Book: Записки о России генерала Манштейна



Записки о России генерала Манштейна

Записки о России генерала Манштейна

Записки о России генерала Манштейна

пер. М. И. Семевского

Часть первая

Глава I

Введение. - Начало царствования Петра II. - Могущество Меншикова. - Императрица Евдокия освобождена из заточения. - Обручение императора с княжною Меншиковой. - Отъезд герцога Голштейнского. - Интриги против Меншикова. - Падение Меншикова. - Происхождение Меншикова.

1727 г.

Пробыв большую часть моей жизни в России, я успел достаточно познакомиться с обычаями этой страны, выучиться русскому языку и быть свидетелем многих необыкновенных событий. Это побудило меня записать все, что произошло наиболее замечательного со дня кончины императрицы Екатерины по настоящее время.

Начинаю.

16 мая 1727 г. скончалась Екатерина (возведенная на престол пристрастием к ней Петра I), и преемником ее был Петр II, законный наследник этой обширной империи. Этот государь родился в 1715 г. от брака царевича с принцессою Вольфенбюттельской, и в момент вступления на престол ему было только 11 лет с половиною. Ввиду этого обстоятельства вторым пунктом своего завещания Екатерина учредила над молодым государем до достижения им 16-летнего возраста опеку регентства, которое составляли царевны, ее дочери Анна и Елизавета Петровны, герцог Голштейнский, муж Анны, принц Голштейнский, епископ Любский и жених Елизаветин, и Верховный совет, состоявший тогда из шести членов, а именно: из князя Меншикова, генерал-адмирала Апраксина, государственного канцлера графа Головкина, вице-канцлера графа Остермана, действительных тайных советников князей Дмитрия Михайловича Голицына и Василия Лукича Долгорукого. Это регентство только однажды собралось в полном составе, а именно в день кончины императрицы Екатерины: занятия его ограничились утверждением духовного завещания, которое через два же часа потом было нарушено. По завещанию требовалось положительно, что все дела решались не иначе как большинством голосов, но это не нравилось князю Меншикову; он хотел всем управлять один, распоряжаться по своему усмотрению, предоставляя другим только честь повиноваться его приказаниям. Ему не трудно было успеть в этом намерении, так как никто не смел ему противоречить, не подвергаясь гибели. Тотчас же после кончины Петра I Меншиков захватил власть в свои руки, и чтобы удержать ее за собою, он склонил императрицу Екатерину к принятию одной из дочерей его в супруги императору. В ее завещании есть об этом статья. В самый день кончины императрицы Меншиков перевел государя на жительство в свой дворец, для того чтобы никто не имел доступа к Е. В. без его, Менши-кова, позволения. Между тем герцог Голштейнский и министры радовались своей удаче чрез завещание императрицы Екатерины, давшей в их руки регентство; они воображали, что на их стороне будет лежать перевес голосов, так как во главе управления и председательницею совета была герцогиня. Однако Меншиков перехитрил их и заблаговременно принял свои меры.

В России есть обычай: при каждой перемене царствования или министерства давать свободу нескольким заключенным. Следуя этому обыкновению, Петр II приказал освободить свою бабушку, императрицу Евдокию Федоровну из рода Лопухиных. (В 1696 г. ПетрI развелся с нею и заключил ее в монастырь.) Император назначил ей приличный ее сану двор и приглашал ее в Петербург. Однако она предпочла остаться в Москве, потому что не любила новой столицы, да и министры, по-видимому, не хотели допустить ее вмешиваться в дела. Так она провела жизнь свою в уединении. Близкие родственники ее, Лопухины, тоже были вызваны из изгнания, в котором находились уже несколько лет. Эти милости были оказаны против желания Меншикова, по внушению некоторых членов Верховного совета, которым удалось расположить молодого государя в пользу бабушки и ее родственников и склонить его к требованию, чтобы они были освобождены из заточения. Все это не нравилось князю Меншикову, однако он не осмелился открыто противиться этим распоряжениям. Зато уж он сам не имел ни минуты покоя. Зная общую к себе ненависть, он ежеминутно страшился какого-нибудь неожиданного удара.

Еще в предыдущее царствование несколько знатных лиц составили было заговор против Меншикова. Хотели склонить императрицу, чтобы она удалила его от дел. Лица, вступившие в этот заговор, были все употреблены Петром I в деле царевича; опасаясь за это мщения Петра II, если он вступит на престол, они намеревались убедить Екатерину, чтобы она отправила его за границу для науки, но тайно решили в случае смерти Екатерины в его отсутствие исключить его от наследства и возвести на престол герцогиню Голштейнскую.

Дело происходило во время отсутствия Меншикова, находившегося в Курляндии. Опасаясь, как бы по возвращении он не уничтожил их замысла, они постарались и успели внушить императрице такое дурное о нем мнение, что ее величество подписала уже указ об аресте Меншикова на пути его в Петербург. Но по какому-то особенному для Меншикова счастию, граф Бассевич, первый министр герцога Голштейнского, находил, что нужно непременно вступиться за этого любимца; он успел склонить к тому своего государя, который и выпросил у императрицы прощение Меншикову. Возвратясь ко двору, Меншиков узнал о кознях своих врагов; приказал произвести розыскания, и все приверженцы голштейнского дома были арестованы и строго наказаны. Зять Меншикова, португалец по имени Девьер, также генерал Писарев были наказаны кнутом и сосланы в Сибирь, а имение их конфисковано. Действительный тайный советник Толстой да сын его и генерал Бутурлин и другие еще лица были отправлены в Сибирь. Граф Александр Нарышкин и генерал Ушаков сосланы в их поместья. Говорят, что граф Бассевич, слишком доверяясь Меншикову, передал ему слышанное им от некоторых знатных лиц уверение в их добром расположении к герцогине. Меншиков тотчас же воспользовался сообщением и пресек все их меры. Это чрезвычайно устрашило лица, которые еще оставались привержены голштейнскому двору, но в то же время исполнило их не только недоверия, но даже презрения к графу Бассевичу.

Меншиков не удовольствовался наказанием своих врагов; он хотел оставить память о том всей России и тем отнять у всякого охоту вредить ему и впредь. Вследствие этого Верховным советом был издан манифест, которым предостерегали вступать в опасные сношения, угрожая виновным еще строжайшим против прежних примеров наказанием. Этот указ подписан 6 июня, и в тот же день состоялось обручение молодого императора с дочерью князя Меншикова. Отец невесты воображал себя на верху блаженства. Только еще один план оставалось ему выполнить, после чего он мог считать себя вне всякой опасности, а именно: он хотел женить своего сына на великой княжне Наталии, сестре императора. Таким образом он надеялся передать русский престол своему потомству. План был ловко обдуман, однако не удался.

Между тем Меншиков пожаловал себя в генералиссимусы сухопутных и морских сил. Одни только герцог и герцогиня Голштейнские возбуждали его подозрения; он опасался, как бы не образовалась в пользу герцогини партия, которая могла разрушить его великие, обширные замыслы. Полагая, что, напротив, если они будут принуждены уступить ему поле битвы, то уже никто не осмелится бороться с ним, Меншиков вдруг перестал их щадить. Делая им всяческие затруднения, он заставил их, наконец, выехать из России. Но отъезд их не уменьшил числа его врагов; вся нация уже успела возненавидеть его.

Меншиков постарался окружить императора своими приверженцами, людьми, обязанными ему своим счастьем. Тем не менее доступ к государю имели многие лица, принадлежавшие к тем старинным фамилиям, которых Меншиков не пощадил. Скорбя об изгнании своих родственников, эти лица не упускали случаев обратить внимание молодого государя на самовластные действия Меншикова, на его надежды упрочить свою власть через брак императора с его дочерью, так же как и на то, что, судя по его честолюбию, он, пожалуй, вздумает завладеть и престолом. Императора просили не выдавать тайны, что он и обещал, скрывая покуда свои намерения до первого удобного случая. Случай этот представился по легкомыслию или ужасной неосторожности самого Меншикова.

Не помню, по какому случаю цех петербургских каменщиков поднес императору в подарок 9000 червонцев. Государю вздумалось порадовать ими сестру, и он отправил к ней деньги с одним из придворных лиц. Случилось последнему повстречаться с Меншиковым, который спросил его, куда он несет деньги. На ответ придворного Меншиков возразил: “Государь, по молодости лет, не знает, на что следует употреблять деньги, отнесите их ко мне, я увижусь с государем и поговорю с ним”. Хорошо зная, как опасно противиться воле князя, придворный исполнил его приказание.

На другое утро царевна Наталия, по обыкновению, пришла навестить брата. Только что она вошла к нему, как государь спросил ее: разве не стоит благодарности его вчерашний подарок? Царевна отвечала, что не получала ничего. Это рассердило императора. Приказав призвать придворного, он спросил его, куда девались деньги, которые ему ведено было отнести к княжне. Придворный извинялся тем, что деньги отнял у него Меншиков. Это тем более раздражило государя. Он велел позвать князя и с гневом закричал на него, как смел он помешать придворному в исполнении его приказания. Не привыкший к такого рода обращению, князь был поражен как громом. Однако он отвечал, что, по известному недостатку в деньгах в государстве и истощению казны, он, князь, намеревался сегодня же представить проект более полезного употребления этих денег, и прибавил: “А если вашему величеству угодно, то не только прикажу возвратить эти девять тысяч червонцев, но даже дам из собственной своей казны миллион рублей”. Государь не удовольствовался этим ответом. Топнув ногой, он сказал: “Я покажу тебе, что я император и что я требую повиновения”. Затем, отвернувшись, ушел; Меншиков пошел за ним и так упрашивал его, что он на этот раз смягчился; но мир продолжался недолго.

Спустя несколько дней Меншиков опасно заболел, чем и воспользовались его враги для окончательной его гибели. Князья Долгорукие, в особенности князь Иван, в то время уже входивший в большую милость, совершенно погубили его в мнении государя. Все эти козни были известны Меншикову, так же как и потеря его значения, но он надеялся не сегодня-завтра войти в милость и произвести впечатление на императора своим обычным повелительным тоном.

По выздоровлении своем Меншиков сделал другую ошибку. Вместо того чтобы отправиться в Петергоф, куда переехал двор во время его болезни, он поехал в Ораниенбаум, загородный дворец свой, в восьми верстах от Петергофа. У него тут строилась церковь, которую он хотел освятить. На эту церемонию приглашены были император и весь двор. Но так как врагам Меншикова недаром грозила месть его в случае примирения его с государем, то они научили последнего отказаться от приглашения под предлогом нездоровья, что он и сделал. Меншиков, однако, еще не видел в этом доказательства совершенной немилости; он снова поступил неосторожно, заняв во время церемонии место в виде трона, предназначенное для императора. И это обстоятельство выставили на вид его враги и тем довершили его погибель.

Вечером того же дня Меншиков поехал в Петергоф, но не застал там императора, которого увезли на охоту. Обратившись к Остерману, он завязал с ним резкий и грубый разговор. Этот день и следующий Меншиков остался в Петергофе, но император не возвращался туда. Между тем, встречая всюду холодное выражение лиц, Меншиков решился возвратиться в Петербург, может быть в той уверенности, что там он будет грознее, нежели в среде придворной. Действительно, прибыв в столицу, он, вместо того чтобы разыгрывать роль впавшего в немилость царедворца, напротив, все утро провел в посещении коллегий и в отдаче разных приказаний; особенно занялся он распоряжениями для приема императора в своем дворце, полагая, что государь по-прежнему будет жить у него по возвращении своем в город. Но около полудня приехал генерал Салтыков с приказанием взять из дома Меншикова царскую мебель и перенести ее в летний дворец. Это сразило князя как громом, он совершенно потерялся, особенно когда, в довершение удара, ему возвратили мебель его сына, который по должности обер-камергера жил при государе.

В своем смятении он худо сделал, что распустил по квартирам свой Ингерманландский полк, который он расставил было для своей безопасности близ своего дворца на Васильевском острове (Васильевский остров составляет часть города Петербурга. Петр I подарил его даже весь Меншикову, но потом взял его обратно, полагая выстроить на нем весь Петербург; но план этот не состоялся. - Примеч. авт.). Этот полк, которого Меншиков считался полковником с самого начала его образования, был вполне ему предан, и то верно, что он внушал немало уважения врагам князя.

На другой день император возвратился в Петербург. Снова послан был генерал Салтыков с объявлением Меншикову, что он арестован. Жена его и дети поспешили в летний дворец, чтобы броситься к ногам императора, но их не допустили до него.

Между тем князя уверили, что его лишают только должностей, но имущества его не тронут и ему дозволят провести остаток жизни в Раненбурге, хорошеньком городке на границе Украины, им же построенном и даже несколько укрепленном. Пока князь оставался в Петербурге, ему не мешали распоряжаться своим имением, так что когда он выехал отсюда, то по обозу его нельзя было заключить, что едет опальный вельможа. С ним ехало все его семейство и большое число слуг. По всему обращению с ним в первые дни путешествия казалось, что ему не желали большого зла. Когда же он прибыл в Тверь, город, лежащий на пути из Петербурга в Москву, то нашел там повеление наложить печати на все его имущество с оставлением ему только необходимого. Стражу его удвоили и стали внимательнее наблюдать за ним в дороге.

Едва прибыл он в Раненбург, как ему подали кипу бумаг с обвинениями против него, и по следам его ехали лица, назначенные судить его. Его приговорили к ссылке в Березове, самом отдаленном местечке Сибири. Жена его, лишившись зрения от слез, умерла в дороге, остальное семейство провожало его до места ссылки. Он перенес свое несчастье с твердостью, которой в нем не предполагали, и из худосочного, каким он был прежде, стал здоровым и полным. На его содержание было назначено по десяти рублей в день; этой суммы было так достаточно, что сверх собственных нужд он мог откладывать из нее на расходы для постройки церкви, над которой сам и работал с топором в руке. Умер Меншиков в ноябре месяце 1729 г. от прилива крови, так как во всем Березове не нашелся человек, который сумел бы пустить ему кровь.

О происхождении Меншикова существует общее мнение, что он сын крестьянина, отдавшего его в учение пирожнику в Москве, и что он, распевая, разносил по городу пироги, что он был замечен Петром I и понравился ему своими ловкими и острыми ответами. Царь отдал его в услужение Лефорту, а от него взял к себе и мало-помалу составил его счастье.

Другие же утверждают, будто отец Меншикова находился на военной службе при царе Алексее Михайловиче, а сам Меншиков служил конюхом при дворе царя, так как очень часто дворяне служили при царских конюшнях. Петр I, часто обращаясь к Меншикову, заметил остроумие в его ответах и поэтому перевел его из конюшни на службу при своей особе; открыв затем большие дарования в Меншикове, Петр в течение немногих лет возложил на него высшие государственные должности.

Я всегда находил первое мнение более близким к правде. Несомненно верно, что Меншиков низкого происхождения; он начал с должности слуги, после чего царь взял его в солдаты первой регулярной роты, названной им потешной. Отсюда уже царь взял его к себе, оказывая ему полное доверие, так что во многих случаях Меншиков управлял Россией так же деспотически, как сам государь. Однако в последние годы царствования Петра I значение Меншикова заметно умалилось; полагают даже, что если бы жизнь этого государя продлилась еще несколько месяцев, то произошли бы снова большие перемены при дворе и в министерстве.

Из следующего изображения Меншикова каждый может заключить, какие качества брали у него верх: дурные или хорошие.

Меншиков был сильно привязан к царю и сочувствовал его правилам относительно просвещения русской нации. С иностранцами, если только они не считали себя умнее его, он был вежлив и любезен. Он также не трогал русских, умевших гнуть спину. С низшими обращался кротко и никогда не забывал оказанной услуги. В самых больших опасностях обнаруживал всю надлежащую храбрость и, раз полюбив кого-нибудь, становился его усердным другом.

С другой стороны, честолюбие его было безмерно; ни выше себя, ни равного он не терпел, а тем более человека, который вздумал бы превзойти его умом. Алчности был ненасытной и враг непримиримый. В уме у него не было недостатка, но отсутствие воспитания сказывалось в его грубом обращении. Любостяжание его часто производило неприятные для него столкновения с Петром I, который не один раз подверг его произвольному штрафу. Несмотря на то, после его заточения у него найдено до трех миллионов рублей как наличными деньгами, так серебряной посудой и драгоценными камнями. Меншиков имел сына и двух дочерей. Из них бывшая невеста императора скончалась при жизни отца; другая в царствование императрицы Анны вышла замуж за Густава Бирона, брата Курляндского герцога. Она умерла в начале 1737 г. Сын Меншикова служил майором в гвардии. Пока отец его был в счастии, все находили его умным, хотя в то время он был еще очень молод; но со времени опалы и смерти отца находят, что едва ли кто во всей России глупее его. Из ничтожества возвысившись до высших степеней, Меншиков мог бы с честью окончить свое поприще, если бы не увлекло его честолюбие до притязания возвести свое потомство на русский престол. Это тот самый камень преткновения, о который разбились, подобно ему, все следовавшие за ним любимцы, как это окажется далее.



Глава II

Князья Долгорукие заступают место Меншикова. - Отъезд императора в Москву для коронования. - Интриги против Долгоруких. - Волнение украинских казаков и сведения об этом народе. - Запорожские казаки. - Донские казаки. - Кончина сестры императора. - Император влюбляется в княжну Долгорукую. - Император объявляет о своем намерении жениться на княжне Долгорукой. - Болезнь и кончина императора. - Княжна Елизавета, невеста принца Голштейнского. - Интриги князей Долгоруких во время болезни и после смерти императора.

1727-1730 гг.

По завещанию Екатерины Петр II должен был находиться под опекою регентства. Не находя это удобным для себя, Меншиков один захватил всю власть и правил всем один. После его падения не было уже и речи о регентстве: император хотел управлять непосредственно от своего имени. Каждая из старинных фамилий надеялась преимущественно перед другими заслужить доброе расположение к себе государя. Лопухины и Салтыковы, как близкие родственники императора, ожидали, что этого одного будет достаточно для получения первых мест. Но и те и другие обманулись. Князья Долгорукие, из которых некоторые по должности своей стояли близко к его величеству, тотчас же сумели воспользоваться случаем и сразу захватили, так сказать, все пути к императору.

Князь Иван (сын Алексея Долгорукого, действительного тайного советника и дядьки императора) был красивый молодой человек и живого характера. Ему часто случалось беседовать с молодым государем, который полюбил его и наконец так к нему привязался, что не мог ни минуты оставаться без его общества. Долгорукие не упустили воспользоваться этою привязанностью и стали во главе всех дел. Спустя несколько времени после ссылки Меншикова все семейства, сосланные им некогда в Сибирь по делу царевича, были вызваны оттуда обратно и конфискованные их имения были им возвращены.

Немедленно после смерти Екатерины император пожелал ехать в Москву для коронования, но Меншиков всегда тому препятствовал, опасаясь, что в Москве он не мог бы так держать государя на своих глазах, как в своем доме в Петербурге, а враги князя как раз могли бы найти удобный случай погубить его. Теперь же, когда Меншиков был удален, отъезд в Москву был назначен в январе 1728 г. - 20-го числа этого месяца двор выехал из Петербурга, но на дороге император заболел корью, что заставило его на две недели остановиться в Твери; не ранее 15 февраля мог совершиться торжественный въезд его в Москву.

С крайней завистью смотрела остальная знать на сильное влияние Долгоруких. Но как ни приводили в действие разные пружины, влияние это не успевали уничтожить.

7 апреля к одним из московских ворот подкинуто было безымянное письмо с надписью на конверте, что содержание его чрезвычайной важности для государства. В этом письме с пространными подробностями оправдывали образ действий Меншикова и в то же время старались внушить недоверие к тогдашним министрам и любимцам. Однако этот случай только усилил влияние Долгоруких, заставя их, впрочем, быть еще осторожнее прежнего.

Князь Иван внимательно изучал наклонности своего государя. Стараясь каждый день доставлять ему новые удовольствия, он этим приобрел полное и исключительное к себе доверие молодого Петра, который пожаловал его в обер-камергеры и дал ему андреевскую ленту. Между тем этот же князь резким обращением и пренебрежением ко всем увеличивал число своих врагов.

Постигшая императора в августе болезнь встревожила все государство. Опасались за его жизнь, так как горячка, в которую он впал, была очень сильная. Однако на этот раз он избежал смерти. Недруги любимца тотчас же отнесли на его ответственность эту болезнь, уверяя императора, что его заставляют делать слишком много движения и от недостатка в отдыхе силы его слабеют; если он не переменит своего образа жизни, здоровье его окончательно расстроится.

В сущности, эти лица были правы. У императора была страсть к охоте, но Алексей Долгорукий, отец любимца, вместо того чтобы дозволять ему предаваться ей умеренно, напротив, заставлял его по целому дню, а иногда и по нескольку дней кряду рыскать по полям, от чего молодой государь сильно уставал и разгорячался. Телосложение его было так нежно, что ему трудно было привыкнуть к усиленному движению - в столь раннем возрасте.

Приблизительно около этого времени что-то зашевелились украинские казаки. После бунта Мазепы они так были принижены Петром I, что при жизни его не смели выходить из его власти. Зато теперь несовершеннолетие Петра II показалось им временем удобным, и они начали волноваться. Однако этой попытке был вскоре положен конец. Посланы были войска; самых богатых казаков и самых беспокойных схватили и сослали в Сибирь. Остальные просили помилования, которое и получили, но все-таки они должны были отправить в Москву многочисленную депутацию для исходатайствования им прощения. Во главе ее находился гетман, т.е. князь их. Мало того, ручательством их верности должны были служить оставленные ими заложники. В настоящее время нет надобности строго наблюдать за ними. После недавней войны с турками они так обессилены, что не скоро в состоянии будут снова восстать.

Про этот народ, может быть, мало знают. Поэтому я скажу о нем несколько слов.

Казаки разделяются на несколько категорий; известнейшие из них: донские, запорожские и украинские. Я говорил о последних. Они обитают Украину, или так называемую Малую Россию - бесспорно, один из прекраснейших краев в Европе. Одна половина принадлежит Российской империи, другая - Польше; обе доли разделяет река Днепр, или Борисфен, служа в то же время обоюдной границей. В прежнее время казаки были независимый народ. Происхождение их одинаковое с поляками, но веру исповедуют греческую. Когда этот народ не был разъединен, он мог поставить в поле полтораста тысяч человек; все они служат на коне. Казаки долгое время находились под покровительством Польской республики и оказали ей важные услуги в войне с турками.

Когда же поляки вздумали поступать с ними как с рабами, они взбунтовались под предводительством гетмана Хмельницкого, который отдал себя под покровительство Порты, тому около ста лет. Спустя несколько лет, по смерти уже Хмельницкого, преемник его, Дорошенко, отдался России. Это было поводом к войне, которая кончилась разорением города Чигирина, в то время столицы Украины, около 1674 г. В первые годы затем они сохранили все свои привилегии и управлялись выбранным из своей среды гетманом. Когда же гетман Мазепа перешел на сторону шведского короля Карла XII, Петр I поставил этот беспокойный народ в такое положение, что у него была отнята всякая возможность выйти из-под власти царя. В настоящее время он почти не имеет привилегий и страна его считается завоеванным краем. После смерти в 1734 г. последнего гетмана, Даниила Апостола, казаки не имели уже права избрать себе другого гетмана. Над ними поставлено русское правление, имеющее пребывание в Глухове. Теперь они могут выставить в поле до 22000 человек конных. В последнюю войну с турками они на то только и были полезны русской армии, что увеличивали численность войска, и нельзя отрицать, что старинное их мужество совершенно исчезло. Во время последних походов они почти не исполняли другой службы, кроме подвоза припасов на армию.

Запорожские казаки обитают на островах Борисфена, или Днепра, и [занимают] небольшой край земли в стороне Крыма за порогами реки. Это смесь всякого народа, большая часть русские, поляки и украинские казаки. Они находились под покровительством когда турок или крымских татар, когда России. Если не ошибаюсь, они вновь покорились России после 1734 г.; до того они были в союзе с Портой со времени прибытия Карла XII в Бендеры.

Их вождь или начальник их республики называется кошевым атаманом; выбрав его из своей среды, они повинуются ему слепо столько времени, сколько им вздумается. Как скоро же он не может на них угодить, они отставляют его от должности без всяких формальностей и выбирают другого. С тех пор как они покорились России, не было у них начальника, которого не утвердило бы в этом звании глуховское правление; а главная причина частой смены кошевых, как справедливо полагают, то обстоятельство, что русский двор обязан каждому вновь избираемому кошевому дарить по семи тысяч рублей, которые кошевой обыкновенно делит между значительнейшими лицами из казаков в видах задобрить их. Очень часто кошевой находится в своей должности только несколько месяцев, после чего его отставляют и он становится наравне с простыми казаками. Бывали даже случаи, что убивали кошевых только потому, что они не понравились большинству. В военное время двор выдает им жалованье и во время походов снабжает припасами. У этих казаков только один секретарь, или скорее писарь, который один имеет право писать и получать письма. Если бы кто другой вздумал вести какую-либо переписку, его немедленно казнили бы смертью, хотя бы то был сам кошевой. Когда же к кому-либо из казаков приходит письмо, то его несут к писарю, который читает его вслух перед старшинами. Число войска, которое казаки могут поставить в поле, неопределенно. В последнюю войну с турками казаки доставили русской армии 8000 человек конных. Впрочем, если они употребят все свои усилия, они могут выставить от 12000 до 15000 людей.

У них странные обычаи. Ни одному запорожскому казаку не дозволено иметь жену в пределах их края. Если же кто женат, того жена должна жить в соседнем крае, где казак может от времени до времени навещать ее, и то так, чтобы не проведали о том старшины. Всякий волен выйти из среды их, если ему там не живется, и не обязан предупреждать о том кого бы то ни было. На его место придет посторонний, и он записывается в казаки без дальних околичностей, а только объявляет согласие свое подчиняться их обычаям и законам. Вот отчего они никогда не могут в точности определить свои силы. Все их общество делится на разные артели, и все находящиеся налицо в их станице казаки обязаны обедать и ужинать в общественных столовых. Они не терпят присутствия женского пола даже при посторонних, которые у них бывают. Во время войны русских с турками запорожцы допустили гарнизон регулярных войск в свою станицу, называемую Сечь, а эта станица не что иное, как укрепленная деревня. Начальствующий над гарнизоном подполковник Глебов вызвал к себе жену. Не успела она приехать, как толпа казаков окружила дом Глебова, требуя выдачи им женщин, которые там были, с тем чтобы каждый мог ими воспользоваться. Много стоило Глебову труда успокоить толпу, и то с помощью нескольких бочек водки. Но в то же время он должен был отправить жену обратно в предупреждение нового смятения.

Наказания у них так же странны, как их образ жизни. Они отъявленные воры и разбойники; но осмелься только кто украсть малейшую вещь у своего товарища, его привязывают к столбу на площади станицы, ставят подле него штоф водки, хлеб и несколько дубин. Каждый прохожий вправе задать ему столько палок, сколько ему угодно, после чего может дать ему выпить водки и поесть хлеба. В этом положении судьи оставляют виновного столько времени, сколько им заблагорассудится, иногда до пяти суток. Если после такой пытки он останется в живых, то снова вступает в свое общество. Вся эта вольница состоит из одних воров и бродяг, живущих грабежом как в мирное, так и в военное время. Гайдамаки, опустошающие Польшу, не что иное, как запорожские казаки. Русский двор не в силах помешать этим беспрерывным набегам - напротив, он принужден щадить запорожцев, чтобы они не изменили ему.

Донские казаки обитают местность между рекою Доном, древним Танаисом, и притоком его Донцом. Земля у них хорошая, есть несколько красивых городов и больших сел. Их столица называется Черкасск. Эти казаки по происхождению русские крестьяне, бежавшие сюда от своих господ, у которых жизнь казалась им слишком тяжкой. Здесь они образовали республику и впоследствии добровольно отдались под покровительство России. Двор относится к ним с кротостью и осторожностью. Эти казаки отличные воины. Они в состоянии поставить в поле до 15000 человек конных. Россия пользуется ими с большою выгодой против турок и кубанских татар. Их начальник, или глава республики, называется войсковым атаманом и выбирается из числа знатнейших должностных лиц своей среды, но необходимо при этом утверждение двора.

Возвращаюсь к истории императора. Ему очень нравилась Москва, так что он и не помышлял о возвращении в Петербург. Старинные русские были очень довольны этим; они ненавидели Петербург, стоивший им порядочной доли их богатства.

В начале декабря великая княжна Наталья, сестра императора, захворала и 14-го числа того же месяца скончалась. Все знавшие великую княжну согласны в том, что она подавала большие надежды и была умна не по летам. Она скончалась 14 лет и 4 месяцев от рождения. Утверждают, будто она часто выговаривала брату, что он слишком предается удовольствиям, и давала ему заметить, что Долгорукие такие же деспоты, каким был ненавистный Меншиков. Но, по молодости лет не способный управлять собою и весьма довольный доставляемыми удовольствиями, юный государь не обращал внимания на слова сестры. Он совершенно отдался Долгоруким; все от них зависело, и без их согласия никто не смел приближаться к императору.

Давно уже князь Иван Долгорукий старался устроить брак императора со своею сестрой, и это отчасти удалось ему. Катерина Долгорукая, не будучи совершенной красавицей, была очень хорошенькая девушка; росту выше среднего, стройная; большие голубые глаза ее смотрели томно. Сверх того, она не была лишена ни ума, ни образования. В эту-то княжну страстно влюбился Петр II. Государь часто ездил в имения своего любимца и там охотился, и в одно из этих путешествий Долгорукий дал завтрак государю в своей подмосковной деревне, пригласив туда и сестру свою. Он представил ее императору, который тут же решился жениться на ней.

19 ноября его величество объявил о своем намерении в присутствии всего совета. Спустя несколько дней государь приказал уведомить иностранных послов и всех имевших приезд ко двору, чтобы они явились с поздравлением. 30-го того же месяца во дворце Лефорта, где жил в то время император, происходило обручение с большою церемонией. Княжну привозили во дворец в придворном экипаже, а Новгородский митрополит отправлял богослужение. После этой церемонии государь и его невеста снова принимали поздравления от двора и иностранных министров. Конец 1729 г. и начало 1730 г. были рядом праздников и увеселений. Долгорукие воображали, что преодолели все препятствия, и располагали через несколько дней сыграть свадьбу императора, после чего нечего было им опасаться врагов и их козней. Но они обманулись в своих надеждах.

17 января император заболел оспой. Невежество врачей, принявших оспу за горячку, и излишняя живость самого государя были причиной его смерти. Он открыл у себя окно в то время, когда оспа стала высыпать; она скрылась, и затем последовала смерть 29 января по старому стилю, похитив государя во цвете лет.

Царствование Петра II продолжалось только 2 года и девять месяцев; несмотря на то что государь этот умер в очень молодых летах, весь народ много жалел о нем. Русские старого времени находили в нем государя по душе, оттого что он, выехав из Петербурга, перевел их в Москву. Вся Россия до сих пор считает его царствование самым счастливым временем из последних ста лет. Государство находилось в мире со всеми соседями; служить в войсках никого не принуждали, так что каждый мог спокойно наслаждаться своим добром и даже умножать его. За исключением некоторых вельмож, завистливо смотревших на могущество Долгоруких, вся нация была довольна; радость отражалась на всех лицах; государственная казна обогащалась, и Москва начала поправляться от разорения, причиненного ей пристрастием Петра I к Петербургу. Только армия да флот приходили в упадок и погибли бы, вероятно, вконец, если бы царствование это продолжалось в этом виде еще несколько лет.

По причине нежного возраста покойного государя трудно определить, каков был его характер. Впрочем, общий голос говорил, что сердце у него было доброе, ум живой и проницательный и отличная память. Слышанное им один раз уже затвердевалось в его памяти. Если бы при этих природных дарованиях дано ему было иностранное образование, нет сомнения, что из него вышел бы со временем великий государь. Петр I поручил воспитание его венгерцу по имени Секан, бывшему наставнику молодых графов Нарышкиных, но так как это семейство было сослано незадолго до смерти Екатерины, то и наставник должен был отправляться с ним. Императрица назначила воспитателем к Петру графа Остермана, а дядькой - князя Алексея Долгорукого. На Остермана возложено было преимущественно наблюдение за обучением; он исполнил эту обязанность со всем возможным старанием, насколько ему самому в этом не мешали и насколько позволяли ему другие возложенные на него дела.



Я позабыл упомянуть выше, что в завещании Екатерины заключалась также статья о браке цесаревны Елизаветы Петровны с принцем Голштейнским, епископом Любским, который находился в Петербурге уже несколько месяцев, и о выдаче ей в приданое 300000 рублей. Но брак этот не состоялся по случаю смерти жениха, заболевшего 22 мая 1726 г. и умершего 1 июня. Этот принц был брат принцессы Цербстской и ныне царствующего шведского короля, и таким образом он приходился бы дядей теперешней великой княгине.

Говоря об этом предположенном браке, кстати упомянуть о двух других брачных проектах, задуманных для той же царевны. Первый из них возник еще при жизни Петра I и метил на французского короля Людовика XV. Одни уверяют, будто Петр сделал предложение об этом союзе сам, но французский двор будто отклонил его. Другие же утверждают, что герцог-регент и французское министерство охотно бы содействовали этому плану и французскому министру в Петербурге, г-ну Кампредону, было поручено вести о том переговоры, но многие другие дворы, находя в этом союзе невыгоды для себя, интригами своими расстроили дело. По второму проекту, уже в царствование Петра II, имели в виду прусского принца крови, маркграфа Карла, но я не знаю, почему этот брак не состоялся.

В царствование же Петра II впервые через Ладожский канал прошли суда. Это то великое сооружение, которое начал Петр I с целью содействовать торговле центра его империи с Балтийским морем. Так как я буду еще иметь случай говорить об этом канале, то распространюсь о нем ниже.

Во все время царствования Петра II Россией управляли только Меншиков да Долгорукие. Первого ненавидело все государство за притеснение старинных фамилий и за безмерное честолюбие. Заменившие его в милости и власти князья Долгорукие переняли и его пороки, и конец их был еще трагичнее первого.

Долгоруких обвиняли в том, что они от всех скрывали болезнь императора до последней возможности, когда же увидели, что ему уже не встать, они сочинили завещание, которым обрученная невеста императора объявлялась императрицей и наследницей государства. Князь Иван подписал завещание от имени императора, так как и при жизни государя он привык уже подписываться за него, по его приказанию.

Лишь только Петр II закрыл глаза, как князь Иван вышел из комнаты и, со шпагой наголо, закричал: “Да здравствует императрица Катерина!” Но так как на этот возглас никто не отвечал, то он увидел тщетность своего плана, вложил шпагу в ножны, отправился домой и сжег завещание.

Очень многие уверяют, что никакого завещания не существовало, что это измышлено недругами Долгоруких с целью погубить их. Но так как в манифестах, изданных против этих князей, именно включено это завещание как один из главных предметов обвинения, то я и счел нужным упомянуть о том. Впрочем, это обстоятельство о выходе князя Ивана со шпагой в руке совершенно верно. Оно сообщено мне человеком, достойным доверия и к тому же принадлежащим к семейству Долгоруких. Вполне верно и то, что если бы в самом этом семействе не происходили ссоры, то княжна Катерина непременно вступила бы на престол. Но несогласие, господствовавшее между старшими членами семейства, повело к гибели их всех.

Глава III

Заседание совета и избрание Анны. - Условия, на которых избрана императрица Анна. - Болезнь графа Остермана. - Царевна Елизавета имела возможность вступить на престол. - Граф Ягужинский предупреждает императрицу о заключениях совета. - Приезд императрицы в Москву. - Императрица объявляет себя государынею самодержавною.

1730 г.

После смерти императора в одной из комнат дворца Лефорта, местопребывания Петра II в последние месяцы его жизни, собрались Верховный совет, Сенат и главные генералы армии, находившиеся в Москве. Государственный канцлер граф Головкин объявил собранию о кончине императора; после него князь Дмитрий Михайлович Голицын встал и сказал: “Так как со смертию Петра II потомство Петра I пресеклось в мужской линии, а между тем Россия страшно пострадала от деспотической власти, чему содействовали иностранцы, в большом числе привлеченные в страну Петром I, то следует верховную власть ограничить полезными законами и поручить императрице, которая будет избрана, царствование не иначе, как под некоторыми условиями”.

Князь спросил, все ли собрание принимает предложение, и все дали свое согласие без малейшего противоречия. Затем князь Василий Лукич Долгорукий предложил вдовствующую герцогиню Курляндскую, объясняя это тем, что если короне приходится перейти в женское поколение, то справедливость требует отдать предпочтение дочерям царя Иоанна, старшего брата Петра I, а не дочерям последнего, и что герцогиня Мекленбургская (Герцогиня Мекленбургская в то время уже несколько лет проживала в Москве. Она разошлась со своим супругом в 1719 г. и возвратилась в Россию. - Примеч. авт.) хотя и старшая, однако надобно иметь в виду, что она находится в замужестве за иностранным принцем, тогда как герцогиня Курляндская в настоящее время вдовствует и ей только тридцать шесть лет, так что она может вторично сочетаться браком и дать наследников престолу.

Истинная же причина, почему предпочтение дано герцогине Курляндской, была та, что она находилась в ту пору в Митаве и самая эта отдаленность позволяла устроить на досуге республиканскую форму правления.

По соглашении всех голосов решено было, что вся власть будет принадлежать Верховному совету, состоявшему из семи лиц (в этом числе большинство составляли Долгорукие и их родственники), и собрание постановило следующие условия.

1) Императрица Анна будет управлять не иначе как согласно с заключениями Верховного совета.

2) Она не будет ни объявлять войны, ни заключать мира.

3) Она не будет налагать новых податей, ни раздавать важных должностей.

4) Не будет казнить смертию дворянина без явной улики в преступлении.

5) Не будет конфисковывать ничьего имущества.

6) Не будет располагать казенными землями, ни отчуждать их.

7) Не вступит в брак и не изберет себе преемника без соглашения по этим предметам Верховного совета.

Собрание назначило трех лиц для объявления императрице о призвании ее на престол и для предложения ей условий, на которых ей следовало царствовать. Депутатами были: от Верховного совета - князь Василий Лукич Долгорукий; от Сената - князь Михаил Голицын; от дворянства - генерал-лейтенант Леонтьев. Депутатам поручено было предложить императрице, чтобы она подписала вышеозначенные статьи и не брала бы с собою в Москву своего любимца, камер-юнкера Бирона.

Граф Остерман, не покидавший ни на минуту императора во время его болезни, как только он скончался, уехал к себе усталый и сказался больным, чтобы не участвовать в собрании совета и Сената, хотя он был вице-канцлером империи. Благодаря этим своевременным болезням, Остерман так долго держался в этой империи.

Несмотря на распоряжения Верховного совета, царевна Елизавета была бы императрицей, если бы она в первые минуты послушалась совета своего доктора, ныне графа Лестока. Как скоро Лес-ток узнал о кончине императора, он вошел в спальню царевны, спавшей в то время, разбудил ее, стал ее уговаривать собрать гвардию, показаться народу, ехать в Сенат и там предъявить свои права на корону. Но она никак не соглашалась выйти из своей спальни. Может быть, в то время она еще не имела достаточной твердости для исполнения такого великого предприятия. Впоследствии, как мы видели, она приобрела больше смелости. Но в то время она предпочитала свои удовольствия славе царствовать, и очень вероятно, что и впоследствии не подумала бы вступить на престол, если бы ее не тревожили в царствование Анны, а оставили бы жить спокойно по-своему. В это же время партия ее была почти бессильна; некоторые из вельмож империи открыто говорили, что Елизавета слишком молода для сана императрицы и что ее больше занимают удовольствия, нежели необходимые заботы о правлении.

Распорядившись, чтобы вся армия принесла присягу служить императрице не иначе как совместно с советом, члены этого учреждения думали, что этим они достаточно оградились от деспотического правления. До распущения собрания последовало еще запрещение под страхом смерти уведомлять новую императрицу о том, что было обсуждено и решено собранием. Только через депутатов государыня должна была узнать о своем избрании и об условиях, при которых она должна вступить на престол. Несмотря на то, генерал-поручик граф Ягужинский в ту же ночь отправил своего адъютанта Сумарокова в Митаву известить обо всем императрицу. Он ей писал, прося ее выехать из Митавы немедленно после данной депутатам аудиенции, принять все условия, какие ей будут предложены, и довериться его советам, а он между тем до прибытия ее в Москву постарается увеличить ее партию, которая не удовлетворяется правлением совета; что великий канцлер граф Головкин уже на ее стороне, так что когда ее величество приедет в Москву, все окончится по ее желанию.

Все дороги, идущие от столицы, так зорко стерегли, что Сумарокову стоило немало труда пробраться. Прохожих обыскивали, нет ли при них писем. Однако Сумароков так искусно перерядился, что его не узнали и пропустили. Таким же опасностям подвергался он на границе Курляндии у караулов, которым ведено было задерживать всякого, кто прибыл бы по московской дороге. Он сделал большой объезд и, несмотря на препятствия, благополучно прибыл в Митаву. По милости всех этих задержек в дороге он едва успел передать императрице свои депеши, как приехали депутаты и стали просить аудиенции.

Не знаю, какими путями князь Долгорукий узнал, что из Москвы приезжал посланный и имел свидание с императрицей до депутатов. Он приказал разыскивать его и, слыша, что посланный уже отправился обратно, послал за ним в погоню; его и привезли обратно в Митаву. Господа депутаты избили его, велели заковать в железа и отправить в Москву, где и Ягужинский был арестован и заключен в тюрьму.

Были люди, которые ставили в вину императрице выдачу Сумарокова депутатам, которым она открыла и причины, почему он был послан к ней. Я в этом постоянно сомневался. Однако справедливо и то, что во все время царствования Анны Сумароков оставался без должности и жил в нищете.

Императрица без труда согласилась подписать все, что ей представлено было от имени Верховного совета, не противоречила требованию оставить любимца своего в Митаве и распорядилась немедленным отъездом.

20 февраля императрица прибыла в село Всесвятское, в четырех верстах от Москвы, где она пробыла пять дней. Тотчас по ее приезде члены совета с великим канцлером во главе отправились туда. Последний поднес императрице на золотом блюде андреевскую ленту со звездой. Увидев орден, императрица сказала: “Да, ведь я и забыла надеть его”. Она взяла ленту и просила кого-то из окружающих надеть на нее, не допуская до этого никого из членов Верховного совета; когда же великий канцлер вздумал сказать ей речь, она велела ему замолчать. В тот же день она произвела в подполковники гвардии Преображенского полка графа Салтыкова, близкого родственника царицы-матери. Вот первые ее меры по вступлении на престол.

Судя по ее действиям в первые дни по прибытии в Москву, многие члены совета и Сената полагали, что императрица вполне удовлетворена ограничениями, положенными самодержавию. Она снова подписала все, чего требовал Верховный совет, показывая вид, что охотно покоряется всем условиям. Но втайне она действовала иначе. Оставленный было в Митаве, по требованию совета, любимец ее прибыл в Москву. Она употребляла всевозможные средства, чтобы составить себе большую партию. Гвардию старалась задобрить щедрыми подарками, которые раздавала офицерам, стоявшим каждый день на карауле при ее особе. Словом, она не упускала ничего, что вело ее прямо к цели, а цель эта была - возбудить несогласие между членами Верховного совета.

Все удалось ей по желанию. Им дали понять, что князья Долгорукие и их родственники одни извлекут пользу из ограничения могущества императрицы, что они для того и связали ей руки, чтобы утвердиться во власти, захваченной ими при Петре II, что из их семейства и так уже много членов находятся в составе как Верховного совета, так и Сената и что со временем и того больше их будет; что не следует забывать их поступков после кончины императора, когда они пытались передать царскую корону в свое семейство, а так как это им не удалось, то не теряли надежду успеть в своих планах со временем посредством ограничения верховной власти. Вместе с тем старались возбудить недоверие и в низшем дворянстве (которого численность велика в России), уверяя их, что пока власть будет находиться в руках Верховного совета, никто из среды этого дворянства не удостоится мало-мальски значительной должности, потому что каждый член совета норовит как бы раздать лучшие места своим родственникам да прихвостням, так что, собственно говоря, дворянство будет в рабстве у Верховного совета, тогда как если императрица провозглашена будет самодержавною правительницей, то последнему дворянину будут открыты пути к первым государственным должностям, совершенно наравне с первыми князьями; что примеры тому представляет царствование Петра I, когда уважались только истинные заслуги, и что если этот государь и бывал строг, то его к этому принуждали; низшее же дворянство никогда не страдало при нем, напротив, в его царствование оно снова поднялось. Подобные тому соображения, выраженные кстати, конечно, производили желаемое действие.

Начались сборища гвардейцев, которые, начиная с офицеров до последних рядовых, принадлежат здесь почти все к дворянству; сотни помещиков-дворян собирались в домах князей Трубецкого, Барятинского и Черкасского как лиц, к которым они имели наиболее доверия, и как сторонников императрицы. Эти господа продолжали разжигать их до 8-го числа марта, когда они нашли, что все подготовлено как следует. В этот день названные князья, став во главе шестисот дворян, отправились к императрице и, получив аудиенцию, стали ее просить о созвании Верховного совета и Сената для нового просмотра некоторых пунктов относительно управления.

Императрица дала свое согласие на это и вместе с тем поручила графу Салтыкову (генерал-поручику и подполковнику гвардии) расставить стражу у всех выходов и не позволять никому выходить из дворца. Кроме того, караулу ведено было зарядить ружья пулями и всех приходивших во дворец предупреждали о принятых мерах. Между тем Верховный совет и Сенат успели собраться, и императрица велела допустить их к ней. Она приняла их в тронной зале. Тут граф Матвеев подошел к ее величеству и сказал, что имеет поручение от всего дворянства империи представить ей, что депутаты Верховного совета ввели ее в заблуждение; что так как Россия в продолжение веков была управляема царями, а не каким-либо советом, то все дворянство умоляет ее взять в руки бразды правления; таково желание и всего народа, чтобы дом ее величества царствовал над ним до скончания веков.

На эту речь императрица отвечала притворным удивлением. “Как, - спросила она, - разве не по желанию всего народа я подписала поднесенный мне в Митаве акт?” - “Нет”, - отвечало собрание единодушно. Тогда она обратилась к князю Долгорукому со словами: “Так ты меня обманул, князь Василий Лукич?” Затем она приказала великому канцлеру принести подписанные ею бумаги; заставив его прочесть содержание вслух, она останавливала его после каждого пункта, спрашивая присутствующих, удовлетворяет ли это условие нацию. Но когда на каждый такой вопрос собрание отвечало отрицательно, императрица взяла бумаги из рук канцлера и, изорвав их, сказала: “Следовательно, эти бумаги лишние”. И тут же прибавила: так как до сих пор русским государством управляло одно лицо, то и она требует тех же преимуществ, какими пользовались ее предки, что она вступает на престол не по выбору, как объявлял совет, а по праву наследства и что всякий, кто осмелится восставать против единовластия, будет наказан как государственный изменник. За этими словами последовало общее одобрение, и во всем городе раздавались крики радости. Императрица прибавила еще увереннее, что и при полновластии своем она намерена управлять со всевозможной кротостью, что для нее не будет ничего дороже блага ее народов; что она всегда будет пользоваться благонамеренными советами своего Сената, в котором заседают такие опытные и дознанной честности лица, и что она будет прибегать к строгости только в крайних случаях. В предупреждение злонамеренных попыток, на всех улицах были расставлены караулы. Войска приведены были к новой присяге, и во все губернии были разосланы курьеры с объявлением о принятии императрицей самодержавия.

Глава IV

Граф Ягужинский освобожден. - Выздоровление графа Остермана. - Императрица Анна учреждает Кабинет. - Арест князей Долгоруких. - Печальный конец Долгоруких. - Коронование императрицы Анны. - Возвышение Бирона и его происхождение.

1730 г.

Первым делом императрицы по объявлении себя самодержавною государыней было выпустить графа Ягужинского из тюрьмы, куда его засадили по приказанию Верховного совета. Однако ему не тотчас возвратили его должности, а позже, по ходатайству графа Левенвольде у императрицы, как это рассказано будет ниже.

Записки о России генерала Манштейна

Бирон, герцог Курляндский. Гравюра И. Соколова.

Вслед за объявлением Анны самодержавною императрицей, когда и в столице все успокоилось, граф Остерман совершенно выздоровел. Глаза перестали у него болеть и стали зорки как никогда, и он был в состоянии исполнять все то, чего от него хотели. Ловкий политик, он сумел увернуться от заседания в Верховном совете, собравшемся после кончины Петра II, а когда императрица прибыла в Москву, она поручила Остерману составить план интриги, которая повела бы ее к самодержавию. Остерман согласился и, несмотря на болезнь свою, так хорошо повел дело, что оно имело тот счастливый конец, о котором рассказано выше. Бывший впоследствии посланником в Копенгагене г. Корф имел поручение все советы графа Остермана передавать Бирону, а секретарь канцелярии, Хрипунов, как посвященный в тайну, сообщал обо всем великому канцлеру. Услуга Остермана доставила ему благорасположение и доверие императрицы, которые он сохранил во все время ее царствования.

(В царствование Екатерины и Петра II Сенат приобрел большую силу благодаря тому, что оба царствующие лица очень были довольны сложить с себя бремя правления, только бы оставили им свободу предаваться своим удовольствиям. Петр II к тому же и по несовершеннолетию своему не в состоянии был управлять таким обширным государством. Не такою была Анна. Она хотела вникать во все дела и судить обо всем собственными глазами или, скорее, глазами своего любимца. Поэтому было необходимо ограничить власть Сената, тем более что императрица лично была им недовольна, так как большая часть членов Сената имела намерение ограничить самодержавие. Она учредила высший совет под названием Кабинета, без согласия которого ни одно существенное дело не могло быть решено.) Он состоял из трех членов: великого канцлера графа Головкина, вице-канцлера графа Остермана и действительного тайного советника князя Черкасского.

В речи, сказанной императрицей по случаю принятия ею самодержавия, она обещала править государством с кротостью и прибегать к строгим наказаниям только в крайних случаях.

А между тем она не могла забыть, что князья Долгорукие осмелились мечтать о короне для княжны их дома, а когда это не удалось, то пытались подорвать самодержавное правление, чтобы продолжать господствовать под другим именем.

Все князья Долгорукие, замешанные в деле совета, были арестованы одновременно. Нарядили над ними суд и обвинили их в разных преступлениях, между прочим в том, что они отклонили покойного императора от изучения полезных для него наук и обогащения себя сведениями, необходимыми для управления, что они расстроили его здоровье частыми поездками на охоту и тем были причиною его преждевременной кончины; кроме того, они, из видов честолюбия, намеревались женить государя до его возмужалости на княжне своего дома и, наконец, раздавали важнейшие должности своим родственникам и клевретам, и проч.

На этот раз императрица даровала им жизнь. Бывшую невесту императора заперли в монастырь. Князь Иван, бывший обер-камергер и любимец императора, его отец, дяди, вообще все ближайшие их родственники были сосланы: кто в свои поместья, кто в Березов или другие отдаленные места Сибири. Запрещена была всякая переписка с ними без особенного разрешения двора. Фельдмаршал Долгорукий и брат его, тайный советник, не подверглись опале. Но спустя немного времени случилось фельдмаршалу высказаться несколько свободно, за это он был арестован и отвезен в крепость Ивангород близ Нарвы. И брат его не удержался. Несколько лет спустя арестовали и его и отправили в Шлиссельбург. Оба они оставались в тюрьме до восшествия на престол Елизаветы. (Доносчиком на фельдмаршала Долгорукого был принц Гессен-Гомбургский, который, подольщаясь ко двору, донес о несколько непочтительных словах, сказанных Долгоруким об императрице.) Кабинет издал приказ, которым воспрещалось повышать военным чином кого-либо из Долгоруких без непосредственного повеления двора.

Это несчастное семейство провело восемь лет спокойно в своей ссылке, как вдруг императрице понадобился один из них. Князь Сергей Григорьевич уже несколько раз был в различных посольствах во Франции, в Вене и Лондоне. Его призвали в Петербург, намереваясь отправить в Англию. Накануне его отъезда какой-то тайный враг притянул его к суду, и не его только, но и все семейство. Не дав ему уехать, его арестовали и увезли в Новгород, а заодно и семейство его. Возобновили старое обвинение в составлении подложного завещания императора в пользу княжны Катерины, и хотя оговорили, что завещание это не было представлено собранию совета и Сената, однако оно доказывало их вредные замыслы; мало того, они из ссылки своей поддерживали незаконную переписку с иностранными землями и пр. Князей Василия и Ивана (того, что был любимцем) колесовали, двое других четвертованы, еще двое или трое наказаны другого рода смертию.

Этот переход от освобождения к казни, без сомнения, покажется странным; я постараюсь несколько объяснить дело. Пока Долгорукие оставались вдали от дел, враги их не трогались; но едва императрица вызвала одного из них, как это возбудило в противной стороне опасения, как бы они снова не восстали от падения и не взяли силу. Поэтому все было употреблено для их погибели, и с успехом, как мы видели. Говорят, будто Волынский всего более содействовал их гибели, но истинная причина все-таки будет заключаться в злом сердце Бирона, который никогда не мог им простить их требования, чтобы императрица не брала его с собою из Митавы; притом же он опасался, как бы они не положили преграды тем великим планам, которые он надумал при объявлении его герцогом Курляндским.

Фамилия князей Голицыных, родственников и свойственников князей Долгоруких, тоже пострадала от падения последних. Сначала никого из них никуда не сослали, но их удалили от двора и от дел и дали в управление области около Казани и в Сибири. Во все время царствования императрицы Анны Голицыны не могли оправиться.

Когда водворилась прежняя тишина, императрица короновалась в Москве, в соборной церкви, 28 апреля старого стиля. Венчал ее на царство архиепископ Новгородский в качестве митрополита Российской империи.

Бирон, несколько лет служивший камер-юнкером, в бытность императрицы герцогинею Курляндской был пожалован в графы, получил голубую ленту и должность обер-камергера, которая оставалась вакантной после ссылки князя Ивана Долгорукого. Так как этот самый Бирон играл значительную роль при петербургском дворе, то я намерен короче с ним познакомить.

Его дед по фамилии Бирен был первым конюхом герцога Иакова III Курляндского. Сопровождая всюду своего господина, Бирен успел заслужить его милость, так что герцог подарил ему в собственность небольшую мызу. У этого Бирена было два сына: один из них поступил в польскую службу и дослужился до генеральского чина, другой же, отец Бирона, о котором буду говорить, оставался на службе в Курляндии и сопровождал принца Александра, младшего сына герцога, в Венгрию в 1686 г. Принц был ранен под Будою и умер от ран. Служивший при нем в качестве конюшего с чином поручика Бирен привез имущество принца обратно в Курляндию. Тут ему дали должность капитана охотничьей команды, и благодаря наследованному им от отца небольшому поместью, он жил в довольстве. У него было три сына. Старший из них, Карл, начал службу свою в России, дослужился до офицерского чина и был взят в плен шведами в сражении с русскими. Нашедши способ бежать из тюрьмы, он направился в Польшу, поступил там в службу и дослужился до чина подполковника. Потом он поступил на русскую службу, где в скором времени повысился до генерал-аншефа. Это был грубейший человек: он весь был искалечен вследствие драк и ссор, которые затевал в пьяном состоянии и по грубости поступков. В России его боялись и избегали, потому что брат его был всесильный любимец. Второй сын, Эрнст-Иоганн, есть тот, который возвысился до звания герцога Курляндского и о котором я буду говорить подробнее ниже. Третий, Густав, был тоже генерал-аншефом в русской службе. Он начал служить в Польше, но когда императрица Анна вступила на престол, она вызвала его в Россию и пожаловала майором вновь образованного полка гвардии. Как брат любимца, он быстро повышался. Это был весьма честный человек, но без образования и недальнего ума.

Возвращаюсь ко второму брату. Он провел несколько лет в кенигсбергском высшем училище, отсюда он бежал, чтобы не попасть под арест, которому подвергался за некоторые некрасивые дела. Возвратясь в Курляндию, он убедился, что не может существовать без службы, поэтому в 1714 г. отправился в Петербург. Здесь он домогался должности камер-юнкера при дворе кронпринцессы, супруги царевича. Однако такое домогательство со стороны человека столь низкого происхождения показалось слишком дерзким; ему отвечали презрительным отказом и посоветовали даже скорее убираться из Петербурга.

По возвращении в Митаву он познакомился с г. Бестужевым (отцом великого канцлера), обер-гофмейстером двора герцогини Курляндской; он попал к нему в милость и пожалован камер-юнкером при этом дворе. Едва он встал таким образом на ноги, как начал подкапываться под своего благодетеля; он настолько в этом успел, что герцогиня не ограничилась удалением Бестужева от двора, но еще всячески преследовала его и после, отправив Корфа нарочно в Москву жаловаться на него. А Бирен своею красивой наружностью в скором времени так вошел в милость у герцогини, полюбившей его общество, что она сделала его своим наперсником. Курляндское дворянство исполнилось зависти к новому любимцу; некоторые лица пытались даже вовлечь его в ссору. Необходимость иметь поддержку в дворянстве заставила Бирена искать союза в одной из древних фамилий. Несколько раз ему отказывали; наконец он навязался фрейлине герцогини, девице Трейден, на которой и женился еще до получения согласия ее родителей. Теперь он надеялся, что дворянство примет его в свою среду, однако встретил жестокий отказ.

Русское министерство так же его не терпело, как и курляндское дворянство. Всех возмутил его поступок с Бестужевым, от этого и в Москве его ненавидели и презирали. Дело дошло до того, что незадолго до кончины Петра II, когда Корф ходатайствовал об увеличении содержания герцогине, министры Верховного совета объявили ему без обиняков, что для ее императорского высочества все будет сделано, но что не хотят, чтобы Бирен этим распоряжался.

Выше было упомянуто, что в числе условий, которые депутаты должны были предложить новой императрице, было и то, чтобы она оставила своего любимца в Митаве. Хотя она и дала на это свое согласие, однако Бирену приказано было следовать за нею не в дальнем расстоянии, а как скоро императрица объявила себя самодержавною, Бирен был пожалован в камергеры, затем в день коронования возведен в высшие должности, как упомянуто ранее.

Когда герцог Фердинанд Курляндский, последний потомок дома Кетлеров, умер, Бирен происками своими добился избрания в герцоги. Таким образом, он стал владетельным государем той самой страны, которой дворянство несколько лет перед тем отказалось принять его в свое сословие. В то время, когда он стал подвигаться на поприще счастия, Бирен присвоил себе имя и герб французских герцогов Бирон. Вот какой человек в продолжение всей жизни императрицы Анны и даже несколько недель после ее кончины царствовал над обширной империей России, и царствовал как совершенный деспот. Своими сведениями и воспитанием, какие у него были, он был обязан самому себе. У него не было того ума, которым нравятся в обществе и в беседе, но он обладал некоторого рода гениальностью, или здравым смыслом, хотя многие отрицали в нем и это качество.

К нему можно было применить поговорку, что дела создают человека. До приезда своего в Россию он едва ли знал даже название политики, а после нескольких лет пребывания в ней знал вполне основательно все, что касается до этого государства. В первые два года Бирон как будто ни во что не хотел вмешиваться, но потом ему полюбились дела и он стал управлять уже всем. Он любил роскошь и пышность до излишества и был большой охотник до лошадей. Имперский посланник Остейн, ненавидевший Бирона, говаривал о нем: “Когда граф Бирон говорит о лошадях, он говорит как человек; когда же он говорит о людях или с людьми, он выражается как лошадь”. Характер Бирона был не из лучших: высокомерный, честолюбивый до крайности, грубый и даже нахальный, корыстный, во вражде непримиримый и каратель жестокий. Он очень старался приобрести талант притворства, но никогда не мог дойти до той степени совершенства, в какой им обладал граф Остерман, мастер этого дела. После довольно пространного отступления пора продолжать прерванную историю.

Глава V

Преобразование кавалергардов и образование двух новых гвардейских полков. - Кончина фельдмаршала князя Голицына. - Размолвка графа Ягужинского с Бароном. - Принц дон Эмануил, инфант португальский, приезжает в Москву. - Принцесса Анна переходит в православную веру. - Присяга по поводу назначения преемника. - Двор переезжает из Москвы в Петербург. - Примеры строгости императрицы. - Семейство Меншикова и некоторые другие вызваны из ссылки. - Граф Миних пожалован в фельдмаршалы. - Основание кадетского корпуса. - Образование трех кирасирских полков. - Увеличение жалованья русским офицерам. - Новый военный штат. - Союз дворов петербургского и копенгагенского. - Китайское посольство. - Возвращение завоеванных у Персии областей. - Раздор с Польшей по поводу герцогства Курляндского. - Путешествие двора по Ладожскому каналу и описание канала.

1731-1732 гг.

Императрица Анна преобразовала кавалергардский корпус, сформированный Петром I по случаю коронования Екатерины, и на место его образовала конногвардейский полк, в который вступила большая часть офицеров кавалергардского корпуса, а прусский король прислал несколько офицеров и унтер-офицеров для введения прусского учения. Императрица пожелала также увеличить гвардейскую пехоту и с этою целью велела сформировать новый полк из трех батальонов, дав ему название Измайловского (по имени подмосковного дворца). Полковником полка назначен граф Левенвольде, подполковником - Кейт, а майором - Густав Бирон. Офицерами были большей частью иностранцы, или лифляндские дворяне. Эти два гвардейских полка должны были служить противодействием остальным старым и сдерживать народ от попыток к мятежу.

В декабре Россия лишилась лучшего полководца из своего народа, фельдмаршала князя Голицына, умершего на 56 году от рождения. Это был человек с большими достоинствами, выказавший во всех случаях истинное мужество и величайшие военные способности. Ему обязаны победой над шведами при Лесном.

После услуги, оказанной графом Ягужинским императрице, как я рассказал выше, он надеялся, что его отличат преимущественно перед другими вельможами империи. Напротив того, ему некоторое время не возвращали прежних его должностей и, может быть, и совсем оставили бы без внимания, если бы ему не удалось расположить в свою пользу графа Левенвольде. Вот по поводу какого дела это случилось.

При заключении Ништадтского мира со Швецией Петр I утвердил привилегии лифляндцев со следующей оговоркой: “насколько они (привилегии) совместны с системой правления”. Эта оговорка внесена также в патенты преемников Петра. Когда Анна вступила на престол, обер-шталмейстер граф Левенвольде, пользовавшийся ее вниманием, вздумал воспользоваться ее милостью, чтобы освободить свое отечество от упомянутого ограничения. Но граф Остерман, как верный министр, не допускал никакой перемены. Ягужинский воспользовался этим случаем, намекнув Левенвольде, что если ему, Ягужинскому, возвратят его прежнюю должность обер-прокурора Сената, то он берется окончить дело по желанию Левенвольде. Обер-шталмейстер без труда исходатайствовал у императрицы восстановление Ягужинского, а этот со своей стороны тоже сдержал слово и выхлопотал, чтобы подписали привилегии Лифляндии. После счастливого окончания этого дела Ягужинский, некогда один из первых любимцев Петра I, вообразил, что он может распоряжаться делами в такой же мере, как бывало при том государе, когда он в Сенате имел значение, почти равное императору; однако Кабинет не одобрил и не допустил этого притязания, да еще сделал ему по этому поводу довольно колкие замечания. Ягужинского взорвало; полагая, что всему причиною Бирон, который и без того не оказывал достаточного уважения его особе, он разгневался на любимца и в разных случаях стал довольно дурно отзываться о нем. Но так как ему показалось, что он этим не довольно выместил Бирону, он решился и на большее. Находясь однажды за столом у гр. Бирона, Ягужинский, выпив лишнего, не удержался и насказал ему грубостей. Ссора дошла до того, что Ягужинский вынул уже шпагу против хозяина дома; их разняли, а Ягужинского отвезли домой.

Для всякого другого, кроме Ягужинского, это приключение окончилось бы весьма худо. Но императрица, не забывая оказанной им услуги, сделала ему только выговор за его проступок, а чтобы дать обер-камергеру время успокоиться, она отправила Ягужинского послом в Берлин. Когда, спустя несколько лет, умер великий канцлер гр. Головкин, то на его место в Кабинет был вызван Ягужинский. Так как в то время гр. Бирон за что-то сердился на гр. Остермана, то он примирился с Ягужинским, чтобы умалить значение Остермана, потому что оба министра никогда не были большими друзьями: их взаимная неприязнь возникла на Ништадтском конгрессе.

Когда Петр I в 1721 г. послал туда гр. Остермана, он предписал ему в инструкции настаивать на уступке Выборга, но не до того, чтобы прервать для этого переговоры. Остерман, постигая всю важность этой крепости, во всех своих реляциях не переставал представлять необходимость удержать ее за Россией и головою отвечал, что шведы в крайности уступят. Говорят, что на этот счет у него были верные сведения через измену одного шведского министра, который за то получил восемьдесят тысяч рублей. Действительно, в таком смысле были по этому предмету даны инструкции шведским уполномоченным. Остерман, знакомый со складом ума своего государя и зная о желании Ягужинского присутствовать на конгрессе, боялся, чтобы Ягужинский не воспользовался нетерпением Петра I покончить с войной и не заставил его уступить, а как в таком случае Ягужинскому же пришлось бы привезти с собою окончательные условия, то он сговорился со своим другом гр. Шуваловым, комендантом Выборга, и просил его, если Ягужинский туда приедет, угостить и задержать его у себя сколь возможно долее, а его уведомить с курьером.

