное правительство», или, если воспользоваться более привычным названием, — тайное общество. Такие общества можно встретить по всему миру, в каждой культуре и в каждую эпоху. Обычно тайное общество характеризуется как своего рода конклав кукловодов, тесный круг избранных, ведущих закулисные интриги во имя добра или зла, манипулируя массами и политиками, организуя различные акции, оказывая нажим, дергая за веревочки и управляя марионеточными правителями и в конечном счете направляя ход событий.

Согласно иудейской эзотерической традиции, например, существует дюжина или около того (число их может быть разным) мудрецов или «достойных мужей», которые, оставаясь неведомыми подавляющему большинству человечества, рассеяны по всему миру. Праведность эти мудрецов столь приятна в очах Божьих, что она является единственным фактором, способным убедить Бога пощадить Вселенную. Другими словами, эти люди совместными усилиями удерживают мир от гибели.

В некоторых течениях буддизма, а также в теософии и антропософии, аналогичные функции осуществляют так называемые тайные владыки, наделенные сверхъестественной мудростью и могуществом, которые вновь и вновь реинкарнируют в земном плане в каждую из эпох и, по легенде, пребывают в некой таинственном городе, скрытом где-то высоко в Гималаях.

Разумеется, все это — крайности, полярные варианты этой темы. Менее резко выраженные версии можно встретить в рамках самих религиозных институтов. Так, например, всякая священническая каста сама по себе представляет некое подобие правящей элиты или тайного общества, носящего более или менее организованный характер. А внутри каждой священнической касты существует свое внутреннее ядро, имеющее более высокое посвящение. Так, например, в ордене иезуитов существует особая каста посвященных, внутренний орден — мистическая иерархия, которая руководит деятельностью иезуитов и, как считается, является носительницей неких важнейших секретов. Вплоть до недавнего времени наиболее впечатляющим примером тайного общества внутри католицизма была Святейшая канцелярия, то есть, другими словами, инквизиция. В наши дни мистический ореол, которым прежде была окружена деятельность внешней и внутренней структур ордена иезуитов, а также Святейшей канцелярии, во многом перенесен на Опус Деи — могущественную теневую организацию, которая сегодня держит под контролем Радио Ватикана, имеет громадные финансовые средства, недвижимость и коммерческие интересы как в Италии, так и за ее пределами, по всему Западу. Кроме того, Опус Деи имеет целую сеть школ, радикалистские принципы обучения в которых стали предметом скандального разбирательства на Би-би-си. Справедливости ради надо признать, что бывают случаи — выборы нового папы, например, когда роль тайного правительства берет на себя сама римская курия.

Наличие такого тайного ядра в ордене тамплиеров — пожалуй, главный источник тех восторгов по их адресу, которые высказывают в наши дни многие, несмотря на то, что со времени роспуска ордена прошло уже почти восемь веков. Психологическое могущество архетипа тайного правительства наглядно иллюстрирует пример первоначального ордена розенкрейцеров, возникшего в начале XVII в. Розенкрейцеры — кем бы они ни были — заявляли о себе в первую очередь публикацией подстрекательских брошюр и памфлетов. С исторической точки зрения факт существования розенкрейцеров как реальной организации так и не получил достоверного подтверждения. Тем не менее вера в их существование была достаточно твердой и вызвала целую волну истерии и, как показала Фрэнсис Йейтс, сыграла весьма важную роль в интеллектуальном развитии, культуре и политических процессах XVII в.

То же самое, естественно, можно сказать и о масонстве, являвшем собой в XVIII и XIX вв. наиболее яркий пример архетипа тайного общества. Масонство для непосвященных не просто выполняло роль такого тайного правительства. Иерархия среди самих «братьев-каменщиков» — особенно когда она достигала своей кульминации в качестве «неведомых правителей» — образовывала нечто вроде элиты внутри элиты, некой загадочной пирамиды, вершина которой неизменно пребывала в тени.

Особенно важную роль архетип клики или тайного общества играет в современном западном обществе. Он напоминает о себе всякий раз, когда современный человек стремится усмотреть некий тайный заговор, все равно — в деятельности мафии, масонов, правительственной администрации или политических партий, в акциях международного терроризма, в усилиях финансовой элиты, в деятельности таких организаций, как трехсторонняя комиссия и Бильдербургский клуб. Это особенно очевидно в работе современных разведывательных служб. Такие организации, как M15 и M16, ЦРУ и КГБ, отличаются друг от друга разве что своими аббревиатурами. По сути же это самые настоящие тайные общества в прямом смысле этого слова. При этом мистический ореол, окружающий деятельность таких тайных обществ, лишь усиливает их секретность и влияние. Современные разведывательные спецслужбы превратились в некое подобие «злодея», само упоминание о котором позволяет повергнуть в шок и манипулировать массами людей, сразу же уподобляющихся малым детям.

На основании этих примеров можно выделить некоторые характерные черты архетипа тайного общества. Самое главное заключается в том, что такое общество является строго организованным, тайным и — по крайней мере, в глазах многих — весьма могущественным. Действительно ли оно столь могущественно или нет — вопрос, мягко говоря, второстепенный. Оно является могущественным в силу того, что люди реально верят в его могущество. Некоторые тайные общества порой вообще не обладают никакой реальной силой за исключением той, которая им приписывается, но эта сила, основанная на вере, придает им вполне конкретное могущество. В начале XIX в. такие деятели, как Шарль Нодье, бывший, как считается, великим магистром Приората (Братства) Сиона, и Филиппо Буонарроти, выдающийся конспиратор, которым восхищались такие люди, как Бакунин, постоянно сочиняли и распространяли информацию о целом ряде вымышленных тайных обществ. Эта информация звучала настолько убедительно, что совершенно невиновные люди с ужасом замечали, что их преследуют по подозрению в том, что они якобы являются членами таинственных организаций, которых на самом деле не существует. Столкнувшись с такими преследованиями, их жертвы в качестве меры самозащиты невольно начинали создавать уже реальные тайные общества, представлявшие собой практически точную копию вымышленных. Так миф формирует реальность. Такова практическая сила архетипа, актуализированного в сознании масс.

Понятно, что тайное общество может восприниматься и мрачной, и могущественной силой в зависимости от того, в какой мере его цели совпадают с представлениями масс. В любом случае оно будет вызывать определенный пиетет и связанную с ним эмоциональную реакцию. Если кому-то случится оказаться «по одну сторону баррикад» с тайным обществом, сам факт существования последнего для него может считаться доказанным. Для тех же, кто окажется на «противоположной стороне», это вызовет еще более сильную реакцию, ибо будет отнесено на счет паранойи того или другого индивида, а именно параноидальные страхи относительно тайных обществ и заговоров давно стали одной из характерных черт нашего века, своего рода психологической и общекультурной модой. (Нельзя сказать, что такая паранойя начисто лишена оснований. Напротив, на примере XX в. мы слишком хорошо поняли, сколь многого может достичь небольшая, хорошо организованная группа или общество, действующие за кулисами истории, и мы вправе опасаться чрезмерной концентрации власти в руках таких групп, особенно если мы не знаем, каковы их намерения.)

Тем не менее даже если тайное общество воспринимается как нечто враждебное, в этом часто присутствует элемент самоубеждения. Почему? Отчасти потому, что для масс куда удобнее думать, что сложности и препятствия, присутствующие в делах человеческих, по крайней мере, создаются скорее людьми, нежели факторами, находящимися вне власти человека. Вера в тайную, закулисную власть — это средство самоуспокоения, убеждения, что те или события и явления — дело не случайное, но сознательно организованное, и организованное человеческим разумом. Это позволяет рассматривать такие явления как нечто значительное и потенциально контролируемое. Если тайное общество несет ответственность за некий ряд событий, всегда остается надежда, пускай даже призрачная, что власть этой закулисной силы можно сокрушить — или, напротив, примкнуть к ней и самому стать частью этой силы. Наконец, вера в могущество закулисной власти — это несомненное признание человеческого достоинства, часто бессознательное, но необходимое подтверждение того, что человек не полностью беззащитен и беспомощен перед волей рока, а вполне способен, по крайней мере отчасти, нести ответственность за свою судьбу.

Наша книга — это отчасти книга о таком тайном закулисном обществе, Приорате Братства Сиона. То, что придает Приорату Братства Сиона особую значимость и принципиально отличает его от прочих современных тайных обществ — это понимание и сознательное использование механизмов, которые мы здесь описываем. Насколько мы в наших исследованиях можем судить о Приорате, мы вынуждены признать, что столкнулись с организацией, которая, полностью сознавая, что она делает, и проводя продуманную и расчетливую политику, актуализирует и использует архетипы, умело манипулируя ими. Она не только пользуется знакомыми и традиционными архетипами — спрятанные сокровища, погибший царь, святость кровной династической линии, могущественный секрет, передаваемый из поколения в поколение на протяжении многих веков. Она вполне осознанно использует себя саму в качестве архетипа. Более того, она стремится управлять общественным мнением, чтобы побудить его воспринимать ее именно в качестве архетипа тайного общества. Таким образом, в то время как истинная природа и масштабы его социального, политического и экономического могущества тщательно скрываются, его влияние может быть явным и весьма значительным. Оно может создавать о себе именно такое впечатление и казаться тем, чем считают его люди, поскольку оно понимает динамику формирования подобных воззрений. Как читатель вскоре убедится, мы имеем дело с организацией исключительной психологической глубины и сложности.

15

АРТИСТ В РОЛИ СВЯЩЕННИКА,

ЦАРЬ В РОЛИ СИМВОЛА

За последний век с лишним традиционная религия испытала на себе немало тяжелых и крайне болезненных ударов, нанесших урон ее авторитету. Но само религиозное чувство — чувство «священного», «ноуменального», выходящего за пределы индивидуального опыта личности, — в душах подавляющего большинства людей осталось практически незатронутым. Традиционные хранители «духовности» были вынуждены пойти на компромисс, в первую очередь — с самими собой. Мы привыкли стыдиться слова «духовность», за исключением случаев, когда оно взято в кавычки. И, однако, для подавляющего большинства людей за словом «духовность» стоит вполне конкретная реальность, даже если от ее имени говорит не традиционная религия, а нечто иное.

Такова важная и характерная черта мышления и культуры XX в., отражающая склонность людей нашего времени к восприятию духовного и духовности за пределами контекста и рамок официальной религии. Так, например, Эйнштейн, следуя по стопам Ньютона, попытался соотнести свои собственные фундаментальные открытия, вносящие дезориентацию в прежнюю картину мира, с традиционным восприятием Божественного. Таким образом, все больше и больше людей, признавая крах всех прежних систем ценностей, напряженно искали адекватное средство синтеза для восстановления целостности реальности, распавшейся на отдельные фрагменты.

Один из примеров этого процесса — К. Г. Юнг, которого с современной точки зрения следует рассматривать не только как психолога, но и как философа и даже пророка. Мотивы и установки концепции Юнга носили откровенно религиозный характер. Его концентрация внимания на универсальном опыте и использование критического инструмента синтеза, а не анализа, проистекает из желания восстановить утраченную целостность мироздания, осмыслить его в новом качестве. Более того, Юнг стремился осуществить это не в теоретических (или богословских) терминах, а в понятиях, которые можно было бы непосредственно пережить, а не просто принять на веру, как вероисповедные догматы, — понятиях, которые, если трансформировать их в психологическую динамику, имели бы практическую ценность не только по воскресеньям, но и в повседневной жизни человека.

В отличие от Фрейда Юнг не считал психологию и религию абсолютно несовместимыми явлениями. Напротив, он рассматривал их в качестве взаимодополняющих систем, каждая из которых помогает другой обрести новый смысл и понимание цельности бытия. При этом Юнг понимал религию в наиболее широком, целокупном и важном смысле — не как просто набор вероисповедных догматов, не как какую-то одну конфессию или деноминацию, а как нечто более широкое и всеобъемлющее, обнимающее все веры и являющее собой базовую составляющую человеческой души. Вследствие такой установки Юнг обратился к синтезу, сравнительному анализу религий и выявлению их общих источников, общих знаменателей, общих психологических мотиваций и установок, общих для всех картин мира, причем это касалось не только крупнейших мировых религий, но и большинства сторон повседневной деятельности человека. В результате Юнг выявил и сформулировал нечто, что действительно способно функционировать как важный религиозный принцип современной эпохи — тот образ мыслей и мировосприятия, который реально раскрывает смысл бытия, обеспечивая в то же время толерантность, гибкость и гуманизм.

Так, исторический Иисус был для Юнга явлением скорее случайным, тогда как Иисус веры — тот Иисус, который существует как психологическая реальность в душе верующего, — это уже архетип, и такие эпизоды Его земной жизни, как, скажем, искушение в пустыне, «нисхождение во ад» или само

Воскресение, представляют собой компоненты архетипической картины мира, которая в главных чертах является общей для всего человечества. Искушение, нисхождение в подземный мир и триумфальное возвращение из него — все это темы, в той или иной форме присутствующие в каждой культуре, каждой религии и любой мифологии. Благодаря этим универсальным сюжетам Иисус без труда вступает в гармоничное единство с другими персонажами-архетипами по всему земному шару. Они как бы неявно присутствуют в Нем, а Он — в них, и все они воплощают и раскрывают некие вневременные, универсальные истины. В то же самое время Иисус как архетип также, и притом вполне буквально, присутствует в душе каждого человека, как то утверждает христианство. Ведь все без исключения люди в своей повседневной жизни сталкивались с искушениями. Каждому предстоит пройти через смерть, либо в буквальном, либо в метафорическом смысле — низойти в темные глубины собственной души — то есть спуститься в ад, который мы носим в душе своей. Каждый может надеяться пройти через духовное возрождение и обновление. И именно в той мере, в какой мы сопереживаем Ему и приобщаемся к Его опыту, мы действительно становимся одним целым с Иисусом, а Он — с нами. И в этом нет никакого противоречия реальному историческому факту.