Как он предвидел, так и случилось. Ягужинский, падкий на гульбу, не отказался от приглашения и пробыл целых два дня в гостях. Предваренный Шуваловым, Остерман воспользовался этой неосторожностью. Он велел сказать шведам, что ему дан приказ покончить с делом в одни сутки, а не то прервать переговоры. Хитрость удалась; доведенные до крайности шведы согласились на уступку Выборга, и договор был заключен и подписан до приезда Ягужинского. Последнего это поразило как громовым ударом, и тем сильнее, что он не посмел и придраться ни к кому; это еще пуще его раздражило. Он не мог простить Остерману этой проделки. Впрочем, надобно отдать ему справедливость: когда он был назначен кабинет-министром, то находился, по крайней мере наружно, в ладах с Остерманом. Это согласие может быть приписано и болезненному состоянию обоих, не позволявшему им видеться друг с другом за стаканами, потому что, как скоро Ягужинскому приходилось выпить, уже ничто на свете не в силах было сдержать его запальчивость.

В начале 1731 г. в Москву прибыл принц дон Эмануил, инфант португальский, с намерением жениться на императрице Анне. Этот проект был делом имперского посланника, гр. Вратислава, писавшего о том в Вену, где в то время находился инфант. Имперский двор одобрил план и отправил принца в Россию. Здесь он был принят с подобающим отличием и всевозможными почестями, но о браке не хотели и слышать. Пробыв несколько месяцев в Москве, инфант возвратился в Вену.

Граф Бирон нисколько не одобрял проекта гр. Вратислава и в продолжение нескольких месяцев относился к нему очень холодно. К счастью, в то время венский двор не имел надобности в помощи России, иначе искательства его были бы безуспешны, потому что любимец не поддерживал интересов этого двора. Но вскоре дела приняли другой оборот, и во все время царствования Анны венский кабинет имел большое влияние на дела России.

Несмотря на то что лета позволяли императрице Анне вторично выйти замуж, она не хотела об этом и слышать, но зато позаботилась о выборе себе преемника. Первым делом ее в этом смысле было усыновить свою племянницу, дочь герцога Карла-Леопольда Мекленбургского и сестры ее Екатерины Ивановны. Эта принцесса отреклась от протестантства и имя Екатерины, полученное ею при крещении, переменила на имя Анны. В то время ей было только двенадцать лет, а между тем императрица уже выбирала ей супруга. Сначала выбор ее остановился на прусском доме, именно на маркграфе Карле; начались переговоры, и дело уже довольно подвинулось, как находившийся при берлинском дворе министр императора, маршал Секендорф, сообщил о том своему двору; этот, встревожившись, приказал Секендорфу всеми силами стараться расстроить дело. Это удалось благодаря многим интригам. А в супруги принцессе Анне двор предложил принца Антона-Ульриха Брауншвейг-Люнебургского, племянника римской императрицы. С согласия русского двора этот принц приехал в Петербург в 1733 г. Когда он предпринимал это путешествие, казалось, счастие открывало ему свои объятия и его ожидало высочайшее благополучие, а между тем последующие события доказали, что он приехал в Россию как для своего собственного несчастия, так и для несчастия многих других лиц.

В конце 1731 г. ведено было приводить весь народ к клятвенному обещанию признать того законным преемником царства, кого назначит императрица. Анна в этом случае поступала по примеру Петра I, приводившего к такой же присяге в 1722 г. Но последствия доказали, что подобная присяга не препятствует революциям. По случаю этой присяги все находившиеся в Москве полки ночью были расставлены по улицам, и при них пушки в предупреждение могущего возникнуть по поводу присяги мятежа.

Около этого времени императрица намеревалась заключить цесаревну Елизавету в монастырь, чтобы отнять у нее надежду вступить когда-либо на русский престол и утвердить корону на главе избранного ей преемника. Анна не без основания опасалась, что порядок престолонаследия, ею установленный, не удержится, покуда существует и находится при дворе дочь Петра I, потому что партия Елизаветы могла противопоставить ее тому преемнику, которого избрала бы императрица. Если б не граф Бирон, Елизавета была бы, без сомнения, принуждена постричься.

В январе 1732 г. двор выехал из Москвы в Петербург. Для этого путешествия выбрана была зима, так как в этой стране летние путешествия очень неудобны по причине обширных болот и комаров. Зимою из Москвы в Петербург, т. е. расстояние в 200 французских лье, можно очень удобно проехать в санях в трое суток. В свете нет страны, где бы почта была устроена лучше и дешевле, чем между этими двумя столицами. Обыкновенно везде дают на водку ямщикам, чтобы заставить их скорее ехать, а между Петербургом и Москвой, напротив, надобно давать на водку, чтобы тише ехали. За несколько дней до своего отъезда императрица пожелала поручить ведомство финансов генерал-поручику Румянцеву. Так как этот генерал всегда служил в армии, то он и извинился перед ее величеством, сказав, что он всегда готов служить своей государыне в военных делах, но для письма он, должен признаться, неспособен. Этот отказ оскорбил императрицу; она приказала Румянцеву сдать свои должности генерал-поручика и подполковника гвардии, отняла у него красную ленту св. Александра и сослала его в его казанскую деревню. В 1735 г. его вызвали из ссылки. Императрица возвратила ему ленту и назначила губернатором в Казань. В следующий за тем год ему дали управлять Украиной. Он участвовал в турецких походах 1737-1739 гг. под начальством фельдмаршала Миниха, как это будет изложено ниже.

Ссылка Румянцева напоминает мне двух лиц, испытавших ту же участь около того же времени. Первый из них был г. Фик, которого Петр I посылал в 1716 г. в Швецию для собрания сведений по многим предметам относительно управления этой страны. Этот государь имел намерение ввести в своих владениях те же постановления относительно полиции и финансовой экономии, что употребительны в Швеции, но так как тамошние учреждения не имеют ничего общего с русским управлением, то спустя несколько лет Петр I бросил это намерение. Между тем г. Фик в бытность свою в Швеции успел пристраститься к республиканскому правлению, и когда после смерти Петра II Верховный совет занялся ограничением царской власти, он вздумал выказаться и завязал переписку с кн. Дмитрием Михайловичем Голицыным, предлагая ему советы о том, как утвердить новую систему. По объявлении императрицы Анны самодержавною государынею переписка Фика была обнаружена, к тому же он позволил себе отзываться слишком вольно о любимце. За все это он был арестован и без всякого суда отправлен в Сибирь, где оставался до восшествия на престол императрицы Елизаветы.

Другой был адмирал Сивере, человек очень сведущий в мореходстве. От излишней осторожности он попал в беду. Я уже говорил, что Верховный совет приводил всех к присяге в том, чтобы служить императрице не иначе как в соединении с советом. Когда же императрица приняла самодержавие, она приказала привести всех к новой присяге. Так как посланный в Адмиралтейство курьер еще не успел приехать в одно время с тем, который был отправлен к военной коллегии, то Сивере не решался приводить флот к присяге, желая сперва узнать обо всем происшедшем в Москве, и как скоро он получил ожидаемые приказания, то и исполнил все то, чего требовали от него. Хотя в его образе действия не было ничего достойного порицания, однако нашлись люди, сумевшие очернить его в мнении императрицы, объясняя его осторожность пренебрежением к приказаниям ее величества и как бы явным неповиновением; он впал в немилость, и ему приказали выехать из Петербурга в четыре часа. Жалованья его лишили и велели жить в небольшом своем поместье в Финляндии. Там он и умер в нищете после десятилетнего изгнания. У него было два сына: один служил во флоте, другой - в армии; обоих отставили от службы. Виновником несчастия Сиверса, как и Фика, считали графа Миниха.

После этих примеров строгости императрицы следует сказать и об оказанных ею милостях. Она вызвала из ссылки несколько семейств, сосланных в царствование Екатерины и Петра II, между прочим семейство Меншикова, которому она велела возвратить большую часть конфискованного имущества, несмотря на то что она имела причину быть недовольной князем Меншиковым, который в царствование Екатерины делал ей возможные неприятности.

Когда двор прибыл в Петербург, императрица усердно принялась за дело. Она хотела, чтобы во всей ее обширной империи все было приведено в лучший чем когда-либо порядок. Она начала с войска. Граф Миних, назначенный ею президентом военной коллегии, после опалы фельдмаршала князя Долгорукого был пожалован в звание фельдмаршала и поставлен во главе всего военного ведомства. Императрица не могла сделать лучшего выбора, потому что благодаря стараниям этого генерала русская армия приведена в такой стройный порядок, какого прежде не бывало, и в войске водворилась дотоле столь чуждая ему некоторая дисциплина.

В видах образования хороших младших офицеров для армии Миних с самого начала 1731 г. предлагал устроить им рассадник посредством основания кадетского корпуса для юношей русского и лифляндского дворянства, также и для сыновей иностранных офицеров, которые согласились бы вступить на службу в корпус. Этот проект понравился и был одобрен. Миниху поручено главное управление корпусом, а в помощники ему дан генерал-майор барон де Люберас. Прусский король прислал офицеров и унтер-офицеров для первого устройства этого корпуса и обучения прусским военным приемам. Помещением для кадет был выбран дом Меншикова. Это здание обширно, и в нем удобно размещены 360 человек кадет и все офицеры и учителя корпуса. Это заведение - одно из лучших в России; молодые люди получают здесь очень хорошее воспитание, и обучают их не только телесным упражнениям, но, по желанию и по способностям, учат наукам и литературе. Выпущенные из корпуса офицеры оказываются, бесспорно, лучшими между остальными офицерами из русских.

По совету же графа Миниха императрица приказала образовать три кирасирских полка. До того времени в России такого рода войска не существовало, да она, я полагаю, могла бы и обойтись без него; эта кавалерия стоила больших издержек, а государство до сих пор почти не воспользовалось ею. Первый из этих полков был лейб-кирасирским, второй был дан графу Миниху, а третий - принцу Брауншвейгскому. Так как в России не водятся лошади настолько крепкие, чтобы они годились для тяжелой кавалерии, то пришлось их закупать в Голштейнском герцогстве, а для того чтобы привести эту кавалерию в порядок и устроить на прусский лад, король прусский прислал многих офицеров и унтер-офицеров для этих полков. Но король не ограничился тем только, что снабдил войско императрицы офицерами и унтер-офицерами как для кадетского корпуса, так и для кавалерии; спустя несколько времени он прислал ей инженерных офицеров, которые должны были войти в состав инженерного корпуса. Взамен этого он получил 80 человек рослых солдат для своего лейб-гренадерского корпуса.

Около этого времени императрица одобрила другой проект графа Миниха, состоявший в том, чтобы увеличить весьма скудное до того жалованье офицеров из природных русских. Петр I при образовании армии учредил три оклада жалованья: иностранцы, вновь поступавшие на службу, получали высшее жалованье; те, которые родились в России - так называемые старые иноземцы, - получали меньшее, а природные русские - наименьшее; прапорщик имел не больше восьми немецких гульденов в месяц. Миних представил, что таким жалованьем невозможно содержать себя и что несправедливо было давать иностранцам большее жалованье против своих; и так уравняли всех, и жалованье русских было удвоено.

По совету же фельдмаршала Миниха предпринято было составление нового военного штата, которым армия была бы поставлена в более правильный против прежнего порядок. Двор назначил комиссию из нескольких генералов армии, которым было поручено составить этот штат под руководством Миниха. В 1733 г. штат был публикован и введен в армию.

Императрица не довольствовалась тем, что привела в порядок свою армию; она хотела, чтобы и торговля процветала в ее государстве. Она уменьшила на треть ввозную пошлину на многие товары и возобновила все прежние торговые договоры.

Несогласие, господствовавшее уже несколько лет между петербургским и копенгагенским дворами, кончилось заключением в Копенгагене союзного трактата при посредничестве императора. Несогласия обоих дворов начались еще при ПетреI. Еще будучи союзником датского короля, Петр I был недоволен им, а когда он решился выдать свою старшую дочь замуж за герцога Голштейнского, Петр вступился за интересы своего зятя против того двора. В том же духе действовали Екатерина и Петр I, так что согласие обоих дворов окончательно расстроилось. Когда же Анна вступила на престол, интересы герцога Голштейнского уже не возбуждали сочувствия ее двора, так что легко было согласить обе стороны. Этим трактатом король датский признал впервые императорский титул за русскими государями, а императрица обязалась ограждать все без исключения области, входящие в состав владений короля.

Около этого же времени в Петербург прибыло китайское посольство. Это было вообще первое при европейском дворе. Оно состояло из трех послов и многочисленной свиты. В прежние времена китайские дипломаты отправлялись только к губернатору Сибири и все торговые дела решали в Тобольске. Ни нравы, ни воспитание китайское не оказались поучительными в этом посольстве, хотя послы были из числа мандаринов второй степени, следовательно лица высшего звания. Один из них был украшен двумя павлиньими перьями - знак высокого отличия в Китае. Привезенные ими петербургскому двору подарки состояли из большого количества фарфора, из коралловых и перламутровых фигур. Они же увезли с собою в большом количестве меха и серебряную модель военного корабля. Последним подарком хотели дать китайскому императору понятие о морских силах России.

Петербургский двор давно уже искал удобного случая с честью отделаться от областей, завоеванных Петром у Персии и стоивших государству более расходов, нежели было от них выгоды, особенно как в них погибло множество народу. Наконец средство было найдено. Двор вступил в переговоры по этому предмету с испаганским двором и уступил области взамен многих разных льгот по торговле. Но так как Тамас-Кули-хан намеревался возобновить войну с турками, то одною из статей договора Россия обязывалась содержать в крае свои гарнизоны еще несколько лет; таким образом императрица оставила некоторые города за собою до 1734 г. Россия принуждена была содержать в этих областях до 30 человек гарнизонного войска, и не проходило года, чтобы не встретилась надобность пополнять их более чем наполовину, потому что непривычный для русских климат страны производил между ними такую смертность, что они умирали как мухи. Рассчитано, что с 1722 г., когда Петр начал войну, во время выхода войск из Персии погибло до 130000 человек. Спустя несколько времени по заключении договора Шах-Надир объявил войну туркам и осадил город Ардебиль, но осада его не подвигалась. Тогда главнокомандующий русскими войсками в Персии генерал Левашев по приказанию двора послал шаху нескольких артиллерийских и инженерных офицеров для управления осадой; город хотел уже сдаться, когда Левашов предложил свое посредничество; обе стороны приняли его. Он выхлопотал свободный выход турецкому гарнизону и отправку его в принадлежащую Порте крепость Шамаху. Этим генерал Левашев заслужил большую благодарность обеих сторон. Во все время, что русские офицеры находились в персидском лагере, они носили персидское платье, чтобы турки их не узнали.

Около этого времени у России возник спор с Польшей. Эта республика решила разделить герцогство Курляндское на воеводства после смерти владетельного герцога, и это дело предстояло обсудить сейму. Однако императрица велела объявить, что она ни за что не потерпит этого разделения, а так как она имела притязание на Курляндию относительно своей вдовьей части, то располагала сохранить за тамошним дворянством право выбирать герцога в случае смерти царствующего, если бы этот умер бездетным. Ее посланник в Варшаве представлял там несколько записок по означенному предмету, но так как русскому двору казалось, что на представления его не обращают должного внимания, то и было приказано нескольким полкам двинуться к границам Польши для поддержки требований посланника. Однако после некоторых переговоров дело это уладилось; войска были вызваны обратно в квартиры, но не слишком удалились от границы. Еще по другой причине войско было двинуто к границам Польши. Примас и фамилия Потоцких опасались покушения короля на польскую вольность, так как он во многих случаях поступал в противность Pactis conventis (Заключенным соглашениям (лат.)); между прочим, он хотел назначить графа Понятовского коронным гетманом до открытия сейма. Поэтому они послали бельского воеводу из фамилии Потоцких же к русскому двору просить защиты императрицы против короля. Когда же, спустя несколько месяцев, этот государь умер, то те же войска, которые двинулись было к границе против него, теперь вступили в Польшу, чтобы утвердить сына его на престоле.

В сентябре императрица со всем двором посетила Ладожский канал. Это путешествие совершено было водою на 80 судах, галерах и буерах. Государыня проехала весь канал от начала до конца и выражала большое удовольствие об окончании этого сооружения. Петр I начал его в 1717 г. При основании Петербурга этот государь имел в виду сделать его не только столицей своею, но и первым торговым городом империи. Для последней цели необходимо было способствовать перевозке товаров и припасов из внутренних губерний, так как страна около Петербурга не в состоянии была прокормить такой значительный город. А лучшим средством для торговли представлялись каналы. Великий во всех своих предприятиях, Петр задумал соединить моря Балтийское и Каспийское. Казалось, этот проект было легко выполнить посредством прорытия небольшого канала близ Вышнего Волочка (городка или посада на пути из Москвы в Петербург) для соединения двух речек, из которых первая соединяется с Волгой посредством Тверцы, а вторая впадает в Мету, тоже сливающуюся у великого Новгорода с рекою Волховом; Волхов втекает в Ладожское озеро, из которого вытекает Нева, впадающая в море ниже Петербурга. Между тем Ладожское озеро, как постоянно бурное и наполненное подводными камнями, не представляло удобного сообщения: ежегодно в нем погибало большое число судов. Необходимо было более обширное сооружение. Стали исследовать местность вдоль берега озера, и как она не представляла больших затруднений, то Петр I поручил дело кн. Меншикову и генералу Писареву. Но оба они не имели ни малейшего понятия о подобных работах; при них два года рыли землю, но без всякого успеха, и вероятно, этому каналу не суждено было бы видеть конец, если бы в то время не вступил в русскую службу Миних. Император поручил ему работы, и он имел честь их окончить и привести канал в то состояние, в котором он теперь находится.

Канал начинается у Шлиссельбурга, где он сообщается с Невой и тянется потом вдоль озера до города Ладоги, где соединяется с Волховом. Длина его 104 версты, или 26 французских лье. Ширина 70 футов, а глубина 16 футов. Берег обложен бревнами, только одна часть его выложена камнем. Вдоль всего канала поделаны 24 шлюза для подъема и спуска воды.

Глава VI

Ссора графа Миниха с Бироном. - Дело, бывшее у принца Гессенского с крымскими татарами. - Смуты в Польше. - Станислав приезжает в Польшу и избран в короли. - Попытки петербургского двора. - Русские войска вступают в Польшу. - Курфюрст Саксонский избран королем под именем Августа III. - Блокада и осада Данцига. - Фельдмаршал Миних приходит к Данцигу. - Другие экспедиции русских войск в Польше. - 10000 русских отправлены на Рейн. - Проект паши Бонневаля относительно турецкой милиции.

1732-1734 гг.

По возвращении двора из путешествия между Бироном и Минихом произошла ссора, которая едва не погубила последнего. Так как эти два лица вместе с Остерманом играли самые значительные роли на сцене России, то я не могу упустить ничего, что должно разъяснить их чувства и образ мыслей; вот почему я расскажу эту ссору в подробностях.

Когда двор только что расположился в Петербурге, граф Миних нашел способ вкрасться в доверенность графа Бирона. Последнему он сделался наконец так необходим, что без его совета тот не предпринимал и не решал ни одного даже незначительного дела. Граф Миних только того и хотел, чтобы всегда иметь дело, и, в честолюбии своем, стремился стать во главе управления. Он пользовался всеми случаями, которые могли открыть ему доступ в министерство и в Кабинет. Но как он этим захватывал права графа Остермана, то встретил в нем человека, вовсе не расположенного уступать, а напротив, старавшегося при всяком случае возбудить в обер-камергере подозрения к фельдмаршалу наговорами, что этот честолюбивый генерал стремится присвоить себе полное доверие императрицы и что если он этого достигнет, то непременно удалит всех своих противников, начиная, разумеется, с обер-камергера. То же повторял граф Левенвольде (обер-шталмейстер и полковник гвардии, большой любимец Бирона), и будучи смертельным врагом графа Миниха, он всячески раздувал ненависть.

Прежде чем открыто действовать, Бирон подослал лазутчиков подсматривать действия Миниха относительно его. Прошло несколько дней, как любимцу передали неблагоприятные речи о нем фельдмаршала. Тут он убедился в его недобросовестности и понял, что если Миних будет по-прежнему часто видеться с императрицей, то ему, Бирону, несдобровать. Ум Миниха страшил его, так же как и то, что императрица могла к нему пристраститься и тогда, пожалуй, первая вздумает отделаться от своего любимца. Надобно было опередить врага. Первой мерой было дать другое помещение Миниху, назначив ему квартиру в части города, отдаленной от двора, тогда как до сих пор он жил в соседстве с домом Бирона. Предлогом этого перемещения Бирон представил императрице необходимость поместить туда принцессу Анну Мекленбургскую. Миниху внезапно было дано приказание выезжать и поселиться по ту сторону Невы. Тщетно просил он Бирона дать ему срок для удобного вывоза мебели; он должен был выехать не мешкая. Из этой крутой перемены к нему Бирона Миних заключил, что ему придется испытать еще худшую беду, если не удастся в скором времени смягчить графа. Он употребил всевозможные старания, чтобы снова войти в милость Бирона, и приятели, как того, так и другого, немало старались помирить их, но успели в этом только наполовину. С этого времени Бирон и Остерман стали остерегаться Миниха, который и со своей стороны остерегался их.

В конце 1732 г. русские войска под командой принца Гессен-Гомбургского имели жаркое дело с крымскими татарами в завоеванных персидских областях, куда этот принц был послан для начальствования над частью войск. Я уже выше упомянул о заключенном с Шах-Надиром договоре. Будучи в войне с турками, шах хотел с помощью русских гарнизонов оградить себя с тылу, чтобы беспрепятственно поражать неприятеля. Он осадил Вавилон, или Багдад, сильно наступал. Порта, беспокоясь об участи этого города, приказала крымскому хану идти ему на помощь с лучшими своими войсками, взяв кратчайшую и удобнейшую дорогу в Персию, где и произвести диверсию. Хан немедленно отправил свои войска в поход, приказав им, не спросясь позволения, пройти через русские владения. Тогда принц Гессен-Гомбургский послал сказать начальнику татар, султану Тертигирею, чтобы он не покушался приходить по русской земле, а не то он не допустит его и встретит как неприятеля. Султан, не обращая внимания на это предостережение, настоял на проходе через провинцию, да кроме того старался взбунтовать татарские орды, обитающие в этой покоренной Россией местности. Он посылал им письма, возбуждая их к мятежу, но старшины татар, не слушая этих предложений, самые письма отсылали нераспечатанными к принцу Гессенскому. Тем не менее султан, пройдя через реку Терек, стал лагерем со своею армией близ деревни Чеченеи и располагал пройти дальше. Русские лазутчики дали знать принцу, что султан решился двинуться до другой деревни, Горячей; а как туда вели две дороги через два не отдаленные друг от друга ущелья, из которых одно было шире другого, то принц разделил свое войско на три отряда. Одного полковника с 500 драгун он послал занять более опасное ущелье; в другое отрядил генерал-майора Еропкина с несколькими сотнями казаков. С остальным войском, 400 драгунами и таким же числом пехоты, он остался сам, заняв такой пост, откуда мог идти на помощь туда, где бы оказалась наибольшая опасность.

Сначала татары подавали вид, будто хотят атаковать позицию генерала Еропкина, но внезапно отрядили наибольшие свои силы к другому ущелью и храбро атаковали его. Командовавший там полковник долго отбивался, и ему, наверное, пришлось бы уступить, если бы не быстрая помощь принца, который при первом известии об опасности поспешил к месту с резервным корпусом, приказав направиться туда и генералу Еропкину с частью его войска. Едва успели они выстроиться, как татары ринулись на них с саблями наголо. Их встретили сильным мушкетным огнем и залпом из полевых пушек, что немного охладило их горячность. Они удалились из-под выстрелов, потом, пришедши в порядок, напали вторично; на этот раз правое крыло, командуемое Еропкиным, принуждено было отступить на 500 шагов. Тогда открыли огонь из пушек, расставленных принцем для защиты большого дефилея.

Выстрелы, попадая во фланг неприятелю, заставили его немедленно прекратить бой. Они уступили одержанную было победу и удалились в большом смятении, оставив 1000 убитых на поле сражения. Русские потеряли 400 человек убитыми и ранеными; генерал Еропкин, бывший в деле, был ранен в лицо ударом сабли, а принц Гессенский, окруженный неприятелем, отделался от плена только благодаря быстроте своей лошади. Татары были в числе более 25000, русских же было не более 4000, включая сюда и казаков.

Смуты начались в Польше с начала 1733 г. Король Август II, прибывший в Варшаву для собрания чрезвычайного сейма, умер там 11 февраля. Архиепископ Гнезенский, примас королевства, принял регентство и созвал соборный сейм, на котором было единогласно решено - не выбирать иностранного принца, а только лицо из дома Пястов или туземного дворянина. Сначала дворы петербургский и венский вполне одобрили это решение сейма и поручили своим послам выразить республике свое удовольствие по этому случаю, но с прибавлением, что они никак не допустят избрания сеймом короля Станислава, который был признан сеймом не способным управлять. В то время оба двора далеко не были расположены в пользу курфюрста Саксонского. Напротив, между ними господствовало сильное несогласие, которое могло бы окончиться войной, если бы не случилась смерть короля, потому что он не только отказался подписать прагматическую санкцию, но еще вошел в тесный союз с Францией в противность интересам Австрии.

Неудовольствие России возникло вследствие того, что король в делах Курляндии поступил не в пользу русских интересов, а примас с частью дворянства, подозревая короля в намерении ограничить польскую вольность, обратился к России с просьбою о защите в случае, если король предпримет что-либо против республики. Вскоре дела приняли другой оборот. Курфюрст Саксонский нашел возможность успокоить венский двор, подписав прагматическую санкцию, а России обещал соображаться с волей императрицы касательно Курляндии. Таким образом оба двора соединились, чтобы доставить ему польскую корону. Посланникам их были даны повеления совершенно противоположные первым, а именно, объявить примасу напрямки, что их дворы не признают никакого другого короля польского, как только курфюрста Саксонского, и что русская императрица будет поддерживать избрание этого принца всеми силами, если республика не примет его добровольно.

Петербургский двор собрал два корпуса войска: один в Украине, на литовской границе, другой в Лифляндии, на курляндской границе. Между тем Франция не щадила ни денег, ни труда, чтобы заставить избрать королем Станислава. Примас и большая часть шляхты, видя, что русские хотят господствовать над ними, что дело шло о подчинении себя иностранным державам, после чего они должны будут утратить свое liberum veto (Либерум вето, свободное вето (лат.)), составляющее самую существенную часть польской свободы, соединились в пользу Станислава. Написали во Францию, чтобы он поспешил прибыть в Польшу и присутствовать при своем избрании. Собравшийся для выбора сейм начал свои действия 25 августа и продолжался, невзирая на сильные противоречия, до 12 сентября - дня, в который Станислав Лещинский был вторично провозглашен королем польским общим голосом всей собравшейся в Коле (выборном поле) шляхты. Станислав прибыл в Варшаву 9-го числа того же месяца и жил инкогнито в доме французского посланника. Примас и его партия из шляхты считали торжество свое совершенным в той надежде, что как бы ни были недовольны петербургский и венский дворы таким исходом дела, а им все-таки не удастся расстроить решение почти всей нации.

В Петербурге и в Вене были известны интриги Франции и примаса. Императрица приводила в действие всевозможные пружины с целью отвратить избрание Станислава и надеялась проволочками дать партии курфюрста возможность увеличиться, так что он будет избран в короли без открытого разрыва. Ее посланники в Варшаве имели приказание не скупиться ни деньгами, ни обещаниями для ослабления французской партии. Она писала литовским чинам, выражая свою готовность поддержать свободу республики. Цель ее была склонить всех сенаторов великого княжества к отторжению от Польши. Но она не успела в этом вполне. Только небольшое число отделилось и перешло за Вислу, в деревню под названием Прага. В том числе, крайне незначительном в сравнении с остальной шляхтой, находились епископы Краковский и Познанский, князь Вишневецкий и некоторые другие. А между тем они-то и дали ход всему делу и посадили Августа III на польский престол. Некоторые из удалившихся знатных лиц имели сами для себя виды на корону; когда же убедились в несбыточности своих ожиданий, они согласились между собою лучше отдать ее курфюрсту Саксонскому, нежели допустить спокойное обладание ею королем Станиславом. Они писали в Петербург, прося защиты России против примаса и французской партии.

Искав уже прежде предлога для отправки войска в Польшу, императрица не могла придумать ничего лучше того, о чем просили ее сами поляки. Она приказала графу Ласи вступить в Литву с 20-тысячной армией. Усиленными переходами спешил он в Варшаву, надеясь поспеть вовремя, чтобы помешать провозглашению Станислава королем, однако примас уже сумел принять свои меры. Между тем недовольные паны отправились навстречу графу Ласи и вместе с ним 30 сентября прибыли к берегам Вислы. Они хотели переправиться через реку и немедленно отправиться на выборное поле, но противная партия поляков разрушила мосты тотчас после того, как Станислав отправился с целью овладеть городом Данцигом. Не теряя времени, приступили к избранию курфюрста Саксонского близ деревни Комиец на том же самом поле, на котором был избран Генрих Валуа. Это великое дело кончилось 5 октября, накануне дня, в который назначено было закрыть сейм. Присутствовали 15 сенаторов и до 600 человек шляхты.

Покуда граф Ласи со своими русскими войсками занимался дарованием короля полякам, последние намекали посланникам дворов петербургского и дрезденского, чтобы они в определенный срок выезжали из Варшавы. Когда же срок этот, 29 сентября, миновал, а посланники не выезжали, то поляки стали грабить дворец графа Левенвольде-младшего, второго русского посланника, а на саксонский дворец напали с шестью пушками; сделано было 20 или 30 выстрелов, прежде нежели пробили ворота, после чего хотели штурмовать дом, но потеря 40 человек убитыми охладила их порывы, и они предложили капитуляцию остававшимся в доме. Министры же за несколько дней перед тем удалились к графу Вильчеку, имперскому посланнику.

После провозглашения короля Августа граф Ласи перешел через Вислу и разместил несколько полков по квартирам в Варшаве. Императрица отправила в Польшу и Литву еще несколько отрядов под начальством генерала князя Барятинского и генерала Кейта. Численность всех этих войск простиралась до 50000. Генералам неоднократно повторялось от двора не оставаться в бездействии, а беспрестанно стараться поддерживать партию Августа, партию же Станислава уничтожать. В Петербурге желали покончить с польскими делами до начала нового похода, но это было невозможно. Почти вся Польша была на стороне Станислава, а шляхта слишком дорожила свободою выбирать себе короля, чтобы так легко отступиться от собственного своего дела. Убедились наконец, что не будет спокойствия в стране, покуда будет оставаться в ней Станислав. Вот почему графу Ласи ведено собрать сколько возможно более войска, идти прямо на Данциг и тем заставить Станислава выйти из города и даже совсем из Польского края. Это предприятие представляло немало затруднений. Несмотря на значительные силы России, находившиеся в Польше, Ласи мог собрать только 12000 человек для действия в этой стороне, потому что большая часть войска была размещена по разным областям как для собственного ее легчайшего продовольствия, так и для необходимого обуздания всего края. С этим корпусом Ласи двинулся в Польскую Пруссию и 16 января вступил в Торн. Этот город покорился новому королю без труда и принял русский гарнизон. Распорядившись здесь устройством магазина, Ласи продолжал путь.

6 февраля войска впервые расположились по квартирам в местности около Данцига, а 22-го подошли к городу и заняли соседние деревни. Генерал остановился в местечке Пруст, в полумиле от Данцига. Он отправил в город трубача, пригласить сенат отстать от короля Станислава и его приверженцев и покориться законному королю Августу III, впустив русский гарнизон; в случае же отказа ожидать дурных последствий. Однако жители Данцига решили по-своему. Присутствие короля и разные обещания маркиза де Монти от имени Франции побуждали их лучше всем рисковать, нежели покинуть короля, искавшего у них убежища и положившегося на их верность. Правда, что ни король, ни обыватели города не предвидели того решительного оборота, который приняли дела. Между тем взяты были все меры для продолжительного и сильного сопротивления. Сформировано несколько новых полков; сами обыватели стали в ряды для службы на стенах города. Франция выслала им инженеров, и из Швеции прибыли более 100 офицеров с запасом ружей и разных других боевых принадлежностей и с обещанием скорой, еще большей помощи. Все это укрепило жителей в верности Станиславу. Весьма вероятно, что если бы между ними случились люди решительные и офицеры с головою, которые предприняли бы что-нибудь, то русские принуждены были бы отказаться от намерения завладеть Данцигом еще до проведения первой траншеи, потому что вначале их силы состояли только из 12 000 человек, тогда как у осажденных было втрое больше; к тому же осаждающим нужно было оберегать большие расстояния, что принуждало их размещаться по деревням более чем на две мили кругом. Следовательно, весьма было бы легко с превосходными силами напасть на некоторые стоянки, разбить их по частям и таким образом расстроить все их планы. Партия Станислава имела тоже в поле более 50000 человек войска под начальством нескольких польских панов. Но эти господа, вместо того чтобы помышлять о помощи королю, только грабили да разоряли свою же родину. Этим временем русские воспользовались и так устроили дела, что поставили город в весьма жалкое положение.

Так прошел февраль без какого-либо предприятия и со стороны графа Ласи. Не только время года не позволяло начать осаду, но и средств на это еще не было у графа. Покуда он занимался устройством магазинов и ставил препятствия продовольствию города, задерживая подвоз провизии из сел и деревень. Он приказал отвести воду реки Радауна, которою снабжалась лучшая или, скорее, единственная мельница в Данциге.

Осажденные сделали несколько небольших вылазок, и не проходило дня без стычки с казаками, причем то одна, то другая сторона брала верх. Таково было положение дел, когда 9 марта прибыл к Данцигу фельдмаршал граф Миних в сопровождении прусского конвоя. Граф Бирон, не переставая подозревать графа Миниха, желал его удаления от двора и добился того, что Миниху поручено было главное начальство над всеми войсками в Польше с приказанием действовать решительно для скорого покорения Данцига; но Бирон и его клевреты вовсе не желали ему успеха. Фельдмаршал нашел, что для столь важного предприятия слишком мало людей, и вызвал к себе несколько полков. Первым делом его было отправить в Данциг прокламацию с увещанием жителей отступиться от Станислава, покориться королю Августу III и впустить русский гарнизон; он давал на размышление только 24 часа срока. Но по прошествии срока, видя, что жители не одумались, Миних приказал открыть траншею и построить редут со стороны Циганкенберга.

В ночь с 19-го на 20 число осаждающие атаковали укрепление Ору, в которой находилось 400 человек гарнизона, и овладели им после двухчасового сопротивления. 21-го числа раздались первые выстрелы, направленные на город, но почти без результата, потому что в лагере находились только полевые орудия, из которых самые крупные были восьмифунтовые, да две мортиры, те и другие взятые в Оре. Город обложили еще теснее. Осаждающие взяли форт, называемый головою Данцига, и заняли пространство между городом и морем. Миних полагал, что взятие города Эльбинга послужит в пользу дела, и для того отрядил туда полковника с 500 драгун и 400 пехотинцев, чтобы заставить город сдаться. Город сдался без затруднений; находившийся в нем в гарнизоне польский полк присягнул королю Августу, и в город вступил русский гарнизон. Найденные в городе орудия и боевые припасы отправлены в лагерь под Данцигом.

Графу Миниху донесли, что многочисленный корпус конфедератов под начальством графа Тарло и кастеляна Черского перешел Вислу и направляется на помощь городу. Миних тотчас же отрядил ему навстречу генерал-поручика Загряжского и генерал-майора Карла Бирона с 2000 драгун и 1000 казаков.

Этот отряд встретил под городом Швецом корпус кастеляна Черского, состоявший из 33 рот, или около 3000 человек польской шляхты на коне и до 2 000 пехотинцев регулярного войска, которые заняли позицию за рекою Бредой, разрушив на ней мост. Генерал Загряжский прежде всего послал людей исправить мост, и 200 драгун спешились с целью защищать работы. Так как поляки первыми открыли огонь, то русские отвечали им выстрелами из полевых пушек; это так напугало неприятеля, что он начал отступать. Только что мост был исправлен, как русские перешли через него и стали преследовать отставших. В магазине в Швеце найдено было 80 четвериков овса, столько же ржи и большое количество сена и соломы.

Спустя несколько дней пришло известие, что граф Тарло приближается со 130 ротами поляков, двумя пехотными полками и остатками побитого корпуса; что он намеревался напасть на генерала Загряжского, пробиться к Данцигу и заставить снять осаду. Тогда граф Миних 17 апреля отрядил генерала Ласи с 1500 драгун в помощь генералу Загряжскому, поручив ему прогнать неприятеля из окрестности. Ласи сделал усиленный переход, в тот же день присоединился к Загряжскому и принял начальство над всем войском. 18-го и 19-го числа корпус был в походе, а 20-го настиг, наконец, неприятеля близ деревни Вичезины, лежащей у моря, недалеко от границы Померании. Неприятель выстроился тут в боевом порядке, имея перед собою два затруднительных дефилея, один позади другого, сквозь которые надобно было пройти, чтобы атаковать его. Сперва два полка драгун спешились и прошли через первый дефилей, а чтобы заставить думать неприятеля, что у них есть и пехота, барабанщикам ведено было играть пехотный марш. Пройдя первый дефилей, русские выстроились и стали направляться ко второму, очень близкому к неприятелю; несколько сотен казаков были посланы вперед тревожить неприятеля и тем дать время регулярному войску развернуть фронт; сначала казаков отбили, но когда другие войска подоспели к ним на помощь, неприятель был атакован и рассеян. Благородная шляхта первая стала спасаться бегством, бросила регулярное войско, и последнее, видя себя оставленным, последовало их примеру. Поляков было по крайней мере 10000, тогда как русских было всего 3200 драгун и 1000 казаков. Это была единственная попытка поляков-конфедератов помочь Станиславу и городу Данцигу.

В последних числах марта осаждающие устроили редут на берегу Вислы, с тем чтобы отрезать сообщение между городом и крепостью Вейксельмюнде; это дело вышло довольно удачно благодаря тому, что в этом месте река очень узка; суда могли проходить только с большим трудом. Все-таки графу Миниху трудно было усилить осаду в той мере, в какой он этого желал, за недостатком тяжелой артиллерии. Король прусский сначала даже противился пропуску осадной артиллерии через его владения, но после убедительных представлений позволил, наконец, высадить орудия в Пиллау и перевезти их водою до армии.

Не могу здесь умолчать об одном странном и, может быть, единственном в этом роде случае. Дело в том, что несколько мортир были привезены из Саксонии по почте; телеги, на которых они были сложены, были прикрыты и под видом экипажей герцога Вейсенфельского перевезены через владения прусского короля. Эти мортиры прибыли к Данцигу 29 апреля, а как почти в то же время прибыла и прочая артиллерия, отправленная из Пиллау, то фельдмаршал распорядился усилить осадные действия против города.

30-го числа брошены были в него первые бомбы, и в нескольких местах загорелось, но без важных последствий. В ночь с 6 на 7 мая фельдмаршал приказал штурмовать форт Зомершанц, который и был взят после часовой атаки. Командовавший в нем офицер и с ним 70 человек успели удалиться в Вейксельмюнде. Взятие этого укрепления было тем важнее, что только через эту местность город мог еще иметь свободное сообщение с Вейксельмюнде.

Я выше сказал, что у графа Миниха было слишком мало войска для такого значительного дела, как осада Данцига. А как войска, стоявшие в Варшаве и в окрестностях ее, были там бесполезны, то он и послал приказание генерал-майору Люберасу, командовавшему одною частью войска, выступить с полками и присоединиться к нему. Но Люберас находил, что квартиры в Варшаве лучше, нежели под Данцигом, и под каким-то предлогом отказался идти. Миних послал ему вторичное приказание, которого Люберас также не послушался, как и первого. Тогда Миних приказал его арестовать, передал начальство старшему по нем из офицеров; войска были посажены на суда, на которых по реке Висле и прибыли в лагерь под Данцигом. Тем не менее Люберас благодаря поддержке обер-шталмейстера графа Левенвольде представил двору свои извинения и был освобожден. Левенвольде не было бы неприятно, если бы Миних не успел в своих предприятиях.

Взятие Зомершанца с весьма слабой потерею людей внушило Миниху уверенность, что ему так же легко удастся овладеть Гагельсбергом, а как в это время курьер привез ему из Петербурга приказание ускорить осадные действия, то он и надеялся взятием того укрепления принудить жителей Данцига сдаться на капитуляцию. 8 мая в сопровождении графа Ласи и генерала Бирона Миних отправился на рекогносцировку укреплений этой горы; справа, со стороны ворот Оливы, крутизна почти неприступная; на вершине ее правильный кронверк с равелином, контрэскарпом и гласисом; все это исправно обнесено палисадом и штурмфалами и снабжено несколькими орудиями.

Но слева, в стороне Шейдлица, есть только одно земляное укрепление без прикрытого пути и без гласиса, ров сухой и без палисада; только одна берма снабжена изгородью. Итак, было решено с этой стороны начать атаку. В течение 9-го числа делались приготовления. Откомандированы были 8000 человек; из этого числа 3000 должны были штурмовать укрепление, прочие же поддерживать их. К вечеру они собрались в тылу траншеи. Около 10 часов войска выступили тремя колоннами; отрядили еще 1500 человек для производства трех фальшивых атак; первой - по ту сторону Вислы, второй - против Бишофсберга и третьей - против правой стороны Гагельсберга. Назначенные для штурма войска двинулись вперед, в удивительном порядке и тишине, до того места, где надлежало им подниматься на гору. Атака началась около полуночи; пройдя через ров, солдаты пошли на штурм с твердостью, какую только можно себе вообразить, и завладели батареей в 7 пушек. Но по какому-то странному несчастию при первом залпе неприятеля начальники трех колонн, почти все штаб-офицеры и инженеры, были кто убит, кто ранен. Колонны смешались, вместо того чтобы действовать каждой отдельно, так что за отсутствием начальников, которые сумели бы воспользоваться добытым преимуществом, дальше не пошли, а между тем хотели удержаться на местности, которой они овладели; они пробыли тут три часа кряду, выдерживая страшнейший огонь от осажденных. Граф Миних и прочие генералы, стоя во главе траншеи, заметили беспорядок в войске и послали своих адъютантов с приказанием людям удалиться. Но солдаты не повиновались, объявляя, что они скорее согласны быть убитыми на месте, нежели отступить хотя на один шаг. Граф Ласи принужден был сам идти к солдатам увещевать их, и тут они послушались.

В этой атаке русские потеряли более 2000 человек солдат - убитыми и ранеными - и 120 офицеров. Со стороны осажденных потеря была менее чем вполовину. Если бы гарнизон сумел воспользоваться неудачей этого штурма и тотчас же сделал бы вылазку с большею частью своего войска, он этим принудил бы русских снять осаду. Произведенная этою неудачей убыль в русском войске заставила графа Миниха приказать, чтобы выведенные из Варшавы полки спешили к месту. Также вытребовал он в лагерь несколько отрядов, размещенных по соседним городам. В это время более чем когда-либо ходили слухи о французской помощи, и даже пришло известие, что на данцигский рейд прибыло несколько судов. С целью отнять у французов в случае их высадки все средства к продовольствию, Миних приказал сжечь все приморские деревни, а чтобы отнять у них возможность помогать городу со стороны моря, он приказал преградить ход по реке, так что всякое сообщение с Вейк-сельмюнде было прервано и пустившиеся было по реке суда должны были воротиться.

14-го числа часть варшавских войск вступила в лагерь, а остальные прибывали в следующие дни, до 20-го числа.

22-го числа вследствие неоднократных представлений магистрата фельдмаршал согласился на двухдневное перемирие. Магистрат желал призвать все сословия города на совещание по поводу предложения графа Миниха покориться милосердию русской императрицы и признать короля Августа III.

Перемирие кончилось, не приведя ни к чему, и враждебные действия возобновились с большею против прежнего силою. В тот же день прибыл французский флот из 16 кораблей и высадил 3 полка французской пехоты, а именно: Блезуа, Перигорский и Ламарш под начальством бригадира де ла Мот Перуза, всего их было 2400 человек. Они прибыли слишком поздно, и число их было слишком недостаточно для того, чтобы заставить русских снять осаду.

25-го числа в лагерь пришли саксонские войска под начальством герцога Вейсенфельского. Они состояли из 8 батальонов и 22 эскадронов. Они стали лагерем: правое крыло в стороне Нейшотланда, левое - по направлению к Оливе, квартира герцога была в Лангфуре.

Расположившись вдоль берега между каналом и морем, французские войска вышли из лагеря и тремя колоннами двинулись прямо на русские ретраншементы. Они подавали сигналы городу, приглашая осажденных вылазкой помочь им в предприятии. Действительно, из города вышел большой отряд пехоты и направился к левому крылу русских, покуда французы атаковывали их с другой стороны с необычайной отважностью. Перейдя через засеки, прикрывавшие ретраншемент, французы подошли к нему на расстояние 15 шагов, прежде нежели русские сделали один выстрел, но потом, открыв огонь как раз кстати, продолжали его с большою силою. Французы несколько раз пытались овладеть ретраншементом, то как это им не удавалось, то они удалились, оставив на месте 160 человек убитыми, в числе которых был и граф де Плело, посланник французского короля в Копенгагене. Городские, увидав, что французы отбиты, удалились за свои стены; их преследовали вплоть до гласиса.

Граф Миних издержал все пули, бомбы и прочие снаряды в том огне, которым он забросал город; он надеялся, что саксонцы доставят ему новые запасы, однако они ничего не привезли. Это обстоятельство ослабило бомбардирование, и с тем большим нетерпением стали поджидать русский флот, который вез порядочное количество боевых припасов.

В ночь с 28-го на 29 саксонцы в первый раз сменили русских в траншеях. До 12 июня осаждающие занимались только продолжением траншейных работ и приведением в порядок батарей, чтобы с большею силою атаковать город по прибытии артиллерии.

12 июня наконец показался русский флот, состоявший из 16 линейных кораблей, 6 фрегатов и 7 других судов. Он вошел в данцигский рейд; тотчас же принялись за загружение артиллерии и прочего, необходимого для осады.

14-го числа уже возобновили огонь, который был очень силен во все остальное время осады.

Три французских полка расположились лагерем под выстрелами Вейксельмюнде, на острове Плате, где они оставались спокойно, не тревожимые осаждающими. Но по прибытии флота решено было не оставлять их дольше в покое. Бомбардирские суда приблизились к берегу и начали бомбардировать вейксельмюндский форт и лагерь; 15-го взорвали пороховой магазин крепости, а французы очень страдали от корабельной артиллерии. 19-го числа граф Миних требовал от французского бригадира и от командующего фортом сдачи. Они просили трехдневного перемирия, которое и было даровано. В это время были начаты переговоры с французами. Они хотели, чтобы их посадили на суда и отправили в Копенгаген, в чем им отказали. Наконец после многих хлопот было дозволено войску выйти из лагеря со всеми военными почестями и сесть на русские суда, где они положат оружие, затем их отвезут в один из балтийских портов, по соглашению с русскими адмиралами. Вследствие этой капитуляции их отправили на судах 24-го числа, но как в капитуляции не было сказано, в какой именно порт их везти, то вместо нейтрального порта их привезли в Кронштадт. Потом их отправили в

Лифляндию на квартиры, а оттуда, уже через несколько месяцев, возвратили во Францию.

24-го числа сдался также Вейксельмюндский форт. На другой день выступил из него с обычными почестями гарнизон из 468 человек и присягнул королю Августу III.

28-го числа данцигский магистрат выслал к графу Миниху парламентеров. Но предложение их не хотели принять иначе, как с предварительным условием выдать короля Станислава, примаса, маркиза де Монти и других. 29-го числа магистрат известил фельдмаршала письмом, что король Станислав тайно выехал из города. Это до того рассердило Миниха, что он велел возобновить бомбардирование, прекращенное за два дня перед тем.

Наконец 30-го числа дела уладились; город сдался на капитуляцию и покорился королю Августу. То же сделали и находившиеся в городе польские паны, которым дозволено было отправляться куда им угодно. Только примас королевства, граф Понятовский, и маркиз де Монти были арестованы и отвезены в Торн-

Осада Данцига продолжалась 135 дней, начиная с 22 февраля, когда граф Ласи подошел к городу. Она стоила русским более 8 000 человек солдат и около 200 офицеров. Вред, нанесенный городу 4000 или 5000 брошенных туда бомб, не был так велик, как бы следовало.

На город была наложена контрибуция в два миллиона ефимков в пользу русской императрицы; из этих двух миллионов один был наложен в виде наказания за то, что не помешали побегу Станислава. Однако императрица уступила половину этой суммы.

Покуда одна часть русской армии была занята осадою Данцига, остальные разбросанные по польским областям войска дрались с партией короля Станислава. Я уже выше сказал, что почти все паны королевства и большая часть мелкой шляхты пристали к партии этого государя. Они набрали много войска, которым наводнили весь край; но главным их делом было грабить и жечь имущество своих противников, принадлежавших к партии Августа, а не воевать с русскими. Все их действия клонились к тому, чтобы беспокоить войска бесполезными походами, к которым они их время от времени принуждали. Они собирались большими отрядами в нескольких милях от русских квартир, жгли поместья своих соотечественников и распространяли слух, что намерены дать сражение, как скоро завидят неприятеля, но как только неприятель показывался вдали, не успевал он сделать по ним два выстрела из пушки, как поляки обращались в бегство. Ни разу в этой войне 300 человек русских не сворачивали ни шага с дороги, чтобы избегнуть встречи с 3000 поляков; они побивали их каждый раз.

Не так везло саксонцам: поляки частенько их побивали и оттого презирали их, тогда как к русским они питали сильный страх.

Большая часть польских магнатов, взятых в плен в Данциге, покорились королю Августу, это склонило почти половину королевства последовать их примеру. Но прочие все еще продолжали войну, и это удержало русских еще целый год в Польше. Не видя более надобности в содержании многочисленной армии в этом королевстве и уступая повторенной просьбе императора Карла VI прислать ему помощь на Рейн, императрица приказала отправить туда 16 пехотных полков. Начальство над ними поручено графу Ласи. Он двинулся с ними к границам Силезии, где войска были размещены на зимних квартирах и приведены в хорошее состояние. В начале весны генералу Ласи ведено идти с 8 полками, составлявшими 10000 человек, на Рейн; прочие же должны были оставаться на границах Силезии и ждать дальнейших приказаний. Генералы, командовавшие под начальством Ласи, были: генерал-поручик Кейт, генерал-майоры Бахметев и Карл Бирон.

По вступлении войск в Силезию им сделан был смотр комиссарами императора, которые были: фельдмаршал граф Вильчек и генерал-лейтенант барон Гаслингер. Войска прошли через Богемию и Обер-Пфальц и в июне пришли к Рейну. Они возбуждали общее внимание и удивление тем порядком и той дисциплиной, которую наблюдали в походе и на квартирах.

Так как господа австрийцы при всяком удобном случае любят выставлять свою надменность, то я приведу здесь один такой пример, за который генерал Кейт очень умно отплатил. Когда русские войска вступили в Силезию, императорский комиссар, как я выше упомянул, генерал Гаслингер, осматривавший полки генерала Кейта, после церемонии собрал офицеров и сказал им благодарственную речь, но в речи своей давал императрице только титул царицы. Кейт, в отместку, отвечал тоже речью, в которой совсем не упоминал об императоре, а только об эрцгерцоге австрийском, уверяя, что его государыня императрица всегда с удовольствием готова пособить эрцгерцогскому дому, когда только представится случай. Речь эта страшно смутила Гаслингера, и чтобы в другой раз не попасть впросак, от отправил в Вену курьера и оттуда получил приказание давать всегда русской государыне титул императрицы. Но и во многих случаях австрийские генералы поступали с высокомерием, и по этому поводу русские генералы неоднократно имели с ними размолвки. Венский двор никогда не мог простить Кейту его речи к барону Гаслингеру и старался вредить ему, когда только представлялся к тому малейший случай.

Во время пребывания фельдмаршала Миниха в Польше его враги не пропустили случая очернить его в глазах императрицы. Он несколько подал повод к тому штурмом Гагельсберга, который будто бы был предпринят неосмотрительно. Но возвратясь ко двору по окончании похода, Миних нашел возможность оправдаться и войти снова в милость. Он участвовал во всех советах. В то время было решено объявить войну туркам, как скоро польские дела совершенно утихнут. Миних был снова отправлен в Варшаву для окончательных действий. Наконец дела приняли желанный оборот, мир состоялся и вся Польша покорилась королю, данному ей Россией.

Граф Миних выехал тогда из Варшавы в Украину, где ему было поручено начальствовать над войсками. Я хотел говорить о польских делах, не прерывая рассказа; теперь я упомяну о других замечательных событиях с 1734 по 1735 г.

Победы, одержанные Тамас-Кули-ханом над турками, очень радовали петербургский двор, так как несколько раз подтверждалось известие, что французский посол при Порте чрезвычайно старался склонить последнюю к разрыву с Россиею. Это беспокоило императрицу, хотя наружно не выказывали тревоги.

Беспокойство усилилось, когда узнали в Петербурге, что граф или, лучше сказать, паша Бонневаль успел целый корпус войска выучить военным упражнениям и эволюциям, принятым в других европейских армиях, и что он намерен все вооруженные силы Турции обратить в регулярные войска. Помощниками Бонневаля в этом деле были французы, принявшие магометанский закон, между прочими Рамсей и Моншеврель, которые выехали из Франции с аббатом Макарти. Однако проект Бонневаля не удался. Покуда он ограничивался обучением 3000 человек, турки оставались этим весьма довольны, как увеселительным зрелищем. Султан, его министры и двор были в восхищении от ловкости, выказываемой солдатами на учении. Когда же паша обнаружил намерение распространить это нововведение на остальное войско, то никаким образом не мог получить на то разрешения. Константинопольский двор опасался возбудить общее возмущение, если бы он стал вводить в войске новые порядки.

Русская императрица не довольствовалась неудачей этого проекта. Ей хотелось совсем удалить из Константинополя тех способных людей, которые могли быть полезны Порте, если бы ей вздумалось снова приняться за оставленный тогда проект. Русскому посланнику в Константинополе было поручено склонить этих офицеров к отъезду из Турции и для этого обещать, что в России устроят их судьбу. Рамсей и Моншеврель поддались; несколько дней они скрывались в доме английского посольства, потом отплыли в Голландию. Моншеврель умер на пути, а Рамсей прибыл в Петербург. Его записали в службу майором. Назвавшись графом де Бальмен, он отличался во всех случаях; будучи уже полковником, он был убит в вильманстрандском деле.

В течение 1734 г. петербургский двор возобновил договор о союзе с Персией. Тамас-Кули-хан обязался не заключать мира с Портой иначе как с соображением интересов России. Императрица желала связать с этою державой самую тесную дружбу, однако шах не сдержал своего слова. Он заключил мир с Портой в то самое время, когда Россия находилась в самой упорной войне с турками.

В 1735 г. в Швеции происходил сейм, который до некоторой степени встревожил Россию. Известно было, что Франция всеми силами склоняла шведов к разрыву с русскими, а когда Станислав находился в Данциге, то многие шведские офицеры, с разрешения сената, отправились туда предложить этому государю свои услуги. При сдаче города эти офицеры были взяты в плен; императрица приказала немедленно переслать их в Стокгольм и передать некоторые жалобы, но так как для нее очень важно было сохранить с этой стороны мир, то она в то же время сделала шведскому двору такие выгодные предложения, что он согласился на возобновление заключенного прежде договора с Россией о союзе и торговле. Россия обязалась заплатить Голландской республике шведский долг в 300 или 400 тысяч гульденов и позволить шведам преимущественно перед другими нациями закупку и вывоз зернового хлеба из лифляндских портов.

В июле при петербургском дворе произошел случай, достойный занять место в числе анекдотов. Старшую воспитательницу принцессы Анны, госпожу Адеркас, обвиняли в том, что она, вместо того чтобы дать хорошее воспитание принцессе и блюсти за ее поведением, вздумала потворствовать сношениям между принцессой и одним иностранным посланником. Когда это обнаружилось, то г-жу Адеркас немедленно уволили от должности, посадили на корабль и отправили в Германию; спустя несколько времени и посланника, мечтавшего о такой блестящей победе, удалили под предлогом какого-то поручения к его двору, чтобы двор уже не возвращал его в Петербург. Кроме того, камер-юнкер императрицы, некто Брылкин, пользовавшийся добрым расположением принцессы, был удален от двора и записан капитаном в казанский гарнизон по подозрению, что он был посвящен в эти сношения. После ареста герцога Курляндского Анна Леопольдовна вызвала Брылкина из Казани, пожаловала его камергером и назначила генерал-прокурором Сената.

Глава VII

Начало войны с Портой. - Поход генерал-лейтенанта Леонтьева. - Прибытие в Украину Миниха, главнокомандующего войсками. - Пограничная линия. - Украинское войско. - На каком основании некоторые министры были против войны. - Объявление войны. - Начало кампании; осада Азова. - Поход в Крым. - Первое сражение с татарами. - Атака и взятие перекопских линий. - Описание линий. - Сдача Перекопа. - Генерал Леонтьев отряжен для взятия Кинбурна. - Армия продвигается далее в Крым. - Экспедиция генерала Гейна. - Взятие Козлова. - Взятие Бахчисарая.

1735-1736 гг.

По прекращении польских смут Россия была вынуждена снова объявить войну Порте. Предлогом к тому служили частые вторжения татар в русские пределы; на представления о том петербургского двора не было дано Портой удовлетворительного ответа. Из желания отметить императрица начала войну, стоившую больших денег и множества людей, без всякой существенной пользы.

Уже Петр I имел в виду эту войну; он не мог равнодушно вспомнить о Прутском мире. По его приказанию на Дону были устроены обширные магазины, заготовлено в Воронеже, Новопавловске и других пограничных местах множество лесу для постройки плоскодонных судов, которые могли бы спуститься вниз по реке Днепру и по Дону; запасено большое количество оружия, военных припасов, солдатского платья; словом, все было готово к походу, как смерть постигла Петра и проект не состоялся.

Когда Анна Иоанновна вступила на престол, обер-шталмейстер Левенвольде напомнил о проекте. Вследствие этого в 1732 г. генерал-майору Кейту, главному инспектору армии, дано было поручение при осмотре войск объехать пограничные крепости и освидетельствовать сложенные в них запасы, а в случае порчи их заготовить свежие. Оказалось, что большое количество муки в магазинах сгнило, также и платье, несколько лет лежавшее в куче, а оружие заржавело - до того небрежен был присмотр за всем назначенных к ним приставов. Кейт сделал большую закупку хлеба, сложил его в магазины и завел лучший против прежнего порядок. Возникшие в Польше смуты помешали императрице тотчас же атаковать турок; когда же все в Европе затихло, она нашла, что наступило удобное время для отмщения туркам, тем более что они были впутаны в невыгодную войну с Персией.

Все-таки Россия еще удерживалась от открытого объявления войны. Ей нужно было покончить со всеми приготовлениями. Русский посол в Константинополе Неплюев, проживший там несколько лет, был отозван в Петербург, с тем чтобы изустно получить от него самые верные сведения о настоящем положении Порты. Его прощальная аудиенция у султана совпала с новым поражением, которое потерпели турки от Тамаса-Кули-хана и которое немало посбавило спеси великому визирю. Последний рассыпался в вежливостях перед русским послом, извинялся в набегах татар и обещал не только положить им конец, но и оказать России всяческое удовлетворение. Однако было уже поздно. Петербургский двор уже решился на войну.

В августе генерал граф Вейсбах, командовавший войсками в Украине, получил приказание собрать 20-тысячный корпус и быть в готовности выступить в поход. Но в то самое время, когда следовало начать военные действия, этот генерал умер. Двор передал начальство генерал-лейтенанту графу Дугласу: и его это назначение застало больным горячкою. Наконец назначен был начальником войск генерал-лейтенант Леонтьев. Между тем в этих распоряжениях из Петербурга прошли шесть недель, так что этот генерал мог выступить в поход только в начале октября. Сущность его инструкций состояла в том, что Россия хотела отомстить за набеги татар; чтобы вторгнуться в Крым, воспользовались временем, когда хан вышел оттуда с лучшими войсками в принадлежащую Персии Дагестанскую область, поэтому генералу Леонтьеву поручалось не мешкая вступить в Крым, предать край огню и мечу, освободить русских подданных и истребить совершенно ногайских татар, кочующих в степях между Украиной и Крымом.

Под начальством Леонтьева было 20000 человек регулярного войска, большею частью драгун, да 8000 казаков. С этою армией он вступил в степи в начале октября. Сначала дело шло успешно; встречены были несколько ногайских отрядов, из них более 4000 татар умерщвлены, малое число пощажено. Отобрано у них большое количество скота, особенно баранов.

Эти успехи дорого стоили русским. Поход начат был в слишком позднюю пору года, подножный корм начал истощаться; ночи, и в летнюю пору свежие в этом краю, начинали быть холодными; в войске появились болезни, оказался падеж на лошадей. Каждый день насчитывалось значительное число смертных случаев. Больных принуждены были таскать с собою, потому что в этих степях не встречаются города, где бы можно устроить госпитали и оставлять там больных. Армия начинала уже терпеть разные лишения, а ей предстояло сделать еще десять переходов до крымских оборонительных линий. Леонтьев собрал военный совет, на котором было решено воротиться. В это время армия была расположена близ Каменного затона. В ночь перед выступлением в обратный поход выпало снегу на целый фут, и более 1000 лошадей пало. Войска возвратились в Украину и к концу ноября разместились по зимним квартирам. Полки находились в весьма расстроенном состоянии. Этот поход поглотил более 9000 человек и такое же число лошадей, а выгоды из этого Россия не извлекла никакой. Двор очень огорчился неудачей проекта, успех которого казался несомненным. Виновником проекта был покойный граф Вейсбах. Может быть, если бы он остался в живых, он выполнил бы его лучше своего преемника. Генералом Леонтьевым остались недовольны, однако он оправдался перед военным судом.

Покуда генерал Леонтьев был занят своим несчастным походом, фельдмаршал Миних прибыл в Украину и принял там начальство над войсками. Он со всевозможным старанием занялся приготовлениями к предстоящему походу, начав с посещения воронежской верфи и с устройства новой верфи в Брянске для постройки небольших судов, годных для плавания по рекам Днепру и Дону до Черного моря. По возвращении оттуда он объездил украинскую линию, которую исправил во многих местах, и вдоль границы привел все крепости или, лучше сказать, укрепленные города и селения в такое положение, что им нечего было опасаться нападений от татар. Понятно, что для этого нужно было немного, потому что и 2000 татар не решатся атаковать редут, защищаемый 50 солдатами.

Я думаю, нелишне будет здесь дать некоторое понятие об украинских линиях. Петр I предположил их устроить в защиту от набегов татар. После его кончины, до 1731 г., дело на этом остановилось, потом за эти линии снова взялись и их кончили в 1732 г.; но укрепления были отстроены не ранее 1738 г.; правая сторона линий опирается на Днепр, а левая - на Донец. Всего они простираются более чем на 100 французских лье (Лье - четыре с небольшим версты. - Примеч. авт.), и на этом протяжении выстроены до пятнадцати крепостей, снабженных хорошим земляным бруствером, штурмфалами, наполненными водою рвом, гласисом и контрэскарпом с палисадом. В промежутках крепостей по всей линии устроены надежные редуты и реданы. Линии охраняются 20000 драгун из милиции, размещенных по крепостям и по селам, нарочно для них выстроенным. В мирное время они получают на одну треть менее обыкновенного войскового жалованья, а взамен им розданы участки пахотной земли, которую они обрабатывают. Это войско набрано из 200000 бедных дворянских семейств в областях Курской и Рыльской, так называемых однодворцев, т. е. владельцев одного только двора, которые сами пашут свою землю. Эти же семейства обязаны ежегодно высылать на линию из своей среды известное число работников в помощь войску при земледельческих работах. Скажу мимоходом, что это превосходнейшее войско в России. Из этого войска выбраны были при императрице Анне люди как для Измайловского гвардейского полка, так и для Кирасирского графа Миниха. Все же войско было сформировано по проекту Миниха в 1731 г. До него, еще при Петре I, существовало это войско в числе 6000: из числа последних и сформирован был Измайловский полк.

Все эти меры не мешали татарам делать набеги на Украину; на таком большом протяжении линия не могла быть всегда исправно охраняема. Они только и делали, что переходили через линию взад и вперед, совершенно безнаказанно. Только в последнюю войну этих грабителей порядком несколько раз побили и отняли у них добычу благодаря благоразумным мерам, принятым фельдмаршалом. Осмотрев линии и верфи, Миних расположился на главной квартире в Изюме, казацком городе поблизости линий. По планам двора, поход должен был начаться с осады города Азова, и в то же время надлежало сильно напирать на крымских татар, завоевать, если возможно, весь их край и заложить крепость на берегу Черного яюря. Таким образом, большая часть заготовленных запасов оказалась ненужной. Миних постарался вознаградить потерю закупкой большого количества хлеба в России. Но несмотря на все его старания, дело подвигалось не так скоро, как он желал.

Полкам ведено справлять свою походную амуницию. Фельдмаршал снова завел пики, которые было вышли из употребления после Ништадтского мира. Каждый полк обязан был иметь 350 пик, каждая длиною в 18 футов, и также 20 рогаток длиною в туаз для постановки перед лагерем. Эти рогатки оказали большую пользу, потому что лишь только войско становилось лагерем, как рогатки выставлялись и армия была обеспечена от нечаянного нападения. Но пики были бесполезны, даже затрудняли солдат в походе (вторая шеренга несла пики), и кроме того, надобно было увеличить обоз двумя подводами на полк, так как на них складывались пики больных. Миних распорядился также освободить офицеров и унтер-офицеров от эспонтонов и алебард, которые он заменил более практичными короткими ружьями со штыками.

Военные приготовления русских в Украине и поход генерала Леонтьева, хотя и неудачный, встревожили Порту. Испытав новый урон со стороны персиян, она опасалась стать в слишком невыгодное положение, если бы еще Россия вознамерилась напасть на нее. Великий визирь пригласил к себе преемника г. Неплюева, г. Вешнякова. Осыпав его учтивостями, он объявил, что намерен сохранить мир со всеми христианскими державами. Он предложил даже заставить татар вознаградить причиненные ими русской земле убытки. Он обратился также к австрийскому посланнику Тальману и к другим иностранным послам, склоняя их оказать свое посредничество и уладить несогласия, возникшие между обоими дворами. Это, впрочем, не мешало великому визирю принять все нужные меры для защиты границ, усилить гарнизон и отправить в Черное море флот для прикрытия крепости с этой стороны.

Морские державы старались отклонить императрицу от войны, но она уже решилась. Некоторые члены петербургского Кабинета были против войны, в особенности граф Остерман. Они доказывали, что Россия ничего не выиграет от войны с турками, а только издержит большие суммы денег и потеряет множество людей без всякой пользы. По их мнению, татары одни покусились на враждебные действия против России, поэтому их одних и следует наказать, не объявляя формальной войны Порте. А для этой цели следует собрать большее число легкой кавалерии, присоединив к ним корпус регулярного войска; все это в хорошее время года напустить на Крым, жечь и губить все, что встретится на пути, стараясь проникнуть в глубь страны насколько возможно далее, затем вернуться на Украину. Если бы Оттоманская Порта вздумала жаловаться на эти действия, то можно было сказать ей в свое оправдание, что Россия не ищет ссоры с ней, но так как многократные жалобы на хищничества, производимые в русской территории, остались без удовлетворения - может быть, оттого, что Порта, занятая внешней войной, хотела потворствовать татарам, - то императрица была вынуждена уже собственной властью наказать разбойников, искавших способа разорить ее страну да еще поссорить ее с Портой. Впрочем, императрица ничего так не желает, как жить в согласии с этим двором. Когда война кончилась, тогда все убедились, что доводы эти были справедливы. Потеряв в войне много людей и не выиграв почти ничего, Россия не могла же признать существенной для себя пользой ту славу, которую приобрела ее армия или, скорее, несколько отдельных лиц. Сам фельдмаршал Миних был против войны с турками; когда же она была объявлена, он уже не прочь был продолжать ее еще несколько лет.

По приказанию императрицы граф Остерман обратился к великому визирю с пространным посланием, которое было в то же время манифестом и объявлением войны. В этом документе исчислены были все случаи нарушения мира турками и татарами с начала текущего столетия. В заключение было объяснено, что ее величество вынуждена употребить против Порты Богом дарованные ей средства и тем оградить на будущее время своих подданных от наносимых им обид. Но как императрица решается на это против своего желания и только с целью получить соразмерное удовлетворение за понесенные империей потери и испытанные насилия и наконец добиться прочного мира на условиях, могущих обеспечить на будущее время безопасность и спокойствие государства и народа, то, во избежание пролития крови, ее величество готова на соглашение. И если Порта разделяет эти чувства, то пусть она уведомит о том ее императорское величество и вышлет на границу министров, снабженных достаточным полномочием, с которыми тотчас же могут начаться переговоры.

Венский двор предложил свое посредничество. Порта и Россия приняли его, но ничего из этого не вышло.

Послание Остермана получено великим визирем в одно время с известием об осаде Азова и о походе русской армии в Крым. Вследствие этого визирь издал в Константинополе манифест с объявлением России войны.

Собрав многочисленную армию, великий визирь перешел с нею через Дунай, но это и все, что он сделал во все продолжение кампании. В эту войну Порта следовала политике, которой в прежнее время не держалась. Она дозволила русскому посланнику выехать из Турции, тогда как обыкновенно турки в случае войны с какой-либо державой сажали посланника ее в семибашенный замок до заключения мира.

Сделав все нужные приготовления к раннему походу, граф Миних в начале марта направился к крепости св. Анны, выстроенной в 30 верстах от Азова, на турецкой границе. Там по его распоряжению были собраны 6 пехотных полков, 3 драгунских и 3000 донских казаков. Когда узнал об этом азовский комендант, он послал одного из своих офицеров к фельдмаршалу поздравить его с прибытием на границу, не подавая вида, что подозревает нападение на Азов; он изъявил свои дружеские чувства и, предлагая свои услуги, присовокуплял, что он надеется на взаимность со стороны Миниха, притом выражал уверенность, что граф прибыл в эти края не с враждебной Порте целью, потому что не объявлена война, а что он, комендант, не подавал повода к жалобе. Фельдмаршал ласково принял турка, сделал при нем смотр войску, но только в известном отдалении, постаравшись расположить ряды так, чтобы его малочисленный отряд показался 20-тысячной армией. Затем он отпустил офицера обратно в Азов, не дав ему никакого положительного ответа, а только поручил ему кланяться паше.

До этого времени у крепости св. Анны ежегодно собирались войска, которые там стояли лагерем обыкновенно шесть месяцев.

27 марта Миних переправился через реку Дон и направился к Азову, 31-го числа до рассвета, когда войско выступило в поход, генерал-майор Спарейтер был отряжен с 600 человек пехоты и партией казаков, чтобы служить авангардом и прогнать передовые посты неприятеля. Этот генерал подвигался вперед так осторожно и неслышно, что подошел к двум замкам на берегу Дона, близехонько от Азова, и не был замечен. Генерал атаковал и взял замки, не потеряв ни одного человека. В то же время к городу подступил с армией фельдмаршал, завладел несколькими постами, расставил в известном расстоянии друг от друга несколько редутов для прикрытия войска от вылазок из города и совершенно блокировал город с суши.

По приказанию паши турки в продолжение всего дня стреляли из пушек, извещая тем жителей, что крепость атакуют и чтобы они укрылись в городе, однако народ предпочел искать спасения у кубанских татар. 3 апреля, в ночь, фельдмаршал приказал атаковать форт Лютис, который и был взят с потерею одного поручика и трех рядовых убитыми и 12 человек ранеными. В форте найдено 20 как чугунных, так и железных пушек; 50 янычар и при них офицер взяты в плен и, вероятно, столько же было убито. Русским отрядом командовал снова генерал Спарейтер.

4-го числа в лагерь прибыл генерал Левашев с одним драгунским полком и тремя пехотными полками. Фельдмаршал передал ему начальство над войсками, облегавшими Азов с суши, до прибытия графа Ласи, которому поручено было распорядиться осадою.

6-го числа фельдмаршал выехал из лагеря под Азовом к Царицыну (городку в двух лье от Днепра, на крайнем конце украинской линии), где формировалась главная армия, которую он должен был принять под свое начальство. В день приезда Миниха, 18-го числа, тут уже находилось несколько пехотных и драгунских полков под начальством принца Гессен-Гомбургского. Остальная армия прибыла 13-го, 20-го и 21-го числа. Она состояла из 12 драгунских полков, 15 пехотных, 10 полков милиции, 10 гусарских эскадронов и 12000 казаков, в том числе 5000 донских и 3000 запорожских; остальные были украинские. Численность всей армии состояла из 50- 54 тысяч человек. Под командой фельдмаршала находились следующие генералы: принц Гессен-Гомбургский, главный начальник артиллерии, генерал-лейтенанты Леонтьев и Измайлов, генерал-майоры Шпигель, князь Репнин, Магнус Бирон, Штофельн, Гейн, Тараканов, Лесли и Аракчеев. Полкам роздан запас хлеба на два месяца, и офицерам приказано взять с собою по крайней мере столько же. Фельдмаршал желал бы снабдить войско и большим запасом провизии, потому что ее было много припасено в течение зимы, но для этого недоставало подвод. Все-таки из-за этого он не решался откладывать поход, а поручил генерал-майору князю Трубецкому позаботиться об этом деле. Он приказал ему отправлять к армии большие обозы по мере того, как он добудет волов, и самому следовать за армией. Так как несколько полков, по отдаленности зимних квартир от границы, не поспели ко времени сбора всей армии, то им ведено прикрывать обозы и следовать за армией. Между тем князь Трубецкой действовал так медленно, что еще не успел кончить своих распоряжений, когда армия возвратилась в Украину. Обозы, им отправленные, были так незначительны, что не могли удовлетворять потребностям войск, которые много терпели от голода, как это будет изложено ниже. Другая причина, побудившая Миниха начать поход, заключалась в том, что он никогда не воевал в этой местности и поэтому знал Крым только по рассказам казаков, бывших там по своим торговым делам; он поверил им, что этот край изобилует всем до такой степени, что по прибытии туда армия найдет там все нужное для своего существования, не имея надобности в подвозе припасов.

Армию разделили на пять колонн: первую повел генерал Шпигель, образуя авангард из трех пехотных полков, трех драгунских и части легкого войска. Вторую колонну вел принц Гессен-Гомбургский, третью - генерал-лейтенант Измайлов, четвертую - генерал-лейтенант Леонтьев, пятую и милицию - генерал-майор Тараканов. Фельдмаршал большую часть времени следовал с авангардом. Четыре первые колонны находились друг от друга на расстоянии одного перехода; генерал Тараканов несколько отстал от них, потому что не находился еще налицо в то время, когда вся остальная армия выступила в поход. В этом порядке армия шла вдоль реки Днепр или в некотором расстоянии от реки вплоть до Каменного затона, напротив Сечи, столицы запорожских казаков. Тут 10 мая все четыре колонны соединились. Армия сделала еще пять переходов, не видя и не слыша ничего о неприятеле. Наконец 17-го числа, во время стоянки войска на берегу речки Дружки, верстах в двух от передовых постов замечена была партия в 100 человек. Казаки кинулись им навстречу, однако никого не захватили. На другое утро более значительный неприятельский отряд подошел к правому крылу армии и удалился, не связываясь даже с казаками.

19-го числа фельдмаршал велел выступить пяти отрядам; каждый состоял из 400 драгунов и 500 казаков. Так как местность представляла обширную равнину, то отрядам ведено идти интервалами, имея друг друга в виду, и присоединиться к тому отряду, который будет ближе к неприятелю, и тогда соединиться. Всеми отрядами начальствовал генерал Шпигель. Не прошли они и двух лье, как встретили партию в 200 ногайских татар, которые, завидев издали русских, немедленно бежали. Однако казаки нагнали их, побили нескольких и двоих взяли в плен. Имея приказание двинуться на самое близкое расстояние к неприятелю, Шпигель не успел пройти еще двух лье, как нашел нужным поспешно собрать все отряды. Навстречу ему шел корпус в 20000 человек. Генерал только что успел образовать из драгунов каре и спешить переднюю шеренгу, как неприятель окружил его со всех сторон. С гиком напал он на русских и засыпал их стрелами. Драгуны не смешались, стреляли не торопясь, только когда были уверены, что не промахнутся. Такой отпор так подействовал на татар, что они не смели подойти к каре ближе, как на сто шагов; ограничиваясь тем, что со всех сторон тревожили его, сделали несколько ружейных выстрелов и пустили чрезвычайно много стрел. Узнав об опасности, которой подвергался генерал Шпигель, фельдмаршал во главе 3 000 драгун и 2 000 казаков отправился с генералом Леонтьевым выручать его. За ним следовали полковник Девиц с 10 гренадерскими ротами и пикет от всей пехоты. Неприятель, завидев их, поспешно удалился, оставив на месте 200 убитых. В этой атаке, продолжавшейся более шести часов кряду, Шпигель потерял 50 человек убитыми и ранеными. Сам он и полковник Вейсбах были ранены. Большая часть ран произведена стрелами.

Это дело сильно подействовало на обе стороны: татарам оно внушило небывалое уважение к русским, а русские стали презирать татар. Это впечатление много содействовало успехам русских в этой войне. От взятых в плен татар узнали, что хан со всею своею армией, состоящей из 100000 человек, стоял лагерем в 80 верстах оттуда; что корпус этот под начальством калги-султана был выслан для рекогносцировки русских, о движении которых хан узнал только дней десять тому назад. Калга-султан, т.е. главнокомандующий войска, есть высшее звание у крымских татар; в этот сан хан обыкновенно облекает или родного брата, или ближайшего из своих родственников; он же обыкновенно бывает преемником хана.

Вся армия подошла к самому месту бывшего сражения, так называемой Черной Долине, где и расположилась лагерем. 21-го числа армия выступила в поход, в первый раз образуя каре, в середине которого находился багаж, и этот порядок соблюдался во все время войны каждый раз, как армия находилась поблизости от неприятеля. Вновь взятые в плен татары подтвердили, что в неприятельской армии считается по крайней мере 100000 человек и что, кроме того, вообще все жители Крыма были принуждены взяться за оружие для защиты своих линий.

Армия расположилась в местности, называемой Татарские Колодцы; проточной воды здесь не имеется на расстоянии шестнадцати верст кругом, но стоит прокопать землю на один фут глубины, как тотчас окажется очень хорошая вода. Армия провела в этом лагере несколько дней; 24-го числа казаки захватили двух гонцов, ехавших из Константинополя; у них отобрали письма великого визиря к хану о том, чтобы последний не надеялся в эту кампанию на помощь турок; как видно, визирь, казалось, был недоволен татарами, навязавшими Порте эту новую войну.

26-го числа армия, сделав переход в 24 версты, расположилась лагерем на речке Каланче. При выступлении армии из прежнего лагеря ее окружили татары и с криком напали на нее со всех сторон. Русские отделались от них несколькими выстрелами из пушек, которые были так удачны, что сразу многих положили на месте. Это их до того устрашило, что они бросились бежать и скрылись за линиями.

28-го числа армия расположилась лагерем на расстоянии пушечного выстрела от Перекопа. Следующие два дня были употреблены на устройство батарей; затем началось бомбардирование города. Когда армия подошла к крымским линиям, фельдмаршал написал хану, что он послан сюда императрицей для наказания татар за их частые набеги на Украину и намерен, во исполнение данного ему повеления, предать весь Крым разорению, но если хан и его подданные намерены отдать себя под покровительство ее величества императрицы, впустить в Перекоп русский гарнизон и признать над собою владычество России, то он, фельдмаршал, немедленно вступит в переговоры и прекратит враждебные действия; первым же условием требует сдачи Перекопа. В ответ на это письмо 30-го числа хан поручил мурзе, т. е. татарскому чиновнику, объяснить графу Миниху, что война не была объявлена и поэтому его удивляет это нападение в его собственном государстве; что крымские татары не вторгались насильственным образом в Россию; вероятно, то были ногайцы, народ, хотя и пользующийся покровительством крымских татар, однако до того необузданный, что с ним и справиться никогда не могли; Россия могла бы ограничиться взысканием с них и наказать по своему усмотрению всех, кого только удалось бы захватить, как это и было сделано в прошлом году; а что он, сам хан, так связан константинопольским двором, что не может решиться на разрыв; что касается до Перекопа, то он не волен над ним, потому что гарнизон, состоящий из турецкого войска, не согласится на сдачу. Впрочем, хан просил прекратить военные действия, предлагая вступить в переговоры, а заключил объявлением, что если на него нападут, то он будет защищаться всеми силами.

Фельдмаршал, видя, что против татар остается только употребить оружие, отпустил мурзу с ответом хану, что после отказа его от милости императрицы и от предлагаемых мер кротости он увидит опустошение страны и пылающие города; что зная вероломство татар, он не может им верить, когда они предлагают переговоры. По отъезде мурзы ведено армии готовиться к наступлению.

Тотчас по пробитии зори полки встали под ружье; в лагере оставлены больные и по десяти человек из каждой роты для охраны обозов. Армия, взяв дирекцию направо, шла шестью колоннами; к 1500 человек, отряженным к батареям, присоединена еще 1000, и ведено им подойти к правому флангу линии и за час до рассвета произвести фальшивую атаку для привлечения внимания неприятеля в эту сторону. Армия шла всю ночь в глубоком молчании. В версте от линий она остановилась на часовой отдых в ожидании рассвета. Ничего не зная о движении армии, татары обратили все свои силы к стороне фальшивой атаки и очень удивились, увидев слева от себя армию, построенную в шесть колонн. Русские солдаты с величайшею смелостью бросились в атаку; сначала неприятельский огонь был очень силен, да и ров оказался глубже и шире, нежели полагали, но так как он был сух, то солдаты, спустившись туда и с помощью пик и штыков помогая друг другу, стали взбираться наверх.

Между тем артиллерия не переставала громить бруствер. Увидев, что дело принимает серьезный оборот, татары не дождались появления русских на верху бруствера и обратились в бегство, бросив свой лагерь, впрочем, довольно скудно снабженный. Теперь армия могла перейти линии, не встречая уже препятствий. Они довольно своеобразны, что можно видеть из следующих подробностей. Длина их 7 верст, от Азовского до Черного моря. Вход к ним один, по большой дороге к Перекопу, входящему в состав линий; вдоль линий выстроено шесть каменных башен, защищенных пушками. Ширина рва - 12 туазов, глубина - 7, а вышина от дна до верхнего края бруствера - 70 футов при соразмерной толщине бруствера. Над этими линиями до самого окончания их работали в продолжение нескольких лет 5000 человек, и татары воображали, что линии неприступны. Правда, что всякое другое войско, кроме татарского, сумело бы не так затруднить переход через них. Тем не менее вход в Крым был и иначе доступен. Впоследствии узнали, что рукав Азовского моря, к которому примыкают линии, летом до того мелеет, что глубина в нем не превышает трех футов, так что можно обойти линии.

В следующие два похода граф Ласи этим путем прошел в Крым. В упомянутых мною башнях, выстроенных вдоль линий, еще держался гарнизон, состоявший из янычар. Из ближайшей к армии башни канонада продолжалась и побила несколько людей. Тогда граф Миних поручил принцу Гессенскому отрядить туда офицера с людьми, с тем чтобы выбить оттуда неприятеля. На ту пору, что принц получил этот приказ, при нем находился капитан Петербургского гренадерского полка Манштейн. Последний просил назначить его туда, на что принц согласился. С 60 человек своей роты Манштейн отправился. Топорами разрубили дверь в башне, невзирая на огонь неприятеля; капитан вошел с горстью людей, предлагая неприятелю сдаться; турки согласились и начали было складывать оружие, как один из гренадер ударил штыком янычара, взбешенные этим поступком, турки снова взялись за сабли и стали защищаться; они убили шестерых гренадер и ранили 16, в том числе и капитана. Зато все 160 янычар, охранявших башню, были заколоты. Гарнизоны прочих башен поступили умнее: бежали все вовремя вслед за татарами. Все это дело стоило русским убитыми одного офицера и 30 человек рядовых, да ранеными 1 офицера и 176 человек рядовых. Фельдмаршал отрядил 2 000 рабочих, которым было поручено в нескольких местах линий проложить дорогу для обоза армии, ставшей лагерем на той стороне. А в покинутый за ночь русский лагерь вступил генерал Тараканов со своими полками милиции.

Фельдмаршал требовал от коменданта Перекопской крепости, чтобы он сдался. Паша просил сутки сроку на размышление, на это последовало согласие; по прошествии этого срока, 1 июня, он поручил двум своим офицерам просить Миниха о свободном пропуске его с гарнизоном для присоединения к татарскому хану. Сначала хотели, чтобы он сдался военнопленным, но после его отказа и еще нескольких переговоров ему дали обещание, что его проводят до первой приморской пристани, откуда он со своими людьми должен отплыть в Турцию, и взято с него слово, что он в течение двух лет не будет участвовать в войне против России. Однако русские нарушили условия. По выходе коменданта с гарнизоном в 2 554 человека из крепости с ним поступили, как с военнопленным. На жалобы его отвечали, что Порта и хан, в противность условию последнего трактата, задержали 200 человек русских купцов и поэтому пока их не выпустят, и ему не дадут свободы. Турецкий гарнизон заменили 800 гренадер, а граф Миних расположился в городе на квартире. В складах не оказалось большого запаса; в крепости и в башнях насчитали до 60 пушек, в том числе несколько с русским гербом, отнятых во время несчастного похода в Крым князя Голицына в прошлом столетии.

В городе Перекопе до 800 домов, большею частью деревянных; улицы, как во всех турецких городах, очень узки, а городские стены фланкированы башнями старинной формы укрепления из дурного песчаника, который рассыпается при первом пушечном выстреле. Одним словом. Перекоп не может выдержать осады. Белозерскому полку ведено занять город, а командир полка Девиц назначен комендантом крепости. Кроме того, граф Миних отдал под его команду 600 казаков и принял также другие меры для защиты линий. 4 июня генерал-лейтенант Леонтьев с 10000 регулярного войска и 3000 казаков был отряжен к Кинбурну, укрепленному городку по сию сторону устья Днепра, против Очакова, с целью взять Кинбурн и преградить буджакским татарам переправу через реку. В тот же день фельдмаршал собрал военный совет для обсуждения дальнейших военных действий. По мнению почти всех генералов, надлежало армии стоять у Перекопа до самого конца похода и высылать только отряды в неприятельский край для опустошения его. Но Миних, мечтавший не более и не менее как о завоевании Крыма, не согласился с этим мнением. Он доказывал, что предлагаемые действия ни к чему не поведут и самое взятие Перекопа бесполезно, если из победы не будут извлечены все выгоды, а отряжать людей небольшими партиями внутрь страны слишком опасно, потому что если бы они зашли далеко в край, то их было бы легко отрезать и разбить. Тогда генералы стали представлять графу Миниху необходимость выждать по крайней мере первые обозы с припасами, так как в наличности оставалось хлеба на армию только на 12 дней. На это Миних возразил, что армия, находясь в неприятельской земле, должна стараться и продовольствоваться на счет татар; цель похода, по мыслям двора, состоит именно в том, чтобы не давать вздохнуть этим разбойникам и разорять их край, если не удастся утвердиться в нем более прочным образом. И затем фельдмаршал приказал, чтобы армия готовилась в поход на другой день. С этой минуты Миних и принц Гессенский перестали быть друзьями; образ же действий принца в этот поход, как и в следующий, не принес ему чести.

5 июня фельдмаршал выступил из окрестностей Перекопа, направляясь к центру Крыма. Татары совершенно окружили армию, которая постоянно шла в каре. Они не переставали беспокоить ее, но только издали, а как скоро приближались на расстояние пушечного выстрела, то достаточно было нескольких ядер, чтобы разогнать их. 8-го числа они могли бы наделать много вреда русским, если бы сумели воспользоваться случаем. Направляясь по дороге к Козлову, армия подошла к морскому проливу, называемому Балчик, по которому надо было переправиться, а моста не было. Казаки отыскали несколько мелких мест, и армия прошла их вброд; при этом в каре образовался интервал в полторы тысячи шагов; человек 200 татар ринулись в образовавшийся промежуток и вместо того чтобы схватиться с войском, принялись расхищать обоз, а отстоявшая оттуда на пушечный выстрел татарская армия поглядывала на них. Русские успели тем временем сомкнуться; порядочное число татар побито, у прочих настолько хватило духу, что они саблями очистили себе дорогу.

9-го числа армия стояла на месте. Известясь, что неприятель стоит в 12 верстах оттуда, фельдмаршал под вечер отрядил всех гренадер армии, 1500 драгун и 2000 донских казаков и, поручив их начальству генерал-майора Гейна, приказал им идти всю ночь со всевозможными предосторожностями и стараться напасть на неприятеля на рассвете врасплох.

Если бы это дело было поручено не генералу Гейну, а всякому другому, то оно имело бы успех и немалая часть неприятельского войска была бы уничтожена. Этот же генерал, чем бы ускорить марш, провел половину ночи в ранжировке солдат и двигался медленно. Донские казаки, выступив вперед, на рассвете ударили на татарский лагерь, где почти все еще спали, и принялись колоть и рубить все, что попадало под руку. Поднялась тревога, татары вскочили на лошадей и, увидев, что имеют дело только с казаками, в свою очередь ударили на них и принудили с большою потерею ретироваться. Они могли бы совершенно разбить их, если бы, завидев приближавшийся отряд генерала Гейна, сами не обратились в бегство, бросив свой лагерь, в котором нашлось много фуража и несколько палаток.

Фельдмаршал выступил в поход, как только занялся день; в оставленной неприятелем местности расположились лагерем. Потеря была почти равная с обеих сторон, а именно около 300 человек, с тою разницею, что у неприятеля убито несколько знатных начальников.

По приказанию графа Миниха Гейн за неисполнение данных приказаний был арестован и отдан под военный суд, который приговорил его к лишению чинов и дворянства и к пожизненной службе рядовым в драгунах милиции. Приговор был буквально исполнен. Это было довольно строгое наказание за проступок, заключавшийся в трусости, а может быть, и глупости или неумении распорядиться как следует. Но в России строгость - условие первой необходимости, потому что там примеры снисхождения не производят того действия, что строгость. Там привыкли ничего не делать, если не заставят силой.

Несмотря на то что план напасть врасплох на татар и разбить их не имел всего желаемого успеха, последние уже не отваживались стоять на близком расстоянии от русской армии; они даже оставили ее в покое в продолжение нескольких дней, показываясь только малыми отрядами, и то издали.

Армия продолжала поход по направлению к Козлову и 15 июня подошла к городу на расстояние восьми верст, откуда усмотрен был сильный пожар. 16-го граф Миних отрядил всех гренадер армии, донских казаков и запорожцев и, поручив начальство над ними генералу Магнусу Бирону, приказал атаковать Козлов. Ворота города оказались открытыми и все предместье в огне: татары подожгли дома христианских купцов. Обыватели же из турок удалились по направлению к Бахчисараю, а турецкий гарнизон, сев на суда, которых было 30, отплыл в Константинополь. В городе оставалось только около 40 купцов из армян.

Козлов окружен прочной каменной стеной, снабженной большими башнями, ров очень широкий и высечен в скале. Гавань хорошая и просторная, способная вместить до 200 судов. Это самый торговый город в Крыму; в нем до 2 500 домов, большею частью каменных, и несколько красивых мечетей; есть и христианская церковь в предместье. Турки обыкновенно содержат в Козлове гарнизон в 3000 человек.

Перед удалением своим из города обыватели постарались скрыть свое имущество, иное закопав в землю, другое спустив в колодцы, однако солдаты и казаки сумели добраться до всего; добыча золота, серебра, жемчуга, разных материй и платья была очень велика. В особенности значительно было количество медной посуды, которую нельзя было взять с собою. Найдены еще 21 чугунная пушка и значительное количество свинца; рису и пшеницы было такое изобилие, что этих запасов стало бы на армию более многочисленную, нежели была русская. Миних приказал раздать всей армии провизии на 34 дня; чувствовался уже недостаток в хлебе.

По дороге от Перекопа до Козлова был часто недостаток в воде. Татары, покидая свои деревни, не довольствовались сожжением фуража, но еще портили воду в колодцах, бросая в них всякие нечистоты. В этом крае речная вода очень редка. От Перекопа до Козлова, на протяжении почти полутораста верст, встречаются только три речки с пресной водой. Причина та, что в Крыму много соленых озер, от которых вода вытекающих из них речек тоже делается негодной для питья. Понятно, что этот недостаток не остался без вредного влияния на здоровье войска и что в нем стали обнаруживаться болезни. Еще более ослабли люди оттого, что обычный для солдата кисловатый ржаной хлеб здесь заменялся пресным пшеничным. Солдаты сами мололи муку в ручных мельницах, находимых в селах, через которые проходило войско и которые все были выжжены.

Казаки ухитрились захватить 10000 баранов и несколько сотен рогатого скота; солдат не мог нарадоваться этому празднику, потому что две недели не приходилось ему есть мясное.

18-го числа к армии примкнул генерал Лесли, везя с собою под конвоем из 2000 человек подводы с провизией, запасенной в Украине. Накануне вся неприятельская армия произвела на него нападение, но генерал с таким успехом употребил в дело два полевых орудия, взятых им в Перекопе, что татары, потревожив русских четыре часа кряду и потеряв много людей, принуждены были отступить. Татары подходили уже к самым рогаткам. Генерал сам убил одного ударом шпаги.

Армия простояла пять дней под Козловом как для отдыха, так и для печения хлеба. 21-го числа она выступила в поход по направлению к Бахчисараю и держась берега Черного моря. Со времени вступления войск в Крым они еще не находили такого изобилия в воде и фураже; неприятель не полагал, что они пойдут по этой дороге, и потому не истреблял ничего, а Миних еще раньше распустил ложный слух, будто он возвращается прямо в Перекоп, но по другой дороге. Татары дались в обман и произвели большое опустошение по другому направлению.

22-го числа фельдмаршал отрядил генерал-поручика Измайлова и генерал-майора Лесли с двумя драгунскими полками, четырьмя пехотными и с несколькими казаками для следования влево от армии, чтобы выбить неприятеля из некоторых селений. Однако татары довольно упорно отбивались, чего никак нельзя было ожидать; наконец, они были вынуждены бежать. Русские забрали множество скота, который отведен был в армию и роздан солдатам. В этой схватке русские потеряли убитыми одного офицера и двух казаков, а ранеными одного майора и 20 человек солдат. От военнопленных узнали, что хан ожидает прибытия от 6 до 7 тысяч турок, которых капитан-паша вышлет ему с флота, вошедшего в Кафскую гавань вследствие того, что он не мог ничего предпринять против русских под Азовом.

27-го числа армия подошла к ущельям холмов, которые ограждают равнину под Бахчисараем. Неприятель стоял на высотах в весьма выгодной позиции. Так как дорога, по которой надлежало идти на Бахчисарай, была очень затруднительна и к тому же поход этот надобно было совершить скрытно от неприятеля, то фельдмаршал решился идти туда только с отборным войском, а обозы и больных оставить позади под охраной четвертой части армии, вверив ее начальству генерал-майора Шпигеля. Он выступил вечером, тотчас по пробитии зори. Выступление совершено в таком порядке и в такой тишине, что неприятель не слыхал, как русские обошли его лагерь, и очень удивился, когда на рассвете увидал его под Бахчисараем. Довольно большой отряд татар с примесью янычар яростно бросился на донских казаков и на расположенный поблизости от них Владимирский пехотный полк. Нападение было сделано с такою силою, что казаки подались назад, а у пехотного полка отбита пушка. Когда же фельдмаршал выдвинул вперед пять других пехотных полков и несколько орудий под начальством генерал-майора Лесли, то неприятель недолго мог выдержать огонь и бежал, бросив и захваченную им пушку. По отступлении неприятеля Миних отправил четвертую часть армии в город для разграбления, а прочие оставались под ружьем. Все обыватели бежали из города, спасши свое лучшее имущество в горах, тем не менее добыча русских была значительна.

Записки о России генерала Манштейна

Бахчисарай в переводе значит садовый дворец; это обыкновенное местопребывание крымского хана. Город расположен в глубокой долине; домов в нем около 2000; треть этого числа принадлежит грекам, у которых тут же и церковь своя. Существовала и иезуитская миссия, но так как она была принуждена следовать за ханом, то и дом, и библиотека ее так же мало были пощажены, как и все другие дома. Ханский дворец, состоявший из нескольких больших, довольно красивых и очень опрятных зданий, был обращен в пепел, как весь город. В последнем не было никакого укрепления.

Неприятель немедленно после того, как он был отброшен под Бахчисараем, отрядил большой корпус для нападения на генерала Шпигеля, шедшего с обозом. Встретив украинских казаков вне лагеря на фуражировке, татары напали на них, имели сначала успех, побили человек 200 и столько же взяли в плен, но с регулярным войском они не могли совладать. Несколько раз накидывались они на ограду, составленную из обозных телег, но всякий раз были отброшены с потерею, и дело кончилось тем, что они бросили эти попытки.

29-го числа армия удалилась от окрестностей Бахчисарая и расположилась лагерем на берегу реки Альмы, где присоединился к ней и обоз.

3 июля фельдмаршал отрядил генерал-поручика Измайлова и генерал-майора Магнуса Бирона с регулярным войском в 8000 человек, 2000 казаков и 10 орудиями для атаки города Акмечети, или Султан-сарая (Султан-сарай - значит дворец султана. - Примеч. авт.), местопребывания калги-султана и знатнейших мурз. Они не нашли там почти никого, потому что за два дня перед тем жители бежали. Найденные припасы свезены в лагерь, а город с его домами числом до 1800, большею частью деревянными, предан пламени. На обратном пути отряд был атакован неприятелем; с ним обошлись по обыкновению; у русских убито 4 солдата и 8 казаков и ранено несколько человек.

С этого дня армия видела неприятеля только вдали, и то отдельными небольшими партиями. Бежавший из плена грузин говорил, что турки удалились в Кафу, а татары - в горы, решившись более не утомлять себя напрасными усилиями преграждать русским дорогу, а только следить за русской армией посредством небольших отрядов и в некотором отдалении от нее.

До сих пор армия шла по дороге к Кафе и фельдмаршалу весьма бы хотелось овладеть этим городом и устроить тут прочное укрепление, но в армии стала обнаруживаться заметная убыль; третья доля ее подверглась болезням, а прочие состояли из людей до того слабых, что они едва передвигали ноги. Я уже выше указал на некоторые причины тому; к ним присоединился зной, ставший нестерпимым. Итак, решено было возвратиться в Перекоп и там переждать жары. Неприятель опустошил всю окрестность Кафы и сжег все села, чтобы отнять у русских все средства к продовольствию. Как же татары озлобились, когда увидали, что русские пошли к Перекопу!

17 июля армия пришла сюда и весьма обрадовалась, когда нашла тут провизию сухарей, достаточную на 2 недели и доставленную из Украины с двумя полками драгун под командой генерал-майора Аракчеева. При этом случае подъехало немало маркитантов с водкой и разными припасами, так что после всех понесенных войском трудов оно пользовалось наконец некоторым избытком. 18-го числа к армии присоединились три драгунских полка, стоявших на Дону; ими командовал полковник Ведель. С ними пришел еще обоз с припасами, хотя и незначительный. А так как фуража было весьма мало на линиях, то полковнику Веделю приказано отвести полки свои в степь, за 24 версты от Перекопа, и там расположиться лагерем.

Глава VIII

Взятие Кинбурна. - Генерал Шпигель отряжен в поход. - Русская армия выступает из Крыма и возвращается в Украину. - Продолжение осады Азова. - Прибытие графа Ласи под Азов. - Поход фельдмаршала Ласи в Крым. - Набеги татар. - Хан крымский низложен. - Экспедиция Дондук-Омбо. - Возвращение 10-тысячного корпуса с Рейна. - Размышления о походе 1736 г. - Порядки, которых держались русские во время похода против турок. - Перечисление их обоза. - Каким образом поддерживалось сообщение с Украиной. - Зимние квартиры русского войска. - Набеги татар. - Порядок, наблюдаемый татарами в походе. - Сигналы, устроенные по границе.

1736-1737 гг.

По прибытии армии в Перекоп генерал-поручик Леонтьев дал знать фельдмаршалу, что он с корпусом своим подошел почти под самый Кинбурн и посылал своего адъютанта Зоммера к коменданту с требованием сдаться; комендант немедленно вступил в переговоры и сдал крепость под условием, что ему дозволят выйти с гарнизоном, состоящим из 2000 янычар, в Очаков. Таким образом, взятие города Кинбурна не стоило России ни одного человека, да и в продолжение всей этой экспедиции только 3 или 4 человека были убиты в стычке. В городе содержались в неволе 250 русских, которых освободили; там же найдено 49 орудий и 3000 лошадей.

Казаки отняли у неприятеля 30000 баранов и от 4 до 5 сотен рогатого скота, которые были скрыты им в лесу.

По взятии Кинбурна генерал Леонтьев спокойно стоял с войском в лагере под крепостью. Дела у него не было, потому что ни турки, ни буджакские татары не покушались перейти за Днепр.

Фельдмаршал Миних простоял у Перекопа до 28 августа и в это время сделал несколько распоряжений относительно продовольствия войска и облегчения обратного пути в Россию.

Перекопский турецкий гарнизон, следовавший за армией во время всех ее переходов, был отправлен под крепким конвоем в Украину. Хан не выпускал русских купцов из плена, в противность условиям последних договоров, поэтому и петербургский двор счел себя вправе отплатить тем же.

Фельдмаршал известился, что небольшой пролив в Азовском море, примыкающий к перекопским линиям, так мелок во многих местах, что его можно переходить вброд и что татары беспрепятственно переправляют через него большие отряды войска с целью атаковать редуты, устроенные в степях для удобства сообщений с Украиной и для охраны идущих оттуда обозов. Миних отрядил генерал-майора Шпигеля с 5 полками драгун и 2000 казаков с поручением препятствовать выходу неприятеля из Крыма и строго наблюдать за всеми дорогами.

Несмотря на все принятые против татар предосторожности, эти разбойники успевали однако иногда уводить лошадей и скот русской армии, особенно со времени возвращения ее к Перекопу. По недостатку подножного корма в окрестностях лагеря русские принуждены были выводить лошадей по ту сторону линий, в степи, за 24 версты от лагеря. Как ни остерегались эти отряды, однако татары несколько раз захватывали их врасплох и в короткое время угнали до 1500 лошадей. Посылали за ними и в погоню, но без успеха.

Для сбережения запасов и фуража, который с каждым днем становился реже, фельдмаршал отправил запорожских и украинских казаков на их родину. Первым ведено высылать почаще небольшие отряды к стороне Очакова и Бендер и стараться проведать о намерениях турок, как и о том, где стоит их армия.

Вследствие представления, сделанного фельдмаршалом двору о невозможности держаться долее в Крыму, он получил приказание отвести армию в Украину. Для облегчения похода он отрядил генерал-майора Магнуса Бирона с 6 драгунскими полками и 2000 донских казаков в конвой для больных армии.

25 июля 3 000 человек были откомандированы на линии для срытия их в нескольких местах и разрушения башен, в то же время стали подводить подкопы под стены города. 27-го числа вся артиллерия и гарнизон выведены из крепости, а 28-го утром русская армия вышла из Крыма двумя колоннами. Час спустя мины были взорваны и разрушена часть стен и несколько домов города Перекопа.

Армия подвигалась беспрепятственно. Со дня выступления из Крыма по 27 сентября, когда армия подошла к реке Самаре, неприятель ни разу не осмелился ее атаковать. Татары слишком были рады избавиться от непрошеных гостей, и к тому же у самих у них было много дела по устройству у себя порядка, так что им было уже не до преследования русских во время их отступления.

2 сентября генерал-поручик Леонтьев с корпусом своим присоединился к армии, ведя за собою 20000 баранов из тех 30000, которые были уведены казаками; их роздали солдатам.

Господин Шпигель, которого первоначально отрядили с поручением препятствовать татарам переходить вброд Гнилое море, получил приказание идти прямо на Бахмут и исследовать местность на пути туда, чтобы удостовериться, не легче ли идти в Крым этою дорогою, нежели вдоль Днепра. Оказалось, что преимущество на стороне бахмутской дороги: во-первых, путь был короче, во-вторых, удобнее было на походе достать лесу и воды. Вот почему в два другие похода, следовавшие за крымской экспедицией, генерал Ласи всегда избирал эту дорогу. Корпус Шпигеля на пути своем только раз был атакован; неприятель, отраженный с большою потерею, уже не возобновлял нападения.

По приходе армии к реке Самаре фельдмаршал сделал смотр всем полкам. Те из них, которые участвовали в крымском походе, представляли большую перемену; в начале похода они находились в полном комплекте (В то время в пехотном полку числилось два батальона, всего 1280 человек рядовых Полный же комплект с офицерами и унтер-офицерами доходил до 1575 человек - Примеч. авт.), по окончании же похода ни один полк не мог поставить в знаменной линии 600 человек. Таким образом, половина армии погибла в одном только походе, и замечательно то, что в бою пало или взято в плен неприятелем менее 2000 человек, включая сюда и казаков.

Один только корпус генерал-поручика Леонтьева сохранился в целости, так как он спокойно простоял под Кинбурном по взятии этой крепости.

Полки отпущены на зимние квартиры в Украину, но при этом старались разместить их так, чтобы они по первому приказанию могли немедленно соединиться в случае, что татары вздумали бы вторгнуться в Россию зимою.

Покуда фельдмаршал Миних был занят в Крыму, фельдмаршал Ласи производил осаду Азова. Изложу наиболее замечательные события этой осады.

Когда фельдмаршал Миних оставил корпус армии, назначенный для осады, то временный командир этого корпуса, генерал Левашев, в ожидании прибытия Ласи распорядился еще теснее обложить город и занялся укреплением своего лагеря для защиты от всяких нападений со стороны осажденных, потому что гарнизон города едва ли не превосходил числом осаждавшее его регулярное войско.

14 апреля 300 человек кавалерии и столько же пехоты сделали вылазку, целя напасть на обоз в полтораста телег с припасами, конвоируемый одним поручиком с сотней людей. Этот офицер, увидав издали приближающихся турок, окружил себя обозом в виде ретраншемента и так удачно защищался в течение двух часов кряду, что дал время казакам прийти к нему на помощь, и неприятель был отброшен назад в город.

Эта неудача не лишила осажденных мужества. Два дня спустя они произвели вторую вылазку с 1000 янычар и 500 конных и ударили на редуты, устроенные для стеснения крепости. Конница атаковала донских казаков, расставленных между редутами, меж тем как янычары с удивительным мужеством бросились на один из редутов, однако их несколько раз отражали и наконец обратили в бегство и преследовали до города. В этом деле неприятель лишился более 100 человек и офицера, командовавшего вылазкой; русские же потеряли всего 17 человек убитыми и ранеными.

6 мая почти весь гарнизон вышел из города с целью атаковать русскую армию. Извещенный о том генерал приказал донским казакам скрыться в засаде. Прождав тут, покуда не вышла большая часть неприятеля, казаки внезапно выскочили из засады и ударили в тыл и во фланг турок, опрокинули все, что встретили на пути, и принудили их скрыться за своими стенами после значительной потери. После этой схватки осажденные некоторое время не трогались с места.

15 мая наконец-то прибыл в лагерь под Азов граф Ласи, едва не попав в плен к татарам. Этот генерал, возведенный императрицей в звание фельдмаршала в феврале, командовал вспомогательными войсками, посланными ею к римскому императору; ему велено их оставить и отправиться к Азову для командования осадою этого города. Торопясь прибыть в армию, граф отправился почти налегке, взяв с собою небольшой казацкий конвой, который шел в недальнем расстоянии от его почтовой кареты. От украинских линий до Изюма дорога идет по степи около 3 лье; тут на конвой напала партия татар, бродившая по окрестности; все казаки были рассеяны или взяты в плен. Фельдмаршал едва успел ускакать верхом, и спасла его жадность татар, потому что они бросились грабить его карету, иначе графу не избежать бы плена.

В самый день прибытия графа под Азов открыли траншею, которую живо продолжали копать. Под начальством фельдмаршала Ласи находились: генерал-аншеф Левашев, генерал-поручик граф Дуглас, генерал-майоры Бриньи-старший, Брильи, Спарейтер и Бриньи-младший.

19-го числа контр-адмирал Бредаль прибыл под Азов, по течению Дона, с пятнадцатью галерами, двумя однопалубными судами и множеством других судов, везя с собою тяжелую артиллерию, которую тотчас же начали выгружать. В тот же день в лагерь прибыли 4 пехотных и 2 драгунских полка.

20-го числа генерал-майор Бриньи был отряжен с 400 человек пехоты и 150 казаками для овладения постом, расположенным близ города. Это дело удалось, и генерал занял пост. Вслед за тем неприятель сделал вылазку с 300 конными и 500 янычарами с целью отбить пост. Стремительно ударил он на русских и заставил их отступить с большою потерею. К счастию, что генерала Бриньи вовремя поддержали; неприятеля отбросили в город, причем он понес значительную потерю. Когда артиллерия была выгружена, фельдмаршал приказал Бредалю встать с флотом таким образом, чтобы он мог бомбардировать город с моря, отрезать ему всякое сообщение и не допускать с этой стороны помощи. Это приказание было как нельзя лучше исполнено. Четыре бомбардирских судна не переставали денно и нощно забрасывать крепость бомбами.

На помощь Азову пришел с моря турецкий флот под начальством капитана-паши Джианум-Кодиа, но он ничего не мог предпринять, так как устье Дона совершенно заперто песком и отмелями, так что вода в наименее мелких местах была не глубже 3 или 4 футов; позиция же русского флота была такова, что капитан-паша не в состоянии был послать помощь в Азов в шлюпках или других плоскодонных судах, и поэтому вынужден был отойти, не сделав ничего. Это же обмеление донского устья помешало русскому флоту действовать сильнее на Азовском море; сюда можно было впустить только большие лодки и другие мелкие плоскодонные суда, которые и служили Бредалю в оба следующих похода, как сказано будет ниже.

Ласи, щадя своих людей, ограничивал их работы проведением сапы, что и продолжалось до 13 июня. В промежутке этого времени осажденные делали несколько вылазок, но без всякого результата.

14-го числа осаждающие подвинулись на расстояние 40 шагов от прикрытого пути, как турки произвели сильную на них вылазку, вытеснили их из траншей и часть их работ засыпали. Фельдмаршал Ласи и генерал Дуглас подоспели со свежими войсками, которые напали на неприятеля и отбросили его. Турок сбили даже с поста, занятого ими в 20 шагах от палисада. Русские тотчас же его заняли и в то же время принялись устраивать тут три батареи. В этой схватке русские потеряли значительное число людей. Сам фельдмаршал был ранен пулей в ляжку и, выступив слишком далеко вперед для ободрения войска, едва не попал в плен к окружившим его туркам.

Но осажденные не хотели оставлять своего неприятеля в покое на захваченном им посту и оттого делали беспрестанные вылазки, но так как последнее предвидели, то стража была удвоена; турок всякий раз отбивали, а батареи и ложементы были наконец окончательно устроены.

18-го в один из значительнейших складов пороха в крепости попала бомба. От взрыва разрушено пять мечетей и более 100 домов и погибло 300 человек.

Осаду продолжали до 28-го числа, когда осаждающие подошли к гласису. Однако неприятель оспаривал у них каждую пядь земли; эта медленная осада надоедала фельдмаршалу. Полковнику Ломану с 800 гренадерами, 700 фузелерами и 600 землекопами ведено взять с бою прикрытый путь. Атака началась в полночь. Осажденные упорно отбивались и взорвали две мины, которые не причинили вреда. Наконец принуждены были они отступить и бросили несколько орудий. Их преследовали до ворот города, а осаждающие засели в прикрытом пути. Русские лишились 20 человек убитыми и 60 ранеными.

29 июня паша, комендант крепости, послал с офицером письмо к фельдмаршалу с предложением капитуляции. 1 июля от имени коменданта прибыли в русский лагерь четыре турецких офицера для составления капитуляции. Ласи долго настаивал на том, чтобы гарнизон сдался военнопленным, но как комендант постоянно отвечал, что он предпочитает схоронить себя с гарнизоном под развалинами города, то ему дозволили выйти с гарнизоном из крепости без военных почестей и под русским конвоем идти в Абскук, город, принадлежащий султану, с условием в продолжение года не служить против России. Как скоро капитуляция была подписана, паша отдал в распоряжение русских одни ворота и 4 июля вышел из Азова во главе гарнизона, состоявшего из 3463 мужчин и 2233 женщин и детей. В городе нашлись 221 человек христиан, содержавшихся в неволе; их освободили. В городе остались также 63 купца из армян и греков. Стены укрепления были снабжены 137 медными пушками и 11 такими же мортирами да чугунными 26 пушками и 4 мортирами. В городе нашлось также большое количество амуниции и боевых снарядов, но зато мало продовольственных припасов, потому что магазины были разрушены бомбами, которые и попортили много провизии. Это-то обстоятельство заставило коменданта сдаться раньше, нежели он решился бы на это без таких случайностей. Хотя русские и овладели прикрытым путем, однако наружные укрепления еще не были в их руках, и они не сделали ни одного пролома в стенах крепости. Зато внутренность города представляла одни груды камней вследствие сильного бомбардирования.

По сдаче крепости фельдмаршал Ласи приказал привести ее в порядок, а между тем стоял с армией поблизости до начала августа. Генерал Левашев назначен губернатором, а генерал Бриньи-старший - комендантом Азова. Для гарнизона оставили 4000 человек, а город был снабжен всем нужным.

После всех этих распоряжений фельдмаршал Ласи получил от двора приказание идти со своими войсками в Крым для соединения с Минихом. Ласи мог вести с собою только 7000 человек и отправился с ними в поход. Подошедши к реке Калмиусу, авангард встретил трех казаков, объяснивших, что они принадлежат к корпусу генерала Шпигеля, который шел на Бахмут, но сбились с пути и теперь ищут, как бы соединиться с ним. Фельдмаршал не поверил казакам, велел их задержать и продолжал идти. На другой день привели других казаков, которые повторили сказанное первыми и прибавили, что фельдмаршал Миних с корпусом своим выступил из Крыма и направился в Украину. Это известие заставило Ласи поворотить назад. Но без этой счастливой встречи он, пожалуй, дошел бы до Крыма, где ему грозила бы величайшая опасность при том малом числе войска, которое с ним было. В начале октября фельдмаршал Ласи прибыл в Изюм. Полки, составлявшие его армию, были размещены по зимним квартирам на восточном конце украинских линий, невдалеке от Донца. Квартиры эти были расположены таким образом, что войска легко могли сойтись и оказывать помощь друг другу по первому известию о приближении татар. Сам Ласи расположил свою квартиру в Харькове.

Едва отпустил он часть своих войск, как пришло известие, что татары ворвались в русские пределы, увели множество людей, скота и разорили несколько сел. Фельдмаршал отрядил в погоню за ними полковника Краснощеку из донских казаков с 2000 казаков и калмыков. Краснощека шел почти без отдыха двое суток и на рассвете третьего дня, 27 октября, настиг партию в 200 татар между речками Конские и Молочные воды, в местности, называемой Волчий буерак. Он ударил на них, побил 170 человек, а 30 остальных взял в плен. Узнав от них, что более многочисленная партия с братом хана во главе ушла уже вперед, Краснощека тотчас же погнался за нею и настиг ее в тот же день в полдень. Этот отряд состоял из 800 человек турок и татар; он ударил на них, разбил, положил на месте 300 человек и в плен взял 47 татар и 3 турок. Все русские подданные, попавшие в плен, числом до 3000 человек, были освобождены, а казаки захватили 400 лошадей.

Порта, недовольная поведением хана в Крыму во время этого похода, низложила его и на его место поставила калгу-султана.

Петербургский двор, не довольствуясь нападением на Порту в Крыму и осадою Азова, захотел еще смирить кубанских татар и с этой целью приказал Дондук-Омбо, вождю калмыков, кочующих между Царицыном и Астраханью, напасть на тех татар. В начале апреля Дондук-Омбо выступил в поход с 20 000 своих подданных и вступил в кубанскую землю. Отряд, высланный для рекогносцировки, привел пленного, который объяснил, что 5000 татарских кибиток, содержащих каждая по одной семье, собрались, с тем чтобы сняться с места и отправиться далеко в степь для того, чтобы там поселиться и поставить своих жен и детей вне опасности от калмыков. Вследствие этого известия Дондук-Омбо удвоил шагу и настиг татар между реками Кубанью и Орпою. Они очень выгодно расположились, окружив себя в три ряда кибитками вроде ретраншемента. Дондук-Омбо велел однако атаковать их. Сын его Голдан-Нарма во главе 10000 человек должен был ворваться в стан неприятеля. Он пошел прямо на него и, став на таком расстоянии, которое позволяло схватиться, велел людям своим спешиться и мужественно напал на татар. Эти также их встретили, но после двухчасового сопротивления наконец их смяли. Резня была страшная, всех мужчин перерезали; пощадили только жен и детей числом до 10000, а калмыки захватили множество скота. На месте остались 24 мурзы и 6000 татар. Отправив добычу и пленников под крепким конвоем в свои кочевья, Дондук-Омбо продолжал идти далее, дошел до реки Гогорлики и здесь стал лагерем, чтобы дать людям и лошадям отдых.

Спустя некоторое время он узнал, что четыре главные татарские орды, состоящие из 30000 кибиток, собрались в 40 лье от него, позади ущелий, и здесь поджидают его. Калмыцкий князь повел туда свое войско и 37 дней блокировал татар, так как он не считал свои силы достаточными для атаки их в этой позиции Татары тоже не воспользовались малочисленностью неприятельского войска. Они боялись оставить свою выгодную позицию и не выходили из своих ущелий в надежде, что за истощением припасов калмыки принуждены будут удалиться. Когда же на помощь калмыкам подошел большой отряд донских казаков, Дондук-Омбо тотчас распорядился ударить на неприятеля. Проведав о том и боясь потерять все, если бы дело дошло до крайности, татары решились отправить к калмыцкому князю некоторых из знатнейших мурз своих объявить, что они покоряются русской империи, и просить, чтобы он принял их в число подданных ее императорского величества. Эту просьбу приняли с большим удовольствием. Затем татарский султан и 200 мурз отправились в лагерь Дондук-Омбо и принесли присягу в верности; несколько значительнейших лиц оставлены заложниками.

В то время когда русские армии под начальством фельдмаршалов Миниха и Ласи были заняты в Крыму и под Азовом, корпус из 10000 человек, посланный императрицей в Германию, возвращался в Украину под начальством генерал-лейтенанта Кейта. Это войско стояло на зимних квартирах в империи, прошедши через Богемию и Польшу, оно в конце сентября прибыло в Киев, где и простояло гарнизоном в течение зимы. Из подробностей изложенного мною похода можно было усмотреть, что для русской армии всего менее были страшны турки и татары, с которыми она воевала. Гораздо гибельнее действовали на нее голод, жажда, постоянные труды и переходы в самое жаркое время года. И хотя я большой почитатель графа Миниха, однако я не могу вполне оправдать его ошибки в эту кампанию, стоившую России около 30000 человек. Надобно признаться, что он употребил всевозможные старания для устройства магазинов на зиму, и если оказался недостаток в подводах для доставки продовольствия в армию, то вина была не его, а военных комиссаров. Однако лучше было бы начать поход двумя месяцами позже или совсем отказаться от начальства над армией, нежели вести несколько тысяч народу в отдаленный край с опасностью потерять их всех, на основании только одной надежды, что, может быть, удастся продовольствовать армию на счет неприятеля. В обращении своем Миних был слишком суров; он часто без надобности изнурял солдат; в самое жаркое летнее время, вместо того чтобы выступать в поход ночью или за несколько часов до рассвета, армия, вместо того чтобы воспользоваться свежестью воздуха, почти всегда выступала часа два или три после восхода солнца. Это обстоятельство много содействовало распространению болезней в войсках. Зной до того изнурял людей, что многие из них падали мертвые на ходу. В эту кампанию даже несколько офицеров умерло от голода и лишений. А что довершило расстройство армии, так это несогласие, господствовавшее между главными начальниками.

Как я уже упомянул, под начальством Миниха находился принц Гессен-Гомбургский, не охотник до военных трудов. Он не только был ленив и небрежен в исполнении даваемых ему приказаний, но еще заводил крамолы в армии. Он осуждал все распоряжения фельдмаршала и о нем самом отзывался дурно при офицерах и даже в присутствии солдат; жалел последних каждый раз, что им приходилось что-либо вытерпеть; говорил, что все происходило от непредусмотрительности начальника армии, который хотел заморить людей голодом и трудами. Такой образ действий, клонившийся ко вреду интересов государыни из-за одной личной ненависти, не мог не иметь дурного влияния на армию. Солдаты ничего не делали с усердием, все им не нравилось, малейший труд возбуждал их ропот.

Принц Гессенский еще дальше пошел. Увлекши несколько природных русских генералов, также генерала Магнуса Бирона, двоюродного брата обер-камергера и ничтожнейшего ума человека, принц со всеми этими господами, одинаково недальними, часто держал совет. Наконец, когда прибыли в Крым и подошли к Бахчисараю, принц сделал им предложение: если фельдмаршал велит идти далее, то не слушаться этого приказания, а если он вздумает употреблять власть, то арестовать его и передать начальство ему, принцу, как самому старшему генералу армии. В этом случае советники показали себя более рассудительными, нежели принц. Они возразили, что все, сколько их ни есть, ответят головой своей за такое предприятие; уличить фельдмаршала в каком-либо преступлении никак нельзя, инструкции его им неизвестны, поэтому они страшно рискуют, если употребят в отношении его силу. Они могли только представить фельдмаршалу о том, что болезни усиливаются в армии и если не принять против этого мер, то вся армия погибнет. Принц должен был сообразоваться с этим мнением. Несмотря на то, принц втихомолку послал курьера с письмом к обер-камергеру. Этот же подлинное письмо обратил к графу Миниху. Можно себе представить, насколько этот случай усилил взаимную вражду обоих генералов, и удивительно ли, что они возненавидели друг друга смертельно. Принц несколько раз желал помириться, первый делал в этом смысле всякого рода попытки, однако граф не в состоянии был пересилить свое чувство и показать хотя тень доброжелательства; дело дошло до того, что даже при встречах, когда ему никак нельзя было не оказать принцу необходимой вежливости, заметно было по его виду, что она вынужденная.

Хотя Бирон и отослал письмо принца графу Миниху, однако оно произвело некоторое впечатление на двор и на кабинет, в котором считалось несколько врагов Миниха. Решено было обсудить поступки фельдмаршала на военном совете под председательством фельдмаршала Ласи. Однако последний отказался от предложения, и дело на том остановилось. К великому счастью графа, его злейший враг, обер-шталмейстер граф Левенвольде, умер в конце 1735 г. Иначе он не отделался бы так легко от беды.

Ничто так не служит в похвалу графу Ласи, ничто так не обнаруживает прямоты его души, как это отклонение от себя поручения подвергнуть следствию образ действий Миниха; несмотря на то что последний, будучи по службе моложе графа Ласи, возведен, однако, в звание фельдмаршала раньше его, Ласи не хотел быть ни насколько причиною несчастья своего соперника.

Зимою граф Миних съездил в Петербург, где сумел поднять свой кредит, упавший в его отсутствие. Он так ловко оправдался перед императрицей, что она не только не сказала ему слова в осуждение, но еще дала ему в награду обширные поместья в Украине, возвратившиеся в казну после смерти графа Вейсбаха.

Довольно своеобразны были порядки, заведенные русскими во время их похода против турок. Как скоро до главнокомандующего доходило известие, что неприятель близок, армия строилась в одно или несколько каре, помещая внутри обоз. Такой порядок возможен в степях того края, представляющего плоскую равнину, где очень мало ущелий, так что разве через десять лье встретится холм или балка, через которые надо переходить. Кроме того, тут нет собственно проложенных дорог, вся ширь степи открыта для войска, что весьма облегчает поход. Но тем более хлопот представляет обоз, который армия должна тащить за собою. Во всей стране между Украиной и Крымом нет городов, за исключением Запорожской станицы, не стоящей порядочного села; поэтому, собираясь в поход, армия поставлена в необходимость заготовлять для себя все нужное на все время похода до того, что иногда воду и дрова надобно перевозить из лагеря в лагерь. Понятно теперь, как велик должен быть обоз такой армии. Я не преувеличиваю, говоря, что армия Миниха не выступала в поход иначе как в сопровождении обоза из 90000 подвод, особенно после того, как опыт доказал, что нельзя продовольствоваться на счет неприятеля. Эта чрезмерная цифра, может быть, удивляет; так я докажу, что действительно было так на самом деле. Для армии в 80000 человек везли муки на 6 месяцев, а для этого одного требовалось 40000 подвод; отдельный обоз каждого полка состоял не менее как из 250 подвод; прибавьте к ним генеральские обозы, обоз регулярного войска, артиллерийский парк да 7 или 8 тысяч маркитантов, и окажется, что я нисколько не преувеличиваю. Спору нет, что без этого страшного обоза походы Миниха далеко не были бы так изнурительны и Россия извлекла бы из них, может быть, более выгоды. Важным удобством для армии было то, что ей не нужно было запасаться фуражом; русские лошади привыкли быть все лето на подножном корме, а степи, через которые проходила армия, представляют самые роскошные пастбища. Край этот один из великолепнейших в Европе, только жаль, что эта местность не обрабатывается от недостатка в воде и лесе; можно пройти 15 и 20 верст, не встретив ни одного куста, ни малейшего ручейка; вот почему надо было тащить дрова с одной стоянки на другую от неизвестности - найдутся ли они на новом месте. Кроме того, каждая рота всегда везла по большой бочке с водою для утоления жажды солдата в походе. Бочки имели еще другое назначение; в каждом полку их имелось от 8 до 10 и по стольку же больших дубовых досок; те и другие служили мостами для переправы пехоты и легкого обоза; понтоны служили только для перехода тяжелого обоза и кавалерии.

В двух местах этого края есть следы городов: один из них Самара, другой - Белозерка; оба носят название рек, на которых они были выстроены. Первый город был разрушен на основании условий мирного договора, заключенного Россией с турками в прошлом столетии. Другой же, имевший своего собственного государя, был разграблен и разрушен татарским князем Мамаем, который очень прославился между этими племенами в XIV веке.

В этих степях замечательны могилы татар. Это высокие груды земли, встречающиеся, начиная от Самары до 80 верст от Перекопа, на некотором расстоянии друг от друга. На верхушке многих из этих курганов высится грубой выделки каменный истукан, изображающий или мужчину или женщину. Сделанные в некоторых из этих курганов раскопки открыли в них сосуды с пеплом, а на дне несколько золотых или медных монет с полуистертыми арабскими надписями.

Понятие о плодородии этого края можно себе составить из того, что трава на лугах достигает вышины, превосходящей рост самого высокого мужчины. Спаржа растет тут в большом количестве, и ботанисты нашли там множество растений весьма редких, которые в наших аптекарских садах имели бы большой уход. В этих же степях растет трава, из которой турки и татары приготовляют свои фитили. В июле или августе татары выжигают траву в степях. Они делают это потому, что как нет возможности косить траву, то она от зноя выгорела бы и заглушила бы молодые отростки, в предупреждение чего они сами ее выжигают огнем. Татары часто поджигали луга с целью лишить русских фуража, и если бы не брали охранительных мер против такого пожара, то он легко бы сжег целый лагерь. Оттого фельдмаршал Миних распорядился снабдить каждую телегу метлой для гашения огня. Также бывало необходимо окопать лагерь рвом в два фута ширины, чтобы не сгореть живыми. Дичи в степях очень много, как-то: зайцев, куропаток, глухарей. Солдаты ловили их руками, особенно много перепелов. В походе каждый день их ловили во множестве.

В походе 1736 г. граф Миних поддерживал сообщение с Украиной следующим образом. Как скоро армия выступила из пределов России, он приказал выстроить редуты на известном расстоянии друг от друга, так что, когда местность представляла удобства относительно воды и леса, то редуты эти находились один от другого не далее одного или двух лье. В удобной местности делали большие ретраншементы, как, например, в Самаре, на речке Белозерке и в Кизикермене на Днепре. При каждом редуте приставлен был офицер с 10 или 20 солдатами или драгунами и 30 казаками. Ретраншементы охранялись караулом в 400 или 500 человек регулярного войска и таким же числом казаков под начальством штаб-офицера. Эти отряды обязаны были конвоировать курьеров и собирать сено на случай позднего возвращения армии, когда степь уже не дает подножного корма. Эти редуты и ретраншементы были очень удобны для обозов, шедших за армией. Здесь они находились в безопасности от нечаянного нападения, и обыкновенно обозы проводили здесь ночь. Удивительно то, что хотя эти крепостцы были расположены среди степи, а татары нападали на многие из них, однако они не взяли ни одной и перехватили только одного или двух курьеров, посланных Минихом ко двору.

Возвращаясь в Украину, фельдмаршал вывел гарнизон из всех укреплений, кроме самарского ретраншемента, который оставался занятым во все продолжение войны. Его оставили за собою даже после мира, устроив из него род укрепленного города. Разрушать же редуты было бы напрасно, потому что татары не умеют ни защищаться в укреплении, ни атаковать его.

Несмотря на то что этот образ сообщения оказался совершенно удачным во время похода 1736 г., однако в следующие походы граф Миних уже не употреблял его. Он опасался, как бы неприятель со временем не стал смелее и, взяв эти укрепления, не заполонил бы много народу; к тому же эти малочисленные гарнизоны все-таки уменьшали силы армии.

Могут вообразить, что после совершенного русской армией столь трудного похода она наконец получила возможность насладиться отдыхом в зимнее время. Более половины служила стражею на границе, чтобы препятствовать набегам татар. Более 30000 человек были размещены вдоль Днепра, начиная от Киева до украинских линий на протяжении почти 200 лье (800 верст), с тою целью, чтобы разламывать лед на реке и тем отнять у татар возможность переправиться на другой берег. Легко понять, что труд этот был немалый и не всегда мог иметь совершенный успех, но все-таки он был и не бесполезен, затруднив татарам набеги в Украину, хотя и не помешал им вполне. Несмотря на все предосторожности, нельзя было помешать татарам делать наезды, захватывать людей, сжечь весьма многие села. Раза два-три их настигали, отнимали у них добычу, но все это было ничтожно в сравнении с убытками, которые потерпела Украина в продолжение четырехлетней войны с турками.