На протяжении большей части своей жизни и в первые годы после смерти, последовавшей в 1961 г., Юнг вызывал серьезные подозрения у ортодоксальных кругов психологов, придерживавшихся по преимуществу фрейдистских взглядов. Эти круги видели в нем «мистика» и соответственно относились к нему. Между тем в наши дни Юнг по праву считается одним из наиболее оригинальных мыслителей, внесших исключительно ценный и важный вклад в сокровищницу мысли XX в. Он указал путь многим мыслителям, работающим в столь разных дисциплинах, как антропология, психология и сравнительное религиоведение, — всем тем, кто последовал по его стопам в поисках сближения между психологией и религией, между индивидуальным опытом и универсальным чувством священного начала, глубоко коренящимся в душе каждого человека. Весьма показательно, что Дон Купитт, говоря о кризисе, поразившем традиционные религии в конце XX в., сказал о Юнге, что «видимо, мы все должны последовать за ним».

СРЕДОТОЧИЕ СВЯТОСТИ

Однако взгляды Юнга ни в коей мере не следует считать единственной успешной попыткой вскрыть смысл бытия в современном мире. Такой же процесс происходил и в сфере искусства, в творчестве многих ведущих деятелей культуры нашего века, которые с готовностью принимали на себя традиционное для художника бремя ответов на вопросы о смысле бытия, тяготения к синтезу, стремления воссоздать из разрозненных фрагментов целостную картину реальности. В некоторых случаях художник действует совершенно спонтанно, в других работает как бы в рамках тщательно продуманного плана.

Так, например, еще в середине XIX в. Гюстав Флобер упорно обличал традиционную религию за уклонение от бремени ответственности за происходящее, за нежелание далее выполнять роль средоточия святости и смысла бытия. Чтобы подчеркнуть этот крах церкви, он настойчиво предпринимал шаги с целью продемонстрировать, что художник — это, так сказать, новый тип священника, и возложить на него ответственность за раскрытие смысла бытия. Искусство для Флобера лично было средоточием смысла бытия и всего «священного» в мире. Однако это должно быть естественной и вполне осознанной программой действий художника. В те же годы, когда Флобер развивал эти взгляды в своих письмах, Рихард Вагнер в Германии публично провозглашал их в своих выступлениях. А в России такие крупнейшие фигуры, как Лев Толстой и Достоевский, прямо воплощали их в своем творчестве.

Флобера в наши дни вполне могли бы отвергнуть как провозвестника анахроничного аскетизма. Тем не менее многие крупнейшие представители литературы XX в. — Джойс, Пруст, Кафка, Томас Манн (ограничимся этими четырьмя примерами) — следовали по пути, проложенному Флобером, и открыто декларировали, что многим обязаны ему. Сегодня вряд ли кто-либо будет оспаривать утверждение, что многие виды искусства действительно стремятся взять на себя религиозные функции, стать средоточием всего священного, попытаться раскрыть смысл бытия и сложить из разрозненных фрагментов цельную картину реальности. В некоторых случаях — например, в окрашенной в мистические тона поэзии поэта-католика Поля Клоделя — получает свое выражение позиция конкретной деноминации. В творчестве других авторов, в частности Льва Толстого, выражена более широкая «христианская» ориентация, которая отвергает категории и рамки отдельных деноминаций, не переставая при этом быть искренне и глубоко религиозной. Известны и произведения иного плана, принадлежащие перу Д. Лоуренса, Патрика Уайта, а также некоторых современных латиноамериканских писателей, — произведения не обязательно чисто христианские, однако отражающие несомненное религиозное чувство и религиозное мировидение. И хотя Джойса, Пруста и Томаса Манна обычно вообще не принято относить к «религиозным писателям», они тем не менее касаются вопросов, которые считаются прерогативой и «канонической территорией» традиционных религий. Все упомянутые выше авторы стремились, в меру своих сил, вскрыть и решить проблему смысла бытия. И все они решали ее посредством приоритета «духовной» ориентации, которую можно описать исключительно как религиозную.

Начиная с 1880-х гг. важную роль в общественной мысли Запада начали играть книги, относимые к «Традиции мудрости Востока», — такие книги, как «Бхагаватгита», «Рамаяна», «Махабхарата» и «Даодэцзин». Авторитетным европейским и американским мистикам часто задают вопрос о том, почему на Западе не сложилось аналогичной традиции, сравнимой с мудростью Востока. На самом деле такая традиция существует и реально присутствует в нашем культурном наследии. «Рамаяна» и «Махабхарата» — великие эпические поэмы Древней Индии. «Бхагаватгита» — нечто среднее между эпической и драматической поэмой. Эти произведения в принципе не слишком отличаются от таких шедевров литературы Запада, как «Божественная комедия» Данте, «Потерянный рай» Мильтона или «Фауст» Гете. И если они и отличаются, скажем, от драм Шекспира или Пушкина, романов Льва Толстого или Германа Брока, то различия эти в основном сводятся к разнице между литературными жанрами, а не к содержанию или точке зрения автора. Аналогичным образом «Даодэцзин» состоит из длительного ряда коротких мистических стихотворений. Их западными эквивалентами и аналогами можно считать мистически окрашенные стихи Йейтса, Элиота, Стефана Георге и особенно «Сонеты к Орфею» Рильке.

Итак, Запад также имеет свою собственную «традицию мудрости» — традицию, которая постоянно развивается, ширится и обретает новые измерения. И если это море материалов все более отдаляется от традиционной религии, то это — в первую очередь следствие узости и неадекватного мировосприятия последней. Образ Иисуса в книгах вроде «Последнего искушения» Казанзакиса по сути своей является куда более религиозным и глубоко «христианским», чем тщательно отретушированный портрет, предлагаемый церковью. В этом смысле можно сказать, что цель Флобера наконец-то достигнута. Искусство действительно стало средоточием истинно священного, хранителем смысла бытия.

Западное общество часто оказывается неспособным понять, в чем заключаются его собственные органические недостатки и утраты. Это — в первую очередь результат лености ума. В промышленно развитых странах Запада крупное произведение действительно серьезной литературы имеет крайне мало шансов стать бестселлером. Правда, иногда, если ему удается завоевать какую-нибудь престижную премию, вызвать скандал и дискуссию или лечь в основу сценария кассового фильма или телесериала, можно говорить о его коммерческом успехе. Но и в этом случае оно будет рассматриваться в первую очередь как своеобразная форма отдыха или развлечения; если же его сочтут «слишком трудным», то есть если оно потребует от читателя хоть минимальной концентрации внимания, оно будет незамедлительно отвергнуто. Однако общество Запада далеко не всегда относилось к литературе с такой кавалерийской легкостью. Еще в XIX в. книги таких корифеев, как Гете, Байрон, Пушкин и Виктор Гюго, были бесспорными бестселлерами в своих странах, а их тиражи приближались к миллиону. Эти книги активно формировали общественное мнение и взгляды своей эпохи. И в наши дни, в других частях света, считающихся «менее развитыми», чем наше, западное общество, к произведениям серьезного искусства относятся с большим пиететом, и они нередко выполняют религиозные функции, раскрывая смысл бытия.

В 1968 г. Габриэль Гарсия Маркес опубликовал свой знаменитый роман «Сто лет одиночества». После перевода книги на английский она немедленно была признана «мировой классикой», одним из «истинно великих» романов XX в., принятых академическими кругами, где она породила целую «индустрию диссертаций», посвященных ей. Однако вплоть до того дня, когда автор «Ста лет одиночества» в 1982 г. получил Нобелевскую премию за свой шедевр, сам он и его книга оставались малоизвестными для так называемого «массового читателя». Но и само присуждение Маркесу Нобелевской премии, увы, мало что изменило. Многие читатели на Западе, в поисках смысла бытия или самопознания с готовностью проглатывающие тысячи страниц писаний Гурджиева или Рудольфа Штайнера и тому подобные спекуляции на западном менталитете, откладывают Маркеса в сторону как «слишком трудное» чтение. Зато в самой Латинской Америке «Сто лет одиночества» читают и перечитывают люди любого уровня культуры и образования, живущие в Каракасе, Сантьяго или Мехико. По тиражам продаж эта книга сопоставима только с Библией. Ее цитируют и обсуждают в барах и бассейнах и прямо на улице. Эпизоды из нее пересказываются как всем известные реальные коллизии. Люди в этих странах знакомы с ней так же хорошо, как жители Великобритании или Штатов с событиями, происходящими в очередных продолжениях «Династии» или «Далласа».

Понятно, что о книге больше и охотнее будут говорить те, чью жизнь и мир она описывает. Но одно это никак не объясняет того, почему английские и американские читатели находят «Сто лет одиночества» «трудным чтением». Или почему, хотя бы ради сравнения, читатели в этих странах не цитируют «Даллас» или «Династию»? Почему ни одно произведение во всей английской или американской литературе, все равно — классической или современной, не пользуется популярностью, сравнимой со «Ста годами одиночества»? Во время одной из лекций мы воспользовались возможностью задать эти вопросы гостю из Латинской Америки. Его ответ был весьма показательным. «Потому что мы изучаем свою литературу, — с гордостью отвечал гость. — Мы изучаем ее точно так же, как жители Европы несколько веков тому назад изучали лютеровский перевод Библии. Притом мы изучаем ее не как академический труд, а как руководство к жизни и осмыслению мира. Такие книги помогают нам глубже постичь смысл существования современного мира и нашей собственной жизни. Мы обращаемся к ним в поисках смысла бытия точно так же, как люди обращаются к Библии».

То уважение, которым пользуется серьезная литература в Латинской Америке, отражает статус, которым пользуются ее творцы и создатели. Латиноамериканские писатели всегда имели большое влияние на политику своих стран. Так, знаменитый чилийский поэт Пабло Неруда, лауреат Нобелевской премии, был близким личным другом и советником президента Сальвадора Альенде. Мексиканский прозаик и романист Карлос Фуэнтес служил на посту посла своей страны во Франции. Сержио Рамирес, нынешний вице-президент Никарагуа, также является известным романистом. А в Перу прозаик Марио Варгас Льоса выдвигался на пост президента.

Лучшее, что может предложить в ответ правительство Великобритании, — это Джеффри Арчер. Что же касается США и президента Рональда Рейгана, то его имя вспоминается вместе с героем боевика «Рэмбо». Вместе, но — вслед за ним.

АРХЕТИПИЧЕСКИЙ АСПЕКТ МОНАРХИИ

Взгляды Юнга и искусство — это сферы, в которых реализуется традиционная религиозная функция поиска, обретения и, возможно, создания смысла бытия. Однако в то же самое время и взгляды Юнга, и искусство были и остаются достаточно ограниченными сферами интереса и творческой деятельности. В силу целого ряда причин, слишком сложных и многогранных, чтобы подробно останавливаться на них в нашей книге, ни одна из этих сфер не способна реально повлиять на жизнь широких масс, равно как и создать нечто вроде такого всеобъемлющего «зонтика» для общества в целом, которым является религия.

Но существуют ли другие позитивные принципы, пользующиеся авторитетом и способные эффективно работать в современной культуре? Существуют ли в наши дни сложившиеся — то есть «готовые» к работе — институты, которые, по природе своей восходя к архетипам, способны воздействовать на массовое сознание и, таким образом, быть средоточием исканий смысла бытия? Таким институтом в целом ряде аспектов может считаться религия.

В худшем своем варианте, как показывают многочисленные автократические режимы прошлого, монархия может считаться синонимом тирании. Зато в лучшей своей ипостаси монархия действительно может стать носительницей смысла бытия и, хотя и весьма косвенным образом, действительно выполнять по меньшей мере полурелигиозные функции. Монархия, бесспорно, зиждется на фундаменте архетипов. Всякое царство — само по себе архетип. Царское достоинство, по самой своей природе, является объектом легенд, а легенда — это одно из проявлений мифа. Миф же, как было сказано выше, представляет собой творческую попытку осмысления реальности. При какой бы форме правления и государственного устройства ни жил человек, его душа с раннего детства населена всевозможными королями и королевами, принцами и принцессами. Даже в странах республиканского строя все эти персонажи являются неотъемлемой частью всеобщего культурного наследия и живут своей собственной душевной жизнью. При отсутствии истинной династической царской власти мы склонны создавать разного рода суррогаты царского достоинства, наделяя им, к примеру, кинозвезд, рок-певцов или, как это имеет место в Соединенных Штатах, членов семьи Кеннеди. И все же такие суррогаты — это всегда лишь бледное подобие оригиналов, к которым они, осознанно или бессознательно, восходят. Несмотря на всевозможные фантазии и восторги, практически у всех возникает ощущение, что киногерои — это нечто неподлинное, целлулоидное. А «королевский» ореол, которым окружены семейства вроде Кеннеди, развеивается в пух и прах марионеточной мишурностью политиков.

Накануне Первой мировой войны президент Третьей республики во Франции сетовал, что он, будучи президентом, не пользуется в народе никаким авторитетом, тогда как какого-то третьесортного князька с Балкан, приехавшего в Париж в золоте и страусовых плюмажах, население встречает с восторгом, выстраиваясь по обеим сторонам улиц в ожидании проезда плохонького, но монарха. Другими словами, президент Франции косвенно признал неизменную привлекательность монархии и связанной с ней красочной церемонии, по которым так изголодался французский народ. Его собственное признание малой привлекательности той гражданской фигуры и роли, которую он воплощал в своем лице, по сравнению с величественным обликом других глав государств не было вопросом его личного тщеславия. Нет, это был вопрос национальной гордости. Если французы стыдятся быть французами из-за того, что глава их государства выглядит смешно и напыщенно, право, здесь есть о чем задуматься.