В бытность свою в Крыму русская армия опустошила значительную часть этого края. Татары, в отмщение, решились делать набеги в Украину, что и исполнили несколько раз в течение зимы 1736- 1737 гг., несмотря на то что, по приказанию Миниха, везде им пути были тщательно преграждены. Татарам удалось сжечь несколько незначительных посадов и сел, и они увели в неволю более 1000 семейств.

Самый значительный набег происходил в феврале 1737 г. 24-го этого месяца несколько тысяч татар перешли по льду через Днепр, близ города Калиберды. Когда генерал Лесли, квартировавший поблизости, узнал, что татары успели ворваться в край сквозь расставленные посты, он наскоро собрал 200 человек и пошел навстречу татарам. Сначала неприятель принял их за авангард большого корпуса и начал было отступать, но когда он увидел, что к генералу Лесли помощь не подходит, он снова обратился на него и атаковал русский отряд; генерал и большая часть команды были положены на месте. Сын генерала, служивший при нем адъютантом, да 20 человек солдат были взяты в плен. После этого поражения татары вторглись в Украину и в продолжение двух суток кряду выжгли много городов и сел. Между тем русские войска успели собраться; все дороги, по которым татары могли отступить, были заняты; неприятель был отбит, а когда наконец они нашли свободное пространство, то не успели уйти от настигшего их генерал-майора Радинга, который ударил со своими 2 000 драгун на их арьергард; около 300 человек татар убито и часть добычи отнята. На возвратном пути в Крым татары атаковали главную станицу запорожских казаков, но были отбиты с большою потерею; им удалось только сжечь у казаков несколько хуторов.

Татары в походе соблюдают особенный порядок. Каждый из идущих в поход, сам будучи на коне, ведет на поводу еще двух или трех лошадей: это для смены своей, если бы она устала, а если лошадь до того истомится, что уже не в состоянии вынести поход, тогда татарин выпускает ее на волю в степь поправиться, покуда продолжается поход, и обыкновенно хозяин находит ее потом в наилучшем состоянии. Достоинство татарских лошадей доказывается тем, что они в силах проскакать 25 лье как ни в чем не бывало. Судя по этому, можно себе представить, как быстро татары совершают свои походы. Они берут с собою запаса столько, сколько можно навьючить на себя, а обыкновенно это очень немного. Когда нужно, татарин воздержан; с него довольно ломтя хлеба или сухаря, пока он не на неприятельской земле, - здесь уж он запасется, чем угостить себя дома. Татары никогда не делают набегов в Украину целым корпусом, обыкновенно отряжают половину или третью долю, но более двух суток они не смеют оставаться на неприятельской земле; потом они обязаны возвратиться к своим с захваченной добычей.

Русскому двору удалось подкупить нескольких секретарей, или переводчиков, служивших при Порте и при господаре молдавском; они всегда извещали Миниха о каждом даже незначительном предприятии неприятеля. Но эта мера не была достаточна против нечаянных вторжений татар. Поэтому отряды запорожских казаков беспрестанно бродили в поле, около крымской линии, наблюдая за каждым движением татар, и тотчас давали знать, если замечали, что неприятель поднялся. Для того чтобы дать весть всему краю, вдоль границы чрез каждые полмили были выстроены по три столба, снабженные на верхушке смоляными бочками с сухим лесом и соломой. Как скоро делалось известно, что татары выступили, то зажигали огонь на первых сигнальных столбах по всей линии: этим предупреждали караулы и жителей быть настороже; если же неприятель показывался поблизости от одного из постов, зажигали огни на вторых столбах, а когда неприятель уже вторгся в страну в каком-либо месте, то зажигали огонь на третьих столбах. Тогда все войско немедля выступало навстречу неприятелю и шло по направлению завиденного огня, стараясь отрезать хищникам отступление. Для большей быстроты движения каждому пехотному полку было роздано по 200 лошадей, которых запрягали попарно в сани с 3 или 4 седоками. Я полагаю, что нет человеческой возможности принимать более предосторожностей, и несмотря на то, года не проходило без того, чтобы из многих набегов, делаемых татарами, не удался им хотя один.

Глава IX

Калмыцкая экспедиция. - Приготовления к походу 1737 г. - Поход фельдмаршала Миниха. - Переправа через Буг. - Атака и взятие Очакова. - Размышления по поводу взятия Очакова. - Меры, принятые в Очакове. - Русская армия выступает из Очакова. - Переправа через Буг. - Татары захватывают фуражиров. - Генерал Румянцев отряжен в Украину. - Генерал Штофельн отряжен в Очаков. - Армия возвращается в Украину. - Размышления об очаковском походе. - Поход в Крым в 1737 г. под начальством фельдмаршала Ласи. - Вступление в Крым. - Битва под Карасубазаром. - Странная экспедиция калмыков. - Граф Ласи выступает из Крыма.

1737 г.

Я довольно сказал о крымских татарах, теперь перейду к новой экспедиции, предпринятой калмыками и донскими казаками под начальством знаменитого Дондук-Омбо против кубанских татар. Эти самые татары были разбиты в мае, и несколько орд покорились России, но большая часть осталась верна Порте. Русский двор, желая обеспечить себя с этой стороны, отдал калмыцкому князю приказ: взяв своих людей да донских казаков под начальством их полковников Краснощеки и Ефремова, идти на Кубань и так наказать татар, чтобы они долго не могли оправиться. 30 ноября эти войска в числе 25000 человек выступили в поход; по прибытии к речке Егорлик выслан был на разведку небольшой отряд. Ему посчастливилось наткнуться на неприятельскую партию, разбить ее и увести пленного. Этот человек объяснил, что одна из сильнейших орд, орда Фетис-кули, которая могла выставить в поле до 20000 конных воинов, вышла из гор за недостатком продовольствия и вывела скот свой и лошадей на пастбище по сию сторону реки Кубани, а для защиты от нападений калмыков и казаков орда расставила по ущельям, через которые надобно пройти к ней, несколько крепких караулов. Дондук-Омбо тотчас же отрядил Краснощеку и Ефремова с казаками для рекогносцировки татарских караулов, а сам следовал за ними с остальным войском. В течение дня были высмотрены все места, в которых засел неприятель, а когда наступила ночь, казаки напали на один из сильнейших караулов в 1000 человек и разбили его после упорного сопротивления. Так как все лошади у этих татар были отбиты, то ни один не мог уйти, все были заколоты, кроме начальника, которого увели в стан, с тем чтобы расспросить его. Узнав от пленного все нужное и разделив свое войско на отряды, Дондук-Омбо пошел на неприятеля и напал на него с нескольких сторон зараз, разбил его и затем прошел весь край вдоль реки Кубани до Азовского моря, совершенно разорив орду. Все жилые места на реке разграблены; Дондук-Омбо проник даже в город Капиль, обнесенный стенами, обыкновенное местопребывание начальника этих татар, султана Бахти-Герея, и взял его приступом, после чего разрушил. Эта экспедиция продолжалась с 1 до 14 декабря, и захваченная калмыками и казаками добыча оказалась весьма значительной. 10000 с лишним женщин и детей взято в неволю. Количество скота было чрезвычайное: на долю калмыков досталось до 20000 лошадей сверх рогатого скота и овец. Дондук-Омбо утверждал, что он не одерживал такой полной победы. Неприятелю она стоила по крайней мере 30 000 душ, включая сюда попавших в неволю: 15000 убито на месте, прочие утонули в реке Кубани, бросившись в нее вплавь, но берега обледенели и вообще были высоки. Дондук-Омбо, не довольствуясь этой победой, отправил добычу домой, а сам расположился с войсками вдоль Кубани. Спустя немного времени он узнал, что приближаются татары в числе 3000 человек. Навстречу им он послал отряд, который и ударил на них. Они упорно отбивались, но наконец их смяли и обратили в бегство.

В крымском походе фельдмаршал Миних узнал на опыте, сколько затруднений представляют походы в обширных степях. Поэтому как скоро войска были размещены по квартирам, он занялся приготовлениями к следующему походу. Он съездил зимою в Петербург, где так хорошо устроил все дела, что во время похода 1737 г. армия не испытала недостатка ни в чем. Полки были пополнены 40000 рекрутов, набранных со всей империи. На новой брянской верфи закипели работы по постройке плоскодонных судов, удобных для плавания по Днепру и для употребления в Черном море; их назвали двойными шлюпками; они могли вмещать 4 трехфунтовые пушки и 8 однофунтовых да 100 человек экипажа. Необходимо было сделать их очень плоскими по причине днепровских порогов, через которые очень трудно пробраться на обыкновенных судах. Русские извлекли весьма мало выгоды из этого нового флота. Он пригодился только в одном случае: по взятии Очакова на нем подвозили припасы для русского там гарнизона. Но ни один офицер не соглашался употребить эти суда в Черном море. Через этот флот Россия лишилась почти всех своих старых матросов и многих хороших флотских офицеров из иностранцев.

Поход 1737 г., во время которого русская армия взяла Очаков, был самый убийственный во всю войну относительно понесенных русскими потерь. Фельдмаршал возвратился из Петербурга в конце февраля, а по прибытии в свою главную квартиру в Киев он докончил приготовления к походу. В половине марта по полкам отдан приказ - быть в готовности выступить в поход через 24 часа после получения о том известия. В начале апреля вся армия вышла из своих квартир. Пехоту посадили на большие суда и спустили по Днепру до Переволочной, где ее разместили на постой в селах и деревнях, так как трава еще не показывалась. (Тут, близ Переволочной, переправлялся через Днепр шведский король Карл XII после несчастной для него Полтавской битвы). В конце апреля армия выступила в поход. Переправа ее через Днепр происходила в трех местах: дивизия генерал-аншефа Румянцева - у Кременчуга, дивизия генерал-поручика Леонтьева - у Орлика, а третья дивизия, принца Гессен-Гомбургского, - у Переволочной; последняя переправа происходила по плавучему мосту в 503 туаза длины, для устройства которого потребовалось 128 судов.

6 мая вся армия была переправлена; в тот же день в лагерь прибыли 3 гвардейских пехотных батальона и 300 человек конной гвардии. К армии примкнул также принц Антон-Ульрих Брауншвейгский, чтобы участвовать в кампании волонтером. 12 мая армия выступила далее, а 3 июня все дивизии соединились в одном лагере на реке Омельник. Армия состояла из 63 батальонов пехоты, 2 эскадронов конной гвардии, одного эскадрона кирасирского графа Миниха полка, из 29 полков или 145 эскадронов драгун. Артиллерийский и инженерный корпус состоял из 3000 человек; легкая кавалерия: 1500 гусар и до 13000 казаков всякого рода, так что во всей армии считалось от 60 до 70 тысяч человек. В артиллерийском обозе было: 62 тяжелые орудия 18-и 24-фунтового калибра, 11 мортир, 16 гаубиц, 175 полевых орудий 3- и 12-фунтового калибра и 392 небольшие мортиры для 6-фунтовых гранат.

Генералы, находившиеся под начальством фельдмаршала Миниха, были: принц Гессен-Гомбургский, генерал фельдцейхмейстер; генерал-аншеф Румянцев; генерал-поручики Леонтьев, Кейт, Карл Бирон и Левендаль; генерал-майоры Тараканов, Магнус Бирон, князь Василий Репнин, Штофельн, Бахметев, Аракчеев и Густав Бирон, командовавший тремя гвардейскими батальонами. Эта армия шла несколькими колоннами до реки Буг, держась, сколько было возможно, течения Днепра.

25 июня армия пришла к Бугу; 26-го начали строить три моста: из них один понтонный, а прочие два с помощью бочек. Армия употребила на переправу три дня и исполнила ее без малейшей помехи со стороны неприятеля. Последний еще не собрался вполне у Бендер, пункта соединения всех частей его войска, да и не мог ожидать такого быстрого появления русской армии.

Прежде нежели армия отошла от Буга, к ней присоединились волонтерами несколько иностранных офицеров; подошел также обоз из 28000 телег с припасами и приведены 2000 верблюдов. Последних роздали по всем полкам, так что на каждую роту приходилось по два верблюда. На них навьючили палатки.

2 июля армия удалилась с Буга и, пройдя 1 лье, пришла к речке Сухая Чертала. В этот поход армия в первый раз шла в каре. Так как она была многочисленнее прошлогодней и обоз ее был гораздо больше, то ее разделили на три каре, шедших таким образом, чтобы они могли помогать друг другу.

3-го числа армия прошла 17 верст, или 4 лье, до реки Мертвые Воды. Пришлось проходить ущелья, так что одна часть обоза и припасов с арьергардом могли прибыть в лагерь только 4-го числа; а что всего было обременительнее в этом переходе, так это совершенный недостаток в воде на всем пространстве от Черталы до Мертвых Вод; целые сутки скот не был напоен, только люди были снабжены водою, так как им приказано было налить свои фляжки и бочки. До сих пор армия не сходила с дороги в Бендеры с целью ввести в заблуждение неприятеля и заставить его отвлечь часть войска от Очакова. Между тем фельдмаршал узнал, что турки, не вдаваясь в обман, высылали в подкрепление тамошнего гарнизона значительную часть своего лучшего войска. Это побудило его поспешить походом туда, пока неприятель не успел там еще более укрепиться или, пожалуй, привести всю свою армию. Для облегчения похода тяжелый обоз, подвижной магазин с припасами и часть тяжелой артиллерии оставлены позади под начальством генерал-поручика Леонтьева и генерал-майора Тараканова, которым ведено следовать за армией небольшими переходами.

6-го числа армия прошла с лишком 5 лье и расположилась лагерем на Буге. Высланные к стороне Бендер и Очакова команды донесли, что они видели несколько передовых караулов по очаковской дороге, которые, однако, скрылись, завидев русских, и не выжидали, чтобы их настигли.

7-го числа армия шла берегом реки вниз по течению ее, но встретив холмистую местность, могла пройти не более 3 лье. 8-го числа армия прошла не больше того по причине холмов и переправы через речку Ятицкую. Вдали показался неприятельский авангард, который, однако, не смел ничего предпринять и удалялся, как скоро легкие войска подходили для атаки.

9-го числа армия рано утром выступила в поход и только в позднюю ночь пришла к реке Янчикзай, прошедши около 7 лье. Местность была довольно ровная, но зато ни капли воды от одного лагеря до другого. Партия донских казаков напала на передовой неприятельский пост и взяла в плен трех конных азиатцев рехлеис. Они объяснили, что их послали из Очакова высмотреть направление русской армии, что гарнизон крепости состоит из 15000 человек, но поджидают еще сегодня или завтра подкрепления с суши и с моря; что для приведения в исправность укреплений Очакова работали целый год, что крепость снабжена сотней пушек и мортир; что в гавани стоят 18 галер и несколько транспортных судов. Далее, что начато было исправление и кинбурнских укреплений, разрушенных в прошлом году генералом Леонтьевым, но когда пришло известие, что русская армия выступила в поход, то землекопов вызвали оттуда. Пленные прибавили, что стоявшие под Очаковом буджакские татары бежали, несмотря на увещание их султана. Они оставили его и возвратились восвояси. Неприятель сжег всю траву, начиная от реки Янчикзай до Очакова и на 4 лье кругом, чтобы лишить русских фуража.

10-го числа армия выступила в поход на рассвете. Находясь уже в 3 лье от Очакова, она завидела неприятельские передовые посты. Казаки схватились с ними, те мужественно отбивались, и стычка вышла горячая. Казаки принуждены были отступить. К ним на помощь прискакал гусарский полковник Стоянов со своим полком, но так как неприятели непрестанно получали подкрепления из города и готовы были окружить легкое войско, то отрядили драгунский полк и два пехотных полка с несколькими орудиями, после чего неприятель был принужден отступить. Взято несколько людей в плен, между прочим 4 офицера, которые объяснили, что они только накануне прибыли в Очаков с 7000 отборного войска, состоящего из босняков и арнаутов, так что в гарнизоне считалось до 20000 человек. Из них 5 000 лучшей конницы вышли против русских легких войск. Продолжавшаяся около четырех часов стычка стоила русским 10 гусар и 15 казаков; неприятель же потерял более 100 человек убитыми, ранеными и пленными.

Армия подошла к Очакову на пушечный выстрел, где кое-как расположилась лагерем уже при наступлении ночи. Она увидела горевшее предместье, зажженное по приказанию коменданта.

11-го числа, утром, армия перенесла свой лагерь на местность между лиманом (так называют устье Днепра) и Черным морем. Фельдмаршал держал большой военный совет, и было решено атаковать город со всевозможною силой до прибытия новых ожидаемых там подкреплений или даже всей турецкой армии, собиравшейся при Бендерах для той же цели. Совет еще не кончился, как в десять часов утра неприятель вышел из крепости в числе 15000 человек. Разделясь на два отряда, они подошли в одно время справа и слева армии; а как главная их сила находилась справа, где стояли донские казаки, то с целью удержать неприятелей против них был отряжен барон Левендаль с пикетами армии и несколькими полевыми орудиями. Огонь был сильный и продолжался около двух часов; но как неприятель лишился большого числа людей, то он принужден был отступить. С обеих сторон убито до 200 человек. Русские не потеряли ни одного офицера.

Когда фельдмаршал Миних собирался в поход, он в то же время отдал князю Трубецкому приказание спуститься с флотом, выстроенным в Брянске, по Днепру, нагрузив суда частью тяжелой артиллерии, боевыми снарядами в большом количестве, провизией и всяким материалом, необходимым при производстве осады. Всего этого армия не могла бы взять с собою, будучи и так обременена огромным обозом. Но по недостатку ли соображения или доброй воли со стороны начальника флот не подошел к устью Днепра в назначенный срок. Князь Трубецкой оправдывался тем, что флот часто был задерживаем противными ветрами и бурями; что на днепровских порогах вода была так мелка, что перевалить через них суда потребовало гораздо больше времени, нежели ожидали. Оттого, пришедши к Очакову, вместо того чтобы найти там флот, фельдмаршал удостоверился, что во всем нужном для ведения осады был недостаток: не было лесу ни для дров, ни для фашин; не было подножного корма на 8 лье кругом, так как неприятель все выжег, как я уже выше заметил. Лошадей граф решился приказать отвести в тяжелый обоз; всего более затруднял недостаток в лесе и в необходимых для осады материалах, которые должен был привезти флот. Но фельдмаршал полагал, что суда не замедлят подойти, и в этой надежде осада началась.

Удивительно, как мог Миних, при своем уме и дальновидности, вторично поручить такую важную экспедицию князю Трубецкому, который в прошлом году так худо выполнил данное ему поручение, и от лени, чтобы не сказать хуже, был причиною, что от недостатка в продовольствии погибла немалая доля армии. Другому на месте князя Трубецкого пришлось бы дорого поплатиться за такие ошибки, но Миних, который был к нему расположен, выручил его и даже оказывал ему большие услуги. В благодарность за эти благодеяния этот же князь Трубецкой причинил ему много горя.

11-го числа, вечером, откомандированы 5000 землекопов под охраной 5000 солдат для возведения в ночное время пяти редутов и насыпей между лиманом и Черным морем, чтобы они могли впоследствии служить контрвалационными линиями и прикрывать тыл траншеи. Ночь была месячная, к тому же короткая, а земля тверда как камень, так что, несмотря на все усилия войска, не было возможности отстроить хотя один редут до рассвета. Фельдмаршал желал, чтобы хотя средний редут был окончен, и для этого велел поставить сюда 2000 землекопов; когда же солнце взошло, то земли было раскопано не более как на два фута в глубину. В то же время турки открыли сильный огонь с вала на войска, находившиеся ближе, чем на пушечный выстрел, что заставило фельдмаршала отозвать их обратно в лагерь. Бригадиру Ливену и полковнику Еропкину поручено было наблюдение за двумя редутами на крайнем конце правого крыла близ Черного моря. Они нашли их готовыми с бруствером и рвом; приказав их исправить и окружить рогатками, они разместили тут свою команду. Это были городские сады, которые отделялись друг от друга достаточно глубокими рвами и земляными насыпями. Оба сада или редута, занятые Ливеном и Еропкиным, находились на расстоянии полвыстрела пушечного от города, из чего можно было заключить, что неприятель сделает вылазку с этой стороны. На рассвете подошел сюда генерал Румянцев во главе пикетов правого крыла с несколькими полевыми орудиями; в то же время пикетам остальной армии, гренадерским ротам и казакам дано приказание выстроиться впереди своего лагеря.

12-го числа, в шесть часов утра, передовые посты завязали между собою дело с большою храбростью с обеих сторон. Вся армия стала под ружье: одна половина полков со знаменами вышла по направлению к городу, а другая, под начальством принца Гессенского, осталась в лагере. (Принц Гессенский заболел в тот самый день, когда казаки взяли в плен первых неприятельских солдат, и выздоровел уже по взятии Очакова).

У неприятеля справа, к стороне лимана, находился ретраншемент, или выбитая дорога, в которую засели люди в большом числе, а слева он занял несколько тех садов, о которых я упомянул выше. Здесь он упорно отбивался, но под конец его вытеснили и он скрылся за палисадами. Русские тотчас же заняли эти посты и, под защитою этих же садов, подошли на ружейный выстрел к контрэскарпу. Огонь с обеих сторон продолжался с утра до наступления ночи.

Фельдмаршал приказал подвезти тяжелые орудия и мортиры, как и полевую артиллерию, а когда нашелся удобный сад, то все это было в нем расставлено и не потребовалось устраивать ни батареи, ни платформы. Артиллерия действовала беспрерывно; днем в разных пунктах города вспыхивал пожар, но его тотчас гасили.

Ночью принялись за работу в траншее. Хотели по крайней мере устроить сообщение между садами, но твердость почвы противилась успеху. Нужно было бы двое суток времени на поправку парапета и устройство защиты от ядер. По особенному счастию, в этой работе не оказалось надобности. В продолжение всей ночи продолжалась пальба из пушек и мортир. За час до рассвета 13-го числа в середине города показался огонь; бомбами старались помешать, чтоб его не гасили. Это удалось. Пожар распространился и охватил, как ясно было видно, несколько улиц. Фельдмаршал захотел воспользоваться этим. Стоявший с дивизией своей в центре атаки и в ближайшем расстоянии от города генерал Кейт получил приказание подойти к гласису на ружейный выстрел и открыть беспрерывный огонь, чтобы выманить гарнизон на вал, держать его в тревоге и тем помешать ему тушить пожар. Кейт отвечал, что он стоит ближе, чем на ружейный выстрел от гласиса, что у него на теперешнем посту уже много людей побито и ранено ружейными выстрелами с вала. Немного погодя пришло приказание от фельдмаршала поддерживать постоянный ружейный огонь против вала. Кейт повиновался. Не прошло пяти минут, как ведено ему выйти из редут и стрелять с открытой местности. Кейт немедленно исполнил приказание, но в то же время представлял, что этот маневр причинит только бесполезную потерю людей.

Едва люди очутились впереди редута, как фельдмаршал снова прислал своего адъютанта сказать, что он, фельдмаршал, да генералы Румянцев и Бирон со своими гвардейцами подвинулись с правым крылом до гласиса, почему он надеется, что и генерал Кейт последует их примеру. Такое же приказание получил и Левендаль, стоявший с левым крылом и артиллерией шагах в 100 позади центра. Он примкнул к Кейту, и оба они направились к городу. Подойдя к гласису, войска наткнулись на первый ров футов в 12 ширины; нельзя было перелезать через него за недостатком всего нужного для штурма и для перехода; тем не менее они простояли тут около двух часов под сильнейшим огнем, не отступая ни на шаг, а беспрестанно отыскивая, где бы можно пройти. Некоторые успели и перелезть через передний ров, но это не могло заставить город сдаться. Наконец, видя, что нельзя ни пройти через передний ров, ни засесть в прикрытом пути, войско обратилось назад в большом замешательстве и возвратилось в сады или редуты, которые оно занимало в прошлую ночь. В то же время несколько сотен турок вышли из города в погоню за отступающими и побили многих, особенно раненых, которые не в силах были поспешно уйти. Если б сераскир и комендант крепости догадались сделать вылазку с гарнизоном, то они разбили бы совершенно русскую армию и заставили бы ее, сняв осаду, возвратиться в Россию.

Фельдмаршал, полагая, что после этой неудачи все потеряно, впал в величайшее уныние, но пожар внутри города дал другой оборот его делам. Пожар сделался общим, а в 9 часов утра взорвало главный пороховой магазин; взрыв не только разрушил часть города, но схоронил в развалинах более 6000 человек. Эта катастрофа навела страх на сераскира и на весь гарнизон. Видя невозможность погасить пожар и во избежание гибели от огня и разрушения остальных жителей, сераскир приказал снять с вала все расставленные в большем числе по валу и на гласисе, по турецкому обычаю, знамена и поднять белый флаг. Вместе с тем он отправил своего баши-чауса, или генерал-адъютанта, к графу Миниху просить перемирия на 24 часа. В просьбе ему отказали, а на место того предлагали сдаться в плен с гарнизоном в час времени, иначе не будет ему никакой пощады. Между тем пришло известие, что гусары и донские казаки проникли в город со стороны моря. Сераскир и часть гарнизона вышли было из крепости, чтобы бежать на галеры и транспортные суда, покуда будут писать капитуляцию, но казаки и гусары кинулись на них, заставили их возвратиться в город и сами последовали за ними. Затем сераскир послал во второй раз к фельдмаршалу и сдался безусловно, прося только пощадить жизнь, на что и было дано согласие. Отряд гвардейской пехоты тотчас занял одни ворота, а гарнизон был обезоружен и отведен в лагерь. Во время этих распоряжений несколько сотен солдат вошли в город и перекололи много народу. Около 200 человек турок успели добраться до галер и спастись. Но столько же и потонуло в море, куда они бросились в надежде вплавь достигнуть судов, тогда как эти суда, увидав, что город взят, подняли якоря и ушли в море, чтобы дать знать в Константинополе об удаче русских. Посланы были люди для тушения пожара, но с ним не скоро можно было справиться: еще два пороховых магазина взлетели на воздух, убив часть русских, прибежавших на грабеж.

Вот список потерь, которые понесли русские. Убиты на месте: 2 гвардейских капитана, 4 полковника, 2 подполковника, 2 майора, 58 других офицеров и 987 унтер-офицеров и солдат. Ранены: генерал-поручики Кейт и Левендаль; генерал-майоры Хрущев и Аракчеев; бригадиры Ливен и Ганф; 2 капитана, 2 поручика и 2 гвардейских прапорщика, 6 полковников, 2 подполковника, 19 майоров, до 100 офицеров и 2703 унтер-офицеров и солдат. Под фельдмаршалом одна лошадь была убита, другая ранена. У принца Антона-Ульриха, не отстававшего от фельдмаршала ни на шаг, тоже лошадь была убита. Сопровождавший принца подполковник Геймбург был ранен возле него; один из пажей убит, другой ранен.

В плен взято неприятелей: сераскир Яйа, трехбунчужный паша и главнокомандующий войсками, зять последнего великого визиря и бывший при низложенном султане обер-шталмейстером; комендант крепости Мустафа-паша, двухбунчужный; 300 человек высших офицеров и 60 низших; 3174 человека рядовых всех разрядов, как-то: янычар, спаги, босняков и арнаутов; 200 служителей и 1200 женщин и детей; 54 грека, вступивших в гусарский полк, и несколько сотен невольников, которых отпустили на свободу.

Из этого перечисления можно себе представить, как велика была потеря турок в городе, так как один гарнизон состоял из 20 000 человек без обывателей. 20 июля было погребено до 17000 турок, и еще много оставалось зарытыми под развалинами; эти трупы найдены уже гораздо позже. На стенах крепости оказались 82 медные пушки, 6 чугунных, 7 мортир и 1 гаубица.

Взяты 9 бунчуков, 8 жезлов и большое количество превосходного оружия. Знамен насчитали до 300, и добыча войска была очень значительна.

Донские казаки очень отличились под Очаковом. Они добровольно спешились и даже пошли на штурм.

Вот довольно точное изложение взятия Очакова. Осада эта представляет нечто единственное в свете. Нужно было счастье Миниха, чтобы покончить с нею, потому что после сделанных им ошибок он заслуживал, чтобы его разбили и заставили снять осаду. Не удостоверясь ни в положении города, ни в том, каковы были его укрепления, Миних решился штурмовать наилучше укрепленную сторону Очакова без всяких необходимых материалов для засыпки переднего рва, о существовании которого даже не знали до минуты, когда к нему подошли. Если бы фельдмаршал обошел город и атаковал его со стороны моря, то взять его было бы гораздо легче, потому что с этой стороны он окружен был только одной стеной, местами поврежденной.

Когда фельдмаршал был неприятелем отражен, то он причину этой неудачи хотел свалить на генерала Кейта, сказав принцу Брауншвейгскому в присутствии нескольких генералов, будто Кейт слишком сгоряча начал штурм, отчего он и не удался; но как в неприятельском городе пожар продолжается, то дело еще можно поправить. Эти слова были переданы Кейту. Чрезвычайно оскорбленный обвинением в деле, на которое он пошел против воли, Кейт поручил просить Миниха, чтобы упреков ему не делали, потому что он исполнял только его приказания; он готов даже просить военного суда, перед которым он и обнаружит все ошибки, которые были сделаны с самого начала осады. На другой день Миних пришел навестить Кейта и между прочим сказал: “Мы отчасти вам обязаны, генерал, успехом этого великого предприятия”. Но Кейт, помня сказанное о нем накануне, отвечал: “Извините, граф, я не приписываю себе тут ни малейшей славы, так как я ограничился только исполнением ваших приказаний”.

Еще зимою граф Миних посылал в Очаков кондуктора с поклоном к паше и с поручением попробовать снять план города. Этому человеку турки едва позволяли смотреть в окно своей комнаты; тем не менее, желая угодить графу, он представил ему план шестиугольника, уверяя, что город таким именно образом укреплен. Из плана видно, прав ли он был. А между тем на основании этого донесения, без всякого другого ознакомления, начали осаду.

14 июля в город вступили генерал-майор Бахметев и инженерный полковник Братке во главе 2 драгунских полков, 12 батальонов пехоты и 2000 казаков. Из этого войска два полка назначались к отправлению в Кинбурн с полковником Веделем.

В уверенности, что турки будут пытаться отнять Очаков, русские распорядились снабдить его всем нужным и поставили его в такое положение, которое позволяло долго сопротивляться неприятелю. Туда свезли часть артиллерии и отрядили инженеров наблюдать за работами по укреплению. Гарнизона негде было поместить в совершенно разрушенном городе, и так он расположился лагерем вдоль переднего рва; сейчас же началась работа над ретраншементом, который должен был окружить город с лица, имея справа лиман, а слева Черное море. Но как эта работа должна была долго протянуться, то с каждой стороны устроили два небольших ретраншемента, а потом продолжали работать и над большим, но он никогда не был окончен. Эти линии должны были служить передовыми укреплениями, которые заставили бы неприятеля в случае атаки начать траншейные работы на весьма большом расстоянии. Оконченные верки были так хорошо устроены, что нельзя было опасаться взятия их штурмом.

Армия пробыла еще два дня в лагере под Очаковом, отдыхая после 13-дневных трудов, после чего Миних выступил в поход. Согласно с данными ему инструкциями, он должен был по взятии Очакова идти на Вендоры. Однако пришло известие, что неприятель выжег луга в той стороне. Кроме того, численность русской армии значительно уменьшилась, так как во время осады потеряно много людей, в Очакове оставлен гарнизон и сверх того было много больных; словом, из рядов ее выбыло от 20 до 24 тысяч человек со времени выступления в поход. Поэтому было решено, не удаляясь от Буга, сделать несколько переходов и контрмаршей, чтобы заставить неприятеля полагать, что идут на него. Но главная цель была - прикрывать Очаков от турок и не допускать их до осады города до тех пор, пока гарнизон не успеет исправить укрепления и не построит домов для жилья на время зимы.

22 июля армия находилась в 60 верстах, или 15 лье от Очакова, близ Буга. К ней присоединился генерал-поручик Леонтьев, который оставался позади с тяжелым обозом и подводами с провизией.

23-го числа, рано утром, армия выступила в поход, но едва она прошла четверть лье, как донские казаки, выезжавшие на разведку к стороне Бендер, донесли, что навстречу армии идет большой неприятельский отряд, а авангард его уже в половине лье. До сих пор так мало было слышно о неприятеле, что, казалось, армия шла в мирное время, так что хотя армия и подвигалась в несколько каре, однако обозу было дозволено обгонять войска или оставаться позади, смотря по тому, как удобнее было людям. Фельдмаршал, велев выступить, сам остановился, занявшись отправлением курьера ко двору. Едва он сел на лошадь, как неприятельский отряд ударил на его обоз и заодно на обоз принца Брауншвейгского. Миних отрядил на них постоянно сопровождавшие его кавалерийские эскадроны, которые и отбили их; между тем неприятель успел убить несколько человек прислуги и увести несколько лошадей. Почти в то же время несколько тысяч турок и татар окружили исправлявших должность генерал-квартирмейстеров полковника Фермера и подполковника Ливена. Эти господа, не ожидая дурной встречи, выехали вперед только со своими квартирмейстерами и фурьерами, числом всего-навсего 350 человек, не дожидаясь двух драгунских полков, которые должны были их конвоировать. Полковник Фермер приказал малочисленной команде своей спешиться и образовал из нее каре. Неприятель бросился на него - и конный, и пеший, но его несколько раз отбивали с большою потерею. Фурьеры так ловко стреляли, что ни один выстрел не дал промаха. Турки вздумали поджечь траву, но полковник Фермер взял свои меры, и прежде чем огонь мог коснуться его команды, он весьма искусно перевел ее на такое место, где нечему было гореть. Неприятель ударил на него вторично, но его снова отбили. Впрочем, квартирмейстерам не устоять бы против превосходного числа, если бы несколько полков не подоспели вовремя на выручку. В этой стычке русские потеряли 50 человек убитыми и ранеными, а 100 человек, большею частью прислуга, взяты в плен. Несколько бежавших невольников говорили, что неприятеля было 5000 турок и 10000 татар, пришедших из Бендер, чтобы атаковать генерала Леонтьева до присоединения его к армии.

25-го числа генерал Бахметев доносил, что работы в Очакове значительно подвигаются и что туда прибыли запорожские казаки в числе 1500 человек на 38 судах; они проплыли и по Черному морю и посетили острова близ Крымского берега, но не нашли там жителей.

26-го числа армия прошла вверх по реке Бугу около четырех лье и расположилась на отдых в местечке Андреевке, где видны развалины бывшего города. Фельдмаршал приказал выстроить тут укрепление, названное им [во имя] св. Андрея, и назначил тут стоять большой части артиллерии под защитой двух пехотных полков, которыми командовал принц Голштейнский; флот должен был прийти и перевезти артиллерию в Очаков. Так как неприятель выжег кругом все луга, то, за неимением корма, лошади и быки, тащившие артиллерию, ежедневно падали дюжинами.

27-го числа фельдмаршал получил известие, что часть флота под начальством полковника Хрипунова наконец пришла в Очаков. Флот состоял из 14 двойных шлюпок и 70 больших судов, из которых каждое вмещало до 150 тонн. Весь этот флот был нагружен всякого рода припасами, несколькими тысячами бомб, ядрами, гранатами, габионами, топливом и строевым лесом - всем тем, что этот флот должен бы был привезти ко времени осады, а привез только спустя недели две по взятии крепости. Из этого видно, что не следует полагаться на транспорты, идущие водою, особенно по такой реке, как Днепр, где много порогов, через которые нельзя пройти во время мелководья.

Когда армия, следуя вверх по течению Буга, дошла до его притока Чичаклея, то фельдмаршалу донесли, что по ту сторону реки есть луга и лесу вдоволь. Это заставило его произвести здесь переправу, хотя в этом месте ширина реки была в 95 туазов, а к западу берег болотистый. 30 июля принялись за постройку моста, а 1 августа первые полки перешли через реку.

Запорожские казаки на своих легких судах произвели новый набег до устья Днестра, отсюда вверх по реке; на пути разграбляли и жгли села и тем подняли тревогу во всей стране вплоть до Бендер. Они возвратились с большою добычею и повторили еще несколько раз эти наезды, но с меньшим успехом, потому что жители успели спасти свое лучшее имущество в Вендорах и внутри страны.

Ночью 7 августа заметили, что неприятель зажег лес и кустарник по ту сторону Буга, по дороге к Бендерам, на расстоянии четырех лье от лагеря. Сначала полагали, что подходят атаковать русских или большой турецкий отряд, или даже вся их армия. Но когда выслали несколько партий казаков, которые проехали далекое расстояние за огнем, не встретив и следа неприятельского, то тревога прекратилась.

После дела с квартирмейстерами не слышно было о неприятеле; армия стала в этом отношении так беспечна, как бы она находилась среди России. На фуражировку ходили без всякого конвоя; некоторые служители уходили за два и за три лье от армии. За то уж и поплатились они. 11 августа партия татар в 1500 человек, переплыв Буг несколько верст выше лагеря, накинулись на фуражиров левого крыла, рассеянных по полю; многих закололи и увели 1000 быков, прежде нежели армия пришла в лагерь. Донские казаки, которые стояли ближе того места, где происходило это дело, вскочили на лошадей и погнались за неприятелем. Последний, вовсе не имевший в виду сражаться, старался только уйти, лишь только он завидел казаков. Главную свою силу татары пустили вперед, вместе с пленными и добычею, а самые храбрые отстали и следовали медленно за другими. Казаки нагнали их, побили сотню, а 20 человек взяли в плен. Потом продолжали погоню за 10 лье (40 верст) от лагеря, до Мертвых Вод, но татары, выиграв время, успели между тем скрыться со своею добычею. После этой неприятной встречи люди стали осторожнее, но и граф Миних, не спускавший офицерам ни малейшей небрежности, приказал строго исследовать, по чьему приказанию фуражиры вышли из лагеря без конвоя. Вся вина пала на командиров полков и на майоров, так что в левом крыле армии не было штаб-офицера, который не подвергся бы наказанию. Многие из них были разжалованы на некоторое время, другие оштрафованы удержанием жалованья за несколько месяцев.

12-го числа фельдмаршал отрядил генерала Румянцева с гвардией, несколькими драгунскими полками и казаками для возвращения в Украину. Под этим конвоем отправлены также все турецкие военнопленные. Назначение отряда было облегчить доставление фуража для армии.

19-го числа прибыл по Днепру под начальством бригадира Барятинского остальной флот, назначавшийся для осады, а теперь служивший для снабжения Очакова продовольствием. Флот состоял из 48 двойных шлюпок, 4 канчибасов и 57 больших судов, нагруженных боевыми припасами, всяким материалом и продовольствием, с 1878 солдатами и матросами. Оставалось прибыть третьей части флота, почти таких же размеров, под командой контр-адмирала Мамонова. Но он мог поспеть только в половине сентября.

20-го числа армия перешла на другой лагерь, вниз по течению Буга, почти у слияния его с Днепром, где и оставалась несколько дней. Отсюда фельдмаршал в сопровождении принца Брауншвейгского совершил поездку в Очаков, чтобы лично удостовериться, хорошо ли исполнены работы по увеличению укреплений этой крепости и Кинбурна.

Так как граф Миних уже сомневался, что турки примутся за осаду Очакова, а для двора важно было иметь там знающего человека, то он и назначил туда генерал-майора Штофельна; Бахметев же просил его уволить по причине расстроенного здоровья. Штофельн, искавший случая отличиться, с удовольствием принял начальство. Далее увидим, как блистательно он защищался, когда турецкая армия стала осаждать крепость.

По возвращении фельдмаршала армия сделала еще несколько переходов вдоль реки Буг и в последних числах августа начала возвращаться в Украину. Фельдмаршал разделил армию на несколько корпусов, которые, однако, все должны были перейти через Днепр по мосту у Переволочной; там корпуса разделились, и каждый полк пошел своим путем на зимние квартиры. Фельдмаршал избрал для своей главной квартиры Полтаву.

Этот поход принес много чести фельдмаршалу Миниху и содействовал славе русского войска. Но для государства поход мало принес пользы, а для армии он был утомителен и убийствен: она потеряла 11 000 человек регулярного войска и 5000 казаков; вдвое того, можно сказать, погибло денщиков и крестьян, везших подводы. Так как я исчислил все то, что было убито или взято в плен неприятелем, то ясно становится, что значительнейшая потеря произошла от болезней. Что же касается до дезертирства, то в русских войсках это дело почти неизвестно.

Одно обстоятельство сильно развивает болезни в русских армиях - это почти непрерывные посты, которые они обязаны соблюдать по уставу православной церкви, так что они три четверти года постятся. И народ так суеверен, что несмотря на разрешение Синода во время похода питаться скоромным, мало кто пользуется этим позволением; прочие готовы лучше умереть, нежели употреблять грешную пищу. Кроме того, в походе русский солдат спит на голой земле, не заботясь достать соломы, а об одеялах в палатках и помина нет. Правда, что в войне с турками удобства эти были и немыслимы, так как все время проходило в беспрерывных походах: оставаться 5 дней в одном и том же лагере считалось чем-то необыкновенным. Понятно, что при таких обстоятельствах уход за больными не мог быть удовлетворителен, и что бы ни говорили о чрезвычайно крепком сложении русских, а они подвержены многим болезням, как-то: цинге, горячкам, а в походе кровавому поносу. Обыкновенно треть больных умирает. Такие примеры нередки, что в полку, стоящем на квартирах, бывает до 200 больных как ранней весной, так и осенью. При каждом полку находятся по одному старшему лекарю и по одному младшему, и те не весьма искусные; а ротные фельдшера едва умеют брить. Когда полковник делает смотр рекрутам, то он выбирает из них одного в фельдшера, хотя бы тот двадцать лет только землю пахал; этот отказывается от дела, к которому он не имеет призвания, но это все напрасно: его заставляют насильно повиноваться, а не то пустят в дело палки. Таким же образом выбирают гобоистов, из чего можно заключить, какие прекрасные концерты разыгрываются в армии.

Падеж скота в этот поход был чрезвычайно значителен. Дожди были так редки, что травы повысохли ранее обыкновенного. Да еще татары поджигали их, так что армия, бывало, делала два перехода кряду, не находя достаточно травы для лошадей и для рогатого скота. Одна артиллерия потеряла более 15000 пар волов; впрочем, случай этот приписывали плохим распоряжениям принца Гессен-Гомбургского, который во время выступлении армии в поход не позаботился запастись сверхкомплектными волами, хотя их оставалось еще несколько сотен пар лишних. Армия не успела еще сделать двенадцать переходов, как в артиллерийском походе уже оказались беспорядки: там несколько пар волов пало, поэтому надобно было уменьшить число тех, которые тащили тяжелые орудия; а как эти стали отставать, то от этого и все войско часто замедлялось на походе, что и продолжалось вплоть до прибытия армии под Очаков. Когда город был взят, фельдмаршал приказать оставить там большую часть артиллерии, а взять с собою столько, сколько удобно будет везти. Принц, в противность этому приказанию, оставил в крепости только незначительную часть артиллерии. На втором или третьем переходе уже не было возможности тащить остальной обоз. При выходе из лагеря четвертая часть артиллерии осталась на месте; арьергард бывал принужден останавливаться иногда на целые сутки в ожидании возвращения волов, привезших часть артиллерии в новый лагерь и долженствовавших везти еще то, что оставалось в старом лагере. Это затруднение заставило Миниха построить на Буге укрепление св. Андрея и отправить большую часть артиллерии с флотом в Очаков. С этого времени доверие к принцу Гессен-Гомбургскому совершенно пропало и ему уже не давали никакого важного начальства. Будь у русских неприятель более догадливый, то они потеряли бы две трети своей артиллерии, если не более, так как не были приняты некоторые существенно необходимые меры.

Покуда армия, командуемая фельдмаршалом Минихом, находилась в походе в стороне Очакова, фельдмаршал Ласи с другой армией шел в Крым. Эта армия состояла из 13 драгунских полков, 20 пехотных и от 10 до 12 тысяч казаков и калмыков, что в итоге составляло до 40000 человек под ружьем. Под начальством Ласи командовали следующие генералы: генерал-аншеф Левашев; генерал-поручики Дуглас, Шпигель и Брильи; генерал-майоры Еропкин, Бриньи-младший, Девиц и другие.

Пехота этой армии собралась в начале весны на реке Миус, против Павловской крепостцы, и выступила в поход несколькими колоннами прямо на реку Калмиус, где простояла несколько дней в ожидании флота, которому надлежало под командой адмирала Бредаля действовать в Азовском море совокупно с армией и пособлять ее предприятиям в Крыму. Когда флот подошел, Ласи продолжал вести войско вплоть до реки Берды: здесь соединились все части армии. Граф Дуглас привел прямехонько через степи своих драгун к Бахмуту, где им назначено было собраться. На пути своем фельдмаршал Ласи устроил несколько редутов, чтобы они охраняли сообщения с Азовом.

После нескольких совещаний с контр-адмиралом Бредалем, который с флотом своим присоединился к армии и стоял на якоре в устье Берды, и сговорившись с ним насчет операций предстоящего похода, Ласи пошел далее с войском, держась сколько возможно было Азовского прибрежья. Пришедши на реку Молочные Воды, он приказал выстроить укрепление, в котором оставил достаточный гарнизон и всех больных армии.

26 июня армия расположилась лагерем около залива Азовского моря, который подходит к перекопским линиям, а флот оставался от нее на расстоянии пушечного выстрела. Намереваясь вступить в Крым без потери времени, Ласи приказал заняться постройкой моста, который и был окончен 28-го числа; сперва дали перейти нескольким драгунским полкам да 3000 или 4000 казаков, чтобы занять позицию. 30-го числа перешла вся армия и отсюда продолжала идти берегом Азовского моря. 2 июля к армии присоединились 4000 калмыков, приведенные Голдан-Нармою, сыном калмыцкого хана.

Хан крымских татар, не мечтавший никогда, чтобы русские вошли в его владения с этого конца, весьма удивился полученному о том известии. Он стал со всем своим войском позади перекопских линий, которые заблаговременно были им исправлены, и надеялся на этот раз загородить русским путь успешнее, нежели удалось это старому хану в прошлом году. Но он трудился напрасно. Ласи шел на Арабат, не потеряв ни одного человека.

Так как русская армия принуждена была продолжать путь свой по довольно узкой косе, образуемой Азовским морем и идущей до Арабата, то хан вообразил, что в этой местности он легко может поправить все свои дела; он поспешил идти русским навстречу в надежде загородить им дорогу посредством устроенных перед этой косой линий и заставить их отступить, даже разбить их, если заупрямятся пройти. Однако фельдмаршал Ласи расстроил все эти меры. Узнав, что хан пришел на Арабат и там выжидает русских, фельдмаршал приказал исследовать глубину залива, отделяющего эту косу от остального Крыма; там, где оказалось место, пригодное для его намерения, он велел сколотить плоты из всех порожних бочек армии и бревен рогаток и таким образом переправился через залив с пехотой и обозом. Драгуны же, казаки и калмыки пустились кто вброд, кто вплавь.

Не только хан считал отважным делом со стороны фельдмаршала пробираться по косе к Арабату, даже генералы русской армии были того же мнения. Все они, за исключением генерала Шпигеля, явились к нему однажды утром и представляли ему, что он слишком рискует войском и что все они находятся в опасности погибнуть. Фельдмаршал возразил, что все военные предприятия сопряжены с опасностями, а настоящее, по его мнению, не представляет более риску, чем другие. Впрочем, он просил их дать ему совет, как лучше поступить. Они отвечали, что надобно воротиться. “Когда так, - возразил Ласи, - если господа генералы желают возвратиться, то я велю им выдать их паспорты”. Призвав своего секретаря, Ласи велел ему изготовить паспорты и немедленно вручить их генералам. Он приказал уже отрядить 200 драгун для конвоирования их в Украину, где они должны были дожидаться его возвращения. Не ранее как через три дня генералы успели настолько смягчить фельдмаршала, что он простил им их дерзкое предложение отступить.

Хан, располагавший ударить на русских на крайнем конце косы, против Арабата, немало удивился, когда узнал, что русская армия переправилась через морской залив и направляется теперь прямо навстречу ему. Не заблагорассудив дожидаться русских, он удалился к горам, преследуемый по пятам казаками и калмыками. Известие об отступлении неприятеля заставило и фельдмаршала свернуть с Арабата, он взял вправо, тоже по направлению к горам, с целью встретиться с ханом и, если представится удобным, дать ему сражение.

23 июля армия расположилась лагерем в 26 верстах, или около 7 французских лье, от одного из лучших крымских городов, Карасубазара. Здесь ее атаковал значительный корпус отборного войска, которым хан лично командовал. Первый натиск неприятеля был сначала очень сильный, но около часу спустя татары были отбиты и прогнаны в горы казаками и калмыками, которые преследовали их на протяжении 15 верст, или 4 лье. Армия осталась в прежнем лагере. Однако легкая конница сделала наезд по направлению к Карасубазару для разорения татарских жилищ. Она возвратилась в тот же день с 600 пленными, значительной добычей и большим количеством скота.

25-го числа генерал-поручику Дугласу поручен авангард в 6000 человек, частью драгуны, частью пехотинцы и большая часть легкого войска, с тем чтобы идти на Карасубазар. Фельдмаршал следовал за ними с армией, оставив обозы и больных в лагере с прикрытием 5000 человек под командой бригадира Колокольцева. Все неприятельские передовые отряды, намеревавшиеся препятствовать наступлению русских, были опрокинуты; на высоте, близ города, замечен укрепленный лагерь, занятый приблизительно от 12 до 15 тысяч турок. Тогда фельдмаршал усилил корпус Дугласа двумя полками драгун и приказал ему атаковать неприятеля и завладеть Карасубазаром, что и было исполнено с совершенным успехом. После часового боя турки бежали. Все обыватели покинули свой город; оставалось несколько греческих и армянских семейств, так что город взят без сопротивления, разграблен и обращен в пепел. В этом городе считалось до 6000 домов, наполовину выстроенных из камня, 38 мечетей и молелен турецких, 2 христианские церкви для армян и греков, 50 водяных мельниц и множество разных общественных зданий. Доставшаяся войску добыча была очень значительна, потому что обыватели не успели спрятать своего имущества. Так как город выстроен у входа в горы, где дороги так узки, что трем человекам не стать рядом, к тому же не было в окрестностях фуража, то фельдмаршал воротился и расположился лагерем в одном лье оттуда. Калмыкам и казакам поведено идти в горы сколько можно дальше и жечь все жилища татар.

26-го числа армия русская выступила с целью занять свой бывший лагерь, где оставлены были обозы, но едва она вышла на равнину, как по ту сторону реки Карасу показался неприятель с большею частью своих сил. Ласи отрядил графа Дугласа с несколькими пехотными и драгунскими полками и частию легкого войска для атаки неприятеля. Дуглас переправился через реку в расстоянии одного лье выше неприятеля и пошел прямо на него. Около часа действовала против него артиллерия, тогда казаки бросились врукопашную. Схватка с обеих сторон была жаркая, казаки трижды были отбиты, но как в это время регулярное войско постоянно приближалось в стройном порядке, то неприятель принужден был наконец отступить, а армия расположилась лагерем на месте битвы.

Во время дела фельдмаршал приказал калмыкам ударить на неприятеля с тылу и с фланга; когда же бой прекратился, калмыки исчезли из глаз. Фельдмаршал встревожился, полагая, что калмыки, преследуя неприятеля, зашли слишком далеко в горы, что они отрезаны от армии и, может быть, все перебиты. Спустя два дня калмыки возвратились в лагерь, таща за собою более 1000 пленных, в том числе несколько мурз, которых они захватили во время самовольного наезда в горы до самого Бахчисарая.

27-го числа армия возвратилась в тот лагерь, который она занимала до прихода в Карасубазар. Фельдмаршал держал большой военный совет, в котором было решено, что так как все предписанные по плану действия исполнены и сверх этого не предстоит никакого значительного дела, то можно будет приблизиться к границе Крыма.

Армия употребила пять дней на переход из лагеря к устью Шунгара. Тем временем легкие войска разъезжали по окрестностям и жгли села и деревни татарские в 4 и 5 лье от армии числом до 1000, так как в этой стороне население очень густо. Они привели в лагерь до 30000 волов и свыше 100000 баранов. Неприятель, со своей стороны, тревожил армию во время ее похода и успевал захватывать в плен денщиков, которые отваживались выходить из ограды аванпостов, да сверх того отбил несколько сотен обозных лошадей.

По прибытии армии к реке Шунгар ведено построить понтонный мост; он был готов на другой день, 2 августа, и в этот же день переправилась часть войска. Едва успела она занять берег, как подошел неприятель со всеми своими силами, чтобы помешать переходу. В подкрепление его прибыли из Кафы несколько тысяч турок. Они несколько раз ударяли на легкие войска, но постоянно были отбиваемы. Наконец, в досаде на неудачу и на напрасную потерю людей под пушечными выстрелами, неприятель удалился, оставив на месте около 100 человек убитыми.

4 августа фельдмаршал переправился через Шунгар с остальной армией. Простояв здесь лагерем несколько дней, он выступил далее к реке Молочные Воды, где и простоял весь август, пользуясь обильными местными пастбищами. В течение этого времени фельдмаршал отряжал несколько партий легких войск к стороне Перекопа и к Днепру, чтобы разведывать о движениях неприятеля, так как слышно было, что хан выступил из Крыма с 30 или 40 тысячами войска попытать счастья.

17-го числа партия русских повстречалась с партией татар, которую побила, взяв нескольких людей в плен. Их привели в лагерь, и они объяснили, что хан действительно выступил из-за перекопских линий тотчас по переходе русской армии за реку Шунгар и что он несколько дней стоял лагерем в степи, но когда узнал, что граф Ласи стоит на реке Молочные Воды, то побоялся, чтобы отсюда не пришли его атаковать, и поэтому воротился восвояси.

Глава Х

Морское сражение. - Фельдмаршал Ласи возвращается в Украину. - Осада турками Очакова. - Турки снимают осаду. - Замечательные события 1737 г. - Немировский конгресс. - Венский двор требует от России войска. - Граф Бирон избран в герцоги Курляндские.

1737 г.

9 августа русский флот под начальством контр-адмирала Бредаля имел дело с турецким. Оно происходило следующим образом. Приближаясь к мысу Высокому с флотом во 100 парусов (все - двойные шлюпки) и другими небольшими судами (большие суда не могли пройти в устье Дона по причине отмелей), Бредаль заметил несколько турецких судов, которые шли на тот же мыс. Это заставило его приблизиться к берегу и бросить якорь в удобном месте. Около двух часов пополудни показался и весь оттоманский флот: то были 2 военных корабля, 13 галер и 47 гребных судов; на одном из военных кораблей развивался флаг капитана-паши. Бредаль принял все нужные меры к сильной защите, подвинул все суда как можно ближе к берегу и на берег выгрузил пятнадцать 3-фунтовых пушек и два 12-фунтовых орудия. В пять часов началась обоюдная жаркая канонада, которую турки прекратили в восемь часов, удалившись в море вне выстрелов. Русские суда мало потерпели, так как почти все ядра перелетали через них. На другой день, 10-го числа, в восемь часов утра турки возобновили дело. Корабль с флагом капитана-паши ближе прочих подошел к русскому флоту и открыл сильный огонь. Но и его встретили таким успешным огнем из пушек с канонерских лодок и из тех, которые были расставлены на берегу, что неприятель принужден был отступить в смятении после трехчасового боя. Корабль капитана-паши и несколько других судов были сильно повреждены. Со стороны русских оказалось 30 человек или ранеными, или убитыми. Турецкий флот пробыл в виду русского еще до полудня 11-го числа, после чего снялся с якоря и вышел в море по восточному направлению. Прошло несколько дней без всякого слуха о неприятеле, тогда Бредаль 20-го числа велел отрядить шлюпку для разведок; она возвратилась с известием, что доходила до реки Берды, не встретив ни одного неприятельского судна. Спустя несколько дней узнали, что турецкий флот проплыл через пролив и удалился в Кафу.

В начале сентября граф Ласи снялся с лагеря у Молочных Вод и пошел по пути в Украину. Татары не думали тревожить его на пути, так как они были довольные его уходом. В октябре он подошел к границам России и распустил свои войска на зимние квартиры по берегам Дона и Донца.

Упомяну здесь о странном случае, бывшем с армией во время этого похода, я слышал его от самого графа Ласи. На походе в Крым близехонько от лагеря нашли родник желтоватой воды, на вкус горьковатой. Многие офицеры и солдаты напились ее, чувствуя сильную жажду, но немного погодя все напившиеся точно опьянели или одурели. Фельдмаршал встревожился и опасался потерять свое войско еще до встречи с неприятелем. Однако после того, как эти люди проспали несколько часов, граф успокоился: они отделались непродолжительным поносом. Таких родников довольно много в стороне Кизляра на границе Персии.

Одним из замечательнейших событий 1737 г. была осада Очакова, предпринятая турками в октябре, но оставленная ими вследствие мужественной обороны генерала Штофельна. Так как во все время похода против русских турки не имели над ними ни малейшего успеха, то они надеялись более успеть осенью, так как армия уже в начале октября переправилась через Днепр и решилась осадить Очаков. Но прежде чем перейду к осаде, надобно мне воротиться к предшествующему времени. При взятии русской армией Очакова я уже говорил, что город представлял одну груду камней и что гарнизон не нашел себе нигде помещения, отчего с самого начала вступления в город он и занялся всеми необходимыми приготовлениями. Кроме того сказано уже, что Очаков расположен среди пустыни, где не только не найдешь никаких материалов для постройки домов, но даже нет предметов первой необходимости в жизни. Все нужное поэтому должно было доставлять из России с флотилией, однако и тут днепровские пороги и бури часто не позволяли судам дойти до места их назначения, так что сильно терпел гарнизон. А между тем он без устали работал над постройкой домов к зиме и над возведением дополнительных укреплений, а именно линий вокруг крепости, начиная от лимана до Черного моря. К этому прибавились жестокие болезни, причиняемые изнурением от работ, дурной пищей и испарениями от более чем 40000 мертвых тел, включая сюда и павший скот. Из 8000 человек гарнизона в конце сентября насчитывали только 5000, и из этих 1000 составляли больные. Вот каков был состав людей, с помощью которых господа Штофельн и Братке выдержали осаду и заставили турок снять ее.

Неприятель высылал по временам партии людей, державшиеся в отдалении и довольствовавшиеся похищением нескольких голов скота. Таким образом, гарнизон немного терпел беспокойства от неприятеля до 17 октября, когда подошли первые турецкие корабли и бросили якорь на пушечный выстрел от Кинбурна; впрочем, они пробыли тут не более двух часов, опасаясь нападения со стороны стоявшей в очаковской гавани русской флотилии. Они снялись с якоря и были встречены сильною бурей.

19-го числа, около полуночи, сильный турецкий конный отряд подошел к новому редуту, воздвигнутому близ лимана; люди спешились и намеревались застигнуть гарнизон врасплох, но так как они были замечены, то их встретили огнем, чем заставили поспешно удалиться; впрочем, наезд их не пропал даром: они успели увести около 100 штук быков, выведенных на пастбище впереди линий, вместе с караульными.

24-го числа Штофельн узнал от партии казаков, что неприятель стоит не далее как в десяти лье от Очакова. Он приказал удвоить попечение и привести все в наилучшее состояние для сильнейшего отпора, собрал военный совет из старших офицеров гарнизона, на котором решено было защищаться до крайности, и, наконец, не принимать и не давать пощады.

26-го числа к Очакову подошел неприятельский авангард; ночью крепость обложили с суши, а на другой день, 27-го числа, вся турецкая армия стала лагерем на полтора пушечных выстрела от гласиса. Едва расставили они палатки, как некоторые отряды стали подступать к редуту, другие схватились с казаками, которыми командовал полковник Капнист, но не причинили им никакого вреда, так как полковник держался гласиса и не допускал неприятеля окружить его. Остальная неприятельская армия начала открывать среди дня траншеи, воздвигала укрепления и устраивала батареи, и все это так проворно, что в следующую ночь уже открыли огонь и начали бросать бомбы. Неприятельская армия состояла из 20000 турок и 30000 татар. Начальство над ними имели Иенч-Али-паша, крымский хан Бегли-Гирей и белгородский султан.

28-го числа, на рассвете, Штофельн ввел в город полки, стоявшие вне стен. Ночью турки подошли довольно близко к гласису и разместили несколько тысяч человек между крепостью и новою флешью. В 8 часов утра корпус, состоявший из 6000 человек турецких войск, пошел на атаку линий в двух местах: 1500 из них направились на местность, в которой Смоленский полк начал было постройку своих казарм, а прочие напали на флешь перед Преображенскими воротами. Тогда 400 человек с двумя пушками были выпущены из Кристофельских ворот и направились прямо на тех, которые атаковали казармы. Неприятеля оттеснили, но когда он готов был присоединиться к тем, которые заняты были другой атакой, то гарнизонный отряд преследовал их и там и, ударив на них с тылу и с фланга, заставил неприятеля бежать и покинуть все захваченные было им посты. Их преследовали вплоть до их батарей, взяли у них четыре знамени и два бочонка с порохом; потеряли они свыше 400 человек. В 10 часов турки возобновили нападение, но не подходили ближе ружейного выстрела; покуда ружейный огонь не переставал с обеих сторон, неприятельский отряд окопался в одном из ближайших садов и поместил в нем пушку и мортиру, из них до двух часов ночи он непрерывно громил флешь, от которой был уже отбит.

В тот же день по полученному приказанию в Очаков прибыл полковник Ведель, стоявший с двумя полками в Кинбурне, и привел с собою большую часть своего отряда, а именно 800 человек. Хотя неприятель и появлялся под Кинбурном, однако не предпринял ничего, несмотря на хвастливое уверение крымского хана, будто он приходил с татарами именно затем, чтобы совершенно срыть этот город.

29-го числа неприятель общими силами стал штурмовать Измайловские ворота, под которыми ров был вполовину засыпан обвалами после дождей, и уже проник в прикрытый путь, но его вскоре оттуда отбросили и преследовали за его окопы. Их оттеснили бы и далее, если б не поддержал их резервный отряд. Они потеряли свыше 500 человек да отнято у них три знамени. В тот же день неприятель устроил окончательно свою третью батарею, откуда стал метать большие бомбы и стрелять из пушек 18- и 24-фунтового калибра, тогда как до сих пор у них в деле были только 12-фунтового калибра орудия. Всю ночь неприятель работал на высоте перед Измайловскими воротами над устройством ретраншемента с редутами, а 30-го числа турки заняли их. Огонь не прекращался ни с той, ни с другой стороны; вечером осажденные сделали вылазку по направлению к редутам, вдоль лимана; они выгнали отсюда турок со всех их постов по этой стороне; 150 человек убито, отнято еще 4 знамени и заклепаны шесть орудий. Командовавший отрядом майор Анциферов был убит. Ночью один офицер с 50 солдатами успел пройти незамеченным через неприятельские посты, проник в лагерь и убил несколько человек неприятелей в их палатках; полчаса не произошло ни малейшей тревоги; они стали грабить палатки убитых ими, но тогда только шестеро успели бежать, прочие же все были убиты.

31-го числа огонь продолжался как накануне; одна неприятельская бомба попала на бастион и зажгла два бочонка пороха, отчего несколько людей было убито. К вечеру к редутам приблизились две турецкие галеры и стали их обстреливать. На это им отвечали так, что они принуждены были уйти в море. Во все время, что продолжалась осада, только 14 турецких галер подходили к крепости, но ни одна не успела проникнуть в лиман благодаря кинбурнским пушкам.

1 ноября огонь не ослабевал; одна бомба хотя и упала на бастион близ Кристофельских ворот в стороне лимана, взорвав несколько гранат, но другого вреда не причинила.

2 ноября бомба взорвала на воздух небольшой склад пороха, причем убито три человека. В море показались семь галер и стали у берега под Очаковом, против неприятельского лагеря.

3-го числа осажденные кончили траверсы в большом рву и в крытом пути; сверх того они устроили линию сообщения от Преображенских ворот, также ретраншемент, начиная от каланчи до моря, за который принялись 1-го и 2-го числа.

4-го числа, за два часа до рассвета, со стороны Измайловских ворот разразился сильный пушечный и ружейный огонь, и как только рассвело, 6000 турок с яростью бросились штурмовать редуты, устроенные у моря; после часового сражения они овладели ретраншементом, захватили редуты и проникли до каланчи. Но успех этого был непродолжителен. Штофельн отрядил из города 1000 человек под командой бригадира Братке, которые и отбили турок со всех сторон; их выгнали из ретраншемента и из редут и преследовали вплоть до их лагеря. Смятение в турецкой армии было общее; были между неприятелем такие, которые уже собирались бежать из лагеря, и только после того как их офицеры убили нескольких трусов, им удалось обратить остальных к их долгу и воротить в лагерь. Этот штурм стоил неприятелю до 2000 человек. У осажденных оказались убитыми только 150 человек, и потеря была бы еще менее, если б 30 человек сгоряча не вздумали, прогнав неприятеля, еще преследовать его, несмотря на запрещение офицеров. Как только турки несколько опомнились, они сейчас всех перебили. Большую услугу оказали в этом деле небольшие мортиры системы Когорн, метающие 6-фунтовые гранаты.

5-го и 6-го числа неприятель усилил артиллерийский огонь и засыпал город бомбами, но они не могли много вредить, потому что в городе почти не было домов, а весь гарнизон был размещен на стенах крепости в крытом пути и в редутах.