За шестьдесят пять лет до этого эпизода с той же самой дилеммой столкнулся другой французский президент. В декабре 1848 г. Луи Наполеон, племянник Наполеона I, был избран президентом Второй республики, то есть занял пост, дававший весьма ограниченные права и полномочия. Он также чувствовал себя весьма неловко в окружении помпезного великолепия правителей других европейских держав. Вскоре после этого, 2 декабря 1851 г., Луи Наполеон, как и следовало ожидать, совершил самый настоящий coup d’etat (государственный переворот. — Пер.), отстранив правительство и радикальным образом изменив в свою пользу расклад политических сил. Затем он пошел на беспрецедентный шаг. Он вознамерился получить легитимный мандат на свои действия, проведя плебисцит или, говоря современным языком, референдум. И народ неожиданным большинством голосов поддержал его. Год спустя, 2 декабря 1852 г., Дуй Наполеон, спекулируя на славном имени своего дяди, провозгласил себя императором Франции и вновь вынес акт об установлении империи на референдум. По сути, Дуй Наполеон обратился к народу Франции с вопросом о том, какую (при прочих равных условиях) форму правления он предпочитает: эгалитаристскую мистику республики или иерархическую помпезность и величие империи. Французский народ отдал решительное предпочтении второму, и Дуй Наполеон, под именем Наполеона III, занял трон новой империи, которой предстояло превратить Францию в культурную столицу всего мира.

Ко времени, когда Луи Наполеон стал императором, главной моделью и образцом успешной революционной республики, разумеется, были Соединенные Штаты Америки. Дело в том, что Соединенные Штаты сумели успешно совершить революцию на полтора десятка лет раньше Великой французской революции К тому же революция в Америке не завершилась ужасами террора или приходом к власти нового диктатора. Однако Соединенные Штаты мыслились не как новая республика в том смысле, в каком это слово употребляется в наши дни. Подавляющее большинство лидеров, принимавших участие в создании США, были масонами, и новая межэтническая общность с самого начала была задумана как идеальная иератическая политическая структура, базирующаяся на некоторых ритуалах и воззрениях масонства. Государство в целом рассматривалось как своего рода макрокосм, мондиалистская версия и расширенный вариант ложи. Более того, те самые лица, которые работали над созданием Декларации Независимости, поначалу не могли выдумать ничего лучшего, чем монархия. Американцы не любят вспоминать, что Джорджу Вашингтону, который возглавил борьбу первых тринадцати колоний за независимость и привел их к победе, при почти единодушном одобрении коллег было предложено принять титул короля.

Понятно, что мир накануне Первой мировой войны претерпел куда более радикальные изменения, чем в период между Наполеоном III и Джорджем Вашингтоном. И тем не менее сам факт обращения к идее монархии более чем показателен. В этой связи достаточно вспомнить, какой отклик находят за рубежом отношения между принцем и принцессой Уэльскими[154]. Вокруг их имен в массмедиа поднята самая настоящая шумиха, они давно стали объектом нездорового интереса и спекуляций и в известном смысле даже фигурами скандального шоу-бизнеса. И однако, неким непостижимым образом, они по-прежнему окружены ореолом мистического почтения, граничащего (это особенно относится к принцессе Диане) с обожанием, которого не знает никакой поп-идол или рок-звезда. Любопытно, что это особенно заметно в Америке, где республиканские принципы положены в основу конституции и «неравенство», заключенное в самой идее монархии, должно вызывать активное неприятие. В номере «Таймс» за пятницу, 8 ноября 1985 г., Майкл Байньон писал об истерии, окружавшей визит принца и принцессы Уэльских в Вашингтон:

«…американцы отличаются явной тягой к монархии. Народ США, состоящий из людей, чьи предки покинули Европу, спасаясь от тирании, людей, воспитанных в духе равенства и республиканских идеалов, до сих пор ощущает отсутствие стержневого, центрального символа государства, живого воплощения традиций и ценностей. Конечно, у США есть и флаг, и президент. Но флаг попросту неспособен удовлетворить все проявления патриотических чувств. А президент, будучи выражающим интересы какой-то одной политической партии, в принципе неспособен объединять и представлять в своем лице нацию в целом столь же убедительно, как монарх».

И далее:

«Многие американцы отвергли бы саму мысль о том, что они очень привязаны к старым европейским символам. Но они действительно привязаны к ним. Госпожа Жаклин Кеннеди привнесла некоторые из них в Белый дом, а Никсон попытался одеть охранников и часовых Белого дома в церемониальные мундиры с помпонами и аксельбантами. Однако в них они выглядели настолько смешно и неловко, что от этой затеи вскоре отказались. И вся церемония теперь сосредоточилась на персоне президента…»,

который, как мог бы добавить г. Байньон, в последние тридцать пять — сорок лет все более активно стремится придать своему имиджу большую величественность и в общении с монархами вольно или невольно светит их отраженным светом. Но дело в том, что сама природа американской президентской власти активно противится монархическому статусу. И не только потому, как пишет Байньон, что президент представляет интересы определенной политической партии. И не потому, что некоторые прежние хозяева Белого дома, облеченные президентской властью, основательно дискредитировали ее. В конце концов, всегда было более чем достаточно монархов, которые не вызывали никакого доверия на троне. Главное заключается в том, что институт американской президентской власти по определению не может внушать такой же пиетет, как монарх, ибо авторитет монарха предполагает длительное (читай — пожизненное) пребывание на троне, а о какой длительности можно говорить, если президент находится у власти четыре или — в случае переизбрания — восемь лет[155]. Кроме того, важнейшая составляющая власти монарха — династический принцип, когда власть передается по наследству и символически побеждает время. В этой своей способности выходить за рамки времени и, так сказать, нейтрализовать его династия по сути выполняет те же функции, что и церковь. Она становится носительницей и воплощением непреходящих ценностей, смысла и цели земного бытия, которые не требуют пересмотра и корректировки на следующих выборах. Она, как никакая другая администрация и система власти, имеет мистические коннотаты в таких традиционных формулах, как «мать-Россия», «немецкий фатерлянд (отечество)», «милая Франция». Все эти коннотаты лежат уже за рамками сферы политики, по сути, затрагивая чисто религиозную сферу.

В 1981 г. бракосочетание будущих принца и принцессы Уэльских вызвало массовый подъем патриотических настроений и энтузиазма в народных массах — тех самых, от имени которых обличают и проклинают монархию не только марксизм, но и республиканский строй американского образца. Естественный вывод сводится к тому, что этот взрыв монархических настроений был связан именно с ритуалом бракосочетания будущей королевской четы, предполагающим и все прочие последствия брака: появление потомков, продолжение династии и сохранение всех тех ценностей, которые эта династия воплощает — ценностей, отождествляемых с самим понятием «Британия». Вневременной, архетипический характер этих ценностей стал своего рода современной кристаллизацией стародавнего церемониального порядка, актом живой преемственности с далеким прошлым и одновременно обещанием продолжения традиции в будущем. Буквально все детали этой церемонии — старинные, в стиле конца XIX в., наряды, кучера, ливреи и вицмундиры, даже сами традиционные фразы — служили созданию атмосферы «вневременности» этого момента. Посредством этой «вневременности» как бы временно аннулировалось, утрачивало свою силу само время и все те его составляющие, которые угрожают как настоящему, так и будущему.

Большинство из тех, кто выражал свои восторги по поводу бракосочетания будущего короля, воспринимали — осознанно или бессознательно — сам акт бракосочетания как последний оплот стабильности во враждебном и пугающе изменчивом мире. Посреди тягот жизни, разочарований в политических лидерах, социальных волнений и нестабильности, расовых конфликтов, роста безработицы, всевозможных слухов и страхов по поводу развития технологии микрочипов, волны забастовок, парламентских скандалов и прочих проявлений надвигающихся перемен монархия — благодаря собственному обновлению и продолжению в акте бракосочетания — казалась незыблемым бастионом. Она воплощает и осуществляет принцип постоянства и продолжения традиций. Между тем постоянство и продолжение — важные аспекты смысла бытия. И в той мере, в какой она воплощает эти принципы, монархия может служить хранительницей смысла бытия.

Для того, чтобы сохранить свой статус в современном мире, монархия должна учитывать запросы времени. Конечно, она не может оставаться институтом власти в том ее понимании, которое отстаивают некоторые монархические партии в Европе. Она более не может, все равно — явно или неявно, апеллировать к принципу собственной «богоустановленности». Она не в состоянии поддерживать ту жесткую социальную иерархию такого типа, который существовал в прежние времена. Наконец, она не в силах выступать за возврат к старорежимному деспотизму и абсолютизму. Совсем другое дело — конституционные монархии типа тех, что существуют сегодня в Великобритании и Испании, Нидерландах и Бельгии, Дании и Швеции. Эти монархии выполняют реальные созидательные функции.

Сущность такой монархии сводится к тому, что она зиждется на принципах, которые пропагандирует Приорат Сиона и, как считается, воплощали на практике короли династии Меровингов во Франции. Для Меровингов король правил, но не управлял. Другими словами, он был чисто символической фигурой. Его символический статус сохранял свою эффективность именно в той мере, в какой король оставался непричастным к грязным политическим интригам. Как заявил в своей статье один из авторов из круга приоров Сиона, «король есть — и только». Другими словами, авторитет монарха зиждется на идеалах, которые он воплощает в качестве живого символа, а не его деяниях или реальном могуществе, которое он может и не проявлять. Наиболее могущественные символы всегда обладают необъяснимым авторитетом, который лишь уменьшается в результате компромиссного обращения к материальным формам власти. Так, папство на протяжении тех веков, когда оно обладало суверенными правами монархии, сумело сильно скомпрометировать себя и притом несколько неожиданным образом, ибо на определенном этапе одновременно существовали два и даже три папы[156], без тени смущения проклинавших друг друга в борьбе за престол св. Петра. И лишь когда папство отказалось от своих притязаний на монархическую власть, оно вновь обрело некое подобие авторитета и уважения.

И все же, именно в силу своего официально узаконенного бессилия, конституционная монархия, в частности — английская, обладает вполне реальным, хотя и нематериальным, влиянием. Принц Уэльский одним своим словом может сформулировать важнейшие девизы общенационального масштаба, заручиться горячей поддержкой населения и основательно намылить шеи верхушке архитектурного истеблишмента за авантюрные планы реконструкции Национальной галереи. Всего лишь выразив заинтересованность в этой проблематике, он может оказать содействие развитию нового и, на наш взгляд, заслуживающего доверия направления философии Юнга и некоторых форм восстановительной медицины. И даже если его слова неверно поняты или превратно истолкованы, сама его обеспокоенность о плачевном состоянии лондонского Сити и моральном кризисе молодого поколения способна придать новый импульс усилиям в этом направлении.

Нематериальный, мистический авторитет монархии может затрагивать и более широкие сферы. В период нацистской оккупации Дании в годы Второй мировой войны всем датским евреям было приказано нашить на одежду желтые звезды, чтобы облегчить оккупантам их узнавание и депортацию в концентрационные лагеря. И тогда, бросив открытый вызов оккупационным властям, захватившим его страну, король Дании Христиан тоже решил носить желтую звезду в знак симпатии и сострадания со своими еврейскими подданными. Следуя примеру своего монарха, многие тысячи датчан также нашили на свою одежду желтые звезды. Понятно, что этот жест являл собой нечто большее, чем простой символ. Волна антисемитизма и преследования евреев пошла на спад, и это спасло жизни множеству евреев.

Более близкий к нам пример авторитета монарха относится к 1981 г. 23 февраля 1981 г. отряд национальных гвардейцев ворвался в кортесы (испанский парламент) и, действуя в сговоре с несколькими высокопоставленными офицерами, командовавшими гарнизонами в разных концах Испании, попытался совершить военный переворот. Последствия этой акции могли быть просто ужасными, если бы король Хуан Карлос не выступил по телевидению и не призвал мятежников прекратить бунт и сдаться. Как король, он мог выступить с подобным призывом, ибо в силу своего положения находился как бы над политическим страстями и над идеологическим противостоянием левых и правых. Будучи воплощением принципа преемственности и стабильности, король мог говорить от лица всей Испании, а не какой-либо партии или прослойки. Если бы не решительность ее монарха, в Испании могла бы вспыхнуть новая гражданская война, столь же дорогостоящая и трагичная, как та, что бушевала в стране в середине 1930-х гг., или, что не менее опасно, установиться правая военная диктатура типа диктатуры генерала Франко, генерала Пиночета в Чили или режима военной хунты в Аргентине, правившей в стране накануне войны за Фолклендские острова.

Есть у монархии и другой важный аспект, который в наши дни принято недооценивать и который, кажется, уже вряд ли будет возрожден. Но он заслуживает самого пристального внимания, ибо он может вновь стать актуальным в будущем. Именно поэтому он и занимает столь важное место во взглядах Приората Сиона. Этот аспект — династический брак.

Конечно, в наши дни сама концепция династического брака — брака, продиктованного политическими мотивами, — выглядит устаревшим пережитком менталитета эпохи феодализма. На протяжении многих веков на Западе культивировалась и господствовала идея о том, что брак должен основываться исключительно на романтической любви. Мы никоим образом не хотим бросить тень на святость романтической любви. И тем не менее совершенно очевидно, что люди в наши дни, сколь сентиментальны и романтичны они ни были бы, вступают в брак и по целому ряду других мотивов. Они женятся и выходят замуж, спасаясь от одиночества. Вступают в брак, чтобы обрести уверенность. А еще — по материальным соображениям, а также чтобы посредством брака получить гражданство или вид на жительство в богатой стране. Наконец, они женятся из-за денег, общественного положения и престижа. Ни один из этих мотивов не является особенно привлекательным, и, однако, все они считаются вполне допустимыми и даже приемлемыми. Но тогда с какой стати общество должно иронизировать над идеей брака между двумя людьми, которые — как это часто случалось в прошлом у представителей аристократических и монархических домов — женятся ради того, чтобы сблизить два народа или предотвратить войну? Если брак высокопоставленных персон способен принести мир, ну, скажем, в Ливане, кто возьмет на себя смелость противиться ему?

С самого начала истории человечества и вплоть до начала XX в. династические браки были не только нормой, но и одним из краеугольных камней международной политики. И лишь в последние семьдесят пять — восемьдесят лет Запад начал активно отвергать тот самый политический принцип, который так широко использовался на протяжении тридцати-сорока веков. Начиная со времен Древнего Царства в Египте и ветхозаветных царей и вплоть до кануна Первой мировой войны династический брак, как и более распространенные в наши дни средства дипломатии, служил средством укрепления связей между разделенными людьми, нациями и культурами. Конечно, эти связи часто оказывались крайне хрупкими и не способными создать то единство, ради которого такие браки и заключались. Однако даже сложная и разветвленная сеть родственных династических связей не сумела предотвратить катастрофу 1914 г.

Тем не менее, несмотря на подобные провалы, этот принцип срабатывал на практике не менее часто, как и прочие средства дипломатии.

Давайте рассмотрим чисто гипотетический пример. Допустим, что в какой-то период, где-нибудь в середине или конце XXI в., наследник или наследница британского престола вступит в брак с наследником или наследницей трона Испании. Итогом такого союза может стать образование Соединенного королевства Великобритании и Испании. Разумеется, это не означает возврата к автократии, ибо король, будучи ограничен в своих действиях законами конституционной монархии, будет править, но не управлять. Точно так же это не приведет к тому, что Великобритания и Испания объединятся в некоем искусственном макрогосударственном образовании. Напротив, обе страны останутся столь же независимыми, как и прежде, а реальная власть по-прежнему будет принадлежать английскому парламенту и испанским кортесам. Тем не менее этот династический союз будет способствовать сближению двух народов — сближению, в известном отношении аналогичному отношениям между Великобританией и Австралией, в рамках которых номинальный авторитет королевы Великобритании по-прежнему официально признается, хотя это и не имеет никаких политических последствий.

Но действительно ли Испания и Великобритания смогут заключить такой союз? Маловероятно. Судя по тому, каким ореолом был окружен союз между принцем и принцессой Уэльскими, по-видимому, смело можно говорить о том, что большинство народов Европы были бы просто счастливы считать отпрысков молодой четы своими собственными — разумеется, при условии, что для этого не потребуется поступиться привычными ценностями, культурой, конституционной независимостью, наследием или традициями. Королевские браки, заключенные в 1981 и 1986 гг., стали крупнейшими событиями для массмедиа, настоящими сказками, в которых принимала участие не только вся Западная Европа, но и весь мир. Каков же будет международный резонанс, если в аналогичном союзе будут представлены потомки не одной королевской династии, а двух?

16

ПУТЬ К ПОСТИЖЕНИЮ АРМАГЕДДОНА

Для людей, готовых познакомиться с ним, учение К. Г. Юнга и его единомышленников в известной мере может служить объяснением смысла бытия, ибо оно стремится к сочетанию психологии и религии путем пересмотра привычных границ их обеих, расширения сферы и той, и другой, и придания им большей полноты и жизнеспособности. Для тех, кто готов видеть в этих взглядах нечто большее, чем модное интеллектуальное развлечение или эзотерический культ, то есть готов воспринимать их как «инструмент нового видения» и «изучать» их точно так же, как люди XVI в. изучали лютеровскую Библию, искусство тоже может послужить вместилищем смысла бытия. Ту же самую роль, при условии, что она будет базироваться на некоторых ключевых предпосылках, может исполнять и монархия, и притом — в гораздо более широком и приемлемом масштабе. Однако вопрос о том, подходит или не подходит та или иная данность для роли носителя смысла бытия, людям предстоит решать самостоятельно. Например, христианство жизнеспособно, эффективно, убедительно, всеохватно и способно функционировать на уровне архетипа именно в той мере, в какой его конгрегации позволяют ему быть таковым. Если надеяться и стремиться найти истинный смысл бытия, это часто удается. Если же рассчитывать получить нечто другое, можно получить нечто другое.

Наблюдаемый в наши дни расцвет всевозможных сект, культов, учений, эзотерических практик и всякого рода шкод — свидетельство стремления современного человека постичь смысл бытия. То, чего прежде искали в лоне Церкви или, во всяком случае, в рамках традиционных религий, сегодня стремятся найти в «Исходе времен» или «Голосе из деревни». Очень часто потребность в осмыслении жизни проявляется в целом ряде поверхностных симптомов, таких, как чувство одиночества, вины, отверженность, неадекватность окружающему миру, отсутствие целей и мотивов в жизни, депрессия, апатия, сексуальная неуверенность, утрата самоидентификации. Но хотя такие симптомы и являются поверхностными, они могут оказаться настолько мощными и настоятельными, что многие люди обычно стремятся избавиться от них, пренебрегая причинами, лежащими в их основе. Именно поэтому многие секты, культы, учения, эзотерические практики и всевозможные школы, к которым обращаются люди, стремящиеся найти спасение от отчаяния, уделяют главное внимание именно симптомам, выполняя функции не столько носителей смысла бытия, сколько заурядных транквилизаторов.

Разумеется, в истории всегда существовали разные секты, культы и мистические школы, некоторые из которых глубоко и искренне верили в истинность своих воззрений и психологически были убеждены в их динамизме. Надо заметить, что в отношениях человека с богами и в его поисках смысла бытия всегда отмечалась тенденция к поиску легких путей — стремление уклониться от тяжкого труда, затрат энергии, душевных усилий, то есть реальных жертв. В прошлом такие попытки найти легкий путь неизменно вызывали подозрения. Однако в наши дни, под рыночной эгидой пресловутого общества потребления, они приобрели беспрецедентный размах и легитимность. Потребительское отношение ко всему считает легкий путь вполне респектабельным практически во всех сферах жизни. Легкий путь стал рыночным товаром.

На повседневном, бытовом уровне это проявляется в появлении множества товаров, цель которых — сэкономить время, затраты труда и энергии. Это особенно заметно в расширении сети пунктов «фаст-фуд» (быстрое питание), появлении готовых замороженных обедов, быстрорастворимого кофе и множества других продуктов почти мгновенного приготовления. В 1960-е годы такие продукты называли «пластиком» и презрительно отвергали. «Пластик» стал синонимом низкокачественной дряни. Он означал нечто, нарушающее гармонию с живой природой и вселенной. Он стал синонимом эрзаца, суррогата. Но существует и психологический или «духовный» аналог «пластика», который поэт Стефан Георге еще в начале XX в. окрестил или, лучше сказать, диагностировал как das Leichte — «легкое». Это слово сегодня очень модно в разных сектах и культах, процветающих в обществе Запада, и часто мелькает на страницах журналов в колонках объявлений под рубрикой «Лечение и услуги». Сублимированные программы «самореализации», порции белого света в чайных пакетиках, быстрозамороженное или вялено-мороженое «просвещение» — такова суть громких обещаний, предлагаемых разного рода организациями, которые в обмен на них выкачивают из своих адептов многие миллионы фунтов и долларов. Наперебой рекламируются всевозможные школы «быстрого прогресса», которые буквально за один уикенд, заставляя легковерных строить гримасы, разражаться рыданиями, вращать зрачками, уставившись на кончик собственного носа, заниматься суррогатной любовью с подушкой или подвергаться оскорблениям и унижениям, обещают решить разом все жизненные проблемы.

Мудрость и обретение познаний, на которые обычно уходят долгие годы трудов, здесь — если, разумеется, верить рекламным обещаниям — становятся столь же доступными и легко усвояемыми, как и горсть пилюль, которую остается запить глотком кока-колы и заесть сэндвичем с ветчиной. Подобные обещания всегда звучат крайне заманчиво, вольно или невольно внушая доверие и предлагая всем готовым откликнуться на них уверенность в своих силах, быстрый успех (что бы ни стояло за этим словом), железное здоровье, процветание романтического возлюбленного из тайных грез, обладание фантастическими способностями (от умения читать мысли до способности делаться невидимым) и, наконец, нерушимый союз и гармонию с космосом. И, само собой разумеется — постижение смысла бытия.

Многие из таких практик и организаций, декларирующих собственную безвредность — в той же степени, в какой безвредны кино, посещения футбольного матча или множество других заманчивых возможностей истратить деньги. Некоторые из них в ряде областей действительно могут оказать позитивное влияние, если сразу признать, что результаты их тренинга скажутся в перспективе. Однако существуют и другие, куда более мрачные. В последние годы газеты и телевидение все чаще предают огласке жуткие истории о «промывке мозгов», манипуляциях психикой и сознанием адептов, похищениях детей, насильственных браках, всевозможных формах вуду и колдовства, защите от предполагаемых вредных влияний и о даже ритуальных убийствах. Один из наиболее драматичных примеров — события в Джонстауне, Гвиана, поселении, основанном самозваным «преподобным» Джимом Джонсом и его адептами из конгрегации «люди Храма». 18 ноября 1978 г., перед лицом угрозы расследования в Конгрессе действий Джонса и его приближенных, там были застрелены трое американских журналистов и один конгрессмен, после чего девятьсот членов секты совершили акт массового самоубийства, выпив фруктового сока, смешанного с цианистым калием. Так называемая «Бойня в Джонстауне» наглядно показала всему миру, какую власть над своими адептами могут обрести секта или культ в результате абсолютного доверия с их стороны и как они распоряжаются своей способностью указывать своим членам смысл или иллюзию смысла бытия.

Другой легкий путь к обретению смысла, то есть еще один суррогат религии и очередное проявление «легкости» — культура употребления наркотиков, сложившаяся в 1960-е годы, и некоторые ее пережитки, сохраняющиеся в наши дни. Невозможно отрицать тот факт, что психоделические средства и легкие наркотики издавна занимают вполне узаконенное место во многих религиозных традициях и продемонстрировали свою действенность в области стимулирования творчества многих художников и мыслителей Запада. Но использование таких наркотиков так, как это имело место в 1960-е годы, так сказать, в качестве часов «быстрорастворимой нирваны» — это очередное проявление пресловутой «легкости». В худшем своем варианте, особенно когда они используются в интересах и с санкции секты или культа, эти средства могут оказаться крайне опасными. Пожалуй, наиболее зловещим примером секты или культа, основанных на использовании наркотиков, можно считать «психоделический сатанизм» Чарльза Мэнсона и одураченных им простаков, составлявших его «семью». Как показала практика группы Мэнсона, в таких сообществах едва различима грань между «духовным» гуру с одной стороны и фюрером — с другой, между учеником и рабом.

Спектр так называемой «эзотерики» — магии в самых разных ее формах и проявлениях, астрологии, алхимии, символических систем гадания, таких, как Таро и «И-цзин», физических или ментальных практик типа йоги и каббалы — возник и сложился столь же давно, как и традиционные религии, если не раньше. Да, действительно, на протяжении трех последних веков считалось модным всячески глумиться над эзотерикой. Среди ученых и церковников в наши дни тоже весьма престижно проявлять особое рвение в обличении эзотерики. Периодически можно слышать заявления самопровозглашенных «реформаторов морали», невнятно бормочущих что-то о «разгуле колдовства» и «язычестве». Но обличения эзотерики в наши дни — это не просто признак упадка, наследие прошлого. Это — симптом застарелой болезни и в то же время весьма насущной потребности. Он показывает, до какой степени традиционная религия, наука и программы пресловутых «реформаторов морали» не в состоянии ответить на реальные запросы времени. Кроме того, это лишний раз свидетельствует о том, сколь важен для современного общества поиск смысла бытия. Но и эзотерика также слишком часто идет на поводу «легкости». Объявления магов и чародеев, разного рода практические руководства по колдовству и прочие формы «оккультизма для масс» — все это проявления все той же «легкости», «легкого пути».

В последней четверти XX в. многие люди обратились к изучению религий и учений Востока — индуизма, буддизма, даосизма. Правда, люди Запада обратили свой взор на Восток еще как минимум два века назад, и многие из них сочли, что восточные истины более убедительны и значимы, чем ценности иудео-христианской традиции. Но в тот же самый период все большее число людей начало обращаться к изучению восточной мысли точно так же, как они обратились к эзотерике. Они признали заведомо упрощенные, облегченные, заранее «расфасованные» формы восточных учений, с готовностью принимали самозваных учителей, или гуру, которые сумели представить в выгодном свете свой эффектный адаптированный вариант восточной мудрости. Принимали — и затворялись в каком-нибудь ашраме или тесном кругу коллег адептов, избирая пассивный, некритический стиль жизни — и ожидая щедрого воздаяния за все эти «жертвы». Говоря о поколении западной молодежи, которая ринулась в Индию в поисках просветления и новых истин, индийский писатель Гита Мехта отмечает: «Никогда еще люди не стремились к Пустоте с таким невиданным оптимизмом и поспешной решительностью. Каждый, кто рассчитывал открыть Америку, открывал Америку. Так почему бы не заполучить нирвану?» — и далее:»… успокоение пребывало в хаосе. Они думали, что все окажется очень просто. Мы считали, что они — неоновые вспышки. Они думали, что мы — истинные мудрецы. Мнения всех о всех были до смешного экзотическими и нелепыми, и все ошибались во всем».

ФУНДАМЕНТАЛИСТЫ

Среди весьма сомнительных альтернатив религии, исповедуемой в современном обществе, то есть, другими словами, среди множества всевозможных суррогатных вер и культов, необходимо упомянуть целый ряд фундаменталистских учений, насаждаемых некоторыми сектами и церквями в Великобритании, Южной Африке и Соединенных Штатах. Как и все прочие суррогатные религии, эти учения старательно уклоняются от того, к чему стремятся и на чем основываются истинные религии, и вместо этого предлагают нечто иное, порой — весьма опасное и выполняющее роль паллиатива.