8-го числа, за час до рассвета, неприятель взорвал мины, проведенные им против бастиона Левендаля; но как глубина их была незначительна, то они не нанесли вреда ни палисадам, ни стоявшим позади их войскам. Спустя полтора часа турки произвели фальшивую атаку на редут, устроенный на высоте со стороны лимана, при содействии огня всей их артиллерии. После того внезапно повернули направо, к Измайловским воротам, и с этой стороны пошли на приступ со всею пехотой и 5000 спагов, которые должны были спешиться. Атака произошла с такою яростью, что 300 человек прорвались через палисад и проникли до Измайловских ворот. За ними несколько сот турок перешли через палисад против Кристофельских ворот и, продолжая атаку во рву, достигли водяных ворот.

Однако гарнизон так стойко защищался, что неприятель скоро был отбит и преследуем до его собственного ретраншемента. Потеря их простиралась до 4000 человек. Много способствовал поражению турок взрыв двух мин, подожженных русскими во время штурма с большим успехом: они подорвали многих на воздух; другие, опасаясь той же участи, так струсили, что офицеры не могли помешать их отступлению и бегству. Во время штурма Штофельн командовал в стороне крытого пути, а бригадир Братке и полковник Ведель находились близ водяных ворот. Русские захватили много знамен и четыре бунчука, большое число лестниц, много фашин и разные орудия для копания земли; все это было доставлено в город.

Во время этой осады, и особенно в последнем деле, пики чрезвычайно пригодились русским. Когда неприятель, овладев рвом, атаковал водяные ворота, то полковники Ведель и Ла Тур сделали вылазку из других ворот, пошли колонной на неприятеля, и люди их в этом случае действовали только пиками как единственным орудием, которым можно было оборониться от турецких сабель.

Во весь день неприятель не сделал уже ни одного выстрела и возобновил огонь своих батарей, усилив его только 9-го числа. Среди дня турки нанесли в апроши лестницы и фашины для нового приступа, но спустя три часа по закате солнца неприятель вдруг прекратил пальбу, а потом во многих местах его лагеря заметили огни. Часть гарнизона отряжена была туда, но здесь никого уже не застали, и с батарей исчезли пушки и мортиры.

На другое утро, 10-го числа, на рассвете выслан был более сильный отряд в избежание какой-либо неожиданной случайности, и весьма скоро подтвердилось, что неприятель поспешно бежал, оставив на месте большое количество бомб, гранат и боевых снарядов, так же как и фашины, лестницы и орудия для копания земли.

Несколько запорожских казаков, выезжавших из своей станицы почти под самые Бендеры, в тот же день прибыли в Очаков с известием, что неприятель в полдень переправился через речку Березовку в 14 верстах, или около 4 французских лье, от Очакова.

11-го числа узнали, что он ушел уже за 10 лье. В тот же день гарнизон очистил ров и окрестности города от мертвых тел. После штурма 8 ноября найдено 3000 неприятельских трупов. Вся осада стоила туркам более 20000 войска, из которых половина умерла от болезни. Много способствовали смертности людей и неудаче предприятия позднее время года и беспрерывные дожди.

Когда турки были отбиты на последнем штурме, то 10000 из них отправилось обратно восвояси, невзирая ни на увещания, ни на строгости офицеров, которые некоторым даже отрубили головы; ничем нельзя было воротить их в лагерь к их обязанностям. Оставшиеся громко роптали на то, что их напрасно ведут на гибель, что крепость, подобную Очакову, нельзя взять в позднее время года, особенно когда осажденные защищаются как львы; что они шагу не сделают вперед, чтоб идти на приступ. Такие речи заставили сераскира снять осаду: он опасался лишиться всего своего войска и многочисленной артиллерии, если бы он стал упорствовать и оставаться еще несколько дней.

Потеря гарнизона превышала 2000 человек - половину того числа, которое он составлял в день обложения крепости; он был увеличен 800 человек, приведенными Веделем из Кинбурна, а в день снятия неприятелем осады в городе не насчитывали 2000 здоровых людей.

С первого дня осады до снятия ее весь гарнизон был размещен на стенах, в крытом пути и в редутах, где он оставался бессменно день и ночь, и едва доставало людей для занятия всех постов. Подобные по необходимости труды порождали болезни, а так как сверх того многого недоставало в крепости для обыкновенного продовольствия, то люди наконец были до того изнурены, что едва держались на ногах; несмотря на все это, они превосходно исполняли свои обязанности, не ропща, и во все время осады Очакова оказались только два дезертира.

Фельдмаршал Миних весьма беспокоился во все время осады; правда, он принял все зависящие от него меры предосторожности для отражения неприятеля, но на успех надеяться он не мог, зная жалкое положение гарнизона. Как скоро он узнал, что крепость обложена, он распорядился послать туда помощь. Генерал-поручику Леонтьеву было поручено идти с корпусом в 10000 человек; кроме того, несколько полков посажены на суда для отплытия вниз по Днепру; последние перевалили уже через пороги, как пришло известие, что турки удалились. Радость о том была тем живее, чем менее того ожидали.

Императрица осталась весьма довольна образом действия генерала Штофельна. Она не удовольствовалась производством его в генерал-поручики, а бригадира Братке - в генерал-майоры. Первому она пожаловала еще значительные поместья в Украине, а всему гарнизону выдано в награду жалованье за несколько месяцев.

Стоявший под Очаковом флот, в котором считалось до 100 парусов, большею частью двойные шлюпки, также немало способствовал к снятию осады; он не только не допустил турок блокировать крепость с моря, но и поддерживал огонь осажденных. Турецкий командир флота был обезглавлен за то, что он, в противность приказанию атаковать и разбить русский флот, не сделал этого.

Я сомневаюсь, чтобы на свете было другое войско, которое, подобно русскому, в состоянии было бы или решилось бы терпеливо выносить такие же непомерные труды, какие перенесены русскими в Очакове. Это усиливает во мне давнишнее убеждение, что русские способны все выполнить и все предпринять, когда у них хорошие руководители. Но им нужно большое число иностранных офицеров, так как солдаты больше доверяют им, нежели своим собственным.

Рассказав без перерыва о военных действиях похода, я включу сюда еще несколько других замечательных событий, относящихся до 1737 г.

Еще в царствование Екатерины петербургский и венский дворы заключили между собою тесный союз, еще более скрепленный в царствование императрицы Анны: было условлено, что в случае, если один из дворов будет принужден к разрыву с Портой, то другой окажет ему помощь посредством значительного корпуса войска (В 30000 человек. - Примеч. авт.) и даже объявит Порте войну, если допустят обстоятельства. Вследствие этого договора император в 1736 г. сделал в Венгрии все нужные приготовления и война была объявлена в начале 1737 г. Но вместе с тем приступили и к переговорам.

Для конгресса был избран Немиров, польский городок на реке Буг поблизости от валахской границы, принадлежащий великому гетману Польши графу Потоцкому. Петербургский двор назначил туда барона Шафирова, Волынского и Неплюева; венский - графа Остейна, барона Тальмана и графа Вользека; Порта - рейс-эфенди, или великого канцлера Метипея и Мустафу-эфенди, оба были в чине визирей. Конгресс открылся 16 августа, но так как ни одна из трех воюющих держав не уступала в своих требованиях ни на шаг, то переговоры недолго продолжались и конгресс был прерван 14 октября. Граф Остейн возвратился в Петербург, где он уже несколько лет занимал пост полномочного министра. Но русские министры в течение всего этого года оставались в Киеве, чтобы быть готовыми возобновить переговоры.

Возвратясь в Петербург, граф Остейн всячески ходатайствовал у русского двора о посылке значительного корпуса через Валахию в Венгрию для присоединения к императорской армии с целью сильнее действовать отсюда. Для поддержания этого ходатайства из Вены был послан генерал де Ботта. Но граф Миних, прибыв ко двору, сумел представить доводы столь убедительные, что в этой помощи было отказано. Россия желала, чтобы армии ее действовали отдельно и, атакуя Порту с двух сторон, произвели бы диверсию такую сильную, чтобы она помешала всем турецким ополчениям одновременно напасть на императорскую армию. Оттого к концу войны обнаружилось, что если бы императору так же хорошо послужили, как России, то он не был бы вынужден согласиться на постыднейший мир, какой только был заключен в течение веков.

Венский двор никогда не был вполне доволен графом Минихом, и если бы от него зависело, то этот генерал был бы удален ранее, чем постиг его печальный конец. И граф Миних отплатил этому двору; гордость его не выносила надменности венского двора, и он не упускал случая обнаружить ее перед императрицей или русским Кабинетом. Я полагаю, что если б он оставался во главе государства, то оба двора в настоящее время не были бы так дружны, как теперь.

Из Вены отправили полковника Беренклау, который должен был участвовать в походе русской армии, наблюдать за военными действиями и доносить о них своему двору. А со стороны русских с тою же целью послан в австрийскую армию полковник Даревский и другие офицеры. По взятии Очакова Беренклау написал реляцию о том своему двору. В письме к графу Остейну в Немиров он включил, между прочим, такого рода критические размышления: “Правда, что никогда войско не атаковало города с большим мужеством, но что касается до генералов, то сколько их ни есть, все они способны быть только гренадерскими капитанами”. Копию этого письма Остейн представил русским министрам, которые сообщили ее в Петербург, откуда она была отправлена к графу Миниху. Можно себе представить, каково было его негодование на Беренклау. Он сделал ему строжайший выговор и обращался с ним надменно и презрительно. Все это только пуще раздражало ненависть к нему венского двора. Беренклау отозвали, а вместо него был послан полковник барон де Рейски, который и участвовал в походах русской армии 1738 и 1739 гг.

Полковник Даревский, посланный петербургским двором в 1737 г. в императорскую армию, в следующие два года имел поручение вести в Польше переговоры с местными панами, а вместо него в австрийскую армию был отправлен Броун. В несчастном деле при Кроцке он был взят в плен турками и выкуплен французским послом маркизом де Вильневом.

В этом же 1737 г. граф Бирон был избран в Курляндские герцоги. Герцог Фердинанд, из дома Кетлеров, умер в Данциге, и с ним угасло мужское поколение этого дома. По получении о том известия петербургский двор приказал рижскому коменданту, генералу Бисмарку, ввести свои войска в герцогство и поддерживать выбор нового герцога. Между тем курляндское дворянство съехалось в Митаву. Там оно собралось в соборе, где по окончании молебна большинством голосов избран в герцоги Эрнст-Иоганн Бирон. Надобно заметить, что несколько рот кавалерии были расставлены генералом Бисмарком на кладбище и в городе, так что избрание не могло не состояться.

Я уже выше говорил о происхождении этого нового герцога. Курляндское дворянство, до того весьма беспокойное, пользовавшееся большою свободою при управлении прежних герцогов, увидело себя разом совершенно в противоположных обстоятельствах. Никто не смел слова сказать, не рискуя попасть под арест, а потом в Сибирь. В ход пустили такого рода маневр. Проболтавшегося человека в ту минуту, как он считал себя вне всякой опасности, схватывали замаскированные люди, сажали в крытую повозку и увозили в самые отдаленные области России. Подобные похищения повторились несколько раз в течение трех лет, что Курляндией правил герцог Эрнст-Иоганн. Но одно из них было так странно и вышло так комично, что я не могу не упомянуть о нем здесь.

Некто Сакен, дворянин, стоя под вечер у ворот своей мызы, внезапно был схвачен и увезен в крытой повозке. В течение двух лет его возили по разным провинциям, скрывая от глаз его всякую живую душу, и сами проводники не показывались ему с открытыми лицами. Наконец по истечении этого времени ночью отпрягли лошадей, а его оставили спящим в повозке. Он ждал до утра, полагая, что снова поедут, как обыкновенно. Утро настало, но никто не приходил; вдруг он слышит, что около него разговаривают по-курлянд-ски; он отворяет дверцы и видит себя у порога своего собственного дома. Сакен пожаловался герцогу; этот сыграл только комедию, послав и со своей стороны жалобу в Петербург. Отсюда отвечали, что если найдутся виновники этого дела, то их строжайшим образом накажут.

Глава XI

Вторжения калмыков в Кубанскую область. - Вторжение татар в Украину. - Поход 1738 г. под предводительством Миниха. - Переправа через Буг. - Битва на Кодиме. - Савранское сражение. - Бой между реками Молочище и Белочище. - Армия приходит к Днестру. - Армия удаляется с Днепра. - Армия снова переходит через Буг. - Нападение татар на фуражиров. - Размышления по поводу похода 1738 г. - Жалобы поляков. - Жалобы венского двора на фельдмаршала Миниха. - Крымский поход под предводительством фельдмаршала Ласи. - Ласи вступает в Крым и овладевает Перекопом. - Взятие Перекопа. - Жаркое дело между турками и русскими. - Ласи выступает из Крыма и возвращается в Украину. - Состояние очаковского гарнизона. - Казнь мнимого царевича.

1738-1739 гг.

Возвращаюсь к военным действиям. Калмыки сделали новый набег на Кубань. Большая часть края была ими опустошена. Остальные покорились ее императорскому величеству.

Зимние квартиры армии оставались те же, что были в прошлом году, т.е. в Украине, где большая часть армии была занята пробитием льда на Днепре и ограждением границ от татарских набегов, впрочем, нисколько не прекращавшихся.

Такого рода значительный набег татары попытались было совершить в феврале, но успех был маловажен. Говорили, будто сам хан стоял во главе 40000 человек. Замысел его был пробиться сквозь украинские линии, проникнуть дальше в страну и предать все мечу и огню. Подошедши к линиям, он нашел, что с этой стороны пробиваться было бы слишком опасно, так как ему могут отрезать отступление. Тогда он пошел далее до Изюма, где линии не существуют, а напротив, стелются равнины. Пришедши сюда, он не хотел рисковать всем своим войском в неприятельской земле; пошел на Донец и оттуда уже стал высылать в Украину отряды татар, которые успели сжечь несколько сел и увести много местного народу. Между тем генералы, охранявшие границы, собрали свои войска и так искусно повели их, что несколько татарских отрядов были отрезаны на дороге и добыча у них отнята, а когда войска соединились и двинулись навстречу ханской армии, хан поспешно бежал. В это самое время фельдмаршал Миних возвращался из Петербурга в свою квартиру в Полтаве. Узнав в чем дело, он стал преследовать татар по степям, сделав несколько переходов, но не нагнал их. После того войска вернулись в свои зимние квартиры.

Граф Миних, желая пораньше открыть поход, заставил полки заняться своей амуницией и запастись сухарями на несколько месяцев. В России солдата ничем не снабжают, он должен сам изготовлять все необходимое; повозки, мундиры, даже хлеб изготовляются в полку; солдатам раздают муку, а они уже сами пекут хлеб и сухари; последние в походе легче перевозятся и меньше подвергаются порче.

В начале года при дворе происходило большое производство в генералы, но чтобы не обременять военной кассы сверхштатными расходами, новым генералам предоставлены те же полки, которыми они командовали в чине полковника; из доходов с них они должны были получать себе жалованье. Комиссариат выплатил им только излишек против прежнего их оклада. В России полка лишается тот, кто произведен в генералы.

В начале апреля полкам дано приказание выступить в поход и отправиться на общее сборное место армии, а именно, как в прошлом году, близ Переволочной. В первых числах мая вся армия была в сборе и переправилась через Днепр по понтонному мосту.

Служившие в этом походе под начальством Миниха генералы были следующие: генерал-аншеф Румянцев; генерал-поручики Загряжский, Карл Бирон, Левендаль и Густав Бирон; генерал-майоры принц Антон-Ульрих Брауншвейгский, принц Голштейнский, Бутурлин, Ливен, Кайзерлинг, Фермер, Магнус Бирон, Философов, Хрущев, Штокман, князь Василий Репнин и др. Артиллерию поручили в особенности Левендалю, так как принц Гессен-Гомбургский, женившись в Петербурге, не участвовал ни в этом, ни в следующем походе. Двор остался недоволен его образом действия в оба первых похода. По причине раны, полученной под Очаковом, генерал Кейт не мог также участвовать ни в настоящем походе, ни в следующем. Императрица произвела его в генерал-аншефы - чин, соответствующий генералу от кавалерии или инфантерии в германских войсках. Во время этого похода он оставался в Полтаве, имея под командой все войска, оставленные для защиты Украины. В продолжение этой кампании армия фельдмаршала Миниха едва состояла из 55000 человек, включая казаков.

Переправясь через Днепр, армия прошла спокойно, не торопясь, до реки Буг, куда прибыла 30 июня. В этот же день от пленных, взятых легкими войсками, получено первое известие, что неприятель находится поблизости и идет к речке Кодиме, где будет выжидать русскую армию и даст ей сражение. Первое дело, стали строить мосты; три из них были готовы 3 июля; один был понтонный, а два сплочены из бочек.

4-го числа армия начала переходить через мосты, а 7-го и все обозы прошли. Армия простояла на другом берегу лагерем три дня. Здесь она была разделена на три дивизии; из них каждая образовывала каре, в середине которого заключала свой багаж, когда находилась в походе. Но они и лагерем стояли таким же образом, когда местность не позволяла упереться в реку или иначе занять более крепкую позицию.

10-го числа армия выступила в поход и около полудня переправилась через речку Кодиму недалеко от впадения ее в Буг на различных устроенных тут мостах; затем стала лагерем между обеими реками, левым флангом к Кодиме, а правым к Бугу, так что последняя находилась у нее в тылу. Около шести часов пополудни, пока войско устраивало лагерь, начальник донских казаков известил, что по той стороне Кодимы, через которую армия только что переправилась, показался неприятель в числе нескольких тысяч.

Но так как большая часть армейского и артиллерийского обоза не успела прибыть в лагерь по причине затруднявших дорогу дефилей, то генерал Румянцев и генерал-поручик Густав Бирон взяли несколько полков и воротились на тот берег. В этот день неприятель ничего не предпринимал; армия спокойно устроила свой лагерь; артиллерия, провиант, весь остальной обоз успели прибыть туда ночью.

11-го числа, ранним утром, казаки донесли, что вдали показался неприятельский отряд; на это не обратили большого внимания; когда же к 7 часам все пространство в полтора лье покрылось турками, фельдмаршал рассудил, что дело становилось серьезным. Фуражиры и их прикрытие были отозваны назад в лагерь, и всей армии ведено стать под ружье. В 8 часов передовые отряды правого крыла были атакованы. Генерал-поручик Загряжский так кстати пришел к ним на помощь с частью армейских пикетов, что неприятель на этом месте был отбит. В то же время турки атаковали лагерь украинских казаков в надежде справиться с ними без большого сопротивления, так как это было самое худшее русское войско. Но видя приближение нескольких пикетов, которые вел генерал-майор Философов, они ушли.

Сильнее всего действовал неприятель против центра. Бригадир Шипов, будучи дежурным и видя, что передовые посты правого крыла атакованы, собрал в один корпус передовые посты центра. Так как он слишком зашел вперед, то турки окружили и атаковали его со всех сторон. Он защищался со всевозможною храбростью, но ему бы не устоять, если бы не пришли скоро на помощь ему. На выручку ему двинулся сам фельдмаршал во главе кирасирского отряда. Его поддерживали генерал-поручики Левендаль и Густав Бирон, каждый с несколькими батальонами. Наконец и здесь отбили неприятеля. Он возобновлял атаки еще несколько раз, но без всякого успеха. Артиллерия действовала отлично; от нее неприятель потерял людей больше, нежели от ружейного огня. Турки оставались еще несколько времени в виду русских, но когда фельдмаршал двинулся вперед с частью армии, так что фланги защищала пехота, драгуны, большей частью спешившиеся, шли между пехотой вдоль линий, а гусары и казаки на флангах, то неприятель совершенно удалился по очевидной невозможности устоять против слишком сильного артиллерийского огня. С обеих сторон урон был невелик: у русских ранен один полковник, а на поле битвы найдено около 200 неприятельских трупов.

Покуда главные турецкие силы тревожили армию, один их корпус был отряжен навстречу обозу, шедшему из Украины и успевшему беспрепятственно подойти к армии на расстояние 4 лье. Но благодаря степной местности, командующий обозом офицер усмотрел неприятеля весьма издалека. Он успел окружить себя обозом, из-за которого и защищался, пока фельдмаршал, известившийся об опасном его положении, не отправил к нему на помощь несколько полков, которые его и выручили; затем обоз вступил в лагерь, не потеряв ни одной повозки. При этом случае в армию прибыло несколько иностранных офицеров, кто волонтером на время похода, а кто для поступления на службу. В числе волонтеров находились граф Краффорд, несколько шотландцев, или англичан, и граф Изенбург, кавалер тевтонского ордена и подполковник гессенской службы.

После этого дела армия несколько дней продолжала путь спокойно; турки подходили к ней только малыми партиями. Между тем дошли слухи, что они со всеми своими силами идут к речке Савран на границе Польши. Граф Миних решился следовать за ними туда же. Он прибыл к месту 17-го числа, и тотчас же приступлено было к устройству мостов для переправы.

18-го числа посланные на разведку запорожские казаки воротились с известием, что неприятель находится не далее как в один или два лье и в настоящую минуту идет атаковать русских.

19-го числа авангард армии, состоявший из 7 пехотных полков, 1 гусарского и из нескольких тысяч казаков, под командой генерал-поручика Карла Бирона перешел через Савран. В час пополудни неприятель распорядился атаковать армию. Турки начали с запорожских казаков, взявших позицию на высоте с правого фланга и укрепившихся за обозом; они несколько раз, и верхом и спешившись, ударяли на русских с большою силою, но встретили такой отпор, какого не ожидали; это их крайне озадачило, так что когда фельдмаршал выслал казакам некоторую помощь, неприятель удалился в соседний лес.

Между тем граф Миних вывел армию из лагеря, в котором под начальством генерала Румянцева оставил лишь столько людей, сколько нужно было для охраны обоза. Он образовал только одну линию, правым флангом опиравшуюся на запорожский лагерь, а левым - на глубокую и чрезвычайно крутую балку, находившуюся впереди лагеря. Эти меры не смутили неприятеля. Он несколько раз атаковывал то правый, то левый фланг; некоторые даже обошли линию и напали на лагерь. Однако их отовсюду отбивали. К 4 часам неприятель отступил со всех сторон; полагали даже, что он окончательно сойдет с поля битвы. Однако ошиблись. К 5 часам турки снова выстроились впереди леса и кинулись на русских с большею против прежнего яростью; их снова отбили, и они принуждены были бежать, оставив на месте сражения более 1000 убитых. Этой победе много содействовал генерал-поручик Левендаль, расставив артиллерию на высоте у правого крыла, откуда он громил неприятеля с фланга.

Это дело привело неприятеля в такое уныние, что он не только не беспокоил русскую армию в ее походе в течение нескольких дней, но даже о нем и слыхать не было. Только 1 августа один валахский дезертир известил, что в 4 лье от армии стоит значительный корпус, состоящий из турок и татар под командой белгородского султана и четырех пашей и что неприятель намерен произвести атаку на следующее утро. По этому известию стали делать приготовления к бою, а как армия в это время проходила чрез дефилеи, то она шла, не останавливаясь, всю ночь, чтобы успеть выйти из них до утра. Отряженные для наблюдения за неприятелем донские казаки 3-го числа, рано утром, возвратились, ведя с собою 8 человек пленных, захваченных у неприятельского отряда, который они встретили и обратили в бегство. Пленные объяснили, что бендерский сераскир, перешедши с армией Днестр, приказал белгородскому султану идти со своими татарами навстречу русским, но тот отказался это исполнить, если сераскир не даст ему в помощь несколько турецкого войска. Тогда сераскир дал 8000 человек под командой Вели-паши, одного из лучших их офицеров, того самого, который атаковал русских в делах 9 и 11 июля. Этот Вели-паша в следующем за тем году был бендерским сераскиром и командовал оттоманскими войсками против русских.

Армия продолжала идти к Днестру, до которого оставалось пройти только 2 лье; справа у нее была речка Молочище, слева Белочище. Когда вскоре затем показался неприятель, фельдмаршал во главе отряда конной гвардии и кирасиров сам пошел на рекогносцировку. Он увидал турок, выстроенных в боевой порядок, позади горы, в пол-лье от армии. Вследствие этого он приказал генерал-квартирмейстеру Фермеру, командовавшему авангардом, 7 пехотными полками, 1 гусарским полком и 2 000 казаков, образовать из своего войска каре, идти на высоту и оттуда высмотреть расположение неприятеля. В то же время он приказал генерал-поручику Карлу Бирону следовать со всею своею дивизией за авангардом и выдвинуть вперед под командой принца Брауншвейгского три пехотных полка и несколько конногренадерских рот. С этим корпусом принц стал против левого неприятельского крыла. К нему присоединился генерал-поручик Левендаль, который тут же расположил полевую артиллерию. Вскоре потом неприятель ударил на дивизию генерал-поручика Бирона и на отряд принца Брауншвейгского, однако его живо отбросили, у него произошло смятение, а когда турки увидели, что на них идут, то они бежали. Их преследовали легкие войска, которые, воротясь, донесли, что неприятель удалился отчасти к Днестру, отчасти вдоль Молочища. За несколько дней до этого дела армия сделала два перехода кряду по степи, где не было ни капли воды; если бы неприятель настиг ее при такой печальной обстановке, то он мог бы нанести ей значительный вред.

6-го числа, с рассветом, армия выступила в поход, имея по-прежнему по правую руку Молочище, по левую Белочище. Не прошла она много, как увидала на высоте при впадении Молочища в Днестр, по ту сторону речки, лагерь белгородского султана со всеми его татарами и несколькими тысячами турок. Едва неприятель завидел армию, как тотчас же перешел через речку и занял позицию на высоте, влево от русских; из этого маневра фельдмаршал заключил, что его хотят атаковать. Авангард остановился, чтобы дать время отставшим на пути дивизиям и арьергарду догнать его, да чтобы и принять меры к прикрытию обозов и провианта. Неприятель вывел много войска для атаки арьергарда, что исполнилось около 10 часов утра; в то же время другой корпус атаковал авангард, но этот тотчас же отбили казаки и калмыки. Атака же арьергарда была и продолжительнее и горячее. Граф Миних лично туда отправился. Донские казаки испытали на себе первые порывы неприятельской ярости; так стремительно они на них напали, что сначала казаки подались назад, однако, скоро оправившись, в свою очередь атаковали татар пиками и заставили их отступить, несмотря на их превосходство в числе. Генерал-майор Философов, шедший в арьергарде с четырьмя пехотными полками, должен был несколько отстать для прикрытия следовавшего за армией остального багажа, который по причине дурных дорог не мог идти вплотную, как обыкновенно. Неприятель сильно ударял на него и даже взял бы верх, если бы не скорая помощь генерала Румянцева, прибывшего на место действия с несколькими конногренадерскими ротами и тремя пехотными полками, что заставило турок удалиться.

Для лучшего ограждения обоза несколько батальонов были расставлены вдоль флангов, начиная от арьергарда до головы армии; армия же отдыхала, покуда устраивался для нее лагерь. Неприятель хотел было сжечь травы, но бывшие перед тем дожди уничтожали действие огня. Около 5 часов пополудни неприятель произвел новую атаку на донских казаков и калмыков, но, снова отброшенный, он удалился, держась берега Днестра.

Тут армия вступила в лагерь, имея правое крыло на пушечный выстрел от Днестра, а тыл - обращенным к речке Белочище. Потеря русских в этом деле не превышала 200 человек убитыми; в числе их был полковник донских казаков.

Настоящий лагерь русских приходился как раз против неприятельского, расположенного по ту сторону Днестра; он был искусно укреплен и с хорошими батареями. По временам янычары переплывали реку на небольших лодках, чтобы схватиться с передовыми караулами. Весь день 7-го числа прошел в этих схватках и в обозрении берегов для отыскания удобного места для переправы. Но так как берега утесисты и чрезвычайно круты, то о такой переправе едва ли можно было помышлять. Соображая неприятельские силы, расположенные на противоположном берегу и состоявшие из 60000 человек с 60 пушками и 15 мортирами в батареях, да соседство белгородского султана, который не переходил через реку, а оставался влево от русских в двух лье, беспрестанно тревожа передовые караулы, - фельдмаршал ограничился устройством на берегу батарей с пушками и мортирами и в ночь на 9 число открыл огонь против неприятельского лагеря, но без всякого результата. Между тем оказался недостаток и в фураже, пришлось поэтому переменить лагерь.

9-го числа, с рассветом, армия выступила в поход. Едва отошла она на пушечный выстрел от оставленного лагеря, как турки в большом числе переправились через реку и присоединились к татарам. Они шли параллельно с русскими во все время их похода, беспрестанно тревожа их. Неприятель между тем продолжал переправу через реку во весь день, так что к вечеру более половины его армии успела перейти.

10-го числа армия стала под ружье, чтобы прикрыть обозы, шедшие через мосты, которые были построены на Молочище. Неприятель двинулся в боевом порядке и ударил на русских одновременно в нескольких местах, повторяя свои нападения, но их постоянно отбивали; впрочем, никогда еще турки не оказывали такой стойкости. Местность, изрытая оврагами, полная скал и громадных камней, представляла для янычар то удобство, что они, прячась за каменьями, могли так близко подойти к русским, что стреляли в них почти в упор. Однако фельдмаршал приказал наконец нескольким гренадерским ротам идти на них; они так ловко на них ударили, что заставили их выйти из своих засад и бежать. Гусарский Стоянова полк да казаки и несколько драгунских рот преследовали бежавших, насколько позволяла местность. Потеря русских простиралась до 300 человек; но ни один офицер не был ни убит, ни ранен. Неприятель лишился 1000 человек, оставшихся на поле битвы.

Фельдмаршал оставался еще несколько времени в окрестностях Днестра, подавая вид, что намерен совершить переправу, но он постоянно находил против себя неприятеля; наконец он пришел к реке Буг и тут переправился 1 сентября, после полученного известия, что неприятельская армия не только разделилась, но что даже тот отряд, который, не отставая, беспокоил его во время переходов, ушел по ту сторону Днестра.

Еще за несколько времени до переправы фельдмаршала через Буг неприятель в течение нескольких дней показывался только издали, и то малыми партиями, что значительно успокаивало русских. Белгородский султан воспользовался этим. Ночью он подошел к армии со значительным отрядом и стал в засаде в глубокой балке. На другое утро генерал-поручик Загряжский, командовавший армейской дивизией, приказал своим людям выйти на фуражировку под прикрытием полковника, майора и 800 человек как пехотинцев, так и драгунов; но как все полагали себя в безопасности, то прикрытие служило только для виду. Фуражиры с повозками своими оставили конвой позади и ушли за 2 лье от лагеря, рассыпавшись по равнине. Внезапно бросаются на них татары, умерщвляют 4 или 5 сотен человек солдат или денщиков, столько же хватают в плен и уводят до 2000 голов быков и лошадей, а прикрытие уже не в состоянии было помочь. Этот случай дорого обошелся командовавшему конвоем полковнику Тютчеву. На наряженном по воле фельдмаршала военном суде Тютчева приговорили к расстрелу. Генерал Загряжский за то, что выслал людей на фуражировку без дозволения фельдмаршала и с малым конвоем, разжалован в рядовые драгуны; тому же наказанию подвергся дежурный бригадир валахский князь Кантакузин за то, что он не находился на сборе отряда и не дал инструкций полковнику. Конвойный майор также разжалован в солдаты, но так как не он начальствовал, то наказание это не продлилось долее нескольких месяцев; но генерал и бригадир принуждены были весь следующий поход прослужить рядовыми драгунами и получили прощение только после [заключения] мира.

Несмотря на это несчастное дело с фуражирами, неприятель вообще не нанес большого вреда русским. Тем не менее этот поход обошелся не легче предыдущих. В армии было чрезвычайно много больных, из которых большая часть умерли, а выздоровевшие так были слабы, что не годились ни на какую службу, и поправились только после нескольких месяцев пребывания на зимних квартирах. Никогда русская армия не теряла столько лошадей и быков. Дошло до того, что хотя для артиллерии и было заготовлено несколько сотен запасных лошадей и быков, но к концу похода почти не на чем было ее везти. Большое количество бомб и ядер было зарыто в степях и столько же оставлено с обозными повозками в Польше, через которую прошла артиллерия с частью армии.

В фураже в степях оказывался большой недостаток, потому что татары подожгли травы. Пришлось армии несколько дней кряду проходить и становиться лагерем на сожженной местности, без всякой возможности накормить вьючный скот. Это заставило графа Миниха разделить армию на несколько колонн, оставив себе последнюю. Этим он чрезвычайно облегчил довольствие. К концу сентября вся армия вступила в Украину и расположилась на зимние квартиры; Миних квартирою своей избрал Киев.

Идучи к Днестру, русская армия прошла по польской земле. Коронный великий гетман, граф Потоцкий, послал жалобу на это графу Миниху. Так как неприятель этим же путем пошел ему навстречу, то фельдмаршал отвечал, что он знает свои обязанности относительно нейтрального края, что он не вступил бы туда, если бы неприятель не указал ему пути. Граф Потоцкий, недовольный этим возражением, жаловался петербургскому двору, но отсюда ему отвечали в том же смысле. Но еще сильнее раздались жалобы, когда большая часть армии, возвращаясь с Днестра, снова прошла через Польшу. Сам король, несмотря на тайное соглашение с русской императрицей, принужден был сделать представление через своего посла. Ему отвечали, что если неприятель прошел через Польшу, то нельзя жаловаться, если армия пошла той же дорогой; но если только где-либо были беспорядки и армия кому-либо причинила вред, то все будет вознаграждено до копейки.

Венский двор также сильно жаловался на графа Миниха за то, что он не выполнил условленного в начале похода плана. По этому плану граф Миних должен был перейти Днестр и взять город Бендеры, или Хотин. Но тут встретилось столько препятствий, что проект не мог быть исполнен. Граф Миних легко оправдался перед своим двором, доказав самым очевидным образом, что он не мог ни перейти через Днестр, ни решиться на осаду которой-либо из этих двух крепостей без совершенной гибели вверенной ему армии. Он пришел бы в такой край, где не только неприятель заблаговременно уничтожил фураж, но где вдобавок свирепствовала чума, а именно в Молдавии и Валахии. Но все эти причины в Вене не принимались в соображение. Там говорили, что граф Миних всегда был против их двора; это он помешал императрице послать 30000 человек пехоты для присоединения к армии императора в Венгрии; что с этим войском можно бы было предпринять важные дела против неверных; но он, фельдмаршал, действует только по увлечению и из одного честолюбия хотел быть во главе большой армии, с которою ничего не сделал, потому что злится на венский двор; и что бы он ни говорил, а он мог бы предпринять что-нибудь поважнее, если бы только захотел. Словом, император так настаивал, что Миниху послано из Петербурга положительное приказание воротиться и взять одну из поименованных двух крепостей.

Это приказание получено им тогда, когда он уже перешел через Буг и разделил свою армию, отправляя ее в Украину. Фельдмаршал собрал военный совет; все генералы были того мнения, что приказание это невыполнимо, даже и при пожертвовании всей армии. Императрица согласилась с их доводами и позволила войскам возвратиться. Таким образом, венский двор вторично заставил петербургский отдать приказание графу Миниху касательно возобновления военных операций. То же случилось в прошлом году после взятия Очакова, когда непременно хотели, чтобы русские взяли Бендеры. В заключение всех жалоб возобновили перед императрицей просьбу о присылке в Венгрию на 1739 г. тех 30000 человек пехоты, на которые надеялись еще в прошлогоднем походе. Петербургский двор дал уже и слово, но когда Миних зимою приехал в Петербург, он так сумел представить герцогу Курляндскому и императрице всю невыгоду для России, если послать в Венгрию лучшие полки, что император остался ни при чем, как и в прошлом году.

Покуда граф Миних направлялся к Днестру, фельдмаршал Ласи со второй армией снова шел по пути в Крым. Армию его составляли никак не более 30 или 35 тысяч человек, включая сюда и казаков.

6 июля граф Ласи с армией своею находился в виду Перекопа; за линиями стоял хан с 40-тысячным войском и надеялся порядком затруднить вступление в Крым. Он очень полагался на новые линии, устроенные татарами перед Palus Meotides (Азовское море (лат.)) в предыдущем году. Но граф Ласи расстроил его план. Он вступил в Крым, не потеряв ни одного человека; дело в том, что в летнюю засуху Азовское море несколько присыхает и западный ветер так угоняет волны, что можно вступить в Крым, почти не замочив ног. К счастью, что этот ветер начал дуть с 7-го числа. Фельдмаршал воспользовался им, не упустив ни минуты. Он расставил свою армию вдоль берега в одну линию и благополучно перешел море до возвращения волн. Потонули только несколько повозок в арьергарде, не поспевших за остальными, так как вскоре после перехода армии море снова нахлынуло. Армия овладела фортом Шиваскулой.

8-го числа фельдмаршал пошел к Перекопу и осадил его; осада продолжалась только до 10-го числа. Сильный огонь, которым громили эту крепость, огромное количество брошенных в нее бомб, произведших сполна свое действие, заставили турецкого коменданта просить капитуляции. Фельдмаршал требовал непременно, чтобы он сдался военнопленным, на что тот, после некоторых возражений, согласился. Гарнизон, состоявший из 2 000 янычар с двухбунчужным пашой во главе, вышел из крепости и положил оружие. Генерал-майор Бриньи-младший вступил в крепость с двумя пехотными полками и принял начальство над нею. Он нашел тут до 100 орудий, большею частью чугунных, достаточный запас пороха, но очень мало хлеба. После этого дела Ласи двинулся в Крым, который нашел в жалком состоянии и почти пустынным.

20 июля происходило жаркое дело между татарами и частью армии графа Ласи. Отряд в 20000 человек атаковал украинских казаков, шедших в арьергарде, и притом с такою яростью, что смял их и произвел смятение в Азовском драгунском полку, который хотел их поддержать. Между тем генерал-поручик Шпигель прибыл на место с четырьмя драгунскими полками и донскими казаками, чтобы удержать бегущих; не успели они оправиться, как неприятель снова на них ударил с яростью; бой был продолжительный и горячий. Фельдмаршал велел нескольким пехотным полкам, пришедшим уже в лагерь, поступить в помощь; татары принуждены были удалиться, оставив на поле битвы более 1000 трупов. Со стороны русских потеряно от 6 до 7 сот человек, включая сюда казаков. Генерал Шпигель был ранен ударом сабли в лицо.

Согласно с данными ему инструкциями, граф Ласи должен был овладеть Кафой, самым укрепленным пунктом в Крыму и морской гаванью, в которой турки часто содержат свой флот; но он повсюду нашел край в таком разорении, что армии почти нечем было пропитаться. Кроме того, шедший из Азова флот с провизией под командой вице-адмирала Бредаля был встречен на пути такою сильною бурей, что одна половина судов разбилась, а другая рассеялась. И так, сделав еще несколько переходов, граф Ласи привел армию обратно к Перекопу, где приказал подорвать все укрепления и срыть линии на значительное расстояние. В этом лагере он оставался до конца августа, после чего пошел по дороге в Украину, куда войска его прибыли на зимние квартиры в октябре.

Известия, приходившие из Очакова в течение всего 1738 г., были очень печальны. Хотя и посланы были новобранцы для укомплектования полков как в Очакове, так и в Кинбурне, однако едва они там водворялись, как мерли, точно мухи; к довершению несчастья в оба города проникла чума, которая страшно косила людей, так что генерал Штофельн некоторое время оставался без необходимой по крепости прислуги, а в сентябре 1739 г., когда ему приказано было срыть и бросить оба города, то он назад привел в Украину едва ли треть своего первоначального войска. Очаков стоил России более 20000 человек.

В эту зиму армия так же мало пользовалась спокойствием на своих квартирах, как и в прошлые годы. Одна часть полков занята была разбиванием льда на Днепре и защитою границ от татарских набегов, другая работала на квартирах над исправлением амуниции и приготовлениями к предстоящему новому походу.

В марте 1739 г. татары пытались ворваться в Украину и успели сжечь несколько деревень, но добычи не захватили, благодаря сделанным искусным распоряжениям, так что в несколько часов многие отряды могли соединиться и идти по тому направлению, в котором показался неприятель. Таким образом разбили несколько татарских партий, разогнали и прочих, которых казаки преследовали в самые степи, и взяли в плен несколько человек татар. Эта неудача в Украине заставила татар стараться вознаградить себя иным образом; не обращая внимания на существовавший между ними и Польшею мирный договор, они ворвались в это королевство и опустошили множество местечек и деревень, откуда вывели всех жителей в неволю.

Свирепствовавшая в Молдавии и Валахии чума сообщилась также одной части Украины, но благодаря разумным мерам фельдмаршала Миниха, зло не распространилось по всему краю. Однако нельзя было отвратить того, что несколько городов и сел совершенно обезлюдели.

В ноябре этого года в Украине совершена страшная казнь. Сын местного крестьянина стал выдавать себя за сына Петра I, царевича, умершего в 1718 г. Под этим именем пришел он в одно пограничное село, где объявил о себе трем солдатам, стоявшим на карауле у сигнальных маяков. Солдаты и поселяне оказали ему почести, местный священник велел звонить в колокола и отслужил в честь его литургию; наконец, все население столпилось на улице, и дело приняло бы, пожалуй, серьезный оборот, если бы не узнал о том казацкий сотник, который немедленно сообщил о случае находившемуся поблизости генералу Румянцеву. Лжецаревича и его немногочисленных приверженцев без труда арестовали и увезли в Петербург, где они судились в Тайной канцелярии. Потом их обратно отправили в Украину; генерал-майору Шипову дано приказание казнить их. Мнимый царевич живым посажен на кол, священник и три солдата казнены различною смертью. Поселянам императрица объявила прощение, однако село их было срыто, а крестьяне переведены в другие места.

Глава XII

Начало кампании. - Переправа через Буг. - Миних переходит через Днестр. - Битва на Днестре. - Случай с князем Кантемиром. - Армия вступает в Прекопские, или Чернанские ущелья. - Битва при Ставучанах. - Взятие Хотина. - Гвардию и военнопленных отправляют в Украину. - Миних вступает далее в Молдавию. - Император заключает со своей стороны мир с Портой. - Экспедиция донских казаков под командою бригадира Фролова. - Русская армия возвращается на свои квартиры. - Старания русского двора о заключении мира. - Русская армия удаляется из Молдавии и возвращается в Украину. - Способ, употребленный генералом Левенвольде для перевозки артиллерии через Днестр. - Размышление по поводу похода 1739 г.

1739 г.

По возвращении от двора, в конце марта, фельдмаршал Миних объявил по полкам, чтобы они были готовы выступить в поход через сутки по объявлении о том приказа. Сборным местом армии назначена окрестность Киева. Поэтому большей части войска приходилось пройти вдвое больше расстояния против прежних лет, когда сборное место назначалось в центре зимних квартир. Полки, расположенные на Дону, Донце и около украинских линий, должны были пройти 200 лье до Киева. 26 апреля назначено было для общего сбора, но, по сказанным причинам, отдаленные полки не явились.

Днепр вышел из берегов и наводнил окрестность на два лье кругом. Несмотря на это препятствие, стали устраивать понтонный мост, который окончили 8 мая. Сперва прошли ближайшие полки, остальные - по мере их прибытия, но несмотря на употребленную поспешность, войска с артиллерией и провиантским обозом собрались не ранее 4 июня, когда вся армия находилась уже на другом берегу.

В настоящий год армия графа Миниха состояла из 49 батальонов, включая сюда 3 батальона пешей гвардии; кавалерию составляли: 3 эскадрона конной гвардии, 100 драгунских эскадронов, 6 гусарских, 6 валахских и 4 грузинских. Кроме того, набрано было 13000 казаков всех категорий. Артиллерию составляли 62 осадные пушки, 11 мортир, 16 гаубиц и 176 полевых орудий. К ней прислуги приставлено 3000 человек. Словом, в армии насчитывали от 60 до 65 тысяч человек.

Служившие под начальством Миниха генералы были: генерал-аншеф Румянцев; генерал-поручики Карл Бирон, Левендаль, Густав Бирон; генерал-майоры принц Голштейнский, Хрущев, князь Репнин, Философов, Бахметев, Кейзерлинг, Фермер, Шипов, Штокман и Апраксин.

Несмотря на постоянные жалобы поляков, двор решился в этот раз провести свою армию через их королевство, что значительно сокращало путь до Днестра, представляя вместе с тем для войск такие удобства, которых они были лишены в предыдущие походы. Оттого в этом году армия и страдала меньше, и больных было немного в сравнении со всеми прежними годами.

7 июня армия вступила в Польшу близ Василькова, небольшой пограничной крепостцы. Польский великий гетман приказал шляхте сесть на коня, и это дворянское ополчение расположилось во многих местах для предотвращения беспорядков от легкого войска, но несмотря на все старания поляков, которые постоянно шли бок о бок с русскими при их переходах, они многого не могли отвратить.

Для большего удобства русская армия шла несколькими колоннами и 10 июля пришла к Бугу, через который переправилась в трех местах: первая дивизия - у Константинова, вторая - у Летичева, а третья - у Мендзибожа. Пришло известие, что турецкий корпус в 60000 человек перешел через Днестр и вступил в Польшу с намерением не допустить русских переправиться через Буг, но так как их предупредили, то они вернулись, опустошив наперед несколько деревень.

С целью обмануть неприятеля и заставить его совершать бесполезные переходы или же удерживать большую часть армии поблизости от Бендер ведено было большому отряду казаков идти по направлению к Сороке и распускать на пути слух, будто за ними через несколько дней последует часть армии. Этот ложный слух заставил сераскира Вели-пашу две недели простоять с главными силами своими у Бендер.

Казацкий отряд благополучно переправился вплавь через Днестр, не будучи замечен неприятельскими отрядами, углубился в край на 15 лье, сжег несколько деревень и оба города - Сороку и Могилев. При возвращении в лагерь привели 18 пленных и более 400 лошадей, взятых по большей части на польской земле.

До 27 июля армия продолжала поход к Днестру, обходя так называемые Недоборческие горы и повернув потом вдоль по реке Збруч, к Хотину, как бы с намерением переправиться через Днестр в окрестностях этого города.

Значительный неприятельский отряд двинулся к Збручу с целью помешать переправе, во всяком случае затруднительной по крутости берегов этой реки. Но у фельдмаршала и не было намерения переправляться тут; он хотел пройти к Днестру и прибыть туда не замеченным неприятелем. 28 июля он выступил с корпусом отборного войска в 20000 человек, взяв с собою запас хлеба на 6 дней; осадная артиллерия и обоз оставлены в лагере под охраной генерала Румянцева.

В этот день и 29-го числа корпус фельдмаршала совершил переход в 20 французских лье и к вечеру подошел к Днестру, поблизости от польской деревни Синковцы. Первое дело, начали устраивать мосты и успели кончить их 30-го числа, в семь часов утра; во всей окрестности не было ни одного неприятельского солдата. До вечера еще переправились на ту сторону вся пехота и полевая артиллерия. Казаки же и драгуны еще накануне переправились, отыскав брод.

Поджидая русских у Збруча, неприятель только 1 августа узнал об этом движении русских, по переходе их через Днестр. Он отступил сначала к Хотину и перешел через Днестр ниже города. Синковца отстоит от Хотина не более как на 6 или 7 лье, но это расстояние заставлено непроходимыми горами, идущими от Днестра до Прута; они-то и задержали неприятеля, так что не прежде как пробыв три или четыре дня в дороге, мог он встретиться с русскими; только через известные Прекопские дефилеи может свободно пройти армия.

Русские воспользовались своим преимуществом; отряды войск отправлены во все стороны; они ушли за Прут и привели около 100 пленных из попавшихся им навстречу турок и валахов; принесли несколько отнятых у неприятеля значков, побив и рассеяв отряды; а добыча лошадей и скота была необыкновенно велика.

После переправы через Днестр несколько дней кряду шли дожди, от которых река так переполнилась, что снесла мосты и едва не увлекла с течением до Хотина; однако успели их задержать, но с большим трудом привели на место к мостовым укреплениям, построенным по ту и другую сторону реки. Эти же дожди задержали поход остальной армии, следовавшей с тяжелой артиллерией, обозом и провиантом; она пришла к Днестру не ранее 7 августа. Но так как мосты к этому времени еще не могли быть исправлены, то несколько дней не было сообщений между обоими корпусами, что заставило графа Миниха возвести несколько редут перед фронтом лагеря.

3-го числа в виду лагеря показались султан Ислам-Гирей с 12 000 татар и Илия-Калчак-баша, хотинский комендант, с 6000 серденгести, или конными янычарами, называемыми беспощадными; они атаковали фуражиров Тобольского драгунского полка, командуемого полковником Роденом, но так как полковник со всем своим полком составлял их прикрытие, то он образовал из него каре и храбро защищался более часа, пока не пришли на помощь армейские пикеты. Дело было жаркое; неприятель был отбит, потеряв 600 человек, павших на месте. Татарский сановник Али-мурза был взят в плен; судя по его речам, он был человек умный. Он был ранен в ногу, и через несколько дней лекаря объявили, что для излечения необходимо отнять ее. Он выдержал операцию с большим мужеством и редким спокойствием. Фельдмаршал приказал заботиться о нем, однако татарин вскоре умер. В этом деле русские потеряли 54 человека убитыми и 115 ранеными; в числе первых находился саксонский подполковник Кизлинг, которого польский король послал участвовать в русском походе.

10-го числа из Хотина была слышна пушечная пальба в честь прибытия туда из Бендер сераскира Вели-паши с турецкой армией, которой он был главнокомандующий.

11-го числа татары сделали новую попытку к нападению; 1500 человек отборной кавалерии подкрались к лагерю, но скрывшиеся в углублении казаки и отряд гусаров так ловко их приняли, что не только решительно отбили их до самого Прута, в котором много татар потонуло, но и убили большое число и в плен взяли 16 человек.

15 августа пришла остальная артиллерия и обоз и переправились через Днестр; затем мосты были разобраны. Со времени переправы первого корпуса через Днестр не проходило дня, чтобы в лагерь не являлись валахские и молдавские офицеры с солдатами, объявляя желание свое покориться и поступить на службу к ее императорскому величеству. С дозволения двора фельдмаршал до выступления в поход образовал целый полк из валахов. Начальство над ними поручено князю Кантемиру (Он был близкий родственник молдавского господаря князя Кантемира, последовавшего за Петром I в Россию после несчастного прутского похода и мира. - Примеч. авт.), вышедшему из Молдавии в 1736 г. Все прибывшие молдаване были зачислены в этот полк.

Отправляясь в Россию, князь Кантемир проезжал через Броды, резиденцию великого гетмана польского графа Потоцкого, его близкого родственника, и сообщил ему о своем намерении ехать в Киев. Будучи недругом России, Потоцкий приказал арестовать Кантемира и посадить в тюрьму. В то же время он писал в Константинополь, что Кантемир находится в его власти и что он выдаст его туркам. Если бы Кантемир был выдан туркам, то с него живого содрали бы кожу. Ввиду такой опасности Кантемир нашел человека, взявшегося доставить письмо от него в Киев к тамошнему коменданту, которому он описал свое положение. Находившийся в крепости генерал Кейт немедленно отправил к графу Потоцкому офицера с требованием выпустить князя. Сначала Потоцкий отпирался, будто Кантемира у него нет, но после повторенных требований и угроз петербургского двора он дал ему свободу и приказал проводить под конвоем до украинских пределов.

За невозможностью отомстить великому гетману лично, он выместил свою ненависть на его подданных. Когда князя Кантемира отрядили с полком в Молдавию, он этого не сделал, а возвратился назад, переправился через Днестр и вступил в Польшу, где он начал опустошать владения графа Потоцкого, жег и резал, не щадя ничего и никого; словом, учинил страшные жестокости, и если б ему попался в руки сам Потоцкий, то нет сомнения, что он подверг бы его той же казни, на которую тот его обрекал.

Этот случай произвел большой шум; великий гетман жаловался, но Кантемир отпирался, невзирая на все улики, а так как в турецкой армии много солдат из валахов, то им и приписывали все неистовства. Тем не менее после заключения мира императрица принуждена была выплатить полякам большие суммы денег в возмещение совершенных войском беспорядков.

16 августа армия выступила в поход и, сделав переход в 4 французских лье, расположилась лагерем, правым крылом упираясь в Прут, левым в речку Валецку.

17-го числа армия переправилась через эту речку; тут она вступила в горы и знаменитые Прекопские ущелья, где некогда польский король Ян Собиеский несколько раз сражался с татарами и местными жителями. Валахский перебежчик известил, что неприятель очистил самое важное ущелье, в котором 10000 человек легко могут задержать 100-тысячное войско. Фельдмаршал отправил большой отряд для занятия этой местности.

18-го числа армия пришла к высотам и к равнине, покрытой редким лесом; тут расположились лагерем, правым крылом упираясь в Прут, левым в горы. Вся армия благополучно прошла через ущелья, только один отряд, достаточный для прикрытия артиллерии и обозов, не мог так легко проникнуть с ними в ущелье; последние вышли из него только 26-го числа. Нельзя было не удивляться оплошности турок, оставивших без защиты этот проход, в котором они могли почти не сражаясь уничтожить русскую армию. С другой стороны, не менее удивительно было счастье фельдмаршала Миниха, которому удавались самые трудные предприятия, скорее обещавшие неуспех.

В течение дня неприятель показывался только малыми партиями, которые перестреливались из пистолетов с казаками; по уходе его вечером заметили, что у него в долине сокрыт большой отряд, имевший в виду завлечь легкие войска в засаду, однако это ему не удалось.

19-го числа Калчак-баша и султан белгородских татар во главе 20-тысячного войска подошли к лагерю, подсылая партии для схватки с казаками, но потеряв несколько людей от огня артиллерии, они удалились в свой лагерь, отделенный от русского речкой Гукою и дефилеями. Ночью фельдмаршал распорядился атаковать неприятеля.

20-го числа, ранним утром, армия выступила из лагеря, оставив там пришедший с нею небольшой обоз. Главный обоз еще проходил Прекопские ущелья. Армия дефилировала левым флангом и батальонным фронтом и беспрепятственно вышла на равнину. Неприятель сжег несколько деревень, находившихся впереди его, и удалился, предоставляя русским переправиться через Гуку, причем и виду не подавал, что намерен им противиться. Русские расположились в лагере, где накануне стоял неприятель. Последнего же лагерь был разбросан в разных местах за 3 или 4 лье от русских.

21-го числа неприятель продолжал стычки свои с легкими войсками, но 22-го он уже сильнее ударил на гусар и валахов; их вовремя поддержали, и неприятель принужден был удалиться, потеряв некоторое число людей.

23-го и 24-го числа армия ограничилась перемещением из лагеря в лагерь в ожидании прихода артиллерии и обозов. Неприятель расставил караулы кругом всей русской армии; в 500 шагах от фронта и от тыла вовсе не было безопасности: нужен был сильный конвой для перехода из лагеря в обоз. Генерал-майор Штокман, имея надобность донести фельдмаршалу о чем-то касательно багажа и вообразив, что опасность вовсе не так велика, как сказывали, выехал на дорогу в сопровождении только двух запорожских казаков. Едва выехал он в рощу, бывшую на пути, как его окружил неприятель. Он стал отбиваться, но, получив рану, принужден был сдаться. Его увели в Хотин, откуда его освободили по взятии этого города русскими. Неприятель был в восторге, когда генерала привели к нему в лагерь; это было единственное значительное лицо, взятое турками в плен в продолжение всей войны.

Фельдмаршалу дали знать, что неприятельская армия заняла лагерем весьма выгодную позицию на высоте в 3 лье от него, что она окапывается и поджидает русских на сражение.

Наконец 26-го числа прибыли в лагерь главные обозы, артиллерия и провиант; около 20000 человек было оставлено для прикрытия этого огромного числа повозок; нужно было их дождаться и по необходимости дать время неприятелю укрепиться в своем лагере.

27-го числа, с рассветом, армия выступила в поход, прошла через несколько мелких речек и дефилей и подошла к турецкому лагерю на пушечный выстрел. Здесь-то русские увидали себя окруженными со всех сторон неприятелем. Сераскир Вели-паша, главнокомандующий турецкой армией, стоял на возвышении в лагере, окопанном и защищенном несколькими батареями. Калчак-баша с серденгестами расположился слева от русских, имея в тылу леса и непроходимые горы. Иенч-Али-паша, командующий турецкой кавалерией, или спагами, стоял вправо от них, опираясь на горы, тянущиеся до самого Прута, а белгородский султан Ислам-Гирей со всеми татарскими ордами тревожил русских с тылу. Неприятель нападал на них со всех сторон безостановочно во весь день; ночью даже поднял тревогу, но так как русский лагерь состоял из трех каре, кругом обставленных рогатками и артиллерией, то неприятеля нетрудно было отбить. Между тем не было возможности ни выйти на фуражировку, ни вести скот на пастбище. Во что бы то ни стало надобно было выйти из этого затруднительного положения.

Начальники оттоманской армии, видя русских окруженными отовсюду, радовались тому, что не препятствовали им пройти через Прекопские ущелья: они надеялись, что русские никак не выйдут из этой петли иначе, как сдавшись военнопленными или решась на капитуляцию.

28-го числа, на рассвете, вся армия стала под ружье. Фельдмаршал приказал трем гвардейским батальонам, трем пехотным полкам, двум драгунским, 400 человек пикетов и части легкого войска под командой генерал-поручика Левендаля и Густава Бирона с 30 тяжелыми орудиями и 4 мортирами выдвинуться на полпушечный выстрел против правого крыла окопанного неприятельского лагеря, подавая вид, что русские намерены были атаковать его с этой стороны. Началась пальба с обеих сторон из пушек и мортир и продолжалась без устали, но не производя заметного действия, особенно со стороны турок, которые после ста выстрелов, сделанных до полудня, убили у русских только одну лошадь. Этим движением имели в виду только привлечь внимание неприятеля в эту сторону и помешать ему достроить окопы, которые только что были начаты слева от него. Это удалось вполне, потому что неприятель тотчас же выстроил вправо от себя две новые батареи и начал проводить новую траншею.

В это время фельдмаршал, который уже накануне обозревал неприятельский лагерь, снова пошел осматривать его и нашел, что протекавшая слева от неприятеля речка Шуланец вовсе не была непроходима, как полагали, имея в виду по обоим берегам ее болота. Можно было привезенными с собою на повозках фашинами засыпать болота и таким образом пройти по ним, так же как через речку, которая не глубока, а там можно было обойти лагерь неприятеля, который не подозревал атаки с этой стороны и потому не принял на себя труд укрепить ее.

В полдень фельдмаршал приказал армии выступить, взяв дирекцию направо, а гвардии с упомянутыми отрядами стать в середине боевого строя. Через речку Шуланец перебросили несколько мостов; болота засыпали фашинами, прикрыв их досками, и армия прошла под защитою сильного артиллерийского огня; неприятель вовсе не препятствовал этому движению. В два часа пополудни русские подошли к подошве горы, на которой расположен был турецкий лагерь. В это самое время турецкая конница ударила на них со всех сторон, но она была отбита, не имев ни малейшего успеха. Русские все более подвигались и ближе подходили к неприятельскому лагерю. Около 5 часов неприятель повторил нападение еще с большею яростью. Янычары с саблями наголо двинулись вперед и ударили на гвардию и на пехоту. Их встретили таким сильным пушечным и мушкетным огнем, что подойдя даже к рогаткам, они ничего не могли сделать. Тщетно употребляли они все усилия, чтобы их разрушить, они принуждены были отступить и совершили это в большом беспорядке. Они хотели еще защищаться из своего лагеря и переставили для этого пушки на свое левое крыло, но русские шли вперед, не останавливаясь, под прикрытием сильного огня своей артиллерии. Вскоре потом турки зажгли свой лагерь и обратились в бегство с такою поспешностью, что потом, в семь часов вечера, когда русские, взобравшись на гору, вошли в лагерь, то уже не нашли там никого. Преследовавшие их легкие войска едва нагнали нескольких беглецов, которых и изрубили.

Турки оставили отчасти в лагере, отчасти на дороге 42 чугунных орудия и 6 мортир; в лагере до тысячи палаток были еще не разобраны; найдено огромное количество всякого рода инструментов, багажа, военных и жизненных припасов. Потеря турок очевидно была значительна; до 1000 трупов валялось на поле битвы. У русских ранено и убито всего 70 человек. Никогда еще совершенная победа не была одержана с такой малой потерей. Надобно еще заметить, что русские, давая сражение, были крайне стеснены в своих движениях, потому что пока они были в огне, весь обоз находился у них в каре, в самой середине армии. Все действия их по необходимости были медленны. Битва происходила подле деревни Ставучаны, лежавшей справа от армии.

Пользуясь победой, фельдмаршал на другой же день отправился к Хотину во главе 30-тысячного корпуса и с осадной артиллерией. Генерал Румянцев с остальной армией остался позади для прикрытия обоза, который медленно следовал за корпусом. По мере того как русские приближались к Хотину, они находили брошенные на дороге пушки, мортиры, бомбы, ядра, пороховые бочонки и обозные повозки, и по этому общему беспорядку можно было судить о паническом страхе турок. В этот день армия приблизились к Хотину на два лье от города.

30-го числа, ранним утром, большой отряд легкого войска был отправлен к городу для наблюдения за неприятелем; он нашел предместье окопанным и окруженным широким заброшенным рвом. Известили о том фельдмаршала, который уже шел с армией и в 10 часов утра прибыл к крепости. Первое дело, он потребовал от коменданта сдачи.

Несколько захваченных в предместье пленных объяснили, что хотинский комендант Калчак-баша пришел в крепость только накануне вечером, но что он не мог заставить свой гарнизон следовать за ним. Этот гарнизон, состоявший в начале похода из 10000 человек, почти весь бежал с армией Вели-паши, так что у коменданта оставалось очень мало людей.

Ваша просил честной капитуляции и конвоя до Дуная, но русские настаивали, чтобы он сдался военнопленным. Между тем фельдмаршал велел шести гренадерским ротам, трем гвардейским батальонам и трем другим пехотным батальонам пройти через предместье до гласиса. После нескольких переговоров согласились на том, чтобы обоз не подвергался осмотру и чтобы гарнизон отправил своих жен в Турцию. Однако только баша воспользовался этим позволением, а гарнизон оставил жен при себе и взял с собою в Россию.

В два часа пополудни баша с гарнизоном сдались. Комендант и ага янычар поднесли фельдмаршалу городские ключи. Гвардейцы заняли ворота; потом баша с многочисленной свитой посетил фельдмаршала и вручил ему свою саблю. 31-го числа турецкий гарнизон, состоявший из 763 человек, вышел из крепости и сдал оружие и знамена. В то же время русский гарнизон вступил в город. Главноначальствующим назначен генерал-майор Хрущев, а помощником его - князь Дадиан, полковник артиллерии.

Хотин - одна из важнейших крепостей Порты: все укрепления прочно выложены и отчасти вырублены в скале; из них обращенные к Молдавии лучше содержатся, нежели те, которые обращены к Польше, потому что тут река Днестр так близко протекает, что с этой стороны атака немыслима. Большая часть верков и прикрытый путь снабжены контрминами. Орудий было на валу 157 и 22 мортиры, все чугунные, бесчисленное количество боевых запасов, а магазины полны провианта.

Калчак-баша говорил, что причиною всех бед настоящего похода были принятые сераскиром Вели-пашою неразумные меры: он слишком долгое время оставался под Вендорами с большею частью армии, вместо того чтобы последовать его совету и загородить русским вход в Прекопские ущелья. Вели-паша, напротив, хотел пропустить русских, в надежде расстроить их без сражения, отняв у них возможность идти на фуражировку и беспрестанно тревожа их. Этот план был бы недурен, если бы Вели-паша командовал не турками и не татарами и противником его был бы не такой полководец, как граф Миних. Баша, кроме того, удивлялся живости огня русских, особенно артиллерийского, который более всего губил турецкое войско во всех встречах с ними.

1 сентября через Днестр перекинуты два моста для свободного сообщения с Польшей. По приказанию фельдмаршала генерал-поручик Густав Бирон должен был отвести в Украину три гвардейских батальона и несколько драгунских полков; под этим же конвоем одновременно отправлены в Россию 2121 пленный обоего пола.

Отправив отряд и распорядившись относительно хотинского гарнизона, фельдмаршал выступил с армией далее, в Молдавию.

8-го числа армия пришла к Пруту; стали работать в одно время над тремя мостами и кончили их к вечеру. Отряженный с валахами князь Кантемир известил, что он довольно далеко заезжал в край, не встретил никакого препятствия и не видал даже неприятеля.

9-го и 10-го числа армия переправлялась через Прут. Вода в реке до того была мелка, что вся кавалерия перешла вброд. Обыкновенно Прут очень глубок и быстр; в том месте, где русские переправлялись, река имеет в ширину 50 туазов. На берегу устроили тет-де-пон и укрепление, назвав его во имя св. Иоанна. Местами устроили и редуты для легчайшего сообщения с Хотином.

11-го числа армия направилась к Яссам, столице Молдавии и местопребыванию тамошнего господаря; издали показалась неприятельская армия; казаки пустились ее преследовать, но не нагнали. Собравшийся в Яссах молдавский диван послал к фельдмаршалу депутатов с письмом, изъявляющим покорность. Сам же господарь Григорий Гика накануне бежал по направлению к Дунаю.

12-го числа депутаты отпущены с ответом, которым удостоверяли в защите дивана императрицею; армия же продолжала свой поход к Яссам, куда князь Кантемир уже вступил с 3000 драгун, гусар и валахов.