Понятно, что в христианстве, как и в большинстве прочих религий, в прошлом были свои фанатики, исповедовавшие излишне упрощенные взгляды и системы запретов, склонные скорее требовать от своих собратий единомыслия и послушания, нежели совместного поиска истины. Действительно, нетрудно доказать, что общественная культурная и политическая история религий, во всяком случае — на Западе, до некоторой степени представляет собой историю навязывания инакомыслящим таких норм и догм. В этом же в равной степени грешны и иудаизм (в разные моменты своего исторического развития), и ислам — как в прошлом, так и в наши дни. Но было бы несправедливым считать, что этот феномен в прошлом получал на Западе столь же широкое распространение, как в наши дни. От нас потребовалось обрести опыт многих веков и заплатить самую дорогую цену — цену крови, чтобы хотя бы в некоторой степени научиться толерантности. Тот факт, что мы сегодня стыдимся таких темных деформаций христианства, как инквизиция, суды над ведьмами в эпоху Средневековья, Возрождения и Контрреформации, свидетельствует о том, что мы достигли некоего прогресса в просвещении и достигли уровня, на котором можем здраво судить о подобных предметах, исходя из реальных ценностей. Однако все оборачивается крахом, когда подобным успехам угрожает возврат к фундаменталистскому примитивизму — или, другими словами, возврат к использованию религии в качестве родоплеменного мифа.

В прошлом фундаменталистская простота и примитивизм часто служили прибежищем угнетаемых национальных меньшинств или даже оккупированных стран. Иногда такой фундаментализм принимал жестокие и агрессивные формы, примером чего может служить польский католицизм в XIX в., когда Польша томилась под двойным игом лютеранской Германии и православной России. Иногда, и даже очень часто, фундаментализм служил утешением беспомощным страдальцам и в то же время давал надежду. В этом качестве фундаменталистские учения играли немаловажную «терапевтическую» роль в XIX в. в еврейских гетто Восточной Европы, а также в негритянских общинах на юге США.

То, что происходит сегодня, представляет собой обращение к архаической простоте фундаментализма не подавляемого и преследуемого меньшинства, а части наиболее состоятельных, преуспевающих, могущественных и теоретически наиболее образованных людей во всем мире. А это, в сущности, сводит на нет многие из тех уроков, которые с таким трудом усвоила западная культура, и притом — не в чисто академических сферах, таких, как исследования Библии и теория эволюции, но и в таких более практических и потому важных сферах, как гуманизм и толерантность. Никогда еще со времен протектората Кромвеля в Великобритании, а также охоты на ведьм в Новой Англии и Западной Европе, религиозный фанатизм не устанавливал на

Западе столь широких контактов с самыми богатыми и могущественными кругами, как в наши дни. Никогда — за исключением периода Третьего рейха.

Современные фундаменталисты в Америке — потомки и наследники пуританства XVII в. с его идеей «избранных», которые благоденствуют благодаря особому «завету» с Богом. В числе этих «избранных» были и люди, которые сегодня почитаются как отцы-основатели Соединенных Штатов. Но более непосредственные корни современного фундаментализма лежат в трагической и запутанной истории деятельности некоторых богословов-проповедников XIX в. Так, например, в 1840 г. лондонский френолог с обезоруживающе скромным именем Джон Вильсон опубликовал книгу, озаглавленную «Наши израильские истоки». По мнению Вильсона, Бог честно выполнил Свое обещание умножить семя Авраамово. Отправленные ассирийцами в изгнание, израильтяне, как утверждает Вильсон, со временем превратились в скифов, которые, в свою очередь, стали предками саксов. Следуя этой нездоровой логике, Вильсон пришел к выводу, что англичане — не кто иные, как прямые потомки колена Ефремова. Важным звеном в его аргументации была совершенно фантастическая интерпретация слова «саксоны» (саксы), основанная на допущении, что древние евреи и скифы говорили на английском, и поэтому «саксоны» якобы происходит от Isaac’s sons (сыны Исаака). Дело ограничилось бы комическим недоразумением, если бы измышления Вильсона не повторялись в фундаменталистских книжонках вплоть до наших дней.

В 1842 г. Вильсон опубликовал вторую книгу, «Миллениум», в которой, что, впрочем, неудивительно, приходит к выводу, что Второе пришествие — близко, «при дверях». Славное пришествие Иисуса близко и неминуемо, и оно будет сопровождаться установлением того, что сегодня принято называть тысячелетним царством. Первым, естественно, появится Антихрист, и мир на время погрузится в пучину хаоса. Однако Антихрист, кем бы он (или они) ни был, априорно обречен на поражение. Европейская цивилизация, как уже заявлял ранее Вильсон, настолько велика и могущественна, что она могла быть лишь созданием нового «избранного народа», от Своего завета с которым Бог никогда не отрекался и не отречется. На протяжении ста сорока лет, прошедших с тех пор, утверждение Вильсона о превосходстве было с готовностью подхвачено представителями народа африкаанс[157] в Южной Африке, которые даже в наши дни остаются главным бастионом апартеида.

По стопам Вильсона пошли другие авторы, придерживавшиеся аналогичных взглядов. Так, например, в 1861 г. некий преподобный Гловер неожиданно обнаружил прямую преемственную связь между британским львом и львом — символом колена Иудина. Не обращая внимания на очевидные противоречия этой концепции, он с удовольствием повторил мнение Вильсона, отождествлявшего англичан и Англию с коленом Ефремовым, а затем пошел еще дальше, отождествив валлийцев и шотландцев с коленом Манассии. В 1870 г. Эдвард Хайн из Манчестера выпустил в свет книгу «Английская нация, отождествляемая с утраченным домом Израиля по двадцати семи признакам». Четыре года спустя было опубликовано второе, доработанное издание этой книги, в котором Хайн обнародовал еще двадцать «признаков», так что в итоге у него получилось сорок семь. По мнению Хайна, Британию следует отождествлять не с одним или двумя из утраченных десяти колен Израиля, а со всеми двенадцатью сразу. По-видимому, подозревая о том, что название пантеона богов клана Туатха де Дадаан,[158] фигурирующий в ирландской (и кельто-британской. — Пер.) традиции, означает всего-навсего «люди богини Дану», Хайн, используя своеобразную гэльскую транслитерацию, отождествил его с коленом Дановым — явный солецизм и синтаксическая натяжка, признаваемая, однако, фундаменталистами в наши дни. Дальнейшим свидетельством признания этой заведомо ложной гипотезы является та частота, с которой корень «Дун» — фонетический вариант слова «Дан» — встречается в топонимах различных ирландских пунктов. Надо заметить, что дун означает не что иное, как особое укрепленное поселение, каких, само собой разумеется, в Ирландии более чем достаточно.

Как и Вильсон, Хайн предрекал неминуемое и скорое Второе пришествие: «Вдали уже виден Армагеддон[159]. Это будет время, когда весь мир соберется в битве против нас, и поэтому нам надлежит быть готовыми».

Конечно, необходимо помнить, что идеи таких людей, как Вильсон, Гловер и Хайн, в значительной степени были продуктом викторианской эпохи. Понятно, что в контексте того времени большинство людей считали эти гипотезы чем-то смешным и несерьезным. Но тогда они казались не столь очевидно нелепыми и, что самое главное, хорошо согласовались с общим самодовольным и самовосхваляющим настроем умов, царившим в Великобритании. Британская империя достигла зенита своего могущества, переживая блаженно-безмятежный период существования Pax Britannica[160]. Весь мир признавал величие достижений Британии во всех областях жизни. И просто не существовало сил, способных оспорить утверждение, что западноевропейская цивилизация, под покровительственной эгидой Британии, достигла маргинально короткого периода процветания. Это воспринималось как явная печать милости Божьей или даже свидетельство Божественного Промысла.

Не стоит и говорить, что последовавший за этим крах заморских владений Британской империи явился весьма неудобным фактом для последователей Вильсона, Гловера и Хайна. Один из таких последователей во время выступления в 1969 г. смущенно (если не сказать — растерянно) признался: «Увы, сегодня мы не можем гордо заявлять об опознавательных знаках, оставленных нами на воротах наших врагов. Мы более не вправе говорить и о том, что один из признаков нашей принадлежности к Израилю является то, что мы — богатейшая в мире[161] нация, которая дает взаймы, но никогда не берет. Мы не можем, как прежде, с полным правом говорить о Великобритании как о великой державе». (1) Однако у всего этого есть грозное объяснение: «… мера того, что мы впали в немилость и скорби, прямо связана с мерой нашего отпадения от Всемогущего Бога».

И если Британия лишилась Божьего благоволения, то Америка — видимо, нет. Подчеркивая британские, то есть англосаксонские и протестантские корни США, Хайн уже отождествлял Америку с коленом Манассии. К концу Первой мировой войны начался массовый исход из Британии через Атлантику мыслящих людей типа Хайна, напоминавший по масштабам эпидемию инфлюэнцы (испанки). Таким образом, падение британского экспорта — явление, которое никоим образом нельзя считать итогом последних лет.

Современные американские фундаменталисты часто апеллируют аргументами, которые просто поражают своим анахронизмом, легковесностью и наивностью. Библия является для них абсолютным авторитетом, истинным и непререкаемым словом Божьим, словно соборы типа Никейского никогда не собирались, и никаких других Евангелий, кроме канонических, не существует. К Библии невозможно ничего ни прибавить, ни убавить. По их мнению, Священное Писание в своем существующем виде содержит абсолютно все знания, необходимые для личного спасения каждого человека. В этом отношении фундаментализм, естественно, имеет немало общего с другими христианскими сектами, особенно — евангелического толка. Однако существуют и особые, специфические установки, присущие только фундаменталистам.

Первая из этих установок сводится к тому, что Соединенные Штаты и Соединенное Королевство (Великобритания. — Пер.) сегодня отождествляются — иногда символически, чаще в буквальном смысле слова — как рассеянные «остатки» Древнего Израиля. Считается, что современный иудаизм и его последователи происходят от библейского колена Иудина, а потомками остальных колен Израилевых, сошедших с исторической сцены, являются белокожие англосаксонские протестанты Британии и Америки, а также их родичи, живущие изолированными группами в Южной Африке.

Вторая важнейшая установка современного фундаментализма сводится к тому, что библейские пророчества навсегда сохраняют свою абсолютную ценность. Особенно часто цитируются некоторые книги Священного Писания, в частности — Апокалипсис (Откровение Иоанна Богослова), датируемая концом I — началом II в. н. э., а также «классические» пророчества Ветхого Завета (обычно относимые к VIII–V вв. до н. э.). Считается, что эти тексты по большей части представляют собой пророчества о судьбах современного мира и событиях, которые должны произойти в наши времена. Несмотря на многочисленные документально доказанные неточности пророчеств ветхозаветных пророков о своей собственной эпохе, они упорно считаются непогрешимыми предсказателями событий нашего времени. Даже прямые противоречия между ними вырывают из исторического контекста и относят к нашим дням. Тем не менее необходимо помнить хотя бы часть исторического контекста, которую фундаменталисты склонны игнорировать с такой поистине кавалерийской легкостью. Между тем Древний Израиль был достаточно хрупким, не слишком стабильным и плохо управляемым политическим союзом, по своим размерам меньшим, чем графство Йоркшир или штат Нью-Джерси, заметно уступавшим им по численности населения. Израиль занимал жалкий клочок территории того, что в древности и в наши дни принято называть известным нам миром. И, однако, свидетельства хроник о внутренних распрях в нем до сих пор считаются безошибочным «путеводителем» по перепутьям истории конца XX в., сохраняющим свою безошибочность практически во всех сферах жизни — от судьбы отдельного человека до международных политических интриг. Если следовать этой логике, то прогнозы о будущем, высказанные одним из членов совета графства Йоркшир или законодательного собрания штата Нью-Джерси в 1986 г., будут, и притом вполне буквально, использоваться как средство объяснения политических трений, скажем, между Канадой и Китаем или даже между колониями землян на других планетах в дальнем космосе где-нибудь в пятидесятом или шестидесятом веке по Р.Х.

Третья основополагающая установка современного фундаментализма включает в себя попытку выявления специфического содержания некоторых пророчеств. Это содержание, естественно, сводится к тому, что Апокалипсис неминуем и близок. Для фундаменталистов в мире уже давно наступили последние времена, точно так же, как это считалось во времена земной жизни Иисуса. Вскоре придет (если уже не пришел) Антихрист, который ввергнет мир в пучину хаоса. Наступит период всеобщего смятения, кульминацией которого станет эпическая битва в Армагеддоне, во время которой мир будет уничтожен до основания неким подобием холокоста. По окончании этой последней битвы наступит Второе пришествие: Иисус снизойдет с небес в сиянии славы, мертвые восстанут из своих могил, и на земле будет установлено новое Царство. Не стоит и говорить, что чести попасть в это Царство удостоятся только «избранные» или «спасенные».

Таковы в общих чертах прогнозы на будущее, возвещаемые фундаменталистскими проповедниками и пророками. Сегодня, в наши дни, некоторые из этих пророчеств приобретают большую конкретность. Так, например, Антихриста часто отождествляют с Советским Союзом — той самой «империей зла», о которой так любил порассуждать Рональд Рейган. Однако одна из наиболее богатых и могущественных фундаменталистских организаций прямо отождествляет десятиглавого «Зверя» из книги Откровения, то есть Антихриста, с… ЕЭС, в состав которого входят десять[162] стран. (Сегодня их уже стало двенадцать, что представляет собой серьезную проблему для подобной идентификации «Зверя».) Есть прогноз, что страны, входящие в ЕЭС, вот-вот начнут налоговую войну против Соединенных Штатов и Великобритании, в ходе которой победят и поработят их. Британия и Америка сделаются сателлитами нового мирового правительства, находящегося в Европе, и это мировое правительство развяжет Третью мировую войну (2), по всей вероятности — против Советского Союза. Авторы подобных прогнозов, ссылаясь на библейские пророчества, предрекают, что эта война продлится два с половиной года и унесет жизни двух третей населения Великобритании и Соединенных Штатов. И все это — во имя того, чтобы вернуть людей на путь истинный и обратить их к Богу. Как пророчествует один автор, «в этот ужасный атомный век Третья мировая война начнется с ядерного взаимоистребления, в ходе которого без всякого предупреждения будут стерты с лица земли Лондон, Бирмингем, Манчестер, Ливерпуль, Нью-Йорк, Вашингтон, Филадельфия, Детройт, Чикаго, Питсбург!» Любопытно, что в этом перечне уничтоженных городов отсутствуют крупнейшие города на западном побережье Америки, которые, вне всякого сомнения, можно охарактеризовать как современные Содом и Гоморра. Но дело в том, что поскольку в ветхозаветных пророчествах, естественно, не приводятся названия этих городов, возможность ошибки в их идентификации для современного интерпретатора весьма высока. Право, не столь важно, что Иеремия не оставил конкретного пророчества о Голливуде, предоставляя его жителям пребывать в неизвестности относительно судьбы своего города.

В конце Третьей мировой войны произойдет катастрофическая битва в Армагеддоне. Это будет где-то на Ближнем Востоке. В ней вновь явится Антихрист — тот же самый или, возможно, какой-то другой — и выступит со своими полчищами против Бога. Но, поскольку исход этой последней битвы предрешен заранее, воинство Божье во главе с Иисусом, который будет выполнять роль своего рода фельдмаршала, разумеется, одержит триумфальную победу, но сама битва окажется крайне хаотичной. Впрочем, если читатель помнит, те, кому будет позволено «спастись», и особенно те, кто внесет солидное денежное пожертвование на церковь, смогут пережить эту битву и будут во плоти перенесены в безопасное место, где и останутся до тех пор, пока все не окончится. Варьируя на разные лады эту тему, некоторые фундаменталистские проповедники утверждают, что уже в жизни этого поколения наступит такой момент, когда верные будут «взяты и унесены». Все истинно верные без какого бы то ни было предупреждения внезапно «испарятся», дематериализуются, исчезнут прямо на глазах у грешников из своих офисов и домов, с полей для гольфа и из автомобилей (которые так и останутся брошенными посреди улиц и шоссе), и вознесутся на небеса, чтобы лично побеседовать с Иисусом. И оттуда, из своего безопасного прибежища на небесах, они, совсем как болельщики за ходом футбольного матча, смогут преспокойно наблюдать за развитием событий этого глобального катаклизма.

Конечно, трезвомыслящим людям остается только иронизировать над подобными взглядами, по сравнению с которыми даже верования многих так называемых «первобытных народов» выглядят куда более сложными. И тем не менее, как это ни странно, все больше людей в современной Америке принимают взгляды фундаменталистов всерьез и не только готовятся к надвигающемуся апокалипсису, но и с трепетом смотрят в будущее, ожидая скорого установления тысячелетнего Царства и Второго пришествия. Среди таких людей — президент Соединенных Штатов. В статье, появившейся почти одновременно на страницах американской «Вашингтон пост» и английской «Гардиан», видный американский журналист Ронни Даггер, в частности, пишет: «…Американцам остается лишь удивляться, что их президент… лично склонен разделять богословские концепции фундаменталистов и ожидает Армагеддона, который начнется с ядерной войны на Ближнем Востоке». И далее: «Если на Ближнем Востоке вспыхнет кризис, грозящий перерасти в ядерную конфронтацию, не сочтет ли президент Рейган, что это и есть надвигающийся Армагеддон и что такова воля Бога?»

По признанию самого президента Рейгана, некоторые неназванные «богословы» сообщили ему, что ни на одном из периодов во всей мировой истории «не сходилось такого большого числа пророчеств». В одном из телевизионных интервью в ходе своей предвыборной кампании в 1980 г. Рейган[163] заявил: «Возможно, мы — то самое поколение, которому предстоит увидеть Армагеддон». Во время той же кампании, обращаясь к лидерам еврейской общины Нью-Йорка, Рейган произнес: «Израиль — единственная стабильная демократия, на которую мы можем положиться в том регионе, где должен произойти Армагеддон».


Мессианское наследие

Холм Мегиддо — предполагаемое место грядущего Армагеддона

В 1983 г. президент Рейган заявил, что когда он читает ветхозаветные пророчества и видит «знамения, предвещающие Армагеддон», ему очень трудно отделаться от ощущения, что эта битва произойдет уже при жизни нынешнего поколения. В самом деле, добавил он, древние пророки очень точно описали те самые времена, которые в наши дни переживает современный мир. По свидетельству «Вашингтон пост», Джеймс Миллс — политический деятель из штата Калифорния, вспоминал об одном разговоре с президентом, в котором Рейган достаточно подробно рассуждал об Армагеддоне. Процитировав пророчество Иезекииля, президент, по словам Миллса, сказал: «Все встает на свои места. Осталось уже недолго».

В письме к нам, датированном мартом 1986 г., Ронни Даггер прямо заявил: «…Я убежден, что это идеология Армагеддона лежит в основе его [Рейгана. — Пер.] внешней политики в отношении Советского Союза, опирающейся на ядерный диктат». По иронии судьбы выводы Даггера несколько опередил Джерри Фолвэлл, один из наиболее видных фундаменталистских проповедников, председатель самопровозглашенного американского общества «Морального большинства» (сегодня это общество вошло в состав «Федерации свободы»), сыгравшего столь важную роль в избирательной кампании Рейгана: «Рейган — прекрасный человек. Он верит в то же, во что верит Моральное большинство и что говорит нам Бог». Отвечая в одном интервью на вопрос о том, воспринимает ли президент Рейган библейские пророчества как руководства на будущее, Фолвэлл ответил: «Да, конечно. Он сам говорил мне в ходе избирательной кампании: — Джерри, мне иной раз кажется, что мы находимся совсем близко от Армагеддона».

ХОЛМ МЕГИДДО: ПРЕДПОЛАГАЕМОЕ МЕСТО ГРЯДУЩЕГО АРМАГЕДДОНА

Надо признать, что президент Рейган, мыслящий в категориях приближающегося Армагеддона, далеко не одинок. Так, в Гарвардском университете Каспару Уайнбергеру[164] был задан вопрос о том, каким, по его мнению, будет конец света: от рук человека или от десницы Божьей. Уайнбергер отвечал, что ему знакомы библейские пророчества: «…да, я ожидаю, что мир близится к концу — в результате акта Божьей воли. Я уповаю, но каждый день меня мучает мысль о том, что времена кончаются». Американский писатель Кристофер Рид замечает, что Уайнбергер даже указывает, где именно, по его мнению, произойдет Армагеддон. Он назвал холм Мегиддо, находящийся примерно в пятнадцати милях к юго-востоку от города Хайфа в Израиле, однако не пояснил, каким образом конфликт, имеющий поистине космические масштабы, сможет произойти на столь ограниченной территории. Возможно, он имел в виду, что Рональд Рейган и Михаил Горбачев решат исход битвы в поединке на лазерных мечах, взятых из фильма «Звездные войны».

Еще одним сторонником апокалипсического мышления был Джеймс Уатт, бывший министр внутренних дел США в кабинете Рейгана, известный своими заявлениями, по своему изяществу сравнимыми разве что с грохотом выпавшего ящика со столовым серебром. Так, на одном из заседаний комитета Белого дома Уатт прямо заявил: «Я не знаю, сколько именно поколений осталось до пришествия Господа». Саймон Винчестер в газете «Санди тайме» писал о своей беседе со старшим помощником одного американского сенатора, который без обиняков заявил: «Многие дюжины молодых мужчин и женщин на Капитолийском холме, в Пентагоне и различных департаментах государственной администрации США утверждают, что нашему поколению посчастливилось, ибо оно увидит Второе пришествие Иисуса Христа». Адмирал Джеймс Уоткинс, глава штаба военно-морского флота США, в своих публичных заявлениях прямо обвинял ливанских террористов-смертников в том, что они — «воинство антихриста», а генерал Джон Весси, глава объединенного комитета начальников штабов, призывал молодых парней «вступать в ряды Божьей армии». На одном из заседаний он, по свидетельству присутствовавших, был до такой степени охвачен мессианской лихорадкой, что приветствовал собравшихся возгласами: «Богу ура!»

И опять все это было бы смешно, когда бы не было столь зловеще. Основополагающие установки фундаментализма в один голос провозглашают акты массового самопожертвования оправданными и даже весьма желательными с моральной и богословской точек зрения. Так, исламский фундаменталист в Ливане, которого адмирал Уоткинс официально провозгласил «агентом Антихриста», был твердо и свято убежден в том, что, уничтожая врагов ценой собственной жизни, он наносит удар своему, исламскому варианту сатаны и тем самым получает прямой билет в рай. В том же самом, правда, исходя из диаметрально противоположных соображений, несокрушимо убеждены и христианские фундаменталисты. И те и другие суть зеркальные отражения друг друга, и стоит им лишь завернуть за угол, как они начинают действовать совершенно одинаковым образом. Но если таким фундаменталистом окажется человек, держащий палец на ядерной кнопке, его акт самопожертвования во имя Бога может потянуть за ним с могилу все человечество.

Даже если не касаться темы Армагеддона, главенствующим образом для фундаменталистов является образ войны, узаконенной и оправдываемой как новый Крестовый поход. Среди главных жертв подобной войны непременно окажутся книги. Если печатное слово способно эффективно служить проповеди Божьей воли, оно также способно, по мнению фундаменталистов, быть проводником замыслов врага Божия. Вследствие этой установки в последние несколько лет мы стали свидетелями новой волны свирепства цензуры в Соединенных Штатах. В более чем тридцати штатах Америки подвергаются запрету многие произведения художественной литературы и фантастики. Их не только изымают из школьных и публичных библиотек и исключают из школьных программ, но и взрослые лишаются доступа к ним. Все эти акции — часть плана фундаменталистской «Федерации свободы», ранее именовавшейся «Моральное большинство», составное звено провозглашенного ею Крестового похода против «религии секулярного гуманизма». Теоретически единственными мотивами запрещения книг являются непристойность, порнография и «нетерпимость в отношении меньшинств». На практике же книги подвергались запретам за сексуальную откровенность (даже тексты по биологии), за изображение «нетрадиционных семейных отношений», за развенчание авторитета представителей американских властей, за критику деловой и корпоративной этики, за высказывание сомнительных политических идей и «спекуляции о Христе». В списке произведений, подвергшихся запрету, такие книги, как «Бойня-5» Курта Воннегута, «Душа на льду» Элдриджа Кливера, «Нагая обезьяна» Десмонда Морриса, «Кувшин-колокол» Сильвии Плэт, «Прощай, Колумб» и «Портной-истец» Филиппа Рота, «Челюсти» Питера Бенчли, «Аборт» и другие новеллы Роберта Бротигана, «Дитя человеческое в Земле обетованной» Клода Брауна, «Крамер против Крамера» Эйвери Кормэна, «Крестный отец» Марио Пьюзо, «Кэтч-22» Джозефа Хеллера, «1984» Джорджа Оруэлла, «Отважный Новый Свет» Олдса Хаксли, «Гроздья гнева» Джона Стейнбека, «Искусство любви» Эриха Фромма, «Тест на кислоту» Тома Вулфа, «Повелитель мух» Уильяма Голдинга, «Прощай, оружие» Эрнеста Хемингуэя, «Над пропастью во ржи» Д. Сэлинджера, а также произведения таких общепризнанных классиков литературы XIX в., как Марк Твен, Роберт Льюис Стивенсон, Натаниэль Готорн и Эдгар Аллан По, а также (что поистине достойно Удивления) «Один день из жизни Ивана Денисовича» Александра Солженицына, не говоря уж о «Словаре американского наследия» и «Словаре американского сленга».

Как мы уже говорили, фундаменталисты считают себя активными участниками войны против Антихриста, воплощение которого они видят в коммунизме и Советском Союзе. И, однако, парадоксальным образом последствия многих начинаний фундаменталистов служат интересам и целям того самого «Антихриста», с которым они так яростно сражаются. Так, например, отстаивая американский изоляционизм и выступая с резкими нападками на ЕЭС, фундаментализм на самом деле способствует разрыву с США их наиболее верных союзников, вбивая клин между членами НАТО. Запрещая перечисленные выше и многие другие книги, фундаменталисты на самом деле отрывают Америку от ее собственного культурного наследия и наиболее интеллектуальных ее граждан, если не от интеллигенции вообще. Никакая другая программа не смогла бы лучше послужить интересам КГБ. Право, есть все основания говорить, что фундаментализм работает на КГБ.

АБСУРДНОСТЬ АПОКАЛИПСИСА

Несмотря на две тысячи лет, прошедшие после пришествия Христа, современный мир не стал ни более безопасным, ни более здравомыслящим, ни более гуманным, чем он был во времена земной жизни Иисуса, равно как не стал он и более ответственным и зрелым. Утверждать это — значит принижать христианство или его истинность на уровне индивидуальной, личной веры. На уровне исторических фактов вряд ли можно сомневаться в том, что Иисус как «спаситель» потерпел тотальный крах. Это, разумеется, не Его вина, ибо Он отнюдь не имел намерения выступать в роли Спасителя в том смысле, который впоследствии Ему стали приписывать. Однако на протяжении двух тысяч лет люди постоянно возлагали на Него неисполнимые ожидания и пытались найти рациональное объяснение того, почему Он не в состоянии выполнить их. Необходимо было найти кого-то или что-то, чтобы возложить на них вину за все свои разочарования.

В этом отношении изменилось очень мало, люди усвоили очень и очень немногие из так называемых «уроков истории», и менталитет, сложившийся в эпоху Последних времен I в. н. э., остался столь же суровым, как и прежде. Однако сегодня, как и тогда, невозможно просто игнорировать тот факт, что что-то идет совершенно не так, и виновен в этом отнюдь не Бог, а само человечество. Следствием этого сегодня, как и в прежние времена, является всеобъемлющее чувство вины. Однако вина эта переносится и проецируется на других, чьи ценности и установки отличаются от наших собственных и потому смело могут быть охарактеризованы как «греховные». Во всем, естественно, виноваты другие, а не мы сами. И люди стремятся спасти не весь мир и не души других, а в первую очередь свою собственную душу. Остальному человечеству предоставляется свобода страдать и претерпевать судьбу, которой грешная совесть втайне опасается. «Ад — для нечестивых, — повторяют такие как свой девиз, — а не для меня».