Пришло известие, что сераскир Вели-паша два дня скрывался в деревне Богдане, на берегу Прута, имея при себе только 14 человек прислуги, так как янычары покушались убить его, и что кроме 3000 человек, скрывшихся в Бендерах, остальное войско перешло через Дунай.

14-го числа фельдмаршал отправился с конвоем в 300 конных гренадер и 300 донских казаков в Яссы с целью договориться с местным диваном о снабжении армии продовольствием. Уговор был такой, что диван обязывался содержать на свой счет 20000 человек из русской армии, отводить им квартиры, снабжать их провиантом, фуражом, доставлять им на свой счет необходимые подводы для привоза жизненных припасов в пределах княжества и содержать тысячи 2 или 3 пионеров, которые будут работать над укреплением Ясс. Когда все это было слажено, фельдмаршал ездил осматривать местность, а инженеры начертили план верков, которыми следовало окружить крепость. В гарнизон назначили три пехотных полка, гусарский полк и валахский корпус под командой генерал-майора Шилова и полковника Каркетеля.

21-го числа фельдмаршал возвратился в армию, перешедшую через Прут. У графа Миниха был такой план: до окончания похода идти еще к буджакским татарам и даже взять Бендеры, дело удобоисполнимое при том ужасе, который обуял турок после нанесенного им поражения. Граф надеялся, что в случае продолжения войны еще на один год он перейдет через Дунай и двинется далеко во владения султана. Но весь этот великолепный план был расстроен миром.

Имперцы заключили свой мир под Белградом в турецком лагере. Узнав о том 24 сентября, Миних был вне себя от гнева на имперских генералов. По этому поводу он обратился с письмом к князю Лобковичу, командовавшему в Трансильвании и сообщившему графу известие о мире. Так как это письмо содержит в себе некоторые отзывы о поведении имперцев и много других подробностей и к тому же довольно оригинально, то я прилагаю его здесь в переводе с немецкого.

Письмо фельдмаршала графа Миниха к князю Лобковичу от 16 (27) сентября 1739 г.

(В XVIII веке расхождение между старым и новым летосчислением составляло 11 дней. - Примеч. ред.)

“Ваша светлость! Ваше письмо и приложенный к нему журнал, доведенный до 1 сентября, я имел честь получить в то самое время, когда мы торжественно воздавали хвалу царю небесному за счастливое завоевание Молдавии, которой как духовные, так и светские представители 5 (16) сентября покорились императрице, моей всемилостивейшей государыне. Прилагаю при сем продолжение моего журнала, из которого ваша светлость в большой подробности усмотрите, что после взятия Хотина и оттеснения неприятеля, которого лагерем мы завладели вместе с полевой артиллерией, заключавшейся в 42 пушках и 6 мортирах, я с армией, которою имею честь командовать, двинулся далее в Молдавию. 28-го и 29-го числа этого месяца, переправясь через Прут, я выстроил на берегу редут во имя св. Иоанна и снабдил его гарнизоном и достаточною артиллерией. Мы прогнали господаря с его милицией и несколькими сотнями турок, находившихся в его столице Яссы, и 3-го (14-го) числа этого месяца овладели этим городом. Я приказал исправить укрепления и оставил там сильный гарнизон с надлежащим количеством артиллерии. Отступление господаря произошло так поспешно, что он оставил нам все свои бунчуки, свои два главные знамена, бунчук турецкого баши, находившегося при его особе, более 30 других знамен, как турецких, так и молдавских, свои литавры, полевые музыкальные инструменты, так же как три пушки, двенадцать бочонков с порохом, магазин с 1500 бочками пшеницы и большое количество рису.

После столь важного успеха содержание как письма вашей светлости, так и журнала, не могу скрыть от вас, крайне меня удивило и даже огорчило. Я увидел из него, что предположенное вторжение корпуса в. с. в неприятельские земли не могло состояться, что поэтому со стороны Валахии ничего не будет сделано в пользу нашей армии, невзирая на данные императором торжественные обещания и на составленный, по соглашению императора с моею государыней, операционный план.

Я вижу из письма в. с., что эти обстоятельства, которых вы не ожидали, для вас столь же прискорбны, как и для меня. Из журнала вашего ясно усматривается, что в императорской армии все было в хорошем состоянии до 13 августа, так же как и в Белграде, в котором, по дошедшим до меня известиям, находился довольно значительный гарнизон, способный еще долго противиться туркам и даже заставить их снять осаду с большою потерею, если бы решились на сильную вылазку, которую поддержала бы имперская армия, славившаяся своею храбростью. У нас здесь действительно надеялись на такой конец, так как мы разбили неприятеля, заняли Хотин и взяли в плен гарнизон с командовавшим там 3-бунчужным башою; сверх того, мы были уже готовы не мешкая идти к Дунаю: все эти известия должны были умалить спесь стоявших под Белградом турок.

Генералы имперской армии очень хорошо знали, что русская армия благополучно переправилась через Днестр и, отбив неприятеля в деле 22 июля, имела намерение идти на него в Хотин; имперской армии следовало, не торопясь, выждать исход предприятия. Вместо того, из заключения журнала видно, что от г. фельдцейхмейстера Нейперга (побывавшего уже в турецком лагере) пришло известие, что прелиминарные статьи мира уже 1-го числа сентября подписаны Портой. Между тем как в письме в. с., так и в приложенном к нему журнале совершенно умолчено об условиях, которые постановлены этими статьями, что тем более меня удивляет, что я не могу себе вообразить, как можно было оказывать императрице, моей государыне, так мало уважения, что даже мне не сообщены касающиеся ее пункты, тогда как я именно на них должен основывать военные операции остального времени похода. Другими путями известился я, что помянутые прелиминарные статьи крайне невыгодны и противны как чести, так и пользе обоих императорских дворов.

Во-первых, если Белградская крепость должна быть срыта на счет и даже трудами имперской армии, не есть ли это самое противное чести этой армии условие?

Во-вторых, если вместо того чтобы удержать за собою эту крепость, а срыть Орсову, как это было условлено, первую уступают туркам, а вторую оставляют в их руках в удовлетворительном состоянии, то не открывают ли им этим каждый раз, как Порта захотела бы нарушить мир, путь для вторжения в Банат, Трансильванию и другие наследственные области императора, откуда им весьма легко будет проникнуть и до Вены. Такое условие может только крайне повредить императору и целой империи.

В-третьих, если правда, что неприятелю уступают сербское королевство в то самое время, когда верные союзники одерживают везде победы, то по мне, нет ничего противнее этого интересам обоих императорских дворов. Словом, невозможно заключать мира более невыгодного, даже и в том случае, если бы неприятель взял Белград и побил имперскую армию.

Что же стало с этим священным союзом, долженствовавшим существовать между обоими дворами? Со стороны русских берут крепости, со стороны имперцев срывают их и уступают неприятелю. Русские завоевывают княжества и провинции, а имперцы отдают неприятелю целые королевства. Русские доводят неприятеля до крайности, а имперцы уступают ему все, чего он захочет, и все, что может льстить ему и умножить его спесь. Русские продолжают войну, а имперцы заключают перемирие, а потом и мир. Где же, спрашиваю я, этот неразрывный союз? Могу вас уверить, в. с., что если бы армия императора действительно доведена была бы до крайности, то венский двор при помощи императрицы, моей государыни, мог бы заключить мир более честный, чем тот, который состоялся теперь. Если оглянуться на прошедшее, то делом императрицы окажется следующее.

1) Она без чужой помощи окончила польскую войну против короля Станислава и польских конфедератов; вопреки Швеции и Франции, которые не скупились ни на деньги, ни на интриги, лишь бы водворить на престоле Станислава, которого мы, однако, свергли, посадив на его место курфюрста Саксонского Августа.

2) Она отправила на Рейн для присоединения к имперской армии вспомогательный пехотный корпус в 10000 человек; на случай надобности готов был выступить туда еще другой корпус: движения, немало содействовавшие последнему заключенному с Францией миру.

3) Сначала она одна предприняла настоящий неизбежный поход против турок, предоставляя императору на выбор: или послать выговоренную помощь, или же принять участие в войне.

4) Ее армия взяла крепости Азов и Лютиц; опустошила Кубань и покорила татар этой области.

5) Завладела Перекопом, считавшимся до сих пор неприступной крепостью, и дважды взяла в плен турецкий гарнизон; захватила у турок многочисленную артиллерию; проникла до Козлова, Карасубазара, Бахчисарая и в самое сердце Крыма; разорила и опустошила весь край; наконец, совершенно выжила ногайских татар из обитаемой ими местности между Крымом и Днепром, захватив у них бесчисленное количество скота и лошадей.

6) Войсками императрицы взяты крепости Очаков и Кинбурн, а первая потом была защищена от турок, хотевших отнять ее обратно. Во всех этих делах погибло от 40 до 50 тысяч человек неприятеля и многочисленная артиллерия досталась нам в руки.

7) Русский флот в продолжение четырех походов продержал в бездействии турецкий флот, командуемый капитаном-башою, который владел морями Азовским и Черным.

8) Петербургский двор ценой огромных сумм уничтожил интриги Швеции и Польши, которые едва не разразились опасным заговором. Наконец, войска императрицы разбили неприятеля, взяли город Хотин и совершенно покорили Молдавию.

Для краткости я не стану распространяться приведением всех других действий, совершенных в пользу венского двора; скажу только, что можно было смело довериться такой верной, великой и счастливой союзнице, какова моя всемилостивейшая государыня, не прибегая, против всякого ожидания и без какой-либо грозящей опасности, к постыдному и весьма вредному для обоих дворов миру. Впрочем, весь свет это знает, и сколько тому примеров, что турки легко подвергаются паническому страху и часто строптивость янычар заставляет их бежать в ту самую минуту, когда полагали их во всей силе; того же самого можно было надеяться и в Белграде, если б захотели энергично защищаться. У гарнизона было обеспечено отступление, а в тылу находился сильно укрепленный замок. Не подвергаясь ни потерям, ни опасности, можно было отстаивать крепость до последней крайности.

Никогда не дадут веры благовидному предлогу, которым хотели нас убедить, будто венскому двору пришлось нести наибольшую тяжесть войны. Частный секретарь молдавского господаря, Александр Дука, сообщил нам подлинный список турецким войскам, которые были обращены в бегство при Ставучанах; из этого списка ясно видно, что действовавшая против нас армия турок и татар, командуемая столькими башами, была гораздо многочисленнее белградской. Русской армии следует благодарность за то, что она не допустила турок проникнуть в Трансильванию. Она же испытала, что татары, особенно ногайские, не в пример лучшие воины, чем турецкая кавалерия и спаги, из которых она состоит. Если к этому числу неприятеля, состоявшего из отборного войска, прибавить гарнизоны Бендер, Белгорода и Еникале и турецкий флот, насчитывавший в настоящем походе до 30000 человек, то легко рассудить, против которой стороны неприятель был многочисленнее и опаснее во все время настоящей войны и который из обоих союзников испытал на себе наибольшую тягость ее. Снабжать две большие армии артиллерией и провиантом во все время похода и привозить эти обозы на собственных подводах по дороге в 200 лье - это такое бремя, которого имперская армия никогда не испытывала. Для нашей армии понадобилось более 200000 лошадей, быков и верблюдов, которые к концу похода уже не способны служить в следующем.

Поэтому-то моя государыня была вынуждена во все время кампании содержать на Дону и на Днепре по флотилии, для которых работали каждый год 50000 человек и лошадей. Но что всего более утомляло наши войска, так это необходимость после трудного похода образовать еще цепь на протяжении 300 немецких миль вдоль границ наших в ограждение их от ежегодных вторжений татар. Могу вас уверить, в. с., что нет в Европе армии, кроме русской, которая в состоянии была бы вынести такие труды. Но, вместе с тем, вы согласитесь, и весь свет согласится с вами, что вся эта война должна была стоить ее императорскому величеству чрезвычайных расходов, для пополнения которых она не имела других источников, кроме своей собственной казны.

Впрочем, я с удовольствием предоставляю имперцам честь, что противником их был сам великий визирь. Он, конечно, не без причины оставался на берегах Дуная. Он не мог проникнуть в Киев так же легко, как в Белград и Орсову. По крайней мере мы значительно сократили бы ему дорогу, если б он вздумал переменить свой план и померяться с нами.

Нам ненавистен позорный мир. Турки вызывали нас на подобное соглашение; они предлагали нам выгодные условия, но императрица, моя государыня, и слышать о том не хотела.

Теперь между императором и турками заключен мир. Что же касается петербургского двора, то о нем умалчивается как в письме, так и в журнале вашей светлости. Мне известно, что французскому послу при Порте, маркизу де Вильневу, дана определенная инструкция о том, на каких основаниях может быть заключен мир с Портой. Если не захотят даровать нам мир на выгодных условиях и вознаградить нас за Хотин и Молдавию, то я с помощью Божьей буду продолжать враждебные действия. Покорнейше прошу, в. с., сообщить мой ответ с журналом г. фельдмаршалу графу Валлису. Имею честь быть...”

За несколько дней до получения известия о мире граф Миних отрядил бригадира Фролова, командовавшего донскими казаками, с приказанием: со всем подчиненным ему войском, от 4 до 5 тысяч человек, пройти к Дунаю и разорить на пути весь неприятельский край. Фролов довольно благополучно совершил свой поход до реки; когда же он намеревался вернуться, ему дали знать, что большой корпус турок и татар идет на него и что ему совершенно отрезали путь к армии фельдмаршала. Ему не оставалось другого выбора, как уйти в Трансильванию, пройти через эту область и через Польшу, а отсюда или к армии, или в Россию, смотря по обстоятельствам. Зная о союзе дворов венского и петербургского, он не сомневался, что будет хорошо принят князем Лобковичем. Подойдя к пределам Трансильвании, Фролов послал известить князя о своем прибытии и о том, что его к тому понудило. Вместо хорошего приема ему сначала делали большие затруднения для впуска в страну. После бесконечного спора решились впустить его, но вместе с тем стали обходиться с бригадиром и его отрядом, как с пленными. Три гусарских полка и два кирасирских окружили их и таким образом проводили до Польши. На пути их ничем не снабжали, они принуждены были платить за все наличными деньгами и по чрезмерной цене. Им не позволяли ни пасти лошадей, ни высылать за фуражом; но всего хуже было то, что лишь только казак на сто шагов удалялся из рядов, как австрийские гусары немилосердно умерщвляли его с целью поживиться казацкой лошадью и оружием, так как казацкие лошади превосходны; ружья у них нарезные с насечкой, а сабли их отличной ковки. Таким образом, Фролов от рук милых союзников России лишился 200 человек. Едва ли он потерял такое число людей в остальное время похода в частых стычках с неприятелем. Можно себе представить, что петербургский двор сильно жаловался на эти поступки, но вместо всякого удовлетворения из Вены отвечали только извинениями.

Граф Миних сделал еще несколько переходов к Буджаку, но зная, что уже происходят переговоры о мире между Портой и Россией, а между тем и время года подходило холодное, он решился разместить войска по квартирам в Молдавии, которой он никак не желал оставлять, а по тому распределению по зимним квартирам, которое он уже сделал, одна часть армии должна была стоять в Польше.

Мне кажется, пора теперь сказать о стараниях русского двора заключить мир. Во-первых, еще перед походом двор уполномочил фельдмаршала заключить мир, если представится к тому благоприятный случай; в ведомстве его находился даже кабинетский секретарь на случай могущих начаться переговоров; а так как петербургский и венский дворы согласились на посредничество Франции между ними и Портой, то императрица поручила также маркизу де Вильневу вести переговоры о мире, а советника канцелярии, г. Каниони, послала в Константинополь для соблюдения ее интересов заодно с маркизом; конечно, все делалось от имени французского посла, но в сущности только Каниони пользовался всем доверием двора и получил от него полномочие на заключение мира. Каниони находился в турецком лагере в то время, когда Нейперг подписывал мир от имени императора, и протестовал против всего совершенного, но напрасно: дело зашло уже слишком далеко, прежде нежели ему дали знать о том. Наконец, ему надобно было соображаться с тогдашними обстоятельствами; прелиминарные условия между Россией и Портой были подписаны около месяца спустя после подписания мира между императором и Портой.

К концу октября фельдмаршал получил повеление прекратить враждебные действия. Яссы были оставлены, а Хотин сдан туркам в том виде, в каком русские взяли его. Условием этого мира было постановлено тоже, что Азов останется за русскими; наружные верки положено было срыть и оставить только городские стены, но ни вводить в город гарнизона, ни укреплять его. Русским дозволено было также расширить свои границы на 20 немецких миль в степи и оставить за собою Самару и т.д. Туркам не дозволялось укрепляться по ею сторону реки Кубани, но Очаков и Кинбурн оставались за ними, и они имели право укреплять их. Пленные с обеих сторон были возвращены без выкупа.

Словом, выгода, извлеченная Россией из этой войны, была ничтожна, в сравнении с теми несметными суммами, которых она стоила, и с потерей тех 100000 людей, которые выбыли из ее населения.

Армия переправилась через Днестр и возвратилась в Украину. Хотин сдан туркам не ранее ноября, и в эту пору прислан был баша для принятия города от генерала Левендаля. Когда русскому войску надлежало переправиться через Днестр, шло уже много льду по этой реке; не было возможности исправить поломанные мосты, так что переход становился крайне затруднительным, особенно для обозов и артиллерии. Так как русло этой реки представляет твердый грунт, то Левендаль приказал тащить пушки с лафетами подо льдом посредством привязанных к ним толстых канатов, которые доставали от одного берега до другого, и таким образом посредством воротов перетащили орудия.

Этот поход, бесспорно, самый славный и самый удачный из всех прочих, совершенных русскими войсками в продолжение этой войны. Но не будь он таков, случись несчастье и побей неприятель армию графа Миниха, Россия очутилась бы в весьма плохом положении: вся армия погибла бы безвозвратно; кого не побили бы турки, того умертвили бы поляки, собравшиеся в несколько корпусов; они никогда не любили русских, они желали им более зла, нежели туркам и татарам, а если б русские потерпели какую-нибудь значительную неудачу, они непременно затеяли бы войну.

Покуда армия проходила через Польшу, в лагерь к ней только и приходили что депутаты - горько жаловаться на производимые в польской земле насилия. Как скоро же армия побила неприятеля и взяла Хотин, поляки заговорили иначе. Они посылали к фельдмаршалу торжественные депутации с поздравлениями, объявляя себя искреннейшими друзьями и союзниками России.

Глава XIII

Старания Швеции. - Убийство майора Цинклера. - Свадьба принца Антона-Ульриха с принцессой Анной. - Великолепие русского двора. - Обыденная жизнь императрицы. - Потешная свадьба.

1739-1740 гг.

Швеция тоже была недовольна петербургским двором и уже несколько лет поджидала благоприятного случая для нападения. Уже во время последних польских смут, как было рассказано выше, несколько шведских офицеров получили дозволение ехать в Данциг на службу к королю Станиславу против русских. Когда они по взятии города попали в плен, императрица приказала отправить их в Швецию, не скрыв при этом своего неудовольствия. В 1735 г. между обоими дворами заключен новый союзный трактат, после чего, казалось, все было улажено. Как скоро же русские объявили войну туркам, шведы встрепенулись и во время собравшегося в 1737 г., а еще более в 1738 г. шведского сейма сделали некоторые распоряжения, которые потревожили петербургский двор. Они отправили в Константинополь оружие и пушки; у нас говорили о заключенном между Портой и Швецией договоре, опасались нападения на Финляндию во время пребывания армий на Днестре и в Крыму, потому что шведы уже отправили 10000 человек в Финляндию и начали там устраивать магазины, и пр. Это обстоятельство было отчасти поводом, что в этом году армия фельдмаршала Ласи не приступала ни к каким военным действиям и стояла смирно на границе Украины.

Когда фельдмаршал Миних перешел через Днепр, чтобы начать поход, ему тоже было ведено отправить, не мешкая, в Петербург два кирасирских и три пехотных полка. Все эти предосторожности оказались лишними. Швеция была так добра, что обождала еще два года до нападения на Россию. Она дала ей время заключить мир с Портой и привести армию в порядок. Зато эта война, как увидим ниже, причинила ей только позор и невыгоду, а начни она ее в 1738 г., Россия была бы в большом затруднении. Стокгольмский двор проводил время в переговорах и бесполезных жалобах, тогда как петербургский деятельно трудился для уничтожения всех их мер.

Предосторожности русского министерства, принимаемые против шведских интриг, доходили до самых насильственных мер и даже до смертоубийства на большой дороге. Я говорил уже, что ходили слухи о заключенном между Швецией и Портой договоре. Русский министр в Стокгольме, Бестужев, уведомил, что в Константинополь послан майор Цинклер, с тем чтобы доставить оттуда ратификации договора. Тотчас по получении о том известия граф Миних по приказанию кабинета послал офицеров с несколькими унтер-офицерами в Польшу, где они должны были рассеяться по разным местам, захватить Цинклера на возвратном пути его из Константинополя, отнять у него все бумаги и депеши и даже убить его в случае сопротивления. Офицеры не могли быть сами везде, поручили жидам и нескольким бедным шляхтичам известить, когда проедет Цинклер. Таким образом, прежде нежели он ступил ногой в Польшу, тайна обнаружилась. Хотинский губернатор предупредил его, чтоб он остерегался, что за ним следили многие русские офицеры, особенно же в Лемберге или Львове, через который он должен проехать Цинклер поехал по другой дороге; хотинский баша дал ему конвой, который проводил его до Броды, к великому гетману польскому Гетман дал ему другой конвой, проводивший его до Силезии; здесь Цинклер считал себя в безопасности. Когда же он принужден был на несколько дней остановиться в Бреславле, русские офицеры, узнав через шпионов, какою дорогою он поехал, погнались за ним и догнали в одной миле от Нейштеделя. Они остановили его, отняли оружие и, проводив его несколько миль далее, убили его в лесу. После этого подвига они обобрали его вещи и бумаги. Однако в бумагах не оказалось ничего важного. Русский двор осмотрел их и спустя несколько месяцев отправил по почте в Гамбург, откуда их переслали в Швецию. Императрица отреклась от этого ужасного дела, торжественно уверяя, что она ничего об этом не знала. Ее министры представили всем дворам записки, которыми старались отклонить в этом отношении всякое подозрение от русского двора. А чтобы сами убийцы не проговорились, то их всех арестовали и послали в Сибирь, где они несколько лет провели в остроге. Императрица Елизавета, вступив на престол, приказала их выпустить и приписать к гарнизонным полкам, далеко во внутренность России. Офицеры эти были: капитан Кутлер, уроженец Силезии, поручики Лесавецкий и Веселовский, оба русские подданные. Каждому из них даны в помощники по два унтер-офицера. Первые два совершили убийство, а третий оставался в Польше, тем не менее с ним поступили как с прочими.

Это верно, что императрица не знала о распоряжении, сделанном относительно Цинклера, и что большую часть происшедшего от нее скрыли даже по учинении убийства. Всем делом распорядились герцог Курляндский, граф Остерман и фельдмаршал Миних.

В заключение того, что касается этой войны с турками и военных операций, я выпишу здесь письмо, с которым граф Миних обратился к герцогу Курляндскому спустя некоторое время после взятия Хотина; оно переведено с немецкого подлинника.

Письмо графа Минина к. герцогу Курляндскому от 29 августа (10 сентября) 1739 г.

“Ваша светлость! Надобно признаться, что Бог истинно благословляет все предприятия Е. И. В-ва нашей всемилостивейшей государыни. Река Прут, принесшая некогда несчастье России, теперь нам благоприятствует и послужит основанием к твердому и счастливому миру.

Каково, например: собрать в Киеве армию с Дона и Донца, с Украинской линии и из других провинций, отдаленных от Днестра, переправить ее через Днепр весной в то время, когда воды этой реки более против обыкновенного поднялись, вышли из берегов и залили окрестность почти на немецкую милю; идти из пределов России, через Польшу в Молдавию, не взяв с собою ни провианта, ни обоза; переправиться через Буг и Днестр, пройти Чернанские, или Прекопские дефилеи в виду неприятеля, не испытав ни малейшей неудачи; захватить за Прутом, за Молдавией, чуть ли не за самым тылом неприятеля, несколько тысяч лошадей, рогатого скота и баранов, снабдив таким образом армию на счет неприятеля как средствами перевозки, так и жизненными припасами без потери людей; отбить с чувствительной потерей все нападения турок и татар; гнать из одного выгодно расположенного лагеря в другой знаменитого Калчак-башу со всеми татарскими ордами, липканами и всеми этими храбрецами, которые не принимают и не дают пощады; наконец, атаковать сераскира Вели-пашу в прочно окопанном лагере с 90-тысячным войском, которого часть была выслана им, с тем чтобы отовсюду нас окружить; разбить его, захватить весь лагерь его с палатками, обозом, с 6 мортирами и 42 чугунными пушками, со всеми боевыми припасами, потеряв при этом только 70 человек убитыми и ранеными; взять важную крепость Хотин, снабженную 157 пушками, 22 мортирами и всеми необходимыми боевыми и жизненными припасами; пленить там башу и весь гарнизон, не сделав ни одного выстрела; преследовать бегущего неприятеля до Прута, перейти с армией реку, настроить по берегам укрепления и таким образом завладеть неприятельской землею; заставить молдавского господаря бежать из своей столицы и из княжества за Дунай; собирать контрибуцию и провиант в неприятельской земле и при этом видеть армию почти без больных, в избытке и в наилучшем состоянии: все это может совершиться только там, где виден перст Божий, ведущий все к благой цели.

Большая часть всех этих событий такого рода, что тот, кто не был очевидцем, не поверит некоторым обстоятельствам. В особенности тот случай, когда яростное нападение янычар мы встретили таким сильным огнем, что они не могли действовать ни ружьями, ни саблями; что им еще менее удалось прорваться в наши ряды; что паника неприятеля до того была сильна, что многие побросались в Прут уже спустя три дня после дела, а большая часть бежала до Дуная не оглядываясь. С другой стороны, никакая армия не выказывает столько охоты драться, как наша.

Каждый день я принимаю торжественные депутации и получаю письма из Польши с поздравлениями, и нет сомнения, что с помощью Божьей поход окончится к славе нашей”, и пр.

***

Сказав все, что случилось замечательного в этом году относительно армии, я отмечу, что случилось наиболее важного при дворе.

Несмотря на заботы по кровопролитной войне, императрица решилась наконец заключить давно задуманный брак ее племянницы, принцессы Анны Мекленбургской, с принцем Антоном-Ульрихом Брауншвейгским, который жил при дворе с 1733 г.

Преемник министра венского двора графа Остейна, маркиз де Ботта, принял звание посла и в публичной аудиенции от имени императора просил руки принцессы Анны для принца Антона-Ульриха, племянника римской императрицы. Спустя несколько дней после этой аудиенции, 14 июля, происходила свадьба со всевозможным великолепием. Более года работали над экипажами и платьями, которые должны были появиться на этой церемонии. Венчал архиепископ Новгородский в Казанском соборе и сказал по этому случаю прекрасное слово, которое было напечатано. Когда императрица Елизавета вступила на престол, эта речь была запрещена, потому что в ней были черты, которые Елизавете не полюбились.

В день этой церемонии никто не воображал, что союз обоих высочеств будет некогда причиною несчастий как их самих, так и многих других честных людей. Все смотрели на принцессу Анну как на вероятную наследницу престола. Я даже полагаю, что это и не миновало бы ее, если б не воспротивился тому герцог Курляндский. Я скажу об этом подробнее, когда коснусь болезни и смерти императрицы Анны.

По поводу этой свадьбы я скажу несколько слов о роскоши двора и об обыденном образе жизни императрицы.

Говоря о герцоге Курляндском, я сказал, что он был большой охотник до роскоши и великолепия; этого было довольно, чтобы внушить императрице желание сделать свой двор самым блестящим в Европе. Употреблены были на это большие суммы денег, но все-таки желание императрицы не скоро исполнилось. Часто при богатейшем кафтане парик бывал прегадко вычесан; прекрасную штофную материю неискусный портной портил дурным покроем или если туалет был безукоризнен, то экипаж был из рук вон плох: господин в богатом костюме ехал в дрянной карете, которую тащили одры.

Тот же вкус господствовал в убранстве и чистоте русских домов: с одной стороны, обилие золота и серебра, с другой - страшная нечистоплотность. Женские наряды соответствовали мужским; на один изящный женский туалет встречаешь десять безобразно одетых женщин. Впрочем, вообще женский пол России хорошо сложен; есть прекрасные лица, но мало тонких талий.

Это несоответствие одного с другим было почти общее; мало было домов, особенно в первые годы, которые составляли бы исключение; мало-помалу стали подражать тем, у которых было более вкуса. Даже двор и Бирон не сразу успели привести все в тот порядок, ту правильность, которую видишь в других странах; на это понадобились годы; но должно признаться, что наконец все было очень хорошо устроено.

Роскошь была уже преувеличенная и стоила двору огромных денег. Невероятно, сколько через это ушло денег за границу. Придворный, который определял в год только по 2 или по 3 тысячи рублей на свой гардероб, т.е. 10 и 15 тысяч франков, не мог похвастаться щегольством. Здесь кстати было повторить замечание, сделанное одним саксонцем покойному Августу II, королю польскому: что следовало бы расширить городские ворота для впуска дворян, напяливших на себя целые деревни, потому что все особы, имевшие честь служить при дворе, расстраивали свое состояние на наряды, жалованьем нельзя было покрывать эти расходы, оно было недостаточно. Довольно было торговцу мод прожить в Петербурге два года, чтобы составить себе состояние, хотя бы сначала весь его товар был бы взят на кредит.

Обыденная жизнь императрицы была очень правильная. Она всегда была на ногах еще до 8 часов. В 9 она начинала заниматься со своим секретарем и с министрами; обедала в полдень у себя в комнатах только с семейством Бирон. Только в большие торжественные дни она кушала в публике; когда это случалось, она садилась на трон под балдахином, имея около себя обеих царевен, Елизавету, ныне императрицу, и Анну Мекленбургскую. В таких случаях ей прислуживал обер-камергер. Обыкновенно в той же зале накрывался большой стол для первых чинов империи, для придворных дам, духовенства и иностранного посольства.

В последние годы императрица не кушала на публике и иностранные послы не были угощаемы при дворе. В большие праздники им давал обед граф Остерман.

Летом императрица любила гулять пешком; зимою же упражнялась на бильярде. Слегка поужинав, она постоянно ложилась спать в 12 часу.

Большую часть лета двор проводил в загородном дворце, выстроенном Петром I в 7 лье от Петербурга и названном Петергофом. Местность этого дворца самая прелестная, на берегу моря: слева виден Кронштадт и весь флот, напротив - берега Финляндии, а направо - вид на Петербург. При дворце большой сад с великолепными фонтанами; собственно строение неважное, комнаты малы и низки.

Остальное лето императрица проводила в летнем дворце в Петербурге; дом довольно плохой постройки на берегу Невы, при нем большой сад, изрядно содержанный. Принцесса Анна начала было строить новый дом (старый пришел уже в ветхость), но она не успела его кончить. Ныне царствующая императрица уже достроила его.

При дворе играли в большую игру, которая многих обогатила в России, но в то же время многих и разорила. Я видел, как проигрывали до 20000 рублей в один присест за квинтичем или за банком. Императрица не была охотница до игры: если она играла, то не иначе как с целью проиграть. Она тогда держала банк, но только тому позволялось понтировать, кого она называла; выигравший тотчас же получал деньги, но так как игра происходила на марки, то императрица никогда не брала денег от тех, кто ей проигрывал.

Она любила театр и музыку и выписала и то и другое из Италии. Итальянская и немецкая комедии чрезвычайно привились. В 1736 г. поставлена первая опера в Петербурге; она была очень хорошо исполнена, но не так понравилась, как комедия и итальянское интермеццо.

При Петре I, как и в следующие царствования, при дворе сильно пили; не то было при Анне. Она видеть не могла пьяного человека. Одному князю Куракину позволено было пить вволю; но чтобы вообще не совсем потеряли привычку пить, то 29 января (ст. стиля), день восшествия на престол императрицы, было положено праздновать Бахусу, на этой церемонии каждый гость обязан был выпить по большому кубку венгерского вина, став на одно колено перед ее величеством.

Я припоминаю тут другую оригинальную церемонию. Накануне больших праздников придворные особы и гвардейские офицеры имели честь поздравлять императрицу и целовать ей руку, а ее величество подносила каждому из них на большой тарелке по рюмке вина.

К концу 1739 г. императрица дала потешный праздник. Поводом послужил князь Голицын. Несмотря на его сорок лет и на то, что у него сын служил в армии поручиком, его в одно время произвели в пажи и в придворные шуты в наказание за перемену религии. Так как он был вдов, то императрица объявила ему, что он должен вторично жениться: она уже возьмет на себя свадебные расходы. Шут согласился на предложение, выбрал девушку простого звания и требовал от императрицы исполнения обещания. Желая по случаю этой потешной свадьбы показать, сколько различных народов обитают в ее обширных владениях, императрица предписала всем губернаторам выслать в Петербург по нескольку инородцев обоего пола. Когда они приехали, их одели заново на счет двора, каждого в его нарядный костюм. Кабинет-министру Волынскому поручено распорядиться свадьбой. Для празднования ее выбрали зимнее время, а для пущей оригинальности императрица приказала выстроить дом из одного льда. В этом доме были две комнаты; вся утварь в них, даже брачная кровать, была сделана изо льда. Перед домом поставлены четыре маленькие пушки и две мортиры изо льда же. Из пушек сделано несколько выстрелов при заряде в пол-унцию пороху, и они не треснули; метали из мортир маленькие деревянные гранаты: они тоже оставались целы.

В день свадьбы все участвовавшие в церемонии собрались на дворе дома Волынского, распорядителя праздника; отсюда процессия прошла мимо императорского дворца и по главным улицам города. Поезд был очень велик, состоя из 300 человек с лишним. Новобрачные сидели в большой клетке, прикрепленной к спине слона; гости парами ехали в санях, в которые были запряжены разные животные: олени, собаки, волы, козлы, свиньи и т.д. Некоторые ехали верхом на верблюдах. Когда поезд объехал все назначенное пространство, людей повели в манеж герцога Курляндского. Там по этому случаю пол был выложен досками и расставлено несколько обеденных столов. Каждому инородцу подавали его национальное кушанье. После обеда открыли бал, на котором также всякий танцевал под свою музыку и свой народный танец. После обеда новобрачных повезли в ледяной дом и положили в самую холодную постель. К дверям дома приставлен караул, который должен был не выпускать молодых ранее утра.

После этих придворных подробностей перехожу к общим делам.

Глава XIV

Приезд маркиза де ла Шетарди в Петербург. - Меры, принятые по заключении мира. - Посольство графа Огинского. - Генерал Кейт назначен губернатором в Украину. - Казармы, или слободы для помещения войска. - Волынский арестован и казнен. - Ссоры со Швецией. - Поездки фельдмаршала Миниха в Кронштадт, Выбор г и другие города.

1740 г.

После заключения мира между Россией и Портой через посредничество Франции его христианское величество отправил к петербургскому двору в качестве чрезвычайного посла маркиза де ла Шетарди. Он прибыл в Петербург в январе. Со стороны России к версальскому двору был послан в том же дипломатическом звании князь Кантемир, бывший несколько лет перед тем в Англии. Впоследствии мы увидим, какую великую роль играл в России де ла Шетарди в двух различных случаях.

Мир был ратифицирован в Константинополе в январе, а в начале февраля советник миссии г. Неплюев, сын министра, ездившего на конгресс в Немиров, привез ратификацию в Петербург. Императрица лишь только ее получила, разослала курьеров к фельдмаршалам Миниху и Ласи с приглашением приехать ко двору. Они прибыли 24 февраля, а 26-го мир был торжественно объявлен. По этому случаю происходили большие празднества, а в армии значительные производства. Графу Миниху дано звание подполковника гвардии Преображенского полка - пост, на который он давно метил, но долго не получал. Но прошло немного времени, как он, вероятно, заставил герцога Курляндского горько раскаиваться в доставлении ему этого звания, потому что без него ему трудно было бы арестовать Бирона так, как он это исполнил. Принцу Антону-Ульриху тоже дано звание подполковника гвардии Семеновского полка и генерал-поручика армии. Не стану приводить другие примеры производства, ни награды, которыми императрица наделила министров и генералов; довольно сказать, что все это было сделано в чрезвычайных размерах. Герцог Курляндский один уже получил 500000 рублей чистыми деньгами.

В продолжение войны двор увеличил число генералов в армии, так что оно значительно превосходило назначенное по военному уставу Петра I. По заключении мира решились мало-помалу сбавлять лишний комплект. Многие русские старые генералы, желавшие отдыха, получили увольнение; других приставили к гражданским делам.

Императрица еще больше сделала. Вышел указ, которым каждому дворянину, прослужившему 20 лет и бывшему в походах, дозволялось просить увольнения. Едва успели указ этот публиковать, как поступило множество прошений. Половинное число офицеров подали просьбу об отставке, уверяя, что они прослужили более 20 лет. Встречались молодые люди, едва перешедшие за 30-летний возраст, которые требовали увольнения; дело в том, что быв записаны в какой-нибудь полк на 10-м или 12-м году от рождения, они с этого времени и службу свою считали. У многих офицеров не было гроша за душою, и все-таки они предпочитали военной службе жизнь в деревне и обработку полей собственными руками. Такой оборот дела заставил спустя несколько месяцев отменить указ. Мысль была подана графом Минихом. А когда указ отменили, то князь Трубецкой (в то время уже бывший генерал-прокурором в Сенате), тот самый, которого фельдмаршал вывел из ничтожества и поддерживал вопреки всем, несмотря на дурное исполнение им приказаний Миниха во время двух походов, в благодарность за эти благодеяния навлек на своего бывшего покровителя большие неприятности, подвергнув его чувствительным выговорам со стороны кабинета за предложение указа, который, в сущности, клонился только к пользе государства.

Польская республика, с завистью смотревшая на успехи русских в войне с турками и злившаяся на то, что в последние два года армия проходила через ее владения, отправила в Петербург графа Огинского в качестве посла с жалобами на насилия, произведенные русскими войсками на походе, и с требованием за них вознаграждения. Претензии поляков были чрезмерны. Императрица назначила комиссаров, которые на месте исследовали повреждения, но не придали им большой важности, однако жалобы не прекращались, покуда императрица не уплатила несколько сот тысяч рублей.

Я сказал, что в 1738 г. в Польше оставлены были несколько бомб, ядер и других боевых снарядов с повозками, принадлежавшими артиллерии. Императрица предложила этими предметами заплатить часть требуемого от нее, но республика не соглашалась на эту замену. Но так как перевозка их в Украину обошлась бы дороже самих предметов, императрица оставляла их в дар республике, но и на это последовал отказ. Наконец, как ни рассуждали поляки, решено было бросить эти остатки на произвол всякого, кто захотел бы ими воспользоваться.

После смерти князя Барятинского, управлявшего Украиной, определен был на его место генерал Румянцев. Теперь же последнего назначили послом в Константинополь. Искали заменить его честным и бескорыстным человеком по той причине, что Украина чрезвычайно пострадала во все время войны с турками; она четыре года кряду давала зимние квартиры всем русским войскам и все время одна снабжала армию подводами для походных обозов. Все это привело ее в жалостное положение: не только губернаторы, но даже второстепенные чиновники грабили и разоряли народ. Двор решился положить конец всем этим притеснениям и вывести из разорения одну из прекраснейших областей своей обширной империи. Избран был в губернаторы генерал Кейт, возвращавшийся из Франции, где он лечился от ран. Ему ведено было ехать в Глухов в качестве губернатора. Он пробыл тут не более года, но и в это короткое время он покончил больше дел, чем предшественники его в течение десяти лет. Украина отдохнула при его кротком управлении и при введенном им во всех частях порядке. Он начал было вводить между казаками некоторого рода дисциплину, до этого им чуждую, но не успел привести это дело к концу. Его вызвали из Украины по случаю открывавшейся войны со Швецией. При выезде его из Глухова весь народ жалел его, говоря, что не следовало бы двору назначать им этого губернатора, при котором они увидели всю разницу между ним и его предшественниками, а уж если раз дали его, то надобно было его и оставить. Теперь преемники его будут для них тем более нестерпимы, потому что они, украинцы, уже вкусили сладость кроткого управления.

Спустя несколько месяцев императрица одобрила проект, который впоследствии сослужил недобрую услугу принцессе Анне. То была постройка в окрестностях Петербурга казарм или, скорее, слобод для пехотных гвардейских полков, до сих пор размещавшихся по домам обывателей. Отведены были места, и полки так усердно принялись за постройку, что на следующий год они уже могли занять новые дома. Так как в такой казарме полк был весь собран в одном месте, а офицеры, по милости дурной дисциплины, не были обязаны тут жить все в одно время, то этот порядок значительно облегчил предпринятую царевной Елизаветой революцию, окончившуюся для нее так удачно.

В апреле по приказанию двора были арестованы: кабинет-министр Волынский, президент коммерц-коллегии граф Мусин-Пушкин, тайный советник Хрущев, главноуправляющий над строениями Еропкин, тайный секретарь кабинета Эйхлер и еще другой секретарь, по имени Зуда. Волынского обвиняли в разных государственных преступлениях, но величайшее из них было то, что он имел несчастье не понравиться герцогу Курляндскому. Во время наступившей некоторой холодности между императрицей и ее любимцем Волынский подал государыне бумагу, в которой возводил разные обвинения на герцога Курляндского и на других близких к императрице лиц. Он старался выставить герцога в подозрительном свете и склонял императрицу удалить его. Когда государыня помирилась с Бироном, она настолько была слаба, что передала ему бумагу Волынского, содержавшую в себе, впрочем, очень много правды. Прочитав ее, герцог решил погубить своего противника. Волынский имел характер гордый и надменный, часто был неосторожен в речах и даже в поступках, поэтому скоро представился случай, которого искали.

Его судили; нашли, что он слишком часто вольно и непочтительно отзывался об императрице и ее любимце, и приговорили к отсечению сперва руки, потом и головы. Приговор был исполнен. Тайному советнику Хрущеву и Еропкину отсекли головы за то, что они были его друзья и доверенные лица; Мусину-Пушкину отрезали язык; Эйхлера и Зуду высекли кнутом и сослали в Сибирь. Все имущество этих несчастных конфисковано и роздано другим, у которых оно тоже не долго оставалось. Таким-то образом в России не только деньги, но даже земли, дома и всякое добро переходит из рук в руки еще быстрее, нежели в какой-либо другой стране в Европе. Я знаю поместья, которые в продолжение двух лет имели трех владельцев по очереди.

Волынский был умен, но и чрезмерно честолюбив; гордый, тщеславный, неосторожный, он был склонен к интриге и всю жизнь свою слыл за неугомонного человека. Несмотря на эти недостатки, которых он даже не умел скрывать, он достиг высших должностей в государстве. Он начал с военной службы, на которой дослужился до генерал-майора. Отказавшись от военных занятий, он занялся гражданскими делами. Еще при Петре I его посылали в Персию в качестве министра. Он был вторым уполномоченным на Немировском конгрессе, а спустя два года по смерти графа Ягужинского, умершего к концу 1736 г., Волынский получил его должность кабинет-министра. Но здесь он не мог долго удержаться, не рассорившись с графом Остерманом, который в своих сослуживцах терпеть не мог ума. Навлекши на себя еще гнев герцога Курляндского, он не мог кончить иначе как несчастливо.

Граф Бестужев, который, как увидим, играл главнейшую роль в России, заменил Волынского в должности кабинет-министра. Он был приятелем Бирона, а так как Бирону непременно нужно было в кабинете такое лицо, которое было бы вполне предано его интересам, то он и предпочел Бестужева всем, кто мог бы иметь право на это место.

Между петербургским и шведским дворами продолжались мелкие ссоры. Россия не была довольна союзом Швеции с Портой и запретила вывоз хлеба из лифляндских портов. А в Швеции убийство Цинклера продолжало волновать умы. Стокгольмская чернь подняла бунт и пыталась уже разграбить дом русского министра, но дело ограничилось разбитием нескольких окон. Народ кричал, что действует по внушению души Цинклера.

На шведском сейме споры не прекращались. Это собрание разделялось на две партии: одна называлась шляпами и состояла почти из всего дворянства, офицеров и нескольких сенаторов - эта партия требовала войны. Другая, с королем во главе, состояла из лиц известных лет, знакомых с силами России; она желала, чтобы мир продолжался; ее прозвали колпаками. Обе партии были крайне раздражены друг против друга. Граф Бестужев, брат кабинет-министра, нашел довольно людей, которые сообщали ему все самые сокровенные и секретные решения. Все эти сведения он передал своему двору, который сделал необходимые распоряжения для начала войны в случае нужды.

Шведский посланник при петербургском дворе, г. Нолькен, много содействовал тому, что в партии шляп увеличилось желание начать войну, - тем, что в своих донесениях указывал на совершенное расстройство армии после турецких походов; он извещал также, что полки составлены из одних молодых людей, которые едва умеют обращаться со своим оружием, и что во многих полках недоставало одной трети до комплекта (Шведский сенат обвиняли в том, что он отправил к Нолькену обратно его подлинные рапорты с приказанием писать из Петербурга только то, что ему предписано было. - Примеч. авт.).

Однако эти сообщения были совершенно лживы. За исключением полков, вернувшихся из Очакова, где они содержали гарнизон, русская армия была в полном комплекте и едва ли не в лучшем порядке, нежели до войны; а полки, составлявшие армию фельдмаршала Ласи, очень мало потерпели.

Весь этот год прошел в переговорах. Французский король предлагал себя в посредники и желал примирить Швецию с Россией, но враждебное чувство шведов не могло быть успокоено: они хотели войны, а между тем не делали никаких надлежащих приготовлений. Накануне разрыва с такою могущественной державой, какова Россия, шведы располагали в Финляндии только весьма малочисленным войском, так как они вызвали обратно то, которое выслали было туда в 1738 г., а в складах этой провинции находилось только ничтожное количество провианта. Поступая совершенно иначе, Россия приняла все необходимые меры для доброй встречи шведов в случае их нападения. Выборгский гарнизон увеличили несколькими полками, магазины наполнили и занялись приведением флота в надежное состояние.

В июле фельдмаршал Миних в сопровождении наследного Курляндского принца отправился в Кронштадт для обозрения укреплений и для совещания с адмиралами насчет операций, которые могли бы привести в действие флот и галеры в случае разрыва. В кронштадтский гарнизон отрядили 10000 человек пехоты; их употребили на работы над укреплениями и на новой верфи; их же назначено посадить на суда, если бы война была объявлена.

По возвращении из этой поездки Миниху поведено отправиться в Выборг, Кексгольм и Шлиссельбург для обозрения как укреплений в этих городах, так и границ Финляндии. Курляндский наследный принц и в этих поездках сопровождал Миниха. Будучи в Шлиссельбурге, принц, конечно, не мог себе представить, что через несколько месяцев эта крепость послужит тюрьмой для его отца со всем семейством.

Глава XV

Рождение принца Иоанна. - Болезнь императрицы. - Принц Иоанн объявлен великим князем и наследником. - Герцог Курляндский обретает себе регентство. - Кончина императрицы.

1740 г.

24 августа принцесса Анна разрешилась от бремени сыном, который при крещении был назван Иоанном. Это событие чрезвычайно радовало императрицу; тогда же она объявила, что новорожденный будет ее сыном, взяла его от родителей и поместила его в покое подле своего.

До сих пор все шло по желанию императрицы, но наступил и конец ее благополучию. К концу сентября она захворала припадком летучей подагры, из-за чего императрица и в постель не ложилась, а из окружающих никто не беспокоился. Но в несколько дней недуг значительно усилился: кроме подагры, оказалось кровохарканье и обнаружились сильные боли в пояснице; начали опасаться за ее жизнь.

Граф Остерман, пораженный параличом в ногах, уже несколько лет не выходил из комнаты; он принужден был отправиться во дворец в носилках. Сделаны были распоряжения касательно престолонаследия, и принц Иоанн объявлен российским великим князем и наследником престола. 18 октября все стоявшие в Петербурге войска были собраны, и им объявлен сделанный императрицей выбор наследника, после чего все, даже принцесса Анна, цесаревна Елизавета и принц Антон-Ульрих, присягнули, что признают наследника. В распоряжениях о наследстве было еще сказано, что в случае кончины принца Иоанна в малолетстве или бездетным наследовать ему должен второй сын от брака принцессы Анны и принца Антона-Ульриха, и так далее в порядке первородия.

Первая попытка герцога Курляндского удалась: принцесса Анна была исключена из наследства, так как без его интриг она непременно вступила бы на престол. Оставалось теперь учредить регентство и присвоить его себе. Однако он не смел открыто заявить свой замысел; он только сообщил о том барону Менгдену, камергеру императрицы и президенту коммерц-коллегии. В Кабинете и в Сенате пошли такие интриги, что все, что находилось в Петербурге позначительнее, из духовенства, министерства, военного сословия до чина полковника было призвано в Кабинет для подписания адреса герцогу Курляндскому, коим все чины империи просили его принять регентство во время малолетства великого князя до достижения им 17-летнего возраста. Оставалось получить согласие императрицы на этот проект. Семейство Бирона и его креатуры не отходили от государыни, чтобы отнять у принцессы Анны возможность говорить с императрицей наедине. Наконец герцог вынудил у нее подпись на акт регентства, хотя, как уверяют, она и не знала содержания документа.

Болезнь императрицы с каждым днем более усиливалась; эта государыня скончалась 28 октября 1740 г., 46 лет, 8 месяцев и 20 дней от рождения - после десятилетнего славного царствования, в продолжение которого все ее предприятия, как внешние, так и внутренние, имели желанный успех.

Императрица Анна по природе была добра и сострадательна и не любила прибегать к строгости. Но так как у нее любимцем был человек чрезвычайно суровый и жестокий, имевший всю власть в своих руках, то в царствование ее тьма людей впали в несчастье. Многие из них, и даже лица высшего сословия, были сосланы в Сибирь без ведома императрицы.

Часть вторая

Глава I

Иоанн III, император России. - Регент арестовывает многих лиц. - Интриги регента. - Поведение фельдмаршала Миниха. - Герцог Курляндский арестован и т.д. - Новые распоряжения, касающиеся регентства. - Бисмарк и Карл Бирон арестованы. - Размышления по поводу ареста регента. - Награды и повышения.

1740 г.

На следующий день после кончины императрицы Анны Сенат, духовенство и все сколько-нибудь знатные люди Петербурга были созваны в летний дворец (где императрица провела последние месяцы своей жизни). Войска были поставлены под ружье, и герцог Курляндский обнародовал акт, которым он объявлялся регентом империи до тех пор, покуда императору Иоанну III не исполнится семнадцати лет. Все присягнули новому императору на подданство, и в первые дни все шло обычным порядком, но так как герцог был всеми вообще ненавидим, то многие стали вскоре роптать.

Регент, имевший шпионов повсюду, узнал, что о нем отзывались с презрением, что несколько гвардейских офицеров, и преимущественно Семеновского полка, которого принц Антон-Ульрих был подполковником, говорили, что они охотно будут помогать принцу, если он предпримет что-либо против регента. Он узнал также, что принцесса Анна и супруг ее были недовольны тем, что их отстранили от регентства. Это обеспокоило его, и он приказал арестовать и посадить в крепость нескольких офицеров; в числе их находился и адъютант принца по фамилии Грамматин. Генералу Ушакову, президенту Тайной канцелярии, и князю Трубецкому, генерал-прокурору, было поручено допросить их со всею возможною строгостью; некоторых наказали кнутом, чтобы заставить их назвать других лиц, замешанных в этом деле. Во все время этого регентства почти не проходило дня, чтобы не было арестовано несколько человек.

Принцу Антону-Ульриху, бывшему генерал-лейтенантом армии, подполковником гвардии и шефом кирасирского полка, было приказано написать регенту просьбу об увольнении от занимаемых им должностей, но этого было еще недостаточно. Регент велел дать ему совет - не выходить из своей комнаты или по крайней мере не показываться в публике.

Регент имел с царевной Елизаветой частые совещания, продолжавшиеся по нескольку часов; он сказал однажды в присутствии многих лиц, собравшихся у него вечером, что если принцесса Анна будет упрямиться, то ее отправят с ее принцем в Германию и вызовут оттуда герцога Голштейнского, чтобы возвести его на престол.

Герцог Курляндский (давно уже желавший возвести на престол свое потомство) намеревался обвенчать царевну Елизавету со своим старшим сыном и выдать свою дочь за герцога Голштейнского, и я думаю, что если бы ему дали время, то он осуществил бы свой проект вполне счастливо.

Принцесса Анна и супруг ее находились все это время в большой тревоге, но она вскоре прекратилась.

Фельдмаршал Миних, бывший в числе людей, принимавших самое живое участие в том, чтобы предоставить регентство герцогу Курляндскому, вообразил, что лишь только власть будет в руках последнего, он может получить от него все, чего ни пожелает; что герцог будет только носить титул, а власть регента будет принадлежать фельдмаршалу. Он хотел руководить делами со званием генералиссимуса всех сухопутных и морских сил. Все это не могло понравиться регенту, знавшему фельдмаршала слишком хорошо и слишком опасавшегося его для того, чтобы возвести его в такое положение, в котором он мог бы вредить ему; поэтому он не исполнил ни одной из его просьб. Виды фельдмаршала Миниха простирались еще далее при жизни императрицы Анны; когда он вступил с войском в Молдавию, еще до покорения этой страны, он предложил ее величеству сделать его господарем этой провинции, и если бы она осталась за Россией, то он, вероятно, получил бы этот титул. Но вынужденный по заключении мира вернуться в Украину, он задался гораздо более странным намерением. Он просил себе титул герцога Украинского и высказал свое намерение герцогу Курляндскому, подавая ему прошение на имя императрицы.

Выслушав об этом доклад, государыня сказала: “Миних еще очень скромен, я думала, что он просит титул великого князя Московского”. Она не дала другого ответа на это прошение, и о нем не было более речи.

Видя свои надежды обманутыми, фельдмаршал принял другие меры. Он предлагал принцу Антону-Ульриху от имени герцога Курляндского просить об отставке; он же велел своему секретарю написать записку, и так как регент часто поручал ему дела, касавшиеся принцессы и ее супруга, то это доставило ему случай говорить с ними о несправедливостях регента.

Однажды, когда Миних снова объявил принцессе какое-то дурное известие от имени регента, она стала горько жаловаться на все неприятности, которые ей причиняли, прибавляя, что она охотно оставила бы Россию и уехала бы в Германию со своим супругом и сыном, так как ей приходится ожидать одних лишь несчастий, покуда бразды правления будут находиться в руках герцога Курляндского. Фельдмаршал, выжидавший только случая, чтобы открыться ей, отвечал, что ее императорское высочество действительно не может ничего ожидать от регента, что однако ей не следует падать духом и что если она положится на него, то он скоро освободит ее от тиранства герцога Курляндского. Принцесса приняла не колеблясь его предложения, предоставив фельдмаршалу вести все это дело, и было решено, что регента арестуют, как только представится к тому благоприятный случай.

Фельдмаршал продолжал усердно угождать регенту, выказывая к нему большую привязанность и даже доверие, и герцог, со своей стороны, хотя и не доверял графу Миниху, но был чрезвычайно вежлив с ним, часто приглашал его обедать, а по вечерам они беседовали иногда до десяти часов. При разговорах их присутствовали лишь немногие пользовавшиеся доверием лица. Накануне революции, случившейся 18 ноября (7 ноября ст. стиля), фельдмаршал Миних обедал с герцогом, и при прощании герцог попросил его вернуться вечером. Они засиделись долго, беседуя о многих событиях, касавшихся настоящего времени. Герцог был весь вечер озабочен и задумчив. Он часто переменял разговор, как человек рассеянный, и ни с того ни с сего спросил фельдмаршала, не предпринимал ли он во время походов каких-нибудь важных дел ночью. Этот неожиданный вопрос привел фельдмаршала почти в замешательство; он вообразил, что регент догадывается о его намерении; оправившись, однако, как можно скорее, так что регент не мог заметить его волнения, Миних отвечал, что он не помнит, чтобы ему случалось предпринимать что-нибудь необыкновенное ночью, но что его правилом было пользоваться всеми обстоятельствами, когда они кажутся благоприятными.

Они расстались в 11 часов вечера, фельдмаршал с решимостью не откладывать долее своего намерения - погубить регента, а последний твердо решился не доверять никому, отдалить всех, кто мог бы возбудить в нем подозрение, и утвердить все более и более свое полновластие, возведя на престол царевну Елизавету или принца Голштейнского, так как он видел, что иначе ему будет невозможно сохранять свою власть, ибо число недовольных увеличивалось вокруг него с каждым днем. Но так как он не хотел ничего предпринимать до похорон императрицы, то враги его успели предупредить его. фельдмаршал Миних был убежден, что его сошлют первого, поэтому он хотел нанести удар не теряя времени.

Возвратясь из дворца, фельдмаршал сказал своему адъютанту, подполковнику Манштейну, что он будет нужен ему на другой день, рано утром: он послал за ним в два часа пополуночи. Они сели вдвоем в карету и поехали в зимний дворец, куда после смерти императрицы был помещен император и его родители. Фельдмаршал и адъютант его вошли в покои принцессы через ее гардеробную. Он велел разбудить девицу Менгден, статс-даму и любимицу принцессы; поговорив с Минихом, она пошла разбудить их высочества, но принцесса вышла к Миниху одна; поговорив с минуту, фельдмаршал приказал Манштейну призвать к принцессе всех офицеров, стоявших во дворце на карауле; когда они явились, то ее высочество высказала им в немногих словах все неприятности, которые регент делал императору, ей самой и ее супругу, прибавив, что так как ей было невозможно и даже постыдно долее терпеть эти оскорбления, то она решила арестовать его, поручив это дело фельдмаршалу Миниху, и что она надеется, что офицеры будут помогать ему в этом и исполнять его приказания.

Офицеры без малейшего труда повиновались всему тому, чего требовала от них принцесса. Она дала им поцеловать руку и каждого обняла; офицеры спустились с фельдмаршалом вниз и поставили караул под ружье. Граф Миних объявил солдатам, в чем дело. Все громко отвечали, что они готовы идти за ним всюду. Им приказали зарядить ружья; один офицер и 40 солдат были оставлены при знамени, а остальные 80 человек вместе с фельдмаршалом направились к летнему дворцу, где регент еще жил. Шагах в 200 от этого дома отряд остановился; фельдмаршал послал Манштейна к офицерам, стоявшим на карауле у регента, чтобы объявить им намерения принцессы Анны; они были так же сговорчивы, как и прочие, и предложили даже помочь арестовать герцога, если в них окажется нужда. Тогда фельдмаршал приказал тому же подполковнику Манштейну стать с одним офицером во главе отряда в 20 человек, войти во дворец, арестовать герцога и в случае малейшего сопротивления с его стороны убить его без пощады.

Манштейн вошел и во избежание слишком большого шума велел отряду следовать за собою издали; все часовые пропустили его без малейшего сопротивления, так как все солдаты, зная его, полагали, что он мог быть послан к герцогу по какому-нибудь важному делу; таким образом он прошел сад и беспрепятственно дошел до покоев. Не зная однако, в какой комнате спал герцог, он был в большом затруднении, недоумевая куда идти. Чтобы избежать шума и не возбудить никакого подозрения, он не хотел также ни у кого спросить дорогу, хотя встретил несколько слуг, дежуривших в прихожих; после минутного колебания он решил идти дальше по комнатам в надежде, что найдет, наконец, то, чего ищет. Действительно, пройдя еще две комнаты, он очутился перед дверью, запертой на ключ; к счастью для него, она была двустворчатая и слуги забыли задвинуть верхние и нижние задвижки; таким образом, он мог открыть ее без особенного труда. Там он нашел большую кровать, на которой глубоким сном спали герцог и его супруга, не проснувшиеся даже при шуме растворившейся двери.

Манштейн, подойдя к кровати, отдернул занавеси и сказал, что имеет дело до регента; тогда оба они внезапно проснулись и начали кричать изо всей мочи, не сомневаясь, что он явился к ним с недобрым известием. Манштейн очутился с той стороны, где лежала герцогиня, поэтому регент соскочил с кровати, очевидно, с намерением спрятаться под нею, но тот поспешно обежал кровать и бросился на него, сжав его как можно крепче обеими руками до тех пор, пока не явились гвардейцы. Герцог, став, наконец, на ноги и желая освободиться от этих людей, сыпал удары кулаком вправо и влево; солдаты отвечали ему сильными ударами прикладом, снова повалили его на землю, вложили в рот платок, связали ему руки шарфом одного офицера и снесли его голого до гауптвахты, где его накрыли солдатской шинелью и положили в ожидавшую его тут карету фельдмаршала. Рядом с ним посадили офицера и повезли в зимний дворец.

В то время когда солдаты боролись с герцогом, герцогиня соскочила с кровати в одной рубашке и выбежала за ним на улицу, где один из солдат взял ее на руки, спрашивая у Манштейна, что с нею делать. Он приказал отнести ее обратно в ее комнату, но солдат, не желая себя утруждать, сбросил ее на землю, в снег, и ушел. Командир караула нашел ее в этом жалком положении, он велел принести ей ее платье и отвести ее обратно в те покои, которые она всегда занимала.

Лишь только герцог двинулся в путь, как тот же подполковник Манштейн был послан арестовать младшего брата его, Густава Бирона, который находился в Петербурге. Он был подполковником гвардейского Измайловского полка. Это предприятие следовало исполнять почти с большими предосторожностями, нежели первое, так как Бирон пользовался любовью своего полка и у него в доме был караул от полка, состоявший из одного унтер-офицера и 12 солдат. Действительно, часовые вначале сопротивлялись, но их схватили, грозя лишить их жизни при малейшем шуме. После этого Манштейн вошел в спальню Бирона и разбудил его, сказав, что должен переговорить с ним о чрезвычайно важном деле. Подведя его к окну, он объявил, что имеет приказание арестовать его. Бирон хотел открыть окно и начинал кричать, но ему объявили, что герцог арестован и что его убьют при малейшем сопротивлении; между тем вошли солдаты, оставшиеся в соседней комнате, и доказали ему, что ничего не оставалось делать, как повиноваться. Ему подали шубу, посадили его в сани и повезли также во дворец.

В то же время капитан Кенигфельс, один из адъютантов фельдмаршала, догнавший его в то время, когда он возвращался с герцогом, был послан арестовать графа Бестужева. Герцога поместили в офицерскую дежурную комнату, брату его и Бестужеву были отведены отдельные комнаты, где они оставались до четырех часов пополудни, когда герцог с семейством (исключая старшего сына, который был болен и оставался в Петербурге до выздоровления) был отправлен в Шлиссельбургскую крепость, остальных арестантов отослали в места, мало отдаленные от столицы, где они пробыли до окончания следствия.

Лишь только герцог был арестован, как всем находившимся в Петербурге войскам был отдан приказ стать под ружье и собраться вокруг дворца. Принцесса Анна объявила себя великой княгиней России и правительницей империи на время малолетства императора. В то же время она возложила на себя цепь ордена св. Андрея и все снова присягнули на подданство, в каковой присяге была упомянута великая княгиня, чего не было сделано прежде по отношению к регенту. Не было никого, кто бы не выражал своей радости по случаю избавления от тирании Бирона, и с этой минуты всюду водворилось большое спокойствие; на улицах были даже сняты пикеты, расставленные герцогом Курляндским для предупреждения восстаний во время его регентства. Однако нашлись люди, предсказывавшие с самого начала революции, что она не будет последней и что те, кто наиболее потрудились для нее, может быть, падут первыми. Впоследствии оказалось, что слова их были справедливы.

Великая княгиня отдала в тот же день приказание арестовать также генералов Бисмарка и Карла Бирона; первый был близкий родственник герцога, женатый на сестре герцогини, и занимал в Риге должность тамошнего генерал-губернатора. Второй был старшим братом герцога и начальствовал в Москве; он был величайшим врагом брата во время его могущества, но, несмотря на это, разделил его падение.

Герцог Курляндский, подозревавший, как я сказал выше, что против него намерены что-то предпринять, приказал караульным офицерам никого не пропускать во дворец после того, как он удалится в свои покои; часовым было приказано арестовать тех, которые могли прийти, и в случае сопротивления убить на месте того, кто стал бы противиться. В саду, под окнами регента, стоял караул из одного офицера и 40 человек солдат, и вокруг всего дома были расставлены часовые. Несмотря на все эти предосторожности, он не мог избежать своей судьбы.

Я знал очень близко того, кто принимал главным образом участие в этом деле; он признался мне, что не мог понять, как все это могло обойтись так легко, ибо, судя по всем принятым мерам, дело это не должно было удаться: если бы один только часовой закричал, то все было бы проиграно.

Удивительно даже, каким образом граф Миних и его генерал-адъютант были пропущены в зимний дворец, так как по ночам вокруг него расставлялся также караул и часовые, которые не должны были пропускать туда кого бы то ни было. Правда, фельдмаршал избрал для ареста герцога тот день, когда у молодого императора и регента стоял в карауле тот полк, в котором он был подполковником, и его генерал-адъютант был известен каждому солдату в этом полку. Но несмотря на это, если бы один только человек исполнил свой долг, то предприятие фельдмаршала не удалось бы; это-то нерадение гвардейцев, на которое не было обращено внимания при великой княгине, и облегчило тот переворот, который год спустя предприняла царевна Елизавета.