Ранее мы уже говорили о различии между родовым мифом и мифом-архетипом. Мы обсуждали вопрос о том, как мифы ар-хетипического плана ведут к борьбе с самим собой и признанию того, что сближает и объединяет людей, тогда как родовые мифы, создавая козла отпущения и образ врага, ведут к само-возвеличиванию и самопрославлению и акцентируют внимание на различиях между народами. Любой миф, как мы уже говорили, сам по себе может стать либо родо-племенным, либо архетипическим, в зависимости от того, какие именно аспекты он подчеркивает и как он это делает.

По своей сути христианская мифология носит архетипический характер. Именно в этом архетипическом измерении заключается универсальность и привлекательность христианства. Независимо то того, признаем ли мы Божественную природу Иисуса или нет, сама история христианства в том виде, как она изложена в его учении, в Евангелиях и Деяниях Апостолов, представляет собой неиссякаемый кладезь архетипов и их вариантов. На этом уровне христианство может многому научить, в частности — пониманию природы и смысла жертвоприношений, отношений человека с богом (богами), цельности собственной личности, одиночества провидца, несовместимости духовных прозрений с земным планом, и состраданию, милосердию, прощению, гуманности и множеству других ценностей, отражающих лучшие, самые светлые стороны человеческой природы. Если делать акцент на этих сторонах христианства и их воплощении в конкретных людях, например матери Терезе, то христианство приобретает выраженный архетипический характер, становясь системой взглядов, обращенной ко всему человечеству и объемлющей его в целом. В таком понимании оно становится истинной и уникальной религией в истинном смысле этого слова, подтверждающей свои установки реальным опытом, способствуя постижению смысла бытия, что ведет не только к обретению познаний, но и к реальной мудрости — мудрости во взглядах на себя самого, на других, на мир в целом.

С другой стороны, можно выделить и родо-племенные черты христианства — элементы, которые сводятся к авторитарному нажиму на других, навязыванию им своих ценностей, что дает христианской элите (иерархии) чувство уверенности в своей правоте, святости и избранности. Именно такова ориентация представителей американского фундаментализма и связанных с ним организаций за рубежом.

Фундаментализм базируется не на признании таких христианских добродетелей, как милосердие, всепрощение и готовность понять другого, а на войне — точнее, воображаемом и ожидаемом сражении между самозваным «воинством Божьим» и Его врагами. Многообразие реальности сводится к упрощенным категориям типа «мы» и «они». Вера идентифицирует себя, отталкиваясь от противного и определяя своих адептов по всему тому, кем и чем они не являются. Все то, что противостоит неким базовым принципам и персонам — естественно, не Самому Иисусу, но определенной конгрегации «христиан» и их идиосинкратической версии толкования Священного Писания, и ipso facto[165] предаются проклятию.

В результате всего этого христианство резко утрачивает свою универсальную применимость. Вместо этого оно становится выражением куда более узкой и ограниченной системы ценностей. Таким образом, христианство становится синонимом системы ценностей средних американцев. Бог воспринимается как своего рода патрон, скажем, городка Пиория в штате Иллинойс, и такие провинциальные местечки начинают рассматриваться как отражение неба на земле. Знаменитая легенда Достоевского о Великом инквизиторе становится как ничто другое все более и более актуальной, несмотря на то, что с момента написания романа «Братья Карамазовы», в состав которого она входит, прошло уже более века. Если бы Иисус действительно возвратился, пришел в Пиорию и начал проповедовать, Он был бы немедленно арестован, помимо всего прочего, как лицо без американского гражданства, ведущее подрывную пропаганду. Даже если бы Его узнали и Его личность была бы установлена, Он все равно был бы подвергнут аресту и выслан. Нет никакого сомнения, что Его реальная проповедь вступила бы в противоречие с «верой», распространяемой от Его имени. Лидеры этой веры, которая обрела статус общественного, культурного и политического института, не пожелали бы рисковать подвергнуться осуждению в результате Его прихода или, что более вероятно, публично отреклись бы от Него.

Но хотя в современном фундаментализме есть немало такого, что Сам Иисус — все равно, историческая личность или объект веры — счел бы ужасным, нелепым, прямо кощунственным и решительно аморальным по отношению к Его собственным взглядам, есть один важный аспект, который Он мог признать и счесть вполне уместным. Этот аспект — мессианские ожидания, апокалипсическая истерия, напоминающая те самые Последние времена I в. н. э., в которые Ему пришлось жить.

Таким образом, посредством весьма упрощенного подхода, возникшего почти две тысячи лет назад и с тех пор практически не изменившегося, безнадежно отстав от исторического развития, многие американцы в наши дни стремятся постичь смысл бытия современного мира. Сам факт, что они пытаются это делать, отражает отсутствие других альтернатив, иных принципов оценки реальности в целом, которая все больше выходит из-под контроля.

Как мы уже отмечали, апокалипсическая истерия может выполнять и вполне функциональную роль, связывая основную мифологему с конкретной эпохой и наделяя неким подобием смысла фрагментарную, рассыпающуюся реальность. Несомненно, так обстояло дело в прошлом, и происходило это — в зависимости от исторической конкретики — с большей или меньшей эффективностью. Однако мы не можем допустить, чтобы эта же модель стала и основной мифологемой в наши дни, потому что, как мы уже подчеркивали, человечество сегодня вполне способно устроить своими собственными силами апокалипсис, Армагеддон и возложить на Бога ответственность за хаос и катастрофу. И если истерии американского фундаментализма позволено иметь статус исполнившегося пророчества, признанного и даже одобренного в самых высоких сферах (в Белом доме), результатом этого, и притом вполне буквально, может стать конец света, который будет ознаменован не возвратом давно отошедших в мир иной садокитов, разгуливающих рука об руку по полям Элизиума, а медленно задыхающейся агонией ядерной зимы. Тот факт, что мы, как авторы, можем спокойно и без надрывного драматизма писать о подобной перспективе, является критерием того, что человечество вплотную подошло к признанию реальной возможности массового самоистребления. Если вывод об итогах XX в. сводится именно к этому, тогда человечество действительно является банкротом, и Бог, независимо от конкретных особенностей деноминации, понапрасну теряет с ним время.

А теперь хотелось бы высказаться более определенно. Конечно, вопрос о «самоистреблении человечества» пока не стоит. «Человечество» не имеет никакого желания устраивать подобные катаклизмы. Арабы в своем большинстве вовсе не горят желанием истребить израильтян в «массовом масштабе», равно как и большинство израильтян не жаждут оккупировать Айван. Аргентинцы также не проводили референдума по вопросу о том, оккупировать ли и Фолклендские острова. То же самое можно сказать и о русских в Афганистане, и об американцах во Вьетнаме. Точно так же отнюдь не все американцы стояли за акциями Рональда Рейгана, не все советские люди — за авантюрами Михаила Горбачева, не все британцы — за силовыми действиями Маргарет Тэтчер, и не все французы единодушно поддерживали акции Франсуа Миттерана. И никоим образом не все человечество, а пугающе узкий круг политических фигур, некоторые из которых были избраны более или менее «демократическим» путем, другие — нет, будет реально решать вопросы жизни и смерти на всей нашей планете в целом. Некоторые из них — вполне интеллигентные и ответственные люди, другие же начисто лишены воображения, бесчувственны и попросту глупы. Иные откровенно некомпетентны. Есть среди них и люди с явно нездоровой психикой, и душевнобольные. И тем не менее именно они одним росчерком пера на документе могут посылать многие тысячи людей в бой, решать вопрос о национальности того или другого человека, определять условия, в которых живут миллионы людей, судить о том, куда человек может пойти, а куда — нет, что он может делать и чего не может. Именно они, прочертив на бумаге линию, вправе устанавливать границы — условные барьеры между государствами, столь же реальные и непроницаемые, как и настоящая стена. Они могут приказать возвести реальную стену, чтобы придать материальную осязаемость той фиктивной «границе», которую они сами же проложили. И именно они, а не «человечество», способны устроить на земле самый настоящий апокалипсис.

Вряд ли стоит говорить о явной дикости и нелепости подобной ситуации. Если судить по строгим меркам морали, в существовании такого рода кружка людей есть что-то недостойное, коварное, ибо именно им позволено не просто выступать от имени всего рода человеческого, но и фактически решать его будущее, особенно если учесть, что такая закулисная элита постоянно оказывается не в состоянии подтвердить свою компетентность и квалификацию. В то же время крайне маловероятно, что существующее положение дел может измениться. Многие режимы как в прошлом, так и в настоящем просто не имеют выбора вариантов, и, даже если такой выбор порой существует, он чаще всего сводится к выбору различных вариантов бездарности. Мы у себя, в странах западной демократии, все чаще убеждаемся в собственной беспомощности, подобно тому как мы смиряемся с неожиданными перепадами климата. Чем более непонятным и далеким от народа становится государственная власть, тем больше она напоминает стихийные силы природы. В конце концов, «засуха» мнений в духовной сфере мало чем отличается от засухи, вызванной изменением климата.

Но хотя очень приятно слышать хотя бы несколько трезвых голосов, не следует банальным молчанием в знак согласия санкционировать невежественность и некомпетентность. Даже засухи (или неурожаи), вызванные непогодой, порой можно отмолить, как то продемонстрировал крестовый поход «Живая помощь» Боба Джелфорда — самый настоящий крестовый поход от имени всего человечества, в основе которого — то общее, что объединяет людей, а не племенные различия и враги в роли козла отпущения. Если бы мы обладали такой же энергией, как «Живая помощь», чтобы справиться с «природными катастрофами», разве мы не смогли бы мобилизовать подобные силы, чтобы справиться с теми бедами и препятствиями, которые мы сами, своей собственной небрежностью, создали себе в своих делах? Это, разумеется, не означает «революций», стачек, маршей, петиций и прочих «массовых движений», в основе которых лежат лозунги — столь же пустые, как и та политическая риторика, которой они стремятся противостоять. А это означает личную ответственность за создание и формирование мнений.

Большинство политических и религиозных лидеров в наши дни сами испытывают страх и неуверенность, не имея четких и ясных целей. Многие из них в состоянии предложить своим приверженцам лишь временные суррогаты смысла. Если мы отнесемся к этим подменам некритично и примем их, мы так и останемся в плену у собственной беспомощности. Если вера возникает слишком беззаботно и напоминает скорее моду, она непременно будет обманута и превратится в ненависть к тем, кто рассчитывал воспользоваться доверием людей. Именно в такие моменты люди не берут ответственность за формирование общественного мнения на себя, а просто пассивно пользуются второсортными подержанными суррогатами. Чем больше самостоятельных решений мы принимаем, тем меньше возможностей мы оставляем другим решать все за нас.

В то же время мы, как авторы, понимаем, что подобные попытки предпринимаются еще с незапамятных времен, но так и не сумели ничего изменить. Мы не столь наивны, чтобы полагать, что наши собственные усилия окажутся более успешными. Общество по-прежнему будет жаждать получить такую реальность и ее осмысление, так сказать, в готовом виде. Общество будет стремиться выявить свои недостатки. Наконец, общество будет продолжать опираться на тот или иной свой «столп». Если дело обстоит именно так, то главное — правильно выбрать адекватный «столп». Остается решить: какой же столп — и притом один или несколько — предлагает нам Приорат Сиона.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ


ТАЙНЫЕ СИЛЫ

Мессианское наследие

17

ВЫДЕРЖКИ ИЗ НАШЕЙ ПОЧТЫ

Когда наша книга «Святая Кровь и Святой Грааль» уже была в производстве, к нам поступила новая информация — информация, которую можно было включать в книгу либо в качестве примечаний в последнюю минуту, либо не включать вообще. Отдельные фрагменты этих сведений были получены из внутренних источников от самих приоров Сиона, например — заимствованы из ряда памфлетов, в частности принадлежащих перу маркиза де Шеризи. Другая часть этих сведений была получена в результате наших собственных исследований. Наконец, отдельные моменты этой информации нам предоставили лица, которые, зная о нашей работе и понимая ее важность, провели собственные исследования по этой теме и любезно предоставили нам свои выводы.

После публикации нашей книги приток информации, касающейся этой проблемы, приобрел характер снежной лавины. Материалы, полученные от Приората Сиона, носили более конкретный характер, избегая абстрактных рассуждений. Мы, разумеется, продолжали наши исследования. И некоторые наши читатели очень скоро стали присылать нам сведения, которые им удалось раздобыть. Действительно, громадный объем все новых и новых материалов, поступающих к нам по почте, вызвал у нас удивление и порадовал своей общей тональностью. Подавляющее большинство корреспонденции составляли деловые, убедительные и полезные материалы. Были среди нее и письма, содержащие уникальные и весьма ценные материалы, восходящие к многочисленным и весьма разнообразным источникам.

Вряд ли стоит говорить о том, что публикация нашей книги вызвала неожиданно широкий отклик, и некоторые из числа наиболее эксцентричных писем, полученных нами, вполне можно считать самостоятельными брошюрами. По меньшей мере дюжина самозваных мессий буквально горела желанием установить с нами контакт, причем причины подобного рвения никто из них толком не мог объяснить. Один из них явился и молча уселся в нашей редакции. Другой прислал нам свою фотографию, на которой он был изображен парящим в воздухе и держащимся за штангу футбольных ворот — «чтобы не унесло», по его собственному признанию. Третий прислал нам свою генеалогию, доказывающую, что он происходит по прямой линии не только от Иисуса, но заодно и от Робин Гуда. «Я и есть тот самый человек, которого вы разыскиваете», — утверждали некоторые из наших корреспондентов, хотя мы и САМИ толком не понимали, кого же именно мы ищем. Иные, увлеченные стародавней игрой «Печать Антихриста», обвиняли нас в том, что мы — его аватары[166]. Некоторые воспылали гневом на нас, обвиняя нас, грешных, не только в богохульстве, но и возлагая на нас вину за распространение всех общественных и моральных зол — от безработицы до нудистских пляжей. Некоторые требовали — в той или иной форме и качестве — своей «справедливой доли»: части воображаемых несметных «сокровищ», процента от наших гонораров или, как додумался один из корреспондентов, некой неоговоренной «доли наших акций». Иные просили, чтобы мы официально признали и подтвердили их особый статус и притязания. Среди множества посланий от всевозможных самозваных мессий для нас было приятной и свежей новостью получить письмо от самого Бога, который выбрал время и написал нам из маленького городка на побережье Англии. Его земное имя, как доверительно поведал он, было Ян. Несмотря на заведомую бредовость его заклинаний, он был человек весьма ограниченный и в то же время куда более оригинальный, чем некоторые общественные деятели, претендующие на статус Божества под маской тех или иных альтруистических побуждений.

Помимо множества самопровозглашенных мессий, к нам обратились многие корреспонденты, утверждавшие, будто они — прямые потомки Меровингов. Их претензии обычно основывались на происхождении от какого-нибудь французского аристократа или, как это имело место в одном случае, на некоем неизвестном пергаменте XVIII в., который на поверку оказался документом, удостоверяющим службу некоего лица в армии Людовика XV. Некоторые из этих нео-Меровингов требовали своей доли в «сокровищах», которые якобы реально существуют, утверждая, что именно они и есть их законные наследники, и требуя, чтобы мы помогли им воплотить в жизнь их притязания на королевский престол Франции. Иные были куда скромнее, добиваясь, чтобы их всего лишь представили кому-нибудь из приоров Сиона или их великому магистру — Пьеру Плантару де Сен-Клеру.

Мы подверглись также натиску охотников за сокровищами и оккультистов. Первые вознамерились вести раскопки в окрестностях замка Ренн-ле-Шато и запаслись для этого всем необходимым инвентарем, от металлоискателей до лопат. Насколько нам известно, они так ничего и не нашли, кроме больших древних ям в земле, и плодами их усилий стали новые ямы. Некоторые чудаки и писали нам, и пытались вступить в контакт через разные массмедиа единственно ради того, чтобы поведать, что они нашли некую пещеру. Если вспомнить, что в этом районе издавна существуют целые соты пещер, заброшенных шахт и рудников и множество подземных ходов, подобные сообщения, признаться, дают не слишком много поводов для оптимизма.

Во время одной из наших поездок мы сами обследовали надземные руины некоего древнего сооружения, вполне возможно — остатки римского или даже доримского храма-святилища, находившиеся в крайне труднодоступном месте. Мы устроили небольшой перерыв, чтобы выпить по чашечке кофе, наспех приготовленного на небольшой плитке. Неожиданно с крутого, поросшего лесом склона холма, простиравшегося внизу под нами, послышался резкий треск, становившийся все громче и, видимо, приближавшийся к нам. Оказалось, что это — два пожилых господина, один из которых держал в руках огромный мачете и сосредоточено глядел на допотопный латунный компас, который вполне мог быть одним из приборов, использовавшихся на линии Мажино[167]. Смерив нас пренебрежительным взглядом, они прошли мимо и продолжили подъем по лесистому склону, буквально продираясь сквозь густые заросли. Их явно интересовали не руины, а нечто еще, возможно — азимут, который, как они надеялись, приведет их к неким вожделенным «сокровищам». Тем же вечером мы опять встретили их. На этот раз они остановились и заговорили с нами. По их словам, эти господа действительно потратили многие годы, обследуя окрестные горы и леса в поисках «сокровищ». Они применяли самый разный инвентарь — от металлоискателей до портативных раций. Они обшарили сотни ярдов подземных ходов в древнеримских рудниках, постоянно рискуя, что им на голову обрушится свод в переходах высотой не более двух футов. Они осмотрели скальные стенки, расщелины и осаждения. Они успели заглянуть в бесчисленное множество пещер. На момент нашей встречи им не удалось найти ничего более существенного, чем козьи кости в отвале старого рудника. И хотя господа сами признали это, это никак не повлияло на их планы, и они отправились продолжать свои изыскания.

Что касается оккультистов, то они попросту отказываются верить, что нам не известны никакие тайны арканов, которые мы, по их убеждению, выведали у наших верных читателей и опубликовали лишь отдельные ключи, доступные лишь для посвященных. В этом ряду надо вспомнить и письмо от одного самозваного «мага», который поведал нам, что свою тайную власть он получил от некоего загадочного учителя (имя его, естественно, оказалось для нас пустым звуком), и предложил поделиться ею с нами, ибо она может пригодиться в наших исследованиях. Спустя неделю мы получили другое письмо от учителя этого человека, который спрашивал, не могли бы мы взять его к нам в ученики. Мы убедились, что если бы мы только пожелали учредить какой-нибудь эзотерический культ, орден или хотя бы тайное общество, у нас не было бы недостатка в последователях.

Кроме того, заявили о себе многочисленные корреспонденты, которые по непонятной причине вознамерились использовать в борьбе с нами такой аргумент, как Туринская плащаница. Нас постоянно спрашивали: «А что вы скажете о Туринской плащанице?» (Айв самом деле — что тут можно сказать?) Или: «Как повлияла на вашу концепцию Туринская плащаница?» Просто поразительно, сколь часто в письмах к нам упоминался этот знаменитый артефакт. Да, действительно, один из нас, авторов этой книги, имел прямое отношение к нашумевшему фильму Дэвида Рольфа «Немой свидетель», посвященному плащанице, и даже написал сценарий этого фильма. Правда и то, что имеющиеся исторические свидетельства показывают, что плащаница одно время находилась в руках ордена тамплиеров. Однако, кроме этого, сама плащаница не имеет никакого отношения к теме нашей книги. Вопрос о подлинности или подложности плащаницы сегодня по-прежнему остается открытым. Да и, честно сказать, то, будет ли доказана ее подлинность или нет, никак не может повлиять ни на оценку политической деятельности Иисуса, ни на вероятность существования его кровных потомков.

Были в нашей почте и письма, не поддающиеся классификации. Один из примеров подобной корреспонденции поступил к нам от некоей дамы из Соединенных Штатов, которая увидела на экране своего телевизора фразу из аннотации к «Et in Arcadia Ego» («И в Аркадии я». — Пер.) — так назывался в американском прокате фильм «Второй визит к распорядителю пира». Наша корреспондентка была твердо уверена, что таким путем, посредством неуловимых формул, передаваемых на телеволнах, коварный Приорат Сиона пытается начать тотальную промывку мозгов во всей цивилизации Запада.

Однако всякое письмо практически всегда было исключением из правил. И все большинство нашей корреспонденции приходилось на долю серьезных, конструктивных писем, авторы которых если и критиковали нас, то вполне обоснованно. Немало было и таких, которые содержали весьма ценные крупицы и фрагменты информации.

Книга «Святая Кровь и Святой Грааль» явилась настоящей находкой для издателей, выпускающих книги, так или иначе касающиеся Ренн-ле-Шато. Через несколько недель после выхода в свет нашей книги во Франции был запущен в печать богато иллюстрированный том. Этот труд, озаглавленный «Ренн-ле-Шато: секретная глава в истории Франции», был выпущен в свет тиражом 200 тысяч экземпляров и продавался на газетных стендах, как свежий номер журнала. К его публикации приложил руку целый ряд лиц, связанных с Приоратом Сиона. По некоторым предположениям, само расположение фотоснимков в этом томе несет в себе некую зашифрованную информацию. Но если это и так, то никто еще не сумел расшифровать ее.

На английском языке выпущен объемистый том «Разоблачение тайны Святого Грааля», в аннотации которого сказано, что он представляет собой «уничтожающее опровержение» нашей книги. На самом деле это не «уничтожающее» и не «опровержение». Наоборот, эта книга косвенно подтверждает, что Грааль — это, возможно, конкретный объект некоего рода, не исключено — некий странный артефакт или «источник энергии», созданный по неведомой, «давно забытой древней технологии», которая была занесена на Землю инопланетным космическим кораблем.

Во многом схожая концепция изложена в книге «Знак голубя» Элизабет ван Бурен, которая стремится представить себя как последовательницу неозороастризма, а нашу книгу — как развернутый комментарий к космической битве между силами света и тьмы. Иисус, династия Меровингов и ее потомки изображены как весьма подозрительные агенты сил света. Штаб-квартира этих сил находится где-то в трансгалактической сфере. Мифическое морское чудовище по прозвищу Квинотавр, фигурирующее в легендах о Меровингах, по мнению

Элизабет Ван Бурен, «практически наверняка было астронав-том-инопланетянином, который совершил посадку-приводнение в одном из океанов на нашей планете».

В другой объемистой книге, «Перерождение планеты», ее автор Рут Лидии излагает совершенно иную концепцию. Ее книгу мы получили по почте с уведомлением о получении, в котором подчеркивалось, что получатель — в данном случае мы сами — «специально выбран» ради того, чтобы покончить с «величайшей и самой зловещей загадкой нашего времени». Эта загадка представляет собой заговор, так сказать, властей предержащих с целью скрыть правду о так называемой «теории пустотелой Земли». В своем труде почтенная авторша доказывает, что нас, судя по нашей книге, смело можно считать — если, конечно, уметь читать между строк — сторонниками этой гипотезы. Ее логические построения во многом основаны на критическом анализе стихотворения Джихана Аскюза, которое мы использовали в качестве эпиграфа-посвящения в книге «Святая Кровь и Святой Грааль».

Наконец, в обстоятельном труде, озаглавленном «Генезис» [sic], Дэвид Вуд комбинирует основательные геометрические расчеты с нумерологией, древнеегипетской мифологией, фрагментами тайных эзотерических учений и платоновскими рассказами об Атлантиде. Используя все эти данные как своего рода тест, он утверждает и приводит свидетельства того, что замок Ренн-ле-Шато хранит свидетельства о существовании исторической Атлантиды, а также некоей «сверхрасы» инопланетного происхождения, потомком которой и является род человеческий.

Что касается нас, то мы всегда диву давались, какая сила уводит столь многих людей в эфемерные сферы фантастики. Насколько мы понимаем, тайны, исследованием которых мы занимаемся, лежат исключительно в плане человеческой истории. Тот факт, что мы не располагаем их документальными объяснениями, еще не дает оснований переносить качественный скачок веры в некое иное измерение. Можно не сомневаться, что мы в процессе своих исследований никогда не найдем следов вмешательства в ход событий чьей-либо воли, кроме воли человека.

И то, что многим людям на планете так страстно хочется верить во вмешательство некоего сверхчеловеческого начала, будь то пришельцы из галактики или тайные учителя из Гималаев, является, на наш взгляд, лишним свидетельством современного кризиса смысла бытия. По мере того как традиционные религии и их догматические концепции продолжают неуклонно терять кредит доверия, люди стремятся отыскать следы присутствия «высшего» разума везде и во всем, даже в глубинах галактик. А раз так, то, чувствуя себя покинутыми богами прошлого, люди с панической поспешностью начинают фабриковать все новые и новые доказательства того, что «мы не одиноки во Вселенной». Именно эта переадресовка направления религиозного импульса в сферу научной фантастики служит объяснением невероятной популярности таких фильмов, как «Звездные войны» с их мистической, квазидаосской «Силой», или «Близкие контакты третьего рода». В них люди вновь и вновь упорно ищут внешнего решения проблем, для устранения которых следовало бы заглянуть в самих себя.

НЕВЕДОМЫЙ РЕДАКТОР

Как мы уже говорили, в целом ряде полученных нами писем содержались ценные фрагменты и крупицы информации. Предпринятое нами исследование этих фрагментов волею случая увлекло нас на весьма интригующую территорию, имеющую специфическую природу. Неудивительно, что наиболее интересный и скандальный корпус материалов мы получили именно от приоров Сиона или от источников, прямо или косвенно связанных с этим орденом.

Так, например, ближе к концу 1981 г. мы получили сразу несколько пакетов с документами от маркиза де Шеризи, близкого друга и доверенного лица Великого магистра приоров Сиона. Некоторые из материалов, присланных маркизом де Шеризи, имели чисто исторический интерес и касались весьма специфических событий и персонажей, упоминаемых в книге, работу над которой мы только что завершили. Но были там и материалы о более близких нам временах, вызывающие живой отклик у современников. Одной из таких тем были пергаменты, предположительно найденные Беранже Соньером в 1819 г. в церкви замка Ренн-ле-Шато. Нам доводилось слышать весьма противоречивые истории о том, какова дальнейшая судьба этих документов. И хотя впоследствии стало известно, что сам маркиз де Шеризи никогда их не видел, он, по крайней мере, оставил ценные ключи к их разгадке. Согласно Шеризи, ключи эти были оставлены ему неким весьма пожилым аристократом, графом Анри де Ленонкуром. Говоря о находке Соньера, Ленон-кур, по словам Шеризи, сказал буквально следующее:

«Соньер нашел их и никогда с ними не расставался. В феврале 1917 г. их получила по наследству его племянница, госпожа Монтазель. В 1965 г. она продала их международной лиге букинистов-антикваров. Она не знала, что одним из двух респектабельных юристов был капитан Рональд Стэнсмор из британской Интеллидженс Сервис, а другим — сэр Томас Фрезер, «высокопоставленный представитель» Букингема. Пергаменты Бланки Кастильской находятся сегодня в сейфах банка Ллойд. После выхода в свет статьи в «Дейли Экспресс», газете, тираж которой достигает 3 млн. экземпляров, практически все в Британии узнали о заявлении с требованием признать их права как потомков Меровингов, которое подали в 1955 и 1956 гг. сэр Александр Эйкман, сэр Джон Монтэгю Броклбэнк, майор Хью Марчисон Кловс и еще девятнадцать персон в контору П. Ф. Д. Фримана, королевского нотариуса».

По мере продолжения наших исследований все эти имена стали приобретать все большее значение и вес. Скоро стало очевидным, что Шеризи (и