Гораздо легче было бы арестовать герцога среди бела дня, так как он часто посещал принцессу Анну в сопровождении одного только лица. Графу Миниху или даже какому-нибудь другому надежному офицеру стоило только дождаться его в прихожей и объявить его арестованным при выходе от принцессы. Но фельдмаршал, любивший, чтобы все его предприятия совершались с некоторым блеском, избрал самые затруднительные средства.

22 ноября принцесса пожаловала несколько производств и наград. Супруг ее, принц, был объявлен генералиссимусом всех сухопутных и морских сил России. Граф Миних получил пост первого министра. Граф Остерман - не занятую уже много лет должность генерал-адмирала. Князь Черкасский был пожалован в канцлеры; место это не было занято со смерти графа Головкина. Граф Михаил Головкин, сын покойного канцлера, был возведен в вице-канцлеры. Многие другие получили большие награды чистыми деньгами или поместьями; все офицеры и унтер-офицеры, принимавшие участие в аресте герцога, получили повышения (Подполковник Манштейн получил полк и прекрасные поместья, которые отняли у него при восшествии на престол императрицы Елизаветы - Примеч. авт.). Солдатам, стоявшим в карауле, дано денежное вознаграждение.

Глава II

Поведение графа Миниха. - Управление министерством, иностранных дел поручается графу Остерману, а внутренних дел империи - графу Головкину. - Вслед за этим фельдмаршал Миних требует отставки и получает ее.

1740-1741 гг.

Фельдмаршал Миних арестовал герцога Курляндского единственно с целью достигнуть высшей степени счастья; цель его была та же, как и в то время, когда он убеждал герцога сделаться регентом, т.е. он хотел захватить всю власть, дать великой княгине звание правительницы и самому пользоваться сопряженной с этим званием властью, воображая, что никто не посмеет предпринять что-либо против него. Он ошибся.

В тот самый день, когда принцесса Анна объявила себя великою княгиней и правительницей, он получил отказ, сильно его уязвивший, так как на его заявление о надежде быть генералиссимусом принцесса ответила, что эта должность не подобает никому, кроме ее супруга, как отца императора. Тогда Миних хотел еще раз просить титула герцога Украинского и полновластия над этой страною, но сын отговорил его от этого намерения. Наконец, он решился быть первым министром и чрезвычайно оскорбил этим поступком графа Остермана, руководившего до тех пор единолично всеми делами министерства, а так как он никогда не был из числа друзей графа Миниха, то с этой же минуты начал устраивать его погибель.

Чрезмерное честолюбие фельдмаршала послужило графу Остерману удобным поводом для интриг против него. Составляя указ, силою которого принц Антон-Ульрих объявлялся генералиссимусом, Миних включил в него следующие свои собственные слова, что “хотя фельдмаршал граф Миних, в силу великих заслуг, оказанных им государству, мог бы рассчитывать на должность генералиссимуса, тем не менее он отказался от нее в пользу принца Антона-Ульриха, отца императора, довольствуясь местом первого министра”. Граф Остерман не преминул выставить на вид эти выражения и вполне дал почувствовать принцу их высокомерное значение; это возбудило первое недоброжелательство против Миниха, а он со своей стороны много способствовал к поддержанию его своим бестактным обращением с принцем, который все же был отцом его государя.

Первые жалобы принца против Миниха были вызваны по поводу его письменных сношений с ним, так как в России существует известная форма, которую подчиненные обязаны употреблять во всех служебных письменных обращениях к своим начальникам: фельдмаршал вовсе ее не соблюдал и во всех сношениях с генералиссимусом придерживался формы обыкновенных писем. Он не сообщал ему ни одного важного дела, хотя принцесса несколько раз приказывала это, но когда дело шло о мелочах, каковы, например, повышения по службе нижних армейских чинов, тогда граф Миних не пропускал случая сообщить об этом принцу.

Так как принц совещался каждый вечер по нескольку часов с графом Остерманом, то последний уговорил его пожаловаться об этом великой княгине. Он это сделал; Миниху было приказано совещаться во всех делах с генералиссимусом и, обращаясь к нему письменно, употреблять принятую форму. Это было для него жестоким оскорблением. Несколько времени спустя случились новые, еще более важные по последствиям и более горькие для него неприятности.

Граф Остерман, при императрице Анне не выходивший уже несколько лет из своей комнаты, приказывал часто переносить себя к великой княгине и имел с нею несколько совещаний, во время которых намекнул, что первый министр не был знаком с иностранными делами, которыми руководил уже 20 лет он, граф Остерман, и что вследствие этого Миних мог, по неведению, вовлечь двор в такие действия, которые были бы чрезвычайно вредны интересам империи; что он, граф Остерман, с удовольствием сообщил бы ему все это, но что его недуг не дозволял отправиться к нему. Он прибавил еще, что Миних не был знаком и с внутренними делами империи, служа постоянно по военному ведомству. Под влиянием этих часто повторяемых представлений великая княгиня решилась вновь поручить управление иностранными делами Остерману, а ведение внутренних дел империи возложить на графа Головкина; таким образом, графу Миниху с титулом первого министра осталось одно только военное министерство. Это задело его за живое, и он потребовал отставки. Правительница несколько затруднялась исполнить его просьбу, говоря, что не может обходиться без его советов. Граф Миних действительно думал, что ему никогда не дадут отставки; он настаивал на том, что хочет оставить службу, если ему не будут возвращены все его должности в том виде, в каком он занимал их в первые два месяца регентства. Тогда его отблагодарили за службу - как раз в самое то время, когда он воображал, что могущество его утверждается более чем когда-либо.

Это известие как громом поразило его. Однако он опомнился после нескольких минут размышления, принял довольный вид, благодарил великую княгиню за оказанную ему милость и удалился несколько дней спустя в свой дворец на противоположный берег Невы. В должности первого министра он занимал рядом с дворцом тот самый дом, из которого он был принужден выехать по повелению герцога Курляндского. Это был роковой дом для семейства Миниха, так как сын его, поселившийся в нем после отца, был спустя год арестован здесь при восшествии на престол императрицы Елизаветы.

Отставке Миниха много способствовал донос герцога Курляндского, объявившего на следствии, что он “никогда не принял бы регентства, если бы граф Миних не склонял бы его к этому столь убедительно, что хотел даже броситься перед ним на колени, что он, Бирон, советовал великой княгине остерегаться Миниха, как самого опасного человека в империи, и что если ее императорское высочество отказала Миниху в чем-либо, то она не могла почитать себя безопасною на престоле”.

Принцесса, от природы робкая, была в большом затруднении; принц, супруг ее, и граф Остерман воспользовались этим временем, чтобы убедить ее отдалить Миниха. Она с трудом согласилась на это, они же хотели идти еще далее, желая, чтобы Миних был сослан в Сибирь, и им удалось бы сделать это, если бы девица Менгден, любимица великой княгини, не вступилась за него.

Между тем кавалерийский караул был удвоен во дворце, и по улицам днем и ночью часто расхаживал патруль; за фельдмаршалом следовали всюду шпионы, наблюдавшие за малейшим его действием; принц и принцесса, опасаясь ежеминутно нового переворота, не спали на своих обыкновенных кроватях, а проводили каждую ночь в разных комнатах до тех пор, покуда Миних не переехал в свой дворец по ту сторону Невы.

Другое обстоятельство, сильно повредившее фельдмаршалу, было возобновление союзного договора с берлинским двором, весьма невыгодное для венского кабинета, так как этот договор препятствовал движению вспомогательных войск, которые оба эти двора взаимно обязались доставлять друг другу в случае нападения.

Лишь только герцог Курляндский был арестован и король прусский узнал, что вся власть была в руках Миниха, он послал своего адъютанта, майора Винтерфельда (женатого на дочери г-жи Миних от первого ее брака), в Петербург с повелением сделать все возможное, чтобы отвлечь первого министра от венского двора и не щадить ничего для переговоров по этому важному делу. Это удалось ему тем легче, что граф Миних никогда не любил австрийского дома и, по своему чрезмерному тщеславию, был весьма польщен тем доверием, которое оказывал ему король, спрашивая его совета по многим весьма важным делам. В то время в Петербурге не было министра от венгерской королевы, так как маркиз Ботта был отозван за несколько времени до смерти императрицы Анны, что устраняло многие препятствия, и прусский министр, барон Мардефельд, с майором Винтерфельдом сумели искусно воспользоваться временем.

Госпожа Миних получила от короля кольцо, украшенное крупным бриллиантом, ценностью в 6000 рублей. Сын фельдмаршала получил 15000 ефимков чистыми деньгами и право на пользование доходами с майората в Бранденбурге, называемого Бюген. Король Фридрих-Вильгельм подарил его князю Меншикову, затем им владел герцог Курляндский и, наконец, его получил граф Миних. Когда последний был арестован, то его величество король прусский взял майорат обратно и оставил эти земли за собою, с тем чтобы отдать их графам Миних, если бы они когда-либо возвратились из изгнания.

Великая княгиня продолжала выдавать Миниху ежегодную пенсию в 15000 рублей, или 30 немецких гульденов, что вместе с громадными имениями, которыми он владел в разных местах России и Германии, давало ему ежегодный доход в 70000 рублей, или 140000 гульденов.

Кирасирский полк, принадлежавший фельдмаршалу, был отдан графу Левендалю, но носил имя Миниха до самого восшествия на престол императрицы Елизаветы.

Фельдмаршал Миних был удален от двора в марте 1741 г.; перед тем, в декабре, он был болен и все считали его близким к смерти. Великая княгиня сказала однажды, что для Миниха было бы счастьем умереть теперь, так как он окончил бы жизнь в славе и в такое время, когда он находился на высшей ступени, которой может достигнуть частный человек. По этому можно было судить, что двор скоро утешился бы в его потере и что сама великая княгиня завидовала его могуществу.

Глава III

Принц Антон-Ульрих получает титул императорского высочества. - Погребение императрицы Анны. - Процесс Бирона. - Неудавшиеся переговоры маркиза Ботта. - Принц Людвиг Брауншвейгский избран в герцоги Курляндские. - Турецкое посольство. - Персидское посольство. - Аудиенция Шетарди. - Поведение правительницы. - Несогласия между членами Кабинета.

1740-1741 гг.

Несколько дней после переворота великая княгиня издала указ, которым повелевала величать своего супруга, как отца императора, императорским высочеством; несколько времени спустя он был объявлен соправителем.

Приготовления по случаю погребения императрицы Анны могли быть окончены лишь к концу декабря, наконец, когда все было устроено, она была погребена в церкви Петербургской крепости с надлежащим церемониалом и всевозможным великолепием.

Выше мы видели, что герцог Курляндский в самый день ареста был перевезен в Шлиссельбург; комиссия, составленная из ескольких сенаторов, рассмотрела там его дело и приговорила его к смерти. Он был помилован. Правительница Анна с самого начала переворота решила сослать его в Сибирь. Туда был послан инженер наблюдать за постройкой дома, который сооружался нарочно для его заточения. Фельдмаршал Миних набросал карандашом начерно первый его план, совсем не воображая, что делал эту работу для себя. В мае герцог Курляндский был переведен со своим семейством из Шлиссельбурга в свое новое жилище. Несколько месяцев ранее его братья и генерал Бисмарк были отправлены в разные места Сибири.

Маркиз Ботта был отозван из Петербурга за несколько месяцев до смерти императрицы и послан к берлинскому двору; он был снова отправлен в Россию после того, как великая княгиня объявила себя правительницей, и сильно убеждал правительницу помочь венгерской королеве. Но войска не могли двинуться по многим причинам, хотя несколько полков получили уже повеление оставить свои квартиры и направиться к Риге. С одной стороны, чрезвычайный сейм, созванный в Швеции к концу предыдущего года, возбуждал опасение, чтобы он не окончился объявлением войны с Россией. С другой, польский король, готовившийся объявить войну австрийскому дому, велел торжественно протестовать от имени республики против похода войск, которые Россия захотела бы послать в Силезию, и саксонский министр, граф Линар, находившийся в то время в Петербурге, умел слишком хорошо воспользоваться тою благосклонностью, которую он снискал со стороны великой княгини и ее фаворитки, чтобы не противодействовать всему, что могло быть противно интересам его государя. Петербургский двор не преминул возвестить курляндскому сейму, что герцог их арестован, подвергся суду и, уличенный в преступлении - оскорблении величества, - сослан навсегда со всем семейством. Россия в то же время завладела несколькими поместьями, на которые имела притязание. Имения эти были заложены предшественниками Бирона (Петр I сам дал взаймы герцогу Фридриху, супругу императрицы Анны, 500000 рублей под залог нескольких имений, другие были заложены частным лицам, Бирон выкупил их все, императрица подарила ему то, что он был должен России, и подарками, получаемыми им время от времени от этой государыни, он выкупил и остальное - Примеч. авт.). Таким образом, петербургский двор говорил, что он употребил на это русские деньги и отобрал их в казну.

Курляндскому дворянству предложили избрать себе нового герцога, и великая княгиня дала понять ему, что избрав принца Людвига Брауншвейгского, брата ее супруга, оно сделает ей, правительнице, удовольствие и может вперед рассчитывать на покровительство России.

Граф Саксонский (побочный сын польского короля Августа II) имел также большие притязания на Курляндию; он был единогласно избран в герцоги всем дворянством в 1727 г., поэтому он уже в феврале послал в Петербург барона Дискова хлопотать по его делу, но получил отказ, и Дисков вернулся в то время, когда принц Людвиг должен быть прибыть в Митаву.

23 июня собравшееся дворянство приступило к избранию, как вдруг Дисков прервал его торжественным заявлением от имени графа Саксонского. Он прибавил к этому род письменного манифеста, розданного им в числе нескольких экземпляров. Но это не помешало избранию принца Людвига всем дворянством, слишком боявшимся русского могущества для того, чтобы обратить внимание на права графа Саксонского. Однако дело это не могло так окончиться. Польская республика протестовала против этого избрания, совершенного без ее ведома, принц Людвиг не мог получить королевского утверждения, а случившаяся несколько месяцев спустя революция прервала все дело.

В начале июля принц Людвиг прибыл в Петербург, где был принят со всевозможными проявлениями ласки и заботы. Его поместили сначала в летний дворец, и ему прислуживали придворные; несколько времени спустя ему дали помещение в зимнем дворце. Этот принц приобрел разом всеобщее расположение своим ласковым и приветливым обращением со всеми, кто имел честь доступа к нему, и все думали, что курляндцы будут счастливы, имея его государем.

Призвав принца Людвига в Петербург, правительница и министерство имели намерение женить его на царевне Елизавете, лишь только он будет признан герцогом Курляндским. Царевна не соглашалась, но была бы, наконец, вынуждена выйти за него замуж, если бы не приняла других мер.

В июле же прибыл в Петербург турецкий посол. Двор долго отсрочивал его путешествие, чтобы осведомиться, каким образом будет принят в Константинополе русский посол и чтобы действовать, соображаясь с этим. Когда были получены ожидаемые известия, турецкий посол совершил свой въезд в Петербург. Он въехал верхом и был принят с большим почетом. В условиях Белградского мира было упомянуто, что русский посол будет принят в Константинополе с тем же почетом и церемонией, как посол римского императора. Этого еще никогда не бывало. Поэтому и петербургский двор употребил на прием турецкого посольства всевозможные средства, чтобы сделать его блестящим.

Несколько времени спустя в Петербург прибыл также персидский посол; это было, быть может, самое необыкновенное изо всех виденных доселе посольств.

Тамас-Кули-хан после победы над Великим Моголом отправил в начале 1740 г. посла с этим известием к русской императрице во главе свиты, состоявшей из 16000 человек и 20 пушек. Двор был извещен об этом вовремя и выслал войска по направлению к Астрахани, чтобы расположиться лагерем на персидской границе. Когда посол подходил к реке Кизляр, генерал-майор Апраксин, командовавший пятью пехотными и шестью драгунскими полками, послал сказать ему, что так как по пути из Астрахани к Москве приходилось пройти большую пустыню, то не будет возможности доставить ему фураж и съестные припасы для такого количества людей, что поэтому его просят оставить остальных, взяв с собою не более 2 000 человек. Это представление остановило посла; он отправил курьера к своему повелителю, который приказал ему условиться с русскими уполномоченными насчет числа людей, которые должны были сопровождать его ко двору. Он прибыл туда лишь в июле 1741 г. Въезд его, совершившийся также верхом, был из числа самых великолепных и самых необыкновенных. Свита его состояла из 2 000 человек и 14 слонов, которые шах посылал императору и важнейшим русским вельможам; прочие подарки были также весьма ценны. Посол сказал в речи, произнесенной пред правительницей в день аудиенции, что повелитель его пожелал разделить добычу от победы над Моголом со столь добрым союзником, каков император России. Тут было значительное число крупных алмазов и драгоценных камней, которые не были огранены.

Некоторые лица петербургского министерства опасались, что шах Надир, посылая столь многочисленное посольство, имел целью завладеть астраханским царством и сделать еще большие завоевания на случай, если не будут приняты надлежащие меры предосторожности; но настоящей целью, которая покажется сначала слишком не соответствующей первой, было просить для шаха Надира руки ныне царствующей в России царевны Елизаветы; правительница очень желала бы исполнить его просьбу, но нашла этот поступок слишком смелым и поэтому отказала. Посол был близкий родственник и обер-шталмейстер шаха.

Французский посол не имел до сих пор аудиенции. Он хотел вручить свои кредитивные грамоты не иначе как в присутствии самого императора, а в России царские дети показываются народу не иначе как по прошествии года от рождения; это было причиной затруднений с той и с другой стороны; наконец г. де ла Шетарди оставил роль посла и имел частную аудиенцию у великой княгини в покоях императора.

Все в государстве, казалось, было покойно и никто не имел повода жаловаться, так как Россия никогда не управлялась с большею кротостью, как в течение года правления великой княгини. Она любила оказывать милости и была, по-видимому, врагом всякой строгости. Она была бы счастлива, если бы домашнее ее поведение было так же хорошо, как в обществе, и если бы она слушалась советов умных людей, не привязываясь так к своей любимице.

Девица Юлиана фон Менгден получила такое воспитание, какое дается обыкновенно в Лифляндии дочерям помещиков, естественно предназначенным, как и во всякой другой стране, выйти замуж за какого-нибудь доброго дворянина и заниматься хозяйством в его имениях.

Так как в царствование императрицы Анны при дворе желали иметь фрейлинами лифляндок и семейство барона Менгдена (принадлежавшее, впрочем, к числу древнейших в стране) пользовалось большим расположением герцога Курляндского, то три сестры из этой фамилии были вызваны одновременно. Старшая, по имени Доротея, вышла замуж за графа Миниха, сына фельдмаршала; вторая, Юлиана, была той любимицей великой княгини, о которой я только что упоминал и буду еще иметь случай говорить многое; третья, Якобина, последовала вместе с любимицей за великой княгиней в ссылку, четвертая сестра, по имени Аврора, была также при дворе в правление регентши; она вышла впоследствии замуж за графа Лестока и разделила с ним его несчастье.

Легко понять, что девицы эти, мало видевшие людей, не обладали умом, необходимым для ведения дворцовых интриг, поэтому три и не вмешивались в них, но Юлиана, любимица правительницы, матери императора, захотела принимать участие в делах или, лучше сказать, от природы ленивая, она сумела передать этот порок своей повелительнице. Принцесса затягивала самые важные дела, оставалась по нескольку дней в своей комнате, принимая сколь возможно менее лиц, одетая в одной юбке и шушуне, с ночным убором на голове, сделанным из платка. К правительнице допускались одни только друзья и родственники фаворитки или иностранные министры, приглашенные составить партию в карты великой княгине. Такое странное поведение не могло не оскорблять русских сановников. Принц Антон-Ульрих с грустью замечал влияние, которое девица Менгден имела на его супругу. Он делал ей по этому поводу замечания, но это повело только к частым ссорам между ними и дало время царевне Елизавете спокойно провести необходимые интриги для восшествия на престол.

Между их высочествами возникали часто большие несогласия, продолжавшиеся по целым неделям, и фаворитка, вместо того чтобы стараться примирить принца с принцессой, имела неосторожность еще более возбудить великую княгиню против ее супруга, а великая княгиня думала гораздо более о том, как бы пристроить свою любимицу, нежели о прочих делах империи. Она пожелала выдать ее замуж за графа Линара, министра польского короля. Обручение совершилось, и вслед за тем Линар уехал в Саксонию. Он хотел устроить там свои дела, вернуться затем для бракосочетания и должен был поступить в русскую службу в качестве обер-камергера. К счастью для него, он не успел еще вернуться, как на престол вступила императрица Елизавета. Великая княгиня подарила своей фаворитке большие поместья в Лифляндии и дом, принадлежавший Густаву Бирону.

Между членами кабинета не было большего единогласия, как между принцем и принцессой. Граф Остерман, более всего способствовавший удалению Миниха из зависти к власти первого министра, встретил нового соперника в лице графа Головкина, вице-канцлера империи, который не мог видеть без зависти, что принц Антон-Ульрих был привязан к одному только графу Остерману, следовал только его советам и от него одного выслушивал доклады о делах. Для противодействия ему Головкин предался великой княгине и приобрел ее полное доверие. Принцесса поручила исполнение некоторых чрезвычайно важных дел графу Головкину, не сказав о том ни своему супругу, ни графу Остерману. Граф Головкин также первым посоветовал великой княгине объявить себя императрицей, но намерение это (о котором я буду говорить в другом месте) не было выполнено по причине воспоследовавшего переворота.

Глава IV

Приготовления к войне со Швецией. - Генералиссимус делает смотр войскам. - Рождение принцессы Екатерины. - Объявление войны со Швецией. - Замечания о поведении шведов. - Начало неприятельских действий. - Русские вступают в шведскую Финляндию. - Фальшивая тревога. - Дело при Вильманстранде. - Армия возвращается в русскую Финляндию. - Приезд графа Левенгаупта в Финляндию. - Войска вступают на зимние квартиры. - Намерение великой княгини объявить себя императрицею. - Шведская армия снова выступает в поход. - Манифест графа Левенгаупта.

1741 г.

В то время как все это происходило в Петербурге, в Стокгольме продолжался чрезвычайный сейм и полученные оттуда известия говорили только о близком разрыве с Россией. Петербургское министерство долгое время полагало, что Швеция не объявит войны. Франция предложила в минувшем году свое посредничество, и обе стороны приняли его. Поэтому в России льстили себя надеждой, что стокгольмский двор сделает при окончании сейма какие-нибудь предложения, и граф Остерман полагал даже, что в таком случае следует уступить Швеции Кексгольм с его округом, так как уже Петр I согласился уступить этот город с его окрестностями шведам в том случае, если бы они настаивали получить обратно часть завоеванной Финляндии. На этот раз шведы предпочли войну переговорам.

Нолькен, их министр в Петербурге, выехал оттуда в половине июля под предлогом домашних дел, призывавших его в Померанию, где у него были поместья. В это время при дворе было уже известно, что Швеция решилась воевать и что поэтому Нолькен уже более не возвратится. Так как Швеция была разделена на несколько партий, то русскому министру в Стокгольме, графу Бестужеву, было нетрудно узнать все, что происходило на сейме. Он знал все их решения так же хорошо, как если бы был членом тайного комитета.

По известиям, сообщенным им своему двору, великая княгиня призвала в Петербург фельдмаршала Ласи и генерала Кейта; часто собирались военные советы, и было решено сформировать для этого похода несколько корпусов войска. Самый значительный должен был находиться в Финляндии под начальством фельдмаршала Ласи и генерала Кейта и действовать наступательно против Швеции, лишь только будет получено объявление о войне. Второй, под командой принца Гессен-Гомбургского, должен был оставаться в Ингерман-ландии, для лагеря его была назначена Красная Горка, лежащая приблизительно в 6 или 7 милях от Петербурга, для того чтобы препятствовать десантам, которые неприятель попытался бы высадить здесь. Кроме того, было решено собрать еще небольшие корпуса в Лифляндии и Эстляндии, которые должны были все находиться под начальством Левендаля, для прикрытия тамошних берегов, так как русский флот был в таком плохом состоянии, что не мог в этом году выйти из портов.

22 июля начали формировать первый лагерь под начальством генерала Кейта в четырех милях от Петербурга, со стороны Выбор-га, близ деревни, называемой Осиновая Роща; он был составлен из 5 полков пехоты и 3 драгунских и нескольких отдельных гренадерских рот.

26-го числа прибыл туда для осмотра этих войск генералиссимус, сопровождаемый братом своим, принцем Людвигом и фельдмаршалом Ласи. В то время как его императорское высочество был занят маневрами драгун, из Петербурга раздались пушечные выстрелы, возвещавшие благополучное разрешение от бремени великой княгини, родившей дочь, названную Екатериной; получив это известие, принц и вся его свита вернулись в Петербург.

Кейт подошел с командуемым им корпусом за 8 миль от Выборга к деревне, прозванной Мула-Мыза, и так как у этой деревни дороги разделяются и до нее можно дойти вдоль по берегу моря, обойти Выборг и проникнуть в Петербург, то он велел соорудить тут большой окоп. Корпус войск, прибывший к Мула-Мызе 6 августа, остался там до 25-го того же месяца.

24-го, в день рождения императора, Кейт поставил войско под ружье и объявил о войне со Швецией. Войска приняли это известие с большими изъявлениями радости. Генерал произнес короткую речь, обращаясь к каждому батальону отдельно, уговаривал солдат делать свое дело и стараться не только упрочить, но еще и увеличить славу русского оружия.

Прежде нежели я стану продолжать рассказ о действиях русского войска, я изложу, каково было поведение шведов в этом деле. Я уже говорил о партиях, разделявших Швецию, и сказал, что та, которая называла себя партией шляп, хотела войны; что к ней стали готовиться с 1737 г., но вместо того чтобы объявить ее в такое время, когда Россия была занята другим и армии ее были далеко от шведских границ, шведы сидели сложа руки, дав России заключить мир, и начали войну в такое время, когда Россия пользовалась со всех сторон величайшим спокойствием. Все остальные меры шведов были обдуманы не лучше. За день до объявления войны гораздо более сильной державе, нежели Швеция, они имели лишь незначительное число войск в Финляндии, где должны были происходить главные военные действия; там не было магазинов, у них во всем государстве не было достаточно провизии для устройства таких складов, и вследствие этого даже те войска, которые содержатся для охраны Финляндии, не могли быть соединены в один лагерь.

Некоторые доброжелательные лица, заботившиеся о славе своего отечества, высказали эти затруднения перед сеймом, но так как они принадлежали к партии колпаков, то мнения их не были приняты. Однако генерал-лейтенант Будденброк был послан в Финляндию, чтобы осмотреть все на месте. Он, желая только войны, вместо того чтобы сказать правду, представил в своем отчете, что нашел все в очень хорошем состоянии, что войска могли быть собраны немедленно и что в съестных припасах не было недостатка.

С другой стороны, Франция, интересы которой требовали, чтобы Россия не вмешивалась в войну, начатую ею и ее союзниками с австрийским домом, отправила в Швецию значительные суммы денег и убеждала нацию объявить войну. Наконец, партия шляп была уверена, что русское войско должно быть совершенно истощено походами против турок и что все полки состояли из одних новобранцев, поэтому они объявляли всюду, будто одного шведа достаточно, чтобы обратить в бегство десятерых русских, и армии их стоит только показаться, чтобы выйти победительницей. Таким образом, война была объявлена в Стокгольме 9 августа 1741 г.

Сенат принял некоторые меры предосторожности, чтобы известие это дошло в Петербург как можно позднее, с тем чтобы дать время генералу Будденброку сделать еще кое-какие приготовления для сосредоточения войск, а графу Левенгаупту (бывшему маршалом сейма и назначенному главнокомандующим всеми силами, высылаемыми против России) прибыть к армии. Поэтому всем почтовым станциям было запрещено отправлять эстафеты и курьеров. В порты было также послано приказание не выпускать ни одного судна. Одно только курляндское судно, бывшее уже на сандгамском рейде во время объявления войны, успело выйти и доставило это известие в Либаву, откуда его тотчас же сообщили двору, где оно было получено через две недели после объявления войны в Стокгольме. Вслед за тем генерал Кейт получил, как я уже сказал, повеление объявить о войне корпусу, состоявшему под его командой, и направиться к границам.

Швеция выставила несколько причин, побуждавших ее к этой войне. Главными были: убийство Цинклера, запрещение, наложенное Россией на вывоз хлеба из Лифляндии, устранение царевны Елизаветы и герцога Голштейнского от русского престола и власть, которую иностранцы захватили над русской нацией.

Возвращаюсь к военным действиям.

Генерал Кейт двинулся с полками, состоявшими под его командой, на другой же день после объявления войны. 26-го войска прошли по Выборгу и стали лагерем близ Абовского моста. Генерал-майор Икскуль был отряжен с 1000 драгунов, чтобы приблизиться к шведским границам и разведать о неприятеле. Полкам было приказано запастись на 15 дней хлебом из выборгских магазинов. Шесть полков пехоты, стоявшие в этом месте и работавшие над укреплениями, присоединились к корпусу генерала Кейта, равно как и командовавшие ими генерал-лейтенант Стоффельн и генерал-майор Фермор. Генерал-майор Шипов был назначен комендантом города, и ему оставлен обычный гарнизон, а именно 3 полка пехоты.

28-го этот корпус двинулся, приближаясь к границе. Так как полоса земли в этом месте чрезвычайно узка, то войска не могли поместиться в одном лагере; драгуны и часть пехоты расположились близ деревни, называемой Каннаноя, в одной версте от границы, а прочие остановились за полверсты позади.

В ту же ночь шведский унтер-офицер, сопровождаемый барабанщиком и несший с собою письма, подошел к передовому пикету на расстояние пистолетного выстрела, не подав сигнала до тех пор, покуда не подошел к часовым; последние, не имея возможности различать предметы, боясь быть застигнуты врасплох и воображая, что эта была неприятельская партия, выстрелили и убили лошадь унтер-офицера, который поспешно удалился со своим барабанщиком, не отдав писем.

31-го фельдмаршал Ласи прибыл к армии и принял начальство. Перебежчики уведомили, что гарнизон Вильманстранда состоял не более как из 5 или 6 сот человек, что шведы собрали только два корпуса, каждый в 4000 человек; первый, под начальством генерал-майора Врангеля, стоял лагерем в трех, а второй, под командой генерал-лейтенанта Будденброка, в шести шведских милях от Вильманстранда; что прочие войска были на пути, а некоторые полки только что оставили свои квартиры; что часть войск, перевозимых из Швеции, не была еще высажена, так что вся неприятельская армия не могла быть собрана ранее, чем через три недели; что граф Левенгаупт находился еще в Швеции и не мог скоро прибыть к армии. Известия эти были подтверждены несколькими шпионами, которые могли все разведать тем лучше, что были сами выборгские обыватели и имели друзей и родных во всех городах шведской Финляндии.

Фельдмаршал Ласи, желая воспользоваться беспорядочным состоянием неприятеля, решил вступить в шведскую Финляндию и завладеть городом Вильманстрандом. Он собрал полковых командиров и лично дал им приказания.

1 сентября, на рассвете, армия двинулась в путь; повозки и палатки остались в лагере. Солдаты взяли хлеба на пять дней. Два штаб-офицера были откомандированы для начальства над лагерем; от каждого полка осталось три офицера и сто солдат, и от каждой бригады по одному капитану. Нижегородскому полку, который должен был в тот день присоединиться к армии, было также приказано остаться в лагере для охранения багажа. Войско могло двигаться лишь одной колонной, так как в этой стране удобны для езды одни только большие дороги; по обеим сторонам находятся большие леса, болота и скалы. Во всей Финляндии с трудом найдешь равнину, на которой четыре полка могли бы стать лагерем по знаменной линии.

Войско совершило на неприятельской земле переход в две шведские мили, встретив лишь нескольких крестьян, которые убежали в леса, как только завидели русские передовые войска, и принесли в Вильманстранд первое известие о приближении неприятеля. С наступлением ночи войско расположилось в три линии вдоль большой дороги: драгуны возле самого леса с одной стороны дороги, а пехота в две линии сзади их, оставив промежуток не более как шагов в тридцать или сорок. Войска улеглись возле своего оружия.

В одиннадцать часов вечера случилась большая тревога. Полковник Вильбранд, комендант Вильманстранда, узнав о движении русских, отрядил четырех человек, которые, пользуясь темнотой и лесом, должны были подойти к неприятельской армии и сделать рекогносцировку. Один из часовых поставленного в лесу караула, заметив их, выстрелил. Едва раздался выстрел, как несколько полков второй линии поднялись вдруг, схватили оружие и, как бы сговорившись, начали жаркую стрельбу, направленную на первую линию, причем в продолжение получаса не было возможности остановить их; при этом было сделано даже несколько пушечных выстрелов, вследствие чего у полков, стоявших напротив, были убиты и ранены один офицер и семнадцать солдат. Ласи и Кейт подверглись сильной опасности быть убитыми при этой фальшивой тревоге; они разбили маленькие палатки, чтобы спать между обоими линиями, и несколько пуль пробили эти палатки насквозь.

Около 200 драгунских лошадей, ошеломленных огнем, вырвались из пикетов и побежали по большой вильманстрандской дороге. Шведский передовой караул, стоявший в полумиле (шведской) от русских, слыша эту стрельбу и в то же время топот лошадей, вообразил, что это был неприятельский отряд, обратился в бегство и понесся во весь дух в город; лошади следовали за ним так близко, что вбежали в беспорядке вместе со шведским караулом, прежде чем успели поднять мост. Через эту фальшивую тревогу генерал-майор Врангель получил первое известие о приближении русских. Услыхав ночью стрельбу, он вообразил, что на Вильманстранд нападают, тотчас же сообщил об этом генерал-лейтенанту Будденброку и выступил на заре, чтобы подать помощь городу.

2 сентября армия двинулась далее с рассветом; пройдя около одного французского лье, она встретила небольшую речку, которую пришлось перейти; дно ее болотистое, и шведы сломали мост после ночной тревоги. Тут пришлось остановиться на несколько часов, до тех пор покуда мост не был починен, что очень замедлило движение.

Полковник Резанов был отряжен с Киевским драгунским полком для охранения этого прохода, и войско снова двинулось в путь. Около полудня неприятельский отряд во сто человек драгун приблизился к авангарду и не успел отойти назад, как на него напали и взяли одного человека в плен. Около четырех часов пополудни армия подошла к Вильманстранду и расположилась в четверти мили от города, близ небольшой деревни, называемой Армила. Фельдмаршал и генерал Кейт отправились тотчас же смотреть город под прикрытием пехотного батальона и двухсот конных гренадер; они подошли на хороший ружейный выстрел от прикрытого пути. Только что генералы вернулись в лагерь, как было получено известие, что к городу приближался неприятельский корпус в несколько тысяч человек. Фельдмаршал тотчас же приказал всем полкам двинуться вперед и велел расположить их на противолежащих неприятелю высотах. Схватка произошла бы в тот вечер, если бы не помешала темнота. Русские вернулись в свой лагерь близ Армилы, и все войска еще раз провели ночь у своего оружия.

Прежде нежели продолжать, я должен познакомить с городом Вильманстрандом и с положением его окрестностей. Это небольшой городок в хороших четырех немецких милях от русской границы, расположенный на берегу большого озера, прикрывающего его сзади, так что напасть на него можно только спереди, а эта часть укреплена прикрытым путем, сухим рвом с палисадом и валом с штурмфалами; все это сделано из земли и фашин. Хотя город лежит на высоте, однако вокруг него господствуют горы, самая высокая из них находится направо, там, где была ветряная мельница; шведы поставили там большой караул, чтобы не дать русским занять ее; остальная часть местности чрезвычайно неровная: тут везде леса, болота, кустарники, скалы и овраги. К городу чрезвычайно трудно подойти иначе, как по большой дороге. Там и сям попадаются небольшие клочки огороженных и обработанных полей. Всякий согласится, что чрезвычайно трудно действовать с войсками на подобной почве и что небольшой отряд, хорошо умеющий защищаться, легко может победить более сильный корпус, на него нападающий.

На следующий день, 3 сентября, оказалось, что неприятели заняли лагерь между мельничной горой и гласисами. Около десяти часов утра шведский отряд подошел к русской армии для рекогносцировки и тотчас же удалился.

Фельдмаршал не имел еще точных сведений о силе неприятеля; он думал, что оба корпуса Будденброка и Врангеля соединились, чтобы идти на помощь Вильманстранду. Поэтому он рассудил, что трудно будет напасть на них и победить их на той выгодной позиции, которую они заняли. Он отослал ночью тяжелую артиллерию с прикрытием к мосту, где стоял со своим полком Резанов; квартирмейстерам было даже приказано отыскать лагерь позади; когда узнали, что прибыл один только корпус генерал-майора Врангеля и что он мог состоять из 5 или 6 тысяч человек, включая сюда и гарнизон города, тогда фельдмаршал велел созвать всех генералов и полковников, объяснил им положение дела и спросил их мнение. Все голоса единодушно требовали наступления.

В два часа пополудни армия двинулась вперед несколькими колоннами, не имея определенной диспозиции для нападения. Драгуны находились на флангах, но так как те из них, которые были на правом крыле, оказались совершенно ненужными вследствие леса, бывшего более густым, нежели слева, то их отозвали. Два пехотных полка гренадер, состоявшие каждый из десяти рот, под командой полковников Ломана и графа Бальмена шли во главе русской армии.

Неприятель, получив известие, что русские подвигались к нему, стал в боевой порядок на склоне мельничной горы, имея перед центром батарею пушек и опираясь левым флангом на овраг, лежавший на расстоянии ружейного выстрела от городского гласиса. Драгуны шведского правого крыла расположились на небольшой равнине по другую сторону той же горы, близ небольшой деревни.

Русские, прибыв на высоту, лежащую против шведской батареи, поставили на ней две пушки с шестифунтовыми и несколько других с трехфунтовыми ядрами, и действие началось обоюдной канонадой. Шведская артиллерия причинила гренадерам некоторый урон.

Вслед за тем генерал Кейт приказал двум полкам гренадер атаковать неприятельскую батарею, а полкам Ингерманландскому и Астраханскому (которым командовал полковник Манштейн) поддержать их. Так как место было тут чрезвычайно узкое и из леса, находившегося перед русскими, нельзя было выйти иначе как фрунтом только в две роты, приходилось спускаться по крутому оврагу и подыматься на гору в виду неприятеля и под чрезвычайно сильной его пушечной и ружейной пальбой, то эти два полка были приведены в замешательство и отступили. Чтобы не дать бегущим возможность поселить беспорядок в двух полках, следовавших сзади, генерал Кейт приказал полковнику Манштейну взять вправо, выйти из леса и атаковать левое крыло неприятеля, который оставил овраг, к которому он примыкал, и шел вперед. Это приказание было исполнено быстро и так счастливо, что после первого залпа, сделанного в 60 шагах от шведов, последние обратились в бегство и побежали прямо к городу, куда последовали за ними оба полка, до самого гласиса, который они атаковали.

Между тем как это происходило на левом фланге неприятеля, генералы привели прочие войска в порядок и велели атаковать правое крыло шведов, которые, заметив смятение гренадер, спустились с горы, направляясь к ним, и потеряли этим движением все выгоды позиции и преимущество своей батареи. Таким образом, они также скоро были разбиты и гора занята около пяти часов вечера. Неприятельские пушки были обращены на город, и фельдмаршал послал барабанщика требовать его сдачи, но неприятельские солдаты, продолжавшие стрелять с вала, убили его. Русские, взбешенные этим случаем, возобновили приступ с ожесточением и взяли город около 7 часов вечера.

Шведы водрузили белое знамя со стороны ворот в то время, когда русские были уже во рву, но так как комендант в смятении забыл известить все посты, чтобы они прекратили стрельбу, то они продолжали стрелять и дали этим повод взять город приступом.

Большая часть шведов, бывших в этом деле, были убиты или взяты в плен; спастись не удалось и 500 человекам. Полковник Ливен с драгунами преследовал их, но не мог нагнать шведскую кавалерию, а пехота спряталась в лесах и болотах. Генерал-майор Врангель, раненный в руку, 2 полковника, 3 подполковника, 1 майор, 12 капитанов, 1 квартирмейстер, 6 поручиков, 2 полковых лекаря, 8 прапорщиков, 3 лекаря-хирурга, 62 унтер-офицера и 1250 капралов и солдат были взяты в плен. Также было взято 4 штандарта и 12 знамен, 12 пушек, 1 мортира и войсковая касса, в которой не было и 6000 ефимков. Солдаты собрали порядочную добычу в разграбленном городе.

В русской армии были убиты: генерал-майор Икскуль, полковники Ломан и граф Бальмен, 1 майор, 3 капитана, 8 поручиков, 514 унтер-офицеров и солдат. Ранены: генерал-лейтенант Стоффельн, генерал-майор Албрехт, полковники Манштейн и Левашов, 2 подполковника, 3 майора, 17 капитанов, 31 поручик, 15 прапорщиков и 1765 унтер-офицеров и солдат.

Русская армия состояла в день битвы из 9900 человек. Два полка драгун составляли ее кавалерию; пехота состояла из 2 гренадерских полков в 10 рот каждый и 9 полков фузелеров по 8 рот в каждом. Этими войсками командовали генералы: фельдмаршал Ласи, генерал-аншеф Кейт, генерал-лейтенанты: Стоффельн и Бахметев, генерал-майоры: Ливен, Фермер, Албрехт и Икскуль.

Шведы, включая сюда и вильманстрандский гарнизон, имели 5256 человек по списку, полученному генерал-майором Врангелем в тот самый день, когда войска были в деле. Помещаю здесь названия полков и число людей в каждом из них, так как шведы утверждали всегда, что их было всего 3500 человек.

Далекарлийский полк...623

Седерманландский...681

Вестерботнийский...594

Саволакский...876

Тавастгусский...955

Вильбранда...432

Кюменегордский...476

2 драгунских полка из Карелии…506

1 артиллерийский...113

Всего 5 256

Когда подумаешь о выгодах позиции, занимаемой шведами, и о неудобной местности, по которой русские должны были подходить к ним, то становится удивительным, что шведы были разбиты тут, и надобно сознаться, что они много способствовали этому собственной ошибкой, оставив занятую ими выгодную позицию; сопротивление, оказанное ими, было чрезвычайно упорное и послужило к увеличению их потери, так как на поле битвы они оставили более 3300 человек; огонь, весьма сильный с обеих сторон, продолжался более 4 часов.

Это дело погубило генерал-лейтенанта Будденброка, которому отсекли голову два года спустя. Самая главная его вина, за которую его приговорили к смерти, была та, что он не подал помощи Врангелю. Если кто из этих генералов должен был быть наказан, то, без сомнения, Врангель, так как, находясь ближе всего к границе, он не имел в поле ни одного отряда для разъездов и не сделал никаких распоряжений, чтобы следить за движением русских, и не случись этой фальшивой тревоги, Вильманстранд был бы взят в то самое время, когда генерал получил известие о прибытии русских, тогда как если бы он принял хотя малейшую предосторожность, он мог бы быть уведомлен, что русские двинулись к Вильманстранду двенадцать часов ранее, и поэтому успел бы предупредить об этом Будденброка, который в подобном случае пришел бы к нему на помощь, прежде нежели русские успели бы разбить его. Вместо этого он оставил свою позицию и двинулся к Вильманстранду, не дождавшись приказаний своего начальника. Там он дал разбить себя, потерял много людей, был взят в плен и заслужил этим похвалы всей нации.

Будденброк не имел возможности прибыть в Вильманстранд до сражения, так как его лагерь находился в шести шведских милях, что составляет более девяти немецких миль, или 18 французских лье; Врангель, бывший всего в трех милях и двинувшийся 2 сентября на рассвете, мог прибыть в Вильманстранд лишь вечером, к закату солнца, и с истомленными войсками. Поэтому Будденброк, которому приходилось пройти вдвое больше, мог присоединиться к нему лишь вечером в день сражения. Если бы Врангель мог избежать его в тот день, то русская армия наверно отступила бы на следующее утро. Фельдмаршал Ласи никогда не отважился бы напасть на оба соединенные корпуса. Настоящая причина, по которой шведский сенат приговорил Будденброка к отсечению головы и которая не была обнародована, заключалась в том, что он вовлек Швецию в войну своим отчетом, который он представил, когда его посылали в Финляндию обсудить положение дел. Об этом я говорил уже выше.

В следующую за сражением ночь в лагере Будденброка случилось страшное происшествие. Небольшое число спасшихся драгун неслись во весь опор до тех пор, покуда не прибыли к этому лагерю; когда они прискакали ночью к передовому караулу, часовой окликнул их, но ему не отвечали; он выстрелил, и весь караул, бросившись на лошадей, бежал в лагерь; бегущие следовали за ними и привели все в такое смятение, что войска рассеялись, оставив Будденброка и офицеров одних в лагере; им стоило большого труда собрать всех на следующий день к полудню.

Фельдмаршал Ласи ввел вечером два полка пехоты под командой генерал-майора Фермера в Вильманстранд, где нашли более 300 телег, которые шведы заказали для того, чтобы перевезти свои съестные припасы, так как они намеревались застигнуть русских врасплох.

На другой день, 4 сентября, всех раненых и пленных отослали с конвоем драгун в Выборг; город Вильманстранд был совершенно срыт и все жители увезены в Россию.

Окончив эту работу, армия перешла снова границу и заняла прежний лагерь, оставленный ею для похода против неприятеля. В Петербурге были большие празднества по случаю этой победы. Такое хорошее начало предвещало, по-видимому, счастливый успех войны; последствия покажут, что мнение это не было ошибочно, так как это сражение было единственным со стороны шведов и в нем только они оказали мужество во все время этой войны.

Военнопленные были перевезены из Выборга в Петербург, где им оказывали всевозможные любезности. Офицеров угощали при дворе и разместили затем к главнейшим вельможам; каждый был обязан принять в свой дом по одному офицеру и заботиться о нуждах своего гостя. Один ветреник испортил все дело. Граф Вазаборг, подполковник Седерманландского полка, был человек неспокойный и большой болтун; он отзывался несколько раз дурно о русской армии и о самом дворе; как только это узнали, его и всех остальных отправили внутрь страны, где их распределили по городам; если бы не это, то они провели бы все время своего плена в Петербурге. Там остались только: генерал-майор Врангель, которого фельдмаршал Ласи поместил у себя, и один капитан по имени Дидрон, служивший адъютантом при генерале.

Двор не был доволен тем, что фельдмаршал Ласи вернулся с армией: его желание было, чтобы он дошел до Фридрихсгама и разбил по частям не собравшиеся еще шведские войска. Но это не так легко было исполнить, как воображали в Петербурге. Фельдмаршал доказал, что он не мог бы более ничего предпринять, не рискуя потерять весь корпус войск, которым он командовал. Из полков убыло убитыми и ранеными более 2 000 человек; нужны были многочисленные конвои, чтобы отвести пленных, а это еще более ослабляло его. Прочие полки, шедшие на соединение с армией, еще не прибыли, равно как и 3 гвардейских батальона, отряженных из Петербурга, не говоря уже о том, что войскам оставалось хлеба всего на 6 дней. Полковые лошади, которые были нужны для перевозки раненых до Выборга, едва ли могли возвратиться к этому времени; таким образом, двор был вынужден одобрить все, что было сделано. Фельдмаршал возвратился вскоре в Петербург, оставив начальство над армией генералу Кейту.

В остальное время похода война производилась отдельными отрядами; во всех столкновениях русские одерживали верх над шведами; казаки и донские калмыки, присоединившиеся к армии в сентябре, совершили несколько разъездов по неприятельской земле и сожгли множество деревень.

Граф Левенгаупт прибыл в Финляндию в половине сентября, собрал, наконец, шведскую армию и сделал ей смотр; она состояла из 23700 человек. Швеция купила большое количество хлеба в Голландии, Пруссии и Померании, и магазины их были, наконец, так хорошо снабжены, что можно было бы прокормить гораздо более сильную армию, нежели шведская, в течение нескольких лет кряду, но все эти запасы были сожжены или попали в руки русских, как мы это увидим ниже. С той и с другой стороны были сделаны некоторые движения, но значительного ничего не было предпринято.

Русская армия была в походе до 8 ноября, когда генерал Кейт отослал войска на зимние квартиры, получив известие, что неприятельская армия разошлась.

Приблизительно в это время часть министерства посоветовала великой княгине объявить себя императрицею для предупреждения всех неудобств, которые могли быть вызваны смертью малолетнего императора, если бы до тех пор не родились другие принцы, которые могли бы наследовать ему. Сначала хотели издать только указ, которым было бы постановлено, что дочери, которые родились бы от брака принца Антона-Ульриха с великой княгиней, будут также наследовать Российскую империю за неимением лиц мужского пола. Но вице-канцлер граф Головкин и некоторые другие были того мнения, чтобы великая княгиня сама взошла на престол, так как этим она положила бы конец всем прочим умыслам. Предложение это было принято всеми; все было приготовлено к этому провозглашению, которое должно было совершиться 18 декабря, в день рождения великой княгини, но царевна Елизавета разрушила это намерение

Почти в то же самое время умерла шведская королева Ульрика-Элеонора. Кончина ее увеличила смятение и общее несогласие в Швеции и была поэтому одной из причин несчастий, случившихся во время похода 1742 г.

Генерал Кейт прибыл в Петербург к концу ноября, чтобы присутствовать на военном совете, который собирался ежедневно у графа Остермана в присутствии генералиссимуса.

Известия, полученные Кейтом из Выборга, сообщали, что шведская армия собралась, что граф Левенгаупт, не имев возможности сделать что-либо во время похода, предполагал вторгнуться зимою в русскую Финляндию и подвинулся уже к границе, что его главная квартира была в Сеикьерви и что он издал манифест, несколько экземпляров которого были присланы генералу Кейту.

В этом манифесте было сказано, что намерение Швеции вовсе не заключалось в том, чтобы вести войну с русской нацией, но только в том, чтобы освободить ее от притеснения и тирании иностранцев, дать русским свободу избрать себе другого государя, который бы им нравился, и т.д. Манифест этот не произвел бы ни малейшего впечатления, если бы царевна Елизавета не приняла уже тех мер, о которых я буду теперь говорить.

У графа Остермана было решено сделать несколько распоряжений, чтобы предупредить успехи неприятеля; всем полкам приказали быть наготове двинуться. Генерал Кейт выехал 5 декабря (н. ст.) из Петербурга, и в ночь с 5-го на 6 число того же месяца совершилась та великая революция, вследствие которой царевна Елизавета вступила на престол. Я опишу ее здесь сколь можно подробнее как самое необычайное из всех событий, случившихся во время моего пребывания в России.

Глава V

Обстоятельный рассказ о перевороте, совершенном царевной Елизаветой. - Ошибки, сделанные обеими сторонами. - Изданные манифесты. - Портрет принцессы Анны. - Арестованные вельможи подвергаются суду и осуждены. - Портрет графа Миниха. - Портрет графа Миниха, сына фельдмаршала. - Портрет графа Остермана. - Портрет графа Левенвольде.

1741-1742 гг.

Чтобы объяснить хорошенько обстоятельства этой революции, надобно начать выше.

Царевна Елизавета, хотя и не была совсем довольна во все время Царствования императрицы Анны, оставалась, однако, спокойной до тех пор, покуда не состоялось бракосочетание принца Антона-Ульриха с принцессой Анной; тогда она сделала несколько попыток, чтобы образовать свою партию. Все это делалось, однако, в такой тайне, что ничего не обнаружилось при жизни императрицы, но после ее кончины и когда Бирон был арестован, она стала думать об этом серьезнее. Тем не менее первые месяцы после того, как принцесса Анна объявила себя великой княгиней и регентшей, прошли в величайшем согласии между нею и царевной Елизаветой; они посещали друг друга совершенно без церемонии и жили дружно. Это не продолжалось долго; недоброжелатели поселили вскоре раздор между обеими сторонами. Царевна Елизавета сделалась скрытнее, начала посещать великую княгиню только в церемониальные дни или по какому-нибудь случаю, когда ей никак нельзя было избегнуть посещения. К этому присоединилось еще то обстоятельство, что двор хотел принудить ее вступить в брак с принцем Людвигом Брауншвейгским и что ближайшие к ее особе приверженцы сильно убеждали ее освободиться от той зависимости, в которой ее держали.

Ее хирург, Лесток, был в числе приближенных, наиболее горячо убеждавших ее вступить на престол, и маркиз де ла Шетарди, имевший от своего двора приказание возбуждать внутренние волнения в России, чтобы совершенно отвлечь ее от участия в политике остальной Европы, не преминул взяться за это дело со всевозможным старанием. У царевны не было денег, а их понадобилось много для того, чтобы составить партию. Де ла Шетарди снабдил ее таким количеством денег, какого она пожелала. Он имел часто тайные совещания с Лестоком и давал ему хорошие советы, как удачно провести столь важное дело. Затем царевна вступила в переписку со Швецией, и стокгольмский двор предпринял войну, отчасти по соглашению с нею.

В Петербурге царевна начала с того, что подкупила нескольких гвардейцев Преображенского полка. Главным был некто Грюнштейн, из обанкротившегося купца сделавшийся солдатом; он подговорил некоторых других, так что мало-помалу в заговоре оказалось до тридцати гвардейских гренадер.

Граф Остерман, имевший шпионов повсюду, был уведомлен, что царевна Елизавета замышляла что-то против регентства. Лесток, самый ветреный человек в мире и наименее способный сохранить что-либо в тайне, говорил часто в гостиницах при многих лицах, что в Петербурге случатся в скором времени большие перемены. Министр не преминул сообщить все это великой княгине, которая посмеялась над ним и не поверила ничему тому, что он говорил по этому предмету. Наконец известия эти, повторенные несколько раз и сообщенные даже из-за границы, начали несколько беспокоить принцессу Анну. Она поверила, что ей грозила опасность, но не предприняла ровно ничего, чтобы избежать ее, хотя и могла бы сделать это тем легче, что царевна Елизавета дала ей достаточно времени принять свои меры. Царевна твердо решилась вступить на престол, но вместо того чтобы поспешить исполнением, находила постоянно предлог откладывать решительные меры еще на некоторое время. Последним ее решением было не предпринимать ничего до 6 января (по старому стилю), праздника Св. Крещения, когда для всех полков, стоящих в Петербурге, бывает парад на льду реки Невы. Она хотела стать тогда во главе Преображенского полка и обратиться к нему с речью; так как она имела в нем преданных людей, то надеялась, что и другие не замедлят присоединиться к ним, и когда весь этот полк объявит себя на ее стороне, то прочие войска не затруднятся последовать за ним.

Проект этот, разумеется, не удался бы или по крайней мере вызвал бы большое кровопролитие. К счастью для нее, она была вынуждена ускорить это предприятие; многие причины побудили ее принять окончательное решение.

Во-первых, она узнала, что великая княгиня решилась объявить себя императрицей. Все лица, приверженные к царевне Елизавете, советовали ей не дожидаться осуществления этого намерения и представляли, что она встретит тогда больше затруднений и что даже все меры ее могли не удаться.

Во-вторых, по известиям, полученным двором о движении графа Левенгаупта, трем гвардейским батальонам было приказано быть готовыми двинуться к Выборгу для соединения там с армией; многие лица, принимавшие участие в деле царевны, должны были идти с этим отрядом. Они отправились к царевне и сказали ей, что нужно было непременно торопиться исполнением ее замысла, так как лица, наиболее ей преданные, уйдут в поход, а на некоторых других может напасть страх, который заставит их донести обо всем этом деле.

И наконец, неосторожность принцессы Анны, которая говорила Царевне о тайных совещаниях сей последней с де ла Шетарди, главным образом ускорила это дело. 4 декабря, в приемный день при дворе, великая княгиня отвела царевну Елизавету в сторону и сказала ей, что она получила много сведений о ее поведении; что хирург ее имел часто тайные совещания с французским министром и что оба они замышляли опасный заговор против царствующего дома; что великая княгиня не хотела еще верить этому, но что если подобные слухи будут продолжаться, то Лестока арестуют, чтобы заставить его сказать правду.

Царевна прекрасно выдержала этот разговор; она уверяла великую княгиню, что никогда не имела в мыслях предпринять что-либо против нее или против ее сына; что она была слишком религиозна, чтобы нарушить данную ей присягу; что все эти известия сообщены ее врагами, желавшими сделать ее несчастной; что нога Лестока никогда не бывала в доме маркиза де ла Шетарди (это было совершенно верно, так как оба они избирали всегда особое место для своих свиданий), но что тем не менее великая княгиня вольна арестовать Лестока: этим невинность царевны может еще более обнаружиться. Царевна Елизавета много плакала во время этого свидания и так сумела убедить в своей невинности великую княгиню (которая также проливала слезы), что последняя поверила, что царевна ни в чем не была виновна.

Возвратясь к себе, царевна Елизавета тотчас же известила Лестока о своем разговоре с великой княгиней; наперсник ее желал бы в ту же ночь предупредить опасность, грозившую царевне и ему самому, но так как все, принимавшие участие в заговоре, были рассеяны по своим квартирам и их ни о чем не предупредили, то дело было отложено до следующей ночи.

Утром, когда Лесток явился, по обыкновению, к царевне, он подал ей небольшой клочок папки, на которой он нарисовал карандашом царевну Елизавету с царским венцом на голове. На оборотной стороне она была изображена с покрывалом, а возле нее были колеса и виселицы; при этом он сказал: “Ваше императорское высочество должны избрать: быть ли вам императрицею или отправиться на заточение в монастырь и видеть, как ваши слуги погибают в казнях”. Он убеждал ее долее не медлить, и последнее решение было принято на следующую ночь.

Лесток не забыл уведомить об этом всех принадлежавших к их партии. В полночь царевна, сопровождаемая Воронцовым и Лестоком, отправилась в казармы гренадер Преображенского полка; 30 человек этой роты были в заговоре и собрали до 300 унтер-офицеров и солдат. Царевна объявила им в немногих словах свое намерение и требовала их помощи; все согласились жертвовать собою для нее. Первым делом их было арестовать ночевавшего в казармах гренадерского офицера по имени Гревс, шотландца по происхождению; после этого они присягнули царевне на подданство; она приняла над ними начальство и пошла прямо к зимнему дворцу; она вошла, без малейшего сопротивления, с частью сопровождавших ее лиц в комнаты, занимаемые караулом, и объявила офицерам причину своего прихода; они не оказали никакого сопротивления и допустили ее действовать. У всех дверей и у всех выходов были поставлены часовые Лесток и Воронцов вошли с отрядом гренадер в покои великой княгини и арестовали ее с ее супругом, детьми и фавориткой, жившей рядом.

Лишь только это дело было окончено, несколько отрядов было послано арестовать фельдмаршала Миниха, сына его, обер-гофмейстера великой княгини, графа Остермана, графа Головкина, графа Левенвольде, обер-гофмаршала двора, барона Менгдена и некоторых других, менее значительных лиц.

Все арестованные были отведены во дворец царевны. Она послала Лестока к фельдмаршалу Ласи предупредить его о том, что она совершила, и объявить, что ему нечего бояться, и притом приказала немедленно явиться к ней. Сенат и все сколько-нибудь знатные лица империи были также созваны во дворец новой императрицы. На рассвете все войска были собраны около ее дома, где им объявили, что царевна Елизавета вступила на отцовский престол, и привели их к присяге на подданство. Никто не сказал ни слова и все было тихо, как и прежде. В тот же день императрица оставила дворец, в котором она жила до тех пор, и заняла покои в императорском дворце.

Когда совершалась революция герцога Курляндского, все были чрезвычайно рады: на улицах раздавались одни только крики восторга; теперь же было не то: все смотрели грустными и убитыми, каждый боялся за себя или за кого-нибудь из своего семейства, и все начали дышать свободнее только по прошествии нескольких дней.

Все читающие об этом событии не могут не удивиться ужасным ошибкам, сделанным с обеих сторон.

Если бы великая княгиня не была совершенно ослеплена, то дело это не должно было удаться. Я говорил выше, что она получила несколько извещений даже из-за границы; граф Остерман, приказав однажды снести себя к ней, уведомил ее о тайных совещаниях де ла Шетарди с Лестоком; вместо того чтобы отвечать ему на то, что он говорил, она велела ему показать новое платье, заказанное ею для императора.

В тот же вечер, когда она говорила с царевной Елизаветой, маркиз Ботта обратился к ней со следующей речью: “Ваше императорское высочество упустили случай помочь государыне моей, королеве, несмотря на союз обоих дворов, но так как этому уже нельзя пособить, то я надеюсь, что с помощью Божией и других наших союзников мы устроим наши дела. По крайней мере, государыня, позаботьтесь теперь о самой себе. Вы находитесь на краю бездны; ради Бога, спасите себя, императора и вашего супруга”.

Все эти увещания не побудили ее сделать ни малейшего шага, чтобы утвердить за собою престол. Неосторожность ее пошла еще дальше. В вечер, предшествовавший революции, супруг ее сказал ей, что он получил новые сведения о поведении царевны Елизаветы, что он тотчас же прикажет расставить на улицах караулы и решился арестовать Лестока. Великая княгиня не дала ему исполнить этого, ответив, что она считала царевну невинной, что когда она говорила с нею об ее совещаниях с де ла Шетарди, последняя не смутилась, очень много плакала и убедила ее.

Ошибки, сделанные партией царевны Елизаветы, были не менее велики. Лесток говорил во многих местах и в присутствии многих лиц о долженствовавшей случиться в скором времени перемене. Прочие участники заговора были не умнее: все люди простые, мало способные сохранить столь важную тайну. Сама царевна делала некоторые вещи, за которые она была бы (арестована?) в царствование императрицы Анны. Она прогуливалась часто по казармам гвардейцев; простые солдаты становились на запятки ее открытых саней и таким образом разъезжали, разговаривая с нею, по улицам Петербурга. Их приходило каждый день по нескольку в ее дворец, и она старалась казаться популярной во всех случаях. Но Провидение решило, что это дело удастся, поэтому другие по необходимости были ослеплены.

В день революции новая императрица объявила манифестом, что она взошла на отцовский престол, принадлежащий ей как законной наследнице, и что она приказала арестовать похитителей ее власти. Три дня спустя был обнародован другой манифест, который должен был доказать ее неоспоримое право на престол. В нем было сказано, что так как принцесса Анна и супруг ее не имели никакого права на русский престол, то они будут отправлены со всем семейством в Германию. Их отправили из Петербурга со всеми слугами под конвоем гвардейцев, состоявших под командой генерала Салтыкова (бывшего обер-полицмейстером при императрице Анне). Они доехали только до Риги, где их арестовали. Сначала их поместили на несколько месяцев в крепость; затем их перевезли в Дюнамюндский форт и, наконец, вместо того чтобы дозволить им возвратиться в Германию, их привезли обратно в Россию. Место их заточения было часто переменяемо, и великая княгиня умерла в родах в марте 1746 г. Тело ее было перевезено в Петербург и предано земле в монастыре св. Александра Невского.

Неизвестно, где именно содержатся теперь принц Антон-Ульрих и юный император; иные говорят, что отец и сын находятся в одном и том же месте и что молодому принцу дают, по повелению двора, хорошее воспитание; другие утверждают, что царевич Иоанн разлучен со своим отцом и находится в монастыре, где его воспитывают довольно плохо.

По всему, что я сказал о принцессе Анне, будет не трудно определить ее характер. Она была чрезвычайно капризна, вспыльчива, не любила труда, была нерешительна в мелочах, как и в самых важных делах; она очень походила характером на своего отца, герцога Карла-Леопольда Мекленбургского, с тою только разницей, что она не была расположена к жестокости. В год своего регентства она правила с большою кротостью. Она любила делать добро, не умея делать его кстати. Фаворитка ее пользовалась полным доверием и распоряжалась ее образом жизни по своему усмотрению. Министров своих и умных людей она вовсе не слушала; наконец, она не имела ни одного качества, необходимого для управления столь большой империей в смутное время. У нее был всегда грустный и унылый вид, что могло быть следствием тех огорчений, которые она испытала со стороны герцога Курляндского во время царствования императрицы Анны. Впрочем, она была очень хороша собою, прекрасно сложена и стройна; она свободно говорила на нескольких языках.

Что же касается до принца, супруга ее, то он обладает наилучшим сердцем и прекраснейшим характером в мире, соединенными с редким мужеством и неустрашимостью в военном деле, но он чрезмерно робок и застенчив в государственных делах. Он приехал слишком молодым в Россию, где перенес тысячу огорчений со стороны герцога Курляндского, который не любил его и часто обращался с ним весьма жестоко. Эта ненависть герцога происходила от того, что он считал его единственным препятствием к возвышению своего дома, так как, сделавшись герцогом Курляндским, он возымел намерение выдать принцессу Анну за своего старшего сына и возвести этим браком свое потомство на русский престол, но несмотря на свое влияние на императрицу, он никогда не мог убедить ее согласиться на это.

Принц Людвиг Брауншвейгский, бывший еще в Петербурге во время революции и имевший помещение во дворце, был также арестован в своей комнате; спустя несколько часов после того, как императрица велела снять караул, ему назначили другую квартиру в доме, подаренном великой княгиней своей фаворитке, который отстраивался все предыдущее лето и всю осень; отапливать в нем можно было только одну комнату. Принц должен был занять ее и довольствоваться ею; он оставался в Петербурге до марта, и тогда возвратился в Германию.

К нему, как бы для почета, был приставлен караул, но в сущности более для того, чтобы наблюдать за всеми, кто будет приходить к нему. Его посещали одни иностранные министры.

Прежде чем я стану говорить о прочих событиях, случившихся после революции, скажу сначала о том, что касается до арестованных вельмож.

Была назначена комиссия, составленная из нескольких сенаторов и других русских сановников, которые должны были допросить их и произвести над ними суд. Они были обвинены во многих преступлениях. Графа Остермана обвинили, между прочим, в том, что он способствовал своими интригами избранию императрицы Анны и уничтожил завещание императрицы Екатерины и т. д. Графа Миниха обвинили в том, будто он сказал солдатам, арестуя герцога Курляндского, что это делалось с целью возвести на престол царевну Елизавету; тот и другой легко могли бы доказать, что обвинения эти были ложные, но оправдания их не были приняты.

В сущности, преступление всех арестованных лиц состояло в том, что они не понравились новой императрице и слишком хорошо служили императрице Анне. Сверх того, Елизавета обещала тем, которые помогли ей взойти на престол, что она освободит их от притеснения иностранцев, поэтому пришлось осудить тех, кто занимал высшие должности.

Согласно определению, граф Остерман был приговорен к колесованию заживо; фельдмаршал Миних - к четвертованию; графа Головкина, графа Левенвольде и барона Менгдена присудили к отсечению головы. Императрица даровала им всем жизнь; их сослали в разные места Сибири. Граф Остерман получил помилование лишь на эшафоте, когда его голову уже положили на плаху.

Двор издал по этому случаю манифест, где были перечислены все преступления, в которых они обвинялись.

Миних, Остерман и Левенвольде перенесли свое несчастье с твердостью; не то было с другими. Все поместья сосланных, за исключением тех, которые жены их принесли за собою в приданое, были конфискованы в пользу двора, который наградил ими других лиц. Жены осужденных получили позволение поселиться в своих поместьях и не следовать за мужьями в ссылку, но ни одна из них не захотела воспользоваться этою милостью.

Некоторые из этих вельмож играли столь видную роль в свете, что я считаю нужным сказать несколько слов об их хороших и дурных качествах, присовокупив к этому перечень главнейших событий в их жизни.

Граф Миних представлял собою совершенную противоположность хороших и дурных качеств: то он был вежлив и человеколюбив, то груб и жесток; ничего не было ему легче, как завладеть сердцем людей, которые имели с ним дело, но минуту спустя он оскорблял их до того, что они, так сказать, были вынуждены ненавидеть его. В иных случаях он был щедр, в других скуп до невероятия. Это был самый гордый человек в мире, однако он делал иногда низости; гордость была главным его пороком, честолюбие его не имело пределов, и чтобы удовлетворять его, он жертвовал всем. Он ставил выше всего свои собственные выгоды; самыми лучшими для него людьми были те, кто ловко умел льстить ему.

Это был человек с великим гением, один из лучших инженеров своего века, отличный полководец, но нередко слишком отважный в своих предприятиях. Он не знал, что такое невозможность; так как все, что он ни предпринимал самого трудного, ему удавалось, то никакое препятствие не могло устрашить его.

Он не имел способностей для того, чтобы быть министром, однако не упустил ни одного случая, чтобы попасть в члены министерства, и это было причиной его несчастья. Чтобы выведать у него самые тайные дела, стоило только рассердить его противоречием.

Он родом из Ольденбурга, происходит из хорошей дворянской фамилии; отец его, дав ему хорошее образование, определил его в 1700 г. капитаном пехоты в гессенскую службу. Он совершил с гессенскими войсками все походы во Фландрию и Италию во время войны за [испанское] наследство до сражения при Денене, когда он был взят в плен. Король шведский Фридрих I, которого он был несколько лет адъютантом, всегда дорожил им. По заключении мира с Францией, в 1713 г., он поступил на службу к польскому королю Августу II с чином полковника, получил несколько лет спустя чин генерал-майора и начальствовал над польской гвардией. Король, ценя его достоинства, очень любил его, но граф Флеминг, не желавший делить расположение своего государя с кем бы то ни было, стал ревновать его и до того преследовал, что он был вынужден выйти в отставку в 1718 г. Он намеревался поступить в шведскую службу, но так как король Карл XII был убит в Норвегии, то он вступил на службу в России. Он заслужил вскоре расположение Петра I, которое он и сохранил до кончины этого государя.

В царствование Екатерины и Петра II он перенес много огорчений от князя Меншикова, не любившего его; падение этого любимца поправило его дела.

Привыкнув всю жизнь к труду, он не может оставаться праздным и в ссылке: он написал и представил Сенату несколько проектов касательно улучшения провинций России и забавляется обучением геометрии и инженерной науке нескольких детей, которых ему поручили. Губернаторы сибирских городов боятся его так, как если бы он был генерал-губернатором края. Узнав о каком-нибудь злоупотреблении их, он тотчас же пишет им, грозя донести о том двору, и т.п. В заключение о нем можно сказать, по правде, что в нем нет ничего мелочного: хорошие и дурные его качества одинаково велики.

Единственный сын его разделил его опалу; комиссия употребляла всевозможные усилия, чтобы найти за ним какой-нибудь проступок, достойный наказания, но это не удалось им, он был оправдан своими судьями, однако ему все-таки не хотели предоставить полную свободу; в приговоре было сказано, что так как он знал, что принцесса Анна намеревалась объявить себя императрицею, то он должен возвратить орден св. Александра Невского, что лифляндские поместья его будут обменены на другие в России; впрочем, и это было изменено: двор назначил ему ежегодную пенсию в 1200 рублей, и ему было приказано поселиться в Вологде, городе, отстоящем от Москвы приблизительно на 80 французских лье, где поселилось несколько голландских купцов.

Он не имел блистательных качеств своего отца, но наследовал многие его хорошие свойства, не получив ни одного из дурных. Он имеет ровный и основательный ум, чрезвычайно честен и обладает всеми способностями, необходимыми для того, чтобы блистать в министерстве. Он и получил бы там должность, если бы продлилось правление принцессы Анны. Он начал службу в качестве секретаря и кавалера посольства при конгрессе в Суассоне; возвратившись в Петербург, он получил при дворе место камер-юнкера императрицы; несколько лет спустя был пожалован в камергеры, и когда великая княгиня приняла звание императрицы, то назначила его обер-гофмейстером своего двора.

Граф Остерман был, бесспорно, одним из величайших министров своего времени. Он знал основательно интересы всех европейских дворов, был очень понятлив, умен, чрезвычайно трудолюбив, весьма ловок и неподкупной честности: он не принял никогда ни малейшего подарка от иностранных дворов иначе как по приказанию своего правительства. С другой стороны, он был чрезвычайно недоверчив, заходя в подозрениях часто слишком далеко. Он не мог терпеть никого ни выше себя, ни равного себе, разве когда это лицо было гораздо ниже его по уму. Никогда товарищи его по кабинету не были довольны им, он хотел руководить всеми делами, а прочие должны были разделять его мнение и подписывать.

Своей политикой и своими притворными, случавшимися кстати болезнями он удержался в продолжение шести различных царствований. Он говорил так странно, что немногие могли похвастать, что понимают его хорошо; после двухчасовых бесед, которые он часто имел с иностранными министрами, последние, выходя из его кабинета, так же мало знали, на что он решился, как в ту минуту, когда они туда входили. Все, что он говорил и писал, можно было понимать двояким образом. Он был до крайности скрытен, никогда не смотрел никому в лицо и часто был тронут до слез, если считал их нужными.

Домашний образ жизни его был чрезвычайно странен: он был еще неопрятнее русских и поляков; комнаты его были очень плохо меблированы, а слуги одеты обыкновенно как нищие. Серебряная посуда, которую он употреблял ежедневно, была до того грязна, что походила на свинцовую, и кушанья подавались хорошие только в дни торжественных обедов. Одежда его в последние годы, когда он выходил из кабинета только к столу, была до того грязна, что возбуждала отвращение.

Он был родом из Вестфалии, сын пастора, прибыл в Россию около 1704 г. и начал службу на галерах в чине мичмана; несколько времени спустя он был произведен в лейтенанты, и адмирал Крейц взял его к себе в качестве секретаря.

Петр I, находясь однажды на адмиральском корабле, хотел отправить несколько депеш и спросил Крейца, нет ли у него какого-нибудь надежного человека, который мог бы написать их. Адмирал представил ему Остермана, который так хорошо изучил русский язык, что говорил на нем, как на своем природном. Император, заметив его ум, взял Остермана к себе, сделав его своим частным секретарем и доверенным лицом. Он употреблял его в самых важных делах и возвысил его в несколько лет до первых должностей империи; в 1723 г., после падения барона Шафирова, он был назначен вице-канцлером и сохранил это звание до той революции, когда герцог Курляндский был арестован, а Остерман назначен генерал-адмиралом.

Петр I женил его на русской из семейства Стрешневых, одной из первых фамилий в государстве; она принесла ему богатое приданое, но была одно из самых злых созданий, существовавших на земле. Он имел от нее двух сыновей и дочь. Сыновья, бывшие при принцессе Анне капитанами гвардии (что давало им чин подполковников армии), были переведены капитанами в пехотные полки, а дочь через несколько времени после опалы отца вышла замуж за подполковника артиллерии Толстого.

Граф Левенвольде был лифляндец, происходивший от одной из первых фамилий этого края. Он поступил камер-юнкером на службу к императрице Екатерине еще при жизни Петра I, после смерти императора был пожалован в камергеры; так как он был молод, хорош собою и статен, то императрица была неограниченно благосклонна к нему. Императрица Анна назначила его обер-гофмаршалом и инспектором доходов по соляной части. За ним не знали никаких качеств, кроме хороших. Он был создан для занимаемого им места, имел кроткий нрав, был чрезвычайно вежлив и располагал к себе всем своим приветливым обращением. В царствование Анны он не вмешивался ни в какое дело, прямо не касавшееся его должности, и был бы счастлив, если бы так держал себя и во время правительницы, но он был увлечен против своей воли. Принцесса спрашивала его о многих предметах, о которых он был вынужден высказать свое мнение, и так как он подал также мнение, чтобы великая княгиня объявила себя императрицею, то он разделил ее падение и окончит, по всей вероятности, жизнь в изгнании. Главным недостатком его была страсть к игре; это разорило его, так как он проигрывал часто очень большие суммы в один вечер.

Я не скажу ничего об остальных несчастных; они были слишком мало известны остальному миру.

Глава VI

Награды. - Краткая история графов Разумовского, Бестужева, Воронцова, Лестока и принца Гессен-Гомбургского. - Перемирие со Швецией. - Притязания шведов. - Императрица возвращает множество ссыльных. - Приезд герцога Голштейнского в Петербург. - Двор отправляется в Москву. - Предположения о том, что Россия вступит в тесный союз с Францией. - Приезд графа Саксонского в Москву. - Елизавета отменяет все, сделанное во время регентства. - Уничтожение Кабинета. - Бунт в Петербурге.

1741-1742 гг.

По восшествии на престол императрица прежде всего озаботилась награждением тех, которые помогли ей совершить революцию. Она начала со своего любимца Разумовского, который был объявлен камергером несколько месяцев спустя, при ее короновании. Она возвела его в должность обер-егермейстера, пожаловала ему графское достоинство и голубую ленту. Воронцов, два брата Шуваловы и Балк, бывшие камер-юнкерами царевны, также были пожалованы в камергеры. Она наградила Лестока чином действительного тайного советника и званием первого лейб-медика двора с президентством медицинской коллегии. Вся гренадерская рота Преображенского полка получила дворянское достоинство и офицерские чины, рядовым гренадерам пожалован чин поручика, капралам - майора, каптенармусам и фурьерам - подполковников и унтер-офицерам - полковников армии. Рота была названа лейб-компанией, ее величество объявила себя капитаном ее, принца Гессен-Гомбургского назначила штабс-капитаном, Разумовского и Воронцова - поручиками с чином генерал-лейтенантов, а Шуваловых - подпоручиками с генерал-майорским чином; Грюнштейн определен адъютантом этого корпуса со званием бригадира, он удержался не долго; привыкши быть простым солдатом, он не мог перенести большего благополучия, наделал всевозможных грубостей, не оказывал должного почтения императрице и ее фавориту, был под конец наказан кнутом и сослан в поместья, которые императрица подарила ему при его возвышении.

Рота эта творила всевозможные бесчинства в первые месяцы пребывания двора в Петербурге. Господа поручики посещали самые грязные кабаки, напивались допьяна и валялись на улицах в грязи. Они входили в дома самых знатных лиц с угрозами, требуя денег, и без церемонии брали то, что приходилось им по вкусу; не было возможности удержать в порядке этих людей, которые, привыкнув всю жизнь повиноваться палке, не могли так скоро свыкнуться с более благородным обращением. Чтобы исправить их, нужно было время; не знаю, удалось ли это; негодяи были исключены из этого корпуса и определены офицерами в армейские полки, где было много вакансий.

Было еще довольно других повышений и роздано много голубых лент, но так как малое число фамилий этих господ пользуются известностью, то я умалчиваю о них. Скажу только несколько слов о Разумовском, Бестужеве, Воронцове, Лестоке и принце Гессен-Гомбургском, игравших некоторое время очень видную роль при петербургском дворе.

Приехав в Петербург, граф Разумовский не мог и представить себе, что он достигнет такого счастья. Он - сын крестьянина украинского города Изюма; родители поместили его в школу; там заметили, что он имел хороший голос, и так как, по русскому обряду, во всех церквах есть хор, поющий за обедней, то Разумовский был принят в него с другими молодыми людьми его лет; армейский полковник по имени Вишневский, заметив его приятную наружность, соединенную с прекрасным голосом, взял его к себе в услужение; привезя его в Петербург, он рекомендовал обер-гофмаршалу графу Левенвольде, который определил его придворным певчим в императорскую капеллу; он служил при дворе несколько лет. Царевна Елизавета заметила его там и выпросила у Левенвольде, который уволил его из капеллы. Когда он поступил на службу к царевне, она поручила ему управление одним из своих поместий и сделала его своим любимым слугой. Вступив на престол, она возвела его в одну из главнейших должностей империи и, сделавшись с годами набожной, тайно обвенчалась с ним по совету духовенства, задобренного Разумовским.

Бестужев, русский по рождению, происходит от хорошей и древней фамилии; поступив на службу, он был определен камер-юнкером к герцогине Курляндской (впоследствии императрица Анна); несколько лет спустя его отправили в качестве резидента в Гамбург, на место, которое до него занимал его отец; после этого он служил в звании министра при разных дворах и, наконец, при копенгагенском. Состоя при герцогине, он завел большую дружбу с Бироном, который впоследствии позаботился о его счастье. После падения Волынского он был сделан кабинет-министром; при революции, свергшей герцога Курляндского, он был арестован; он оправдался и был выпущен на свободу, не получив, однако, должности; императрица Елизавета, вступив на престол, дала ему должность вице-канцлера на место графа Головкина, и после смерти князя Черкасского она возвела его в звание канцлера. У него нет недостатка в уме, он знает дела по долгому навыку и очень трудолюбив, но в то же время надменен, корыстолюбив, скуп, развратен, до невероятности лжив, жесток и никогда не прощает, если ему покажется, что кто-нибудь провинился перед ним в самой малости.

Вот человек, который управляет Россией уже 11 лет как властитель-деспот; императрица, чрезвычайно ленивая, очень довольна, что нашелся кто-нибудь, желающий заняться делами империи; к тому же она составила себе такое высокое понятие о его способностях, что, по ее мнению, невозможно найти кого-нибудь, кто мог бы заменить его. Впрочем, у него много врагов, которые не пропускают ни одного случая, чтобы очернить его в глазах этой государыни. Им это не удалось еще до сих пор, хотя он уже не раз пошатнулся на своем месте; быть может, они найдут, наконец, благоприятную минуту.

Воронцов происходит также от русской хорошей дворянской фамилии. Он поступил камер-юнкером на службу к царевне Елизавете. Незадолго до революции он женился на графине Скавронской, двоюродной сестре царевны, служившей при ней статс-дамой. При короновании императрицы он был пожалован в графы; это человек весьма честный, но чрезвычайно ограниченного ума, без особенного образования и еще менее того научившийся впоследствии; он не имел никогда случая заниматься политическими делами, однако после смерти князя Черкасского был назначен вице-канцлером. Время решит, сумеет ли он удержаться в этой должности, так как он уже несколько лет в ссоре с канцлером.

Лесток родился в Ганновере от семейства французских выходцев. Он служил несколько лет при царевне в качестве хирурга и приобрел ее доверие задолго до того времени, когда она сделала его своим орудием при революции. Все это дело лежало на нем; он исполнил его, как я уже сказал выше, чрезвычайно ветрено и неосторожно, но весьма удачно. Лишь только царевна объявила себя государыней, он стал умолять ее наградить его деньгами и позволить ему удалиться из империи. Императрица не хотела согласиться на это, говоря, что она никогда не может достаточно вознаградить услуг, Лестоком ей оказанных. “Он доказывал, что возвышение его навлечет ему несомненно много врагов, что ему могут повредить перед ее величеством и что все это кончится ссылкой”. Императрица отвечала самыми горячими уверениями насчет того, что она знала слишком хорошо его привязанность и его усердие и что поэтому она никогда не поверит ни малейшему обвинению против него. Лесток этому поверил, остался при своей должности и убедил императора Карла VII дать ему титул имперского графа.

Вначале он хотел заведовать только медицинской частью, но так как императрица говорила с ним часто о самых важных делах, то это понравилось ему и он захотел высказывать свое мнение обо всем; он старался даже поступить в Верховный совет в качестве действительного тайного советника, но это ему не удалось. Бестужев сделался вскоре его заклятым врагом, чему Лесток много способствовал своею ветреностью и своею постоянною привязанностью к Франции и ее союзникам. Великий канцлер употреблял всевозможные усилия, чтобы удалить его от двора; это не удавалось ему в продолжение нескольких лет. Наконец, когда Лесток вывел его из терпения, относясь о нем при всяком случае дурно, говоря ему дерзости в лицо, не стесняясь в выражениях даже в присутствии императрицы, канцлер в 1748 г. получил от ее величества приказание арестовать его. Процесс его вели с грехом пополам, и хотя его не могли обвинить ни в каком преступлении, однако едва ли когда-нибудь его освободят. В самый день своего ареста он имел еще длинное объяснение с императрицею. Она снова уверяла его в своем расположении и своем покровительстве, но несколько часов спустя граф Апраксин, генерал-аншеф и генерал-адъютант императрицы, явился объявить ему арест.

Принц Людвиг Гессен-Гомбургский, равно как и младший брат его, поступили в русскую службу в 1724 г. в чине полковников; младший умер (?) лет от роду. Призвав его в Россию, Петр I имел намерение женить его на царевне Елизавете; смерть императора остановила этот брак, а после о нем и не думали. Говорили много хорошего о том, который умер первым, но того же самого нельзя сказать о втором. Он не имел ни образования, ни хороших манер, не умел вести себя, не отличался умом, был необыкновенно сварлив; большой трус и способен на всякие низости; несмотря на эти недостатки, он подвигался по службе вперед. Он дошел до чина генерал-лейтенанта в царствование Екатерины и Петра II; в 1734 г. он получил должность главного начальника артиллерии и исполнял ее довольно плохо, так что сильно запутал все артиллерийские дела. После похода 1737 г. он не получил назначения в войне против Порты; при начале шведской войны ему было дано командование войсками, стоявшими близ Красной Горки, так как все были уверены, что тут нечего будет делать. Вступив на престол, императрица пожаловала его в генерал-фельдмаршалы. Он был первые месяцы в большой милости; это не могло продолжаться долго. Его скоро оценили по достоинству, и ему было так же плохо, как и в предыдущее царствование. Его не употребляли на войне и презирали при дворе, где в насмешку называли его фельдмаршалом комедиантов. Не ладя ни с кем, он захотел отправиться в Гомбург, чтобы жить в собственном своем владении, и умер в Берлине в декабре 1745 г.

После такого длинного отступления пора вернуться к прерванному рассказу.

Императрица, желавшая начать свое царствование заключением мира со Швецией, освободила в самый день восшествия своего на престол шведского капитана Дидрона, бывшего военнопленным в Петербурге. Она отправила его к графу Левенгаупту с извещением о ее восшествии на престол и с поручением объявить, что ее величество охотно пойдет на примирение со Швецией. Маркиз де ла Шетарди писал в то же время шведскому генералу, и было заключено перемирие до 1 марта, с тем чтобы до этого срока упрочить мир. Шведы, воображавшие, что они своею диверсией много способствовали возведению императрицы на престол, объявили большие претензии в надежде получить не менее всей Финляндии с городом Выборгом, но императрица ни за что не соглашалась уступить клочка земли из областей, завоеванных ее отцом. Она предложила вознаградить Швецию и уплатить ее убытки деньгами, от чего стокгольмский двор отказался; таким образом, едва окончилось перемирие, как война возобновилась.

Императрица возвратила из Сибири множество сосланных семейств, большинство которых были отправлены туда в царствование императрицы Екатерины. Всем им были возвращены их должности, которые они занимали до своего заточения.

Было сосчитано, что с тех пор как императрица Анна вступила на престол, было отослано в Сибирь более 20000 человек. В числе их было 5 000, местожительство которых осталось навсегда неизвестным и о которых нельзя было получить ни малейшего известия. Так как ее величество возвратила всех тех, кого удалось найти, то не проходило дня, чтобы при дворе не появлялись какие-нибудь новые лица, прожившие по нескольку лет кряду в самых ужасных темницах.

В числе их был и Шубин. Он служил сначала рядовым, а затем унтер-офицером гвардии Преображенского полка. Наружность его понравилась царевне Елизавете, и она оказывала ему величайшие милости. Императрица Анна велела арестовать его и отправить в Сибирь без дальних церемоний. Елизавета тотчас же по вступлении на престол вспомнила о своем прежнем любимце и осведомилась о нем. В Сибирь был послан за ним нарочный курьер, и с трудом могли там отыскать его. Если кто-нибудь отправляется в ссылку без особого манифеста, в котором упомянуто место его заточения, то он переменяет фамилию точно так, как в испанской инквизиции; иногда двор отдает приказание об этой перемене, не предупредив тайную канцелярию, вследствие чего потом бывает трудно отыскать ссыльных.

Когда Шубин возвратился ко двору, императрица пожаловала ему большие поместья, произвела его в генерал-майоры и майоры гвардии. Заключение до того лишило его сил, что он не мог долго исполнять те немногие обязанности, которые возлагала на него служба. Он попросил отставки и благоразумно удалился в свои поместья.

Герцог Курляндский был также возвращен со всеми теми, кто разделил его опалу, и фельдмаршал Миних был отослан на жительство в том самом доме, в котором герцог жил в Пелыме, месте его заключения в Сибири. Императрица поместила герцога в Ярославле, где обходятся с ним очень хорошо; ему дозволено охотиться на 8 французских лье в окрестностях. Он принимает там гостей и может свободно писать своим друзьям. Старший брат его просил отставки, получил ее и удалился в Курляндию, где и умер в своих поместьях. Густав Бирон должен был снова поступить на службу, но умер в Петербурге, прежде чем получил должность. Генерал Бисмарк был послан в Украину, где ему было поручено начальствование над войсками.

В январе прибыл в Петербург герцог Голштейнский. Императрица вызвала его тотчас же по вступлении на престол. Она была очень рада видеть своего племянника и преемника; несколько месяцев спустя принц отрекся от протестантской религии в московской соборной церкви и принял греко-восточную веру. Он был объявлен великим князем и законным наследником империи; все по этому случаю дали новую присягу.

Около конца февраля двор отправился в Москву для коронования императрицы: оно совершилось 25 апреля. По этому случаю были большие празднества и очень много производств. Де ла Шетарди, между прочим, получил андреевскую ленту и через несколько месяцев после того возвратился во Францию, осыпанный подарками.

В начале этого царствования все полагали, что императрица не преминет вступить в тесный союз с Францией; все, по-видимому, клонилось к тому, маркиз де ла Шетарди, по приказанию своего двора, помогал царевне Елизавете деньгами и советами, что много способствовало успеху революции. Ее величество имела весьма основательные причины быть недовольной дворами венским и лондонским; министры их разгадали ее намерения и несколько раз предостерегали правительницу; даже после того, как Елизавета вступила на престол, оба эти двора приказывали своим министрам устроить новый переворот.

Маркиз де ла Шетарди, пока оставался в России, был в величайшей милости; не проходило дня, чтобы он не имел весьма продолжительных совещаний с императрицей; тем не менее скоро все изменилось. Первым к тому шагом были чрезмерные претензии Швеции; Франция поддерживала их сколько могла; остальное довершил граф Бестужев, лишь только уехал де ла Шетарди. Тогда Бестужеву открылся простор; он стал стараться о примирении своего двора с Австрией и ее союзниками и имел в том полный успех. Г. д'Аллион, преемник де ла Шетарди, не сумел тому воспрепятствовать, и английский двор так обласкал канцлера, что все затруднения были устранены.

Вскоре после прибытия двора в Москву приехал туда граф Саксонский; он отправился из Франции с целью ходатайствовать о герцогстве Курляндском. Выше сего изъяснил я и претензии его на это герцогство, но так как русский двор извлекает наибольшую часть своих доходов из этой области, завладев множеством поместий, которые он постарается удержать как можно долее, то намерение графа Саксонского не удалось и он вернулся, не исполнив ничего.

Я забыл сказать выше, что императрица отменила все, сделанное во время регентства: даже те лица, которые были повышены, должны были отказаться от должностей, на которые назначила их великая княгиня; все поместья, пожалованные ею, были конфискованы. Несколько времени спустя императрица утвердила этих лиц в их прежних должностях, но поместья и пенсии были возвращены только немногим.

Кабинет, учрежденный императрицею Анной, был также уничтожен; ее величество возвратила Сенату ту власть, какую он имел при Петре I. Все дела решаются там в последней инстанции и согласно учреждению этого императора. Ее величество должна часто присутствовать в нем лично. Это судилище имело некогда власть наказывать смертной казнью, но Елизавета, дав обет никого не осуждать к смерти в продолжение своего царствования, предоставила себе утверждение приговоров. Таковая ее воля была гласной и сильно увеличила необузданность народа.

Выше было сказано, что императрица обещала всем, помогавшим ей при революции, что она освободит русскую нацию от притеснения ее иноземцами. Она сдержала свое слово, но господа члены лейб-компании нашли, что этого недостаточно. Они подали прошение, в котором изъявляли желание, чтобы все иноземцы, находившиеся в русской службе, были убиты или по крайней мере высланы. Императрица, не имея возможности согласиться на столь ужасное предложение, старалась умиротворить этих людей и объявила даже, что берет всех этих иноземцев под свое особое покровительство, однако после отъезда двора в Москву между народом в Петербурге распространился слух, что войскам, находившимся в этой столице, будет дозволено убивать и грабить всех иноземцев. Солдаты гвардии, в особенности двух старых, самых дерзких и своевольных полков империи, совершили множество беспорядков; нападали на улицах на попадавшихся им жителей и грабили их; в первый день Пасхи дело зашло еще дальше. Один гвардейский солдат завел на улице спор с гренадером одного из полевых полков, стоявших на квартирах в Петербурге; от слов они дошли до драки; мимо проходил офицер того полка, в котором числился гренадер; к несчастью, это был немец, он хотел разнять их и оттолкнул гвардейца; тот закричал сначала, что его обижали, и позвал своих товарищей, находившихся поблизости; в ту же минуту около них столпилось множество гвардейских солдат; офицер, не имея возможности сопротивляться один целой толпе, ушел в соседний дом, где были собравшись несколько офицеров из иноземцев, не знавших ничего о происходившем на улице; толпа последовала за ним и выломала двери (которые загородили, как только можно было сделать наскоро); они напали на офицеров, которые, чувствуя себя не в силах сопротивляться этим бешеным людям, удалялись из комнаты в комнату до чердаков; их преследовали всюду, некоторым удалось убежать по крышам; другие были настигнуты и избиты; более всего досталось адъютанту фельдмаршала Ласи по имени Сотрон и капитану Брауну; несколько дней думали, что они умрут от ран. Наконец это смятение было прекращено посланными туда гвардейцами; самых буйных арестовали, фельдмаршал известил двор об этом беспорядке, но виновные были наказаны довольно слабо, а это до такой степени увеличило дерзость гвардейцев, что несколько времени спустя они затеяли восстание в самом лагере, как мы это увидим ниже.

Чтобы предупредить новые беспорядки, фельдмаршал Ласи велел расставить на всех улицах пикеты полевых войск и днем и ночью рассылал частые патрули; тем не менее все в Петербурге находились в большом страхе; никто не считал себя безопасным в своем Доме, не решались также ходить по вечерам и на улицах поодиночке, и никогда еще все так не заботились, чтобы двери были на запоре днем и ночью. Не подлежит сомнению, что без хороших распоряжений, принятых фельдмаршалом Ласи, беспорядки случались бы чаще.

Глава VII

В Финляндии возобновляются неприятельские действия. - Манифест, распространенный в Финляндии. - Распоряжения шведов. - Русская армия собирается близ Выбор га. - Состояние русского флота. - Бунт гвардейцев в лагере. - Начало военных действий. - Шведский полковник Лагеркранц посылается в Москву для переговоров о мире. - Укрепления Мендолакса покинуты. - Армия приближается к Фридрихсгаму. - Фридрихсгам оставлен. - Переход через Кюмень. - Приказ от двора. - Капитуляция шведской армии. - Что случилось замечательного при дворе в 1742 г. - Герцог Голштейнский избран наследником Швеции. - Приготовления к миру. - Граф Левендаль оставляет Россию. - Кейт требует отставки, но получает ее лишь четыре года спустя.

1742 г.

1 марта возобновились неприятельские действия между русскими и шведами; чрезвычайно суровое в этом климате время года не дозволяло вести войну только отдельными отрядами: триста гусаров, подкрепленные тремястами пехотинцев, вступили в неприятельскую страну и разорили множество деревень, после чего они удалились.

Граф Ласи, желавший начать кампанию как можно раньше, послал войскам приказание собраться около Выборга к концу апреля, но дурная погода и холод продолжались до половины мая, и кавалерия не могла выступить до конца этого месяца по недостатку травы.

Между тем петербургский двор велел распространить в Финляндии манифест, которым финляндцев убеждали отделиться от Швеции. Манифест этот, произведший большое впечатление на значительную часть финляндцев, был причиною того, что на них смотрели недоверчиво в шведской армии во время похода.

Шведская армия не могла выступить в поход по тем же причинам, как и русская, но кроме того, граф Левенгаупт сделал очень большие ошибки. Лишь только было заключено перемирие, он отослал полки на зимние квартиры, в места, отдаленные от границы, оставив в Фридрихсгаме и окрестностях его не более чем от 4 до 5 тысяч человек, тогда как значительная часть русской армии имела свои квартиры у самых границ. Левенгаупт был так уверен, что мир будет заключен, что не позаботился сделать многие распоряжения, необходимые для следующего похода.

Он узнал в начале марта, что несколько русских полков получили приказание выступить, и вторжение гусаров привело его к предположению, что русская армия начнет свои действия до конца зимы. Тогда он сжег магазин, устроенный им близ деревни, называемой Кваренби, по сию сторону от Фридрихсгама, и послал войскам приказание собраться близ этого города, заставляя их делать усиленные переходы, что очень утомило войска и привело их в плохое состояние для следующего похода. Он отослал их затем на их прежние квартиры, где большая часть их стояла еще спокойно в то время, когда русские начали свои действия.

Русская армия собралась под Выборгом в конце мая, фельдмаршал Ласи отправился туда и сделал смотр войскам. Они состояли из 3 полков кирасир - всего 1640 человек, отряда конногвардейцев в 300 человек, 6 драгунских полков - всего 4200 человек, 3 гусарских полков - всего 1686 человек и 2500 казаков. Пехота состояла из 3 пеших гвардейских батальонов и 23 батальонов полевых полков; в каждом батальоне было приблизительно 500 человек. На 43 галерах было отправлено 10000 человек, так что вся русская армия могла простираться до 35 или 36 тысяч человек.

Генералы, командовавшие под начальством фельдмаршала Ласи, были: генерал-аншефы Левашов - на галерах, Кейт и Левендаль - в сухопутном войске; генерал-лейтенант Брилли - на галерах; Стоффельн, граф Салтыков и принц Голштейн-Бекский - в сухопутном войске; генерал-майоры Братке, Ливен, Брюс, Ведель, граф Ласи, Броун, Лопухин и Чернцов - в сухопутном войске; Караулов и Киндерманн - на галерах. Генерал-майор Томилов командовал артиллерией.

Русский флот не выходил из портов в предыдущую кампанию; в этом году хотели ввести его в дело. Адмиралтейство получило приказание отправить в море столько судов, сколько возможно; ему удалось вооружить 12 линейных кораблей и несколько фрегатов. Командование ими получил вице-адмирал Мишуков. Он не сделал многого или, лучше сказать, не сделал ровно ничего, так как он не посмел ничего предпринять против шведского флота, хотя сей последний был далеко не так многочислен и хотя Мишукову неоднократно были даны приказания напасть на него.

Война против турок унесла старых матросов и лучших офицеров русского флота; недоставало людей, чтобы укомплектовать экипажи судов, и императрица была вынуждена преобразовать один пехотный полк, чтобы поместить солдат во флот; хотя эти новые матросы едва были годны для морской службы, однако из них извлекли некоторую пользу, смешав их со старыми моряками на военных судах.

Так как и в этом году опасались, чтобы шведы не высадили десанта в Лифляндии, то там оставили несколько полков пехоты под начальством генерал-майора Бутлера, чтобы охранять берега близ Ревеля.

Я говорил выше о бунте гвардейцев при начале похода; это случилось следующим образом.

В то время как армия стояла лагерем под Выборгом, шведы послали унтер-офицера и барабанщика с письмами к фельдмаршалу Ласи. Ливен, бывший дежурным генерал-майором, находился на передовых постах в то время, когда они прибыли, и так как фельдмаршал был в городе, то Ливен велел провести их в свою палатку, взял от них письма и лично доставил их фельдмаршалу. Ливен, будучи в то же время подполковником конной гвардии, имел свою квартиру сзади этого полка, так что несколько пеших гвардейцев, стоявших в лагере поблизости, видели, как он возвратился со шведами. Они сообщили тотчас же своим товарищам, что иноземцы составляли заговор против государства, получали от неприятелей послания и письма, что в палатке генерала Ливена были спрятаны шведы, что не следует терпеть начальствования иноземных офицеров, их следует убить всех разом и начать с Ливена. В самое короткое время собралось от 300 до 400 гвардейских солдат и унтер-офицеров Преображенского и Семеновского полков; они отправились прямо в палатку Ливена; не найдя его там, вошли в его канцелярию, куда поместили шведов, схватили их и адъютанта генерала и обошлись с ними чрезвычайно грубо; караул генерала вздумал противиться этому буйству, но с ним поступили не лучше, как со шведами, адъютантом и прислугой. Офицеры сбежались, чтобы прекратить беспорядок, но солдаты не оказали им никакого уважения; им отвечали только, что “нужно убить всех иноземных офицеров, находящихся в армии; после этого будут повиноваться офицерам своей нации”; ни один из офицеров этих отрядов не хотел подойти к ним: одни от страху быть побитыми, другие - чтобы не помешать им исполнить то, чего сами они давно желали.

Между тем прибыл генерал Кейт, которого известили о беспорядке; он вошел не колеблясь в середину этой мятежной толпы, схватил сам одного из бунтовщиков, велел позвать священника, чтобы исповедать его, говоря, что намерен расстрелять его на месте; потом приказал своим адъютантам и вестовым арестовать некоторых других. Едва произнес он эти слова со столь обычной ему твердостью, как все сборище рассеялось: каждый побежал спрятаться в свою палатку. Кейт приказал вызвать полки вперед лагеря, арестовать всех отсутствующих и начать следствие над теми, которые присутствовали при возмущении. В этом деле не были замешаны ни конногвардейцы, ни полевые полки; сии последние взялись за оружие, чтобы усмирить силой дерзость пеших гвардейских полков в случае, если бы их не удалось успокоить. Без спасительной решимости, оказанной Кейтом, восстание это пошло бы очень далеко; никто из русских офицеров не стал бы противиться бешенству солдат. Зачинщики мятежа были все арестованы; двор назначил комиссию для рассмотрения этого дела; президентом ее был генерал Румянцев. Зачинщику, который был унтер-офицером гвардии, отрубили кисть правой руки и сослали его в Сибирь, других наказали кнутом и отправили той же дорогой.

До некоторой степени можно извинить эту сильную ненависть русского дворянства к иноземцам, так как оно было вынуждено указами Петра I не только изменить большую часть своих старинных привычек, но в царствование Анны все главнейшие должности были отданы иноземцам, которые распоряжались всем по своему усмотрению, и весьма многие из них слишком тяжко давали почувствовать русским власть, бывшую в их руках; они обращались очень высокомерно и с пренебрежением даже с членами самых именитых фамилий. К этому еще нужно прибавить обещание, данное императрицею при вступлении на престол, что она освободит Россию от иноземной зависимости; по понятиям гвардейцев, это обещание она исполнила не вполне.

18 июня фельдмаршал Ласи двинулся в поход с армией, направляясь вдоль морского берега, чтобы иметь свободное сообщение с галерами, которые везли большую часть продовольствия для армии.

Генерал-майор Ведель был отряжен с 600 драгунами, 1000 гусарами и большею частью казаков по верхней вильманстрандской дороге, чтобы встревожить неприятеля с этой стороны; он имел приказание дойти до 6 лье от Фридрихсгама.

Русская армия соблюдала следующий порядок при переходах, совершенных ею во время этой кампании: когда она была вдалеке от неприятеля, во главе ее шла легкая кавалерия, за нею кирасиры и половина драгун, потом следовала артиллерия, а после нее пехота; другая половина драгун составляла арьергард, но всякий раз как фельдмаршал предполагал, что может завязаться дело, он ставил впереди всей колонны часть пехоты; так как местность в Финляндии чрезвычайна стеснена, то войска принуждены всегда проходить очень узким фронтом и могут двигаться лишь одной колонной; для езды удобна одна только большая дорога, по обеим сторонам находятся только скалы, леса и болота. В лесах нет ни одной местности, настолько обширной, чтобы войско могло расположиться лагерем все вместе, поэтому четыре пехотных полка и драгун арьергарда ставили всегда в отдельный лагерь в одной или в двух верстах от большого лагеря.

Левенгаупт, не собравший еще шведской армии, был в большом затруднении, когда узнал, что русские выступили в поход. Он послал полковника Лагеркранца к фельдмаршалу для переговоров о мире, но так как граф Ласи не имел на этот счет инструкций от двора, то он послал Лагеркранца в Москву и продолжал подвигаться к неприятелю.

24 июня русское войско вступило в шведскую Финляндию; в ней пограничные деревни были сожжены зимою казаками, чтобы отнять у шведских войск возможность там продовольствоваться и устраивать свои квартиры; жители убежали внутрь страны, так что все было пусто.

Генерал Ведель отправил в лагерь нескольких пленных, от которых узнали, что неприятели трудились с большим усердием над окопом близ деревни Мендолакс, лежащей в 4 лье по сию сторону от Фридрихсгама, что армия не собралась еще окончательно, но что полки получили неоднократные приказания идти со всевозможной скоростью, чтобы достигнуть лагеря, занятого по ту сторону Фридрихсгама, что армия их состояла из 4 кавалерийских, 3 драгунских и 19 пехотных полков и что войска много пострадали зимою от переходов, которые их заставляли делать, и т. п.

Русская армия продолжала свой путь до 30 июня (не имея других известий о неприятеле); она шла по самой лесистой стране и самым худшим дорогам в мире; были такие места, что 2000 человек в хорошем окопе и за завалами могли бы преградить путь целой армии.

30-го числа русская армия стояла лагерем на реке Вериоки, мост через которую разрушили шведы. Русские поспешно принялись за работу, чтобы выстроить новый мост. Шведский перебежчик явился в лагерь и известил, что граф Левенгаупт прибыл в Мендолакс с целью ускорить работы своим присутствием, тем более что вся неприятельская армия должна была собраться тут и защищать этот проход против русских. Так как шпионы подтвердили это известие, то фельдмаршал приказал оставить тяжелый обоз на реке Вериоки с 800 человек регулярных войск и 200 казаков под начальством генерал-майора Киндерманна для прикрытия его. Больных посадили на галиоты, которые везли съестные припасы для армии, и отправили их в Выборг; войскам было приказано взять с собою сухарей на десять дней. Мост был окончен, и так как вся армия перешла его 1 июля, то фельдмаршал усилил сухопутное войско двумя гренадерскими полками и 3 000 солдат, взятыми им с галер вместе с генералом Левашовым.

Генерал Ведель возвратился в лагерь со своим отрядом: он встретил один только небольшой неприятельский отряд, из которого при этой встрече было убито 30 человек и взято 14 пленными.

2-го числа Ведель был снова откомандирован для наблюдения за передвижениями неприятелей. Через шпионов узнали, что в Мендолакс прибыло лишь около 4000 шведов, но что галеры их стояли на якоре вправо от окопа; неприятель мог взять оттуда людей и подкрепить ими тех, которые стерегли окоп. Получив это известие, Ласи приказал генерал-лейтенанту Брилли двинуться с частью его галер и принудить неприятельские суда оставить свой пост.

31-го русская армия подвинулась до Раваиоки, деревни, лежащей в 3 лье от окопа.

5-го шведский отряд, состоявший из 300 пехотинцев и 50 драгун, вышел из окопа с намерением схватить передовой русский отряд, но гусары, спешившись, напали на шведов с такою живостью, что принудили их вернуться, оставив 1 офицера и 15 рядовых, убитых на месте, и 10 других, взятых у них русскими в плен. У русских было убито всего два гусара и четверо ранено.

Когда русская армия была в полумиле от окопа, фельдмаршал отправился с генералами осмотреть его. Окоп нашли очень сильным как по положению, так и по завалам, там устроенным. Стали расспрашивать провожатых, не было ли средств обойти его; они объяснили, что это было бы невозможно, так как правая сторона окопа упиралась в море, а левая - в большое озеро, вдававшееся глубоко в чрезвычайно густой лес, раскинутый на болотистой и непроходимой почве. Осмотрев все это, фельдмаршал Ласи решил, однако, напасть на окоп. Укрепление было прикрыто спереди глубоким, чрезвычайно крутым обрывом, как бы высеченным в скале; дно этого оврага имело около 100 шагов ширины; там протекал небольшой ручеек; почва была болотистая и покрыта густым лесом, все деревья были срублены и опущены в болото, таким способом они образовывали завал, через который не было почти возможности пройти. Чтобы дойти до окопа, имевшего 2500 сажен фронтальной линии, должно было проходить через лес, заслонявший все на расстоянии менее оружейного выстрела от окопа. Хотели повести атаку с разных сторон, но нашли только две дороги: большую близ правого крыла неприятелей и тропинку влево от них.

Генерал Левашов во главе шести пехотных и двух драгунских полков пошел по тропинке. Фельдмаршал с остальной армией двинулся по большой дороге. Движение генерала Левашева очень замедлилось тем, что тропинка была чрезвычайно узка, и поэтому пришлось останавливаться каждую минуту, чтобы сделать ее шире и рубить по обеим сторонам деревья для того, чтобы провезти пушки. Фельдмаршал послал снова осмотреть окоп одного офицера, который донес, что он подошел к самому укреплению, но не видел никого. В то же самое время генерал Левашев известил, что несколько гусаров его корпуса вошли в самый окоп и нашли его оставленным. Несколько летучих отрядов были отряжены в погоню за неприятелем, но не могли его настигнуть; шведы ушли ночью и прибыли во Фридрихсгам прежде, чем бегство их сделалось известным. Русская армия прошла через окоп и заняла лагерь, оставленный неприятелем.

Чем более осматривали эти укрепления, тем удивительнее становилось, что шведы их оставили; окоп был найден чрезвычайно сильным как по положению, так и по произведенным в нем работам; все были того мнения, что если бы шведы заняли его отрядом в 7 000 человек с 20 пушками, для которых они уже выстроили батареи и платформы, то было бы чрезвычайно трудно, чтобы не сказать невозможно, взять его силой. Русские потеряли бы добрую часть своей пехоты и, вероятно, были бы принуждены отказаться от своего намерения. Несколько гренадер были посланы, чтобы сделать примерный приступ с передней стороны окопа; им нужно было более часа, чтобы достигнуть вершины бруствера. Не то было бы, если бы их встретил порядочный пушечный и ружейный огонь.

6-го числа фельдмаршал Ласи и генералы отправились осматривать Фридрихсгам. Город этот лежит на возвышенности, имея с одной стороны море, с другой - большое озеро, пространство между ними было укреплено; укрепления были сделаны из земли и фашин и содержались довольно плохо, но город нельзя совершенно окружить по причине озера, имеющего около пяти лье в окружности; гарнизон имел свободное сообщение с армией, стоявшей лагерем по другую сторону, и мог быть сменен каждый раз, как это сочли бы нужным. Осада его показалась трудной всем генералам; самая почва как будто препятствовала этому, так как тут находятся одни только скалы, которые весьма затрудняют открытие траншей. Сверх того, было не легко найти там место для лагеря по причине болот и чрезвычайно густого леса. Все эти трудности не устрашили фельдмаршала - он решил атаковать город.

Неприятели подвели 3 галеры к левому флангу русских, опиравшемуся в море; они производили сильную пальбу из пушек, но русские отвечали так же живо и повредили одну галеру, тогда они удалились.

7-го армия подошла к Фридрихсгаму; занимаемый ею лагерь до того был неровен и наполнен скалами, что не было места, где бы можно выстроить полк в боевой порядок: часть драгун была даже принуждена расположиться так близко к неприятельским укреплениям, что находилась от них не более как на расстоянии пушечного выстрела.

Фельдмаршал Ласи, осмотрев еще раз городские укрепления, поручил ведение осады графу Левендалю. У армии не было тяжелой артиллерии; за нею было послано в Выборг несколько галер. Полкам было приказано делать фашины, и артиллерия приготовляла доски для платформ и т.п. Работы эти подвигались быстро, так как страна изобилует лесом.

Было решено открыть траншею в ночь с 9-го на 10 число; граф Левендаль осмотрел высоту, где он хотел поместить первую батарею. Наконец уже сделаны были все распоряжения для начала осады, когда шведы расстроили этот план, оставив город. В одиннадцать часов вечера его увидели в огне. Сначала думали, что, быть может, комендант велел сжечь предместья; послали разузнать нескольких гусар, которые донесли, что пожар был в самом городе и что неприятель удалился; уходя, шведы наполнили несколько домов порохом, бомбами, гранатами, заряженными пушками и ружьями; дома взлетали один за другим на воздух, что помешало русским войти и потушить огонь. Большая часть легких войск решилась, однако, пройти сквозь пламя, чтобы преследовать неприятеля, но они привели с собою лишь нескольких больных, которые не могли удалиться довольно скоро. Главная часть армии уже имела время уйти- Три четверти домов Фридрихсгама были обращены в пепел. Там нашли 10 медных пушек 18-и 24-фунтового калибра и 120 чугунных орудий разного калибра; почти все магазины были уничтожены пламенем, поэтому там нашли лишь немного съестных припасов и амуниции. Один только пороховой погреб не взлетел на воздух; в нем было 400 центнеров пороха и несколько тысяч бочек смолы.

Неприятель удалился с такою поспешностью, что Эстерботнийский полк забыл даже взять одно из своих знамен.

Надобно сознаться, что фридрихсгамские укрепления многого не стоили, так как они все были земляные, но город имел свободное сообщение с морем, позади стояла армия, из нее он мог получить подкрепления, прибытию которых русские не могли препятствовать; он был снабжен всеми необходимыми боевыми и съестными припасами, и самая почва затрудняла действия осаждающих, поэтому нельзя довольно удивляться тому, что шведы оставили его без малейшего сопротивления. Гарнизон города состоял из 8 пехотных полков: Буске, Вильбранда, Абосского, Эстерботнийского, Саволакского, Кюменегордского, Нюландского и Тавастгусского.

Ошибка, которую граф Левенгаупт сделал, отступив из Фридрихсгама, тем более велика, что он устроил там самый большой магазин для армии; войска, оставив этот город, не имели хлеба и на 10 дней; он не сделал даже распоряжения для доставления съестных припасов из Гельсингфорса, где у него был другой магазин, и поэтому был вынужден уступить русским весь край и приблизиться к Гельсингфорсу. Наконец, в 10 месяцев, в продолжение которых он командовал войсками в Финляндии, он даже не обдумал, следовало ли защищать или покинуть Фридрихсгам (Фельдмаршал отрядил 2000 работников, чтобы очистить город, и галерам было приказано войти в гавань - Примеч. авт.).

10-го, в день св. Петра, имя которого носит великий князь, отслужили благодарственный молебен за то, что русская армия завладела Фридрихсгамом, единственным укрепленным городом во всей шведской Финляндии, не потеряв ни одного человека. Отряд гусар, откомандированный для разведывании, привел нескольких пленных, которые известили, что неприятельская армия перешла реку Сому и расположилась лагерем по другую сторону реки.

11-го армия прошла 10 верст, или около трех французских лье, переправилась через Сому и заняла лагерь, только что оставленный неприятелем. Гусары, следовавшие за шведами по пятам, донесли, что армия их переправлялась через Кюмень и большая часть ее была уже на другой стороне.

12-го русские подошли к Кюменю; вся шведская армия перешла уже реку; на этой стороне был только один караул, он удалился при приближении русской армии, которая стала тогда лагерем вдоль берега этой реки. Неприятеля было не видно, лишь небольшие отряды были расположены на высотах противоположного берега; они стояли там спокойно до тех пор, пока русские не вошли в лагерь, а кавалерийские полки не сняли седел и не разнуздали своих лошадей, тогда они стали сильно стрелять из пушек, которые были у них на этих высотах и которые они скрывали за этими отрядами пехоты. Они тревожили главным образом лагерь кирасир, бывший ближе всего к берегу. Фельдмаршал велел им переменить место и поставил их за лес, где они были защищены от неприятельских пушек. По берегу, со стороны русских, поставили пушки, которые скоро заставили шведов замолчать, сбив у них два орудия с первых же выстрелов.

13-го шведская армия оставила берега Кюменя; фельдмаршал сделал тотчас же необходимые распоряжения для переправы через эту реку; мосты были наведены, и армия стала переходить на следующий день; большая часть ее была уже на другом берегу, когда к фельдмаршалу прибыл от двора курьер, который привез ему положительное приказание: окончить действия этого похода, лишь только он принудит шведов перейти Кюмень, положить эту реку границей, построить на берегу ее в некоторых расстояниях крепостцы и расположить свою армию лагерем близ Фридрихсгама до тех пор, покуда не придет время расставить полки по зимним квартирам. Фельдмаршал созвал тотчас же всех генералов и держал военный совет на берегу самой реки. Все русские генералы были того мнения, чтобы перейти реку обратно и в точности исполнить повеление двора. Но иноземцы доказывали, что двор никогда не дал бы подобного приказания, если бы он мог вообразить, что неприятели очистят так легко эту позицию; по их мнению, так как войско перешло уже реку, следовало воспользоваться преимуществом, которое они уже приобрели над шведами, и оттеснить их, если возможно, до Гельсингфорса, взять этот город и окончить на этом поход.

Фельдмаршал одобрил этот совет, армия двинулась далее и после нескольких переходов расположилась лагерем близ Перно-Кирке, где нашли шведов, стоявших в очень выгодной позиции; но простояв несколько дней в присутствии своих неприятелей, они стали опасаться, чтобы русские галеры не обошли их; поэтому они сняли лагерь и отошли к Борго; русские следовали за ними; обе армии простояли еще несколько дней одна против другой, русские по одну, а шведы по другую сторону реки, наконец, шведы отступили до Гельсинг-Кирке, где заняли лагерь в чрезвычайно выгодной местности, правое их крыло упиралось в море; перед фронтом их было большое болото шириною в четверть французского лье; через него вела небольшая дорожка, по которой могли идти в ряд не более как 8 или 10 человек; наконец, река, начинавшаяся у самого болота, прикрывала их левое крыло и тыл. И эта даже позиция, на которой они могли бы простоять несколько месяцев, не подвергаясь нападению, показалась им не довольно сильною. Узнав, что Стоффельн был отряжен с несколькими полками, они стали опасаться быть окруженными с тыла и отрезанными от своего магазина; поэтому они отступили до Гельсингфорса.

Фельдмаршал и все генералы осматривали весьма часто расположение неприятельского лагеря, желая убедиться, была ли возможность напасть на него с какой-нибудь стороны, но нашли это неисполнимым и были поэтому очень довольны, когда увидели, что неприятель оставляет лагерь. Послали легкие войска тревожить их во время их следования, и русская армия тотчас же двинулась вслед за отступающим неприятелем. Близ Гельсингфорса шведы нашли готовым укрепленный лагерь, который был устроен еще до их прихода; несмотря на то, было решено очистить и этот пункт и отступить к Або.

В тот самый вечер, когда русская армия прибыла к Гельсингфорсу, один крестьянин, из финнов, просил, чтобы ему дозволено было переговорить с фельдмаршалом; он сообщил, что шведская армия решила двинуться на следующий день по направлению к Або, но что этому легко было помешать; что через лес шла дорога, проложенная по повелению Петра I в предыдущую войну; что по ней без труда можно было бы пройти, расчистив ее от кустарников, там выросших в течение 30 лет, в продолжение которых этот путь был без употребления, и что дорога эта примыкала по ту сторону леса к большой дороге, шедшей из Гельсингфорса к Або. Получив это известие, фельдмаршал послал двух инженеров осмотреть дорогу; они донесли, что она была удобна. Поэтому генерал Левендаль и генерал-лейтенант Брилли были отряжены туда с 64 ротами гренадер и четырьмя батальонами; они известили еще до рассвета, что проход был расчищен и что они прошли лес и стали на абосской дороге. В четыре часа утра вся армия тронулась и соединилась с Левендалем в 6 часов утра. Только что успела она стать на место, как показались передовые отряды шведской армии. Неприятели, весьма удивленные при виде русских в таком месте, где они нисколько не ожидали их, возвратились поспешно в гельсингфорский лагерь, который они продолжали укреплять и снабдили несколькими пушечными батареями.

Заняв абосскую дорогу, фельдмаршал отрезал в то же время шведам всякое сообщение с твердой землей, однако они имели еще некоторое время свободный доступ к морю. Но, наконец, появился русский флот, и так как шведский флот очень пострадал от болезней (во все время кампании захворало более половины экипажей), то флот их не был в состоянии действовать и отступил к Карлскроне. Адмирал Мишуков, остававшийся в бездействии как можно дольше, воспользовался этим и окружил шведскую армию со стороны моря. В этом положении шведы оставались две недели; они имели время хорошо укрепиться в своей позиции, тем не менее вступили, наконец, в переговоры. Граф Левенгаупт и генерал-лейтенант Будденброк были арестованы по повелению двора и отвезены в Стокгольм, где их предали суду, а генерал-майор Буске, как старший генерал, получил начальство над армией. Он заключил с генералом Левендалем, которому фельдмаршал поручил вести переговоры со шведами, следующую капитуляцию.

1) Что все 10 финских полков, находившихся в шведской армии, должны были положить оружие; драгунские полки - отдать своих лошадей русским комиссарам и возвратиться каждый в свою деревню.

2) Что все магазины, полевые орудия и оружие, которое будет найдено в Гельсингфорсе, должно быть также передано русским комиссарам и что шведам не будет дозволено взять из магазинов более провианту, чем сколько требуется для продовольствия их по пути в Швецию. Шведам была оставлена их осадная артиллерия.

3) Что шведская пехота будет посажена на свои галеры и транспорты для доставления в Швецию и фельдмаршал Ласи даст им паспорты для их безопасности во время пути.

4) Что кавалерия направится по дороге в Торнео и достигнет Швеции этим путем под конвоем капитана и 60 гусар.

Все статьи этой капитуляции были исполнены в точности. Финны, сдав свое оружие и лошадей, возвратились домой, очень довольные тем, что не должны были более служить в такую войну, в продолжение которой им ничего не удавалось.

В то время когда армия сдалась на капитуляцию, она состояла из 17 000 человек, а все русские силы, бывшие под командой фельдмаршала Ласи, не превышали числом неприятеля и на 500 человек. Гарнизоны Фридрихсгама и Борго, несколько отрядов, которые пришлось послать, и болезни уменьшили русскую армию более чем наполовину. Можно было бы побиться об заклад на двое против одного, что если бы шведы не приняли этих постыдных условий и фельдмаршал атаковал их, то русские были бы разбиты благодаря положению шведского лагеря, который неприятель имел достаточно времени хорошо укрепить.

Наконец, действия шведов во время этой войны были странны и несообразны со всем тем, что делается обыкновенно, и притом в такой степени, что потомству трудно будет поверить этому.

Когда сейм решил начать войну и граф Левенгаупт был избран для командования армией, то ему дали всю власть, необходимую для главнокомандующего. Но лишь только скончалась королева, как в армии был учрежден военный совет, в котором заседали все полковые командиры; все дела обсуждались и решались в нем большинством голосов, и главнокомандующий имел в этом совете один только голос, как и все другие. Часто вынуждены были даже посылать рассуждения военного совета в Швецию и ждать оттуда решения короля и сената. Несогласие между главнейшими генералами армии доходило до того, что достаточно было одному пожелать чего-нибудь, чтобы другой высказал противоположное мнение. Ко всему этому присоединилось еще созвание сейма в Стокгольме для избрания наследника шведского престола; множество офицеров оставили свои корпуса, чтобы присутствовать на нем, заняться своими делами или, скорее, чтобы увеличить или уравновесить какую-нибудь партию. Словом, беспорядок в армии был так велик, что самый искусный генерал в мире с трудом мог бы сделать что-нибудь годное.

После того как шведы удалились, вся Финляндия сделалась подвластной Российской империи и армии не оставалось ничего более, как выступить на зимние квартиры.

Генерал Кейт был послан в Або, столицу Финляндии, управление которой вполне поручили ему, оставив при нем достаточный отряд войска для охранения этого нового приобретения, 16 галер и 2 прама были оставлены в Гельсингфорсе и 5 галер в Фридрихсгаме для защиты берегов следующей весной, до прибытия флота. Остальная часть армии отправилась обратно в Россию, и фельдмаршал Ласи отправился вскоре ко двору, когда последний возвратился в Петербург.

В то время как русская армия совершала эту счастливую кампанию в Финляндии, двор был в Москве, где ее величество короновалась.

Швеция делала несколько мирных предложений до начала военных действий. Левенгаупт посылал полковника Лагеркранца в Москву, как я сказал выше; Лагеркранц согласился на предложенные ему условия, но так как они были слишком тяжки для шведов, то сейм отказался утвердить их и Лагеркранц был арестован. Шведский сейм отправил на его место барона Нолькена с новыми предложениями. Он не был счастливее своего предшественника. Императрица, оскорбленная чрезмерными претензиями, высказанными Швецией в начале ее царствования, не хотела даровать ей мира иначе, как с условием, что России уступят часть Финляндии, и так как стало известно, что Нолькен выражался слишком свободно о ее величестве и говорил даже, что нужно было бы произвести новый переворот в пользу герцога Голштейнского, то ему приказали удалиться как можно скорее.

Герцог Голштейнский, объявленный российским великим князем и законным наследником империи, был также избран в наследники шведского королевства штатами, собравшимися в Стокгольме на сейм. Они надеялись чрез это достигнуть скорее мира. Три депутата были посланы к русскому двору известить его об этом избрании и убедить герцога отправиться в королевство; поручение это было возложено на графа Бонде, который жил некогда долгое время в Петербурге в качестве министра герцога Голштейнского, на барона Гамильтона и барона Шеффера; они имели аудиенцию у великого князя, когда двор возвратился в Петербург, но его императорское высочество, предпочитая Российскую империю королевству шведскому, отблагодарил их, и они, пробыв несколько времени в Петербурге, возвратились в Швецию.

Двор возвратился в Петербург в декабре. Наконец стали серьезно думать о мире, и устроился конгресс в Або; российский двор послал туда генерала Румянцева и генерал-лейтенанта Любераса в качестве полномочных министров; со стороны Швеции таковыми были сенатор барон Седеркрейц и статс-секретарь барон Нолькен; совещания начались в марте 1743 г., но мир был заключен лишь пять месяцев спустя, как я объясню это в своем месте.

К концу этого года Левендаль оставил Россию. Он имел несколько причин быть недовольным; главной была та, что у него отняли жалованье по должности кирасирского полковника, которое могло доходить до 2 500 рублей, или 5000 немецких гульденов (так как императрица, поступив на престол, прекратила все двойные жалованья, получаемые по разным должностям, которые были возложены на одно лицо; Левендаль был генерал-аншефом и полковником кирасирского полка, которого граф Миних был прежде командиром, потому за ним оставили только генеральское содержание). Он пожелал иметь голубую ленту; ему не дали ее. Он не мог быть в хороших отношениях с фельдмаршалом Ласи; критиковал его действия во время похода и написал графу Лестоку письмо, в котором фельдмаршал Ласи не был представлен в хорошем свете. Лесток отослал это письмо в подлиннике фельдмаршалу, что было причиною весьма натянутых отношений между двумя генералами. Наконец, примеры несчастий, постигших некоторых иноземцев, возмущение гвардейцев близ Выборга и беспорядки, поселявшиеся мало-помалу в войсках, побудили его ходатайствовать о дозволении уехать на год в Польшу для устройства там своих домашних дел; несколько времени спустя он стал просить об увольнении от службы и для ходатайства о том отправил в Петербург свою жену; она выхлопотала ему отставку после многих затруднений.

В то же самое время попросился в отставку и Кейт, но императрица, не хотевшая потерять разом двух лучших своих генералов, сделала все возможное, чтобы заставить его изменить свое намерение. Она писала ему самые любезные письма, послала ему голубую ленту, увеличила его содержание и убедила его остаться. Она могла бы удержать его навсегда, если бы канцлер поступил с ним хорошо и если бы брату его разрешили поселиться в России. Но дурные проделки, совершенные с ним графом Бестужевым четыре года позднее, вынудили его просить отставки, и никакие обещания не могли уже убедить его остаться.

Глава VIII

Приготовления к. походу. - Войска садятся на суда, и поход начинается. - Приготовления шведов. - Распоряжения генерала Кейта. - Действия фельдмаршала Ласи. - Шведы, оставляют свой пост близ Гангеуда. - Экспедиция генерала Кейта с его эскадрой. - Сражение при Корпо. - Продолжение действий фельдмаршала Ласи. - Предварительные условия мира. - Положение, в котором находилась Швеция. - Внутренние смуты в Швеции. - Заключение мира. - Принц Голштейнский избран в наследники. - Возвращение фельдмаршала Ласи с армией в Россию. - Генерал Кейт послан обратно в Швецию. - Экспедиция генерала Кейта в Швецию. - Открытие заговора. - Армия располагается на квартирах в Лифляндии.

1743 г.

Сделав нужные распоряжения для восстановления спокойствия, петербургский двор подумал также о тех мерах, которые были необходимы для того, чтобы продолжать войну с еще большими против прежнего усилиями и с оружием в руках принудить шведов исполнить все, чего ни потребует Россия. Все полки получили приказание заранее озаботиться о снабжении себя всем необходимым и быть готовыми выступить по первому приказанию, и так как после прошлогоднего счастливого похода русским нечего было опасаться десанта шведов на их берега, то было решено, что суда и галеры будут действовать с большей энергией, что на галеры посадят как можно больше пехоты и что с целью усилить этот флот на петербургской верфи будет производиться поспешная работа. Было назначено открыть кампанию очень рано. Около конца марта самые отдаленные от Петербурга полки, которые во время предыдущего похода оставались в Лифляндии, получили приказание отправиться в столицу, чтобы сесть там на суда.

Приготовления не могли быть окончены ранее как 14 мая, когда все люди были посажены на галеры; войска получили провиант на два месяца: половину сухарями и половину мукой.

Ее величество отправилась на галеру фельдмаршала Ласи, где отслушала литургию, после чего подарила ему очень ценное кольцо и небольшой золотой крест с мощами; поцеловав его с пожеланием счастливого похода, она удалилась в свой дворец, из окон которого она смотрела, как уходили галеры, приветствовавшие ее на ходу выстрелами из пушек, и т.д.

15-го числа эта эскадра прибыла в Кронштадт. Военные суда были уже там на рейде, галеры вошли в гавань и пробыли там 16-го и 17-го числа по причине противных ветров. 18-го числа, когда ветер переменился, они вышли из гавани и стали в боевом порядке на рейде, где бросили якорь. Императрица прибыла из Петербурга и отправилась на адмиралтейское судно, где она разговаривала некоторое время с фельдмаршалом Ласи и адмиралом Головиным, после чего она отправилась кушать в Кронштадт и в тот же день возвратилась в Петергоф.

Военный флот, посланный в этот год русскими в кампанию, состоял из 17 линейных кораблей и 6 фрегатов. Им командовал адмирал граф Головин, сидевший на 110-пушечном корабле “Великая Анна”. Императрица была вынуждена переформировать еще 3 пехотных полка, чтобы усилить экипажи судов.

Галерный флот, вышедший из Кронштадта, состоял из 34 галер и 70 канчибасов; это небольшие турецкие суда, которые могут вместить каждое до 80 человек экипажа и продовольствие для них на месяц. Генералы, командовавшие этой эскадрой под главным начальством фельдмаршала Ласи, были генерал-аншеф Левашев, генерал-лейтенанты Брилли и граф Салтыков, генерал-майоры Ведель, Лопухин и Стуарт; на судах были отправлены 9 пехотных полков и 8 гренадерских рот из гарнизонных полков Выборга, Петербурга и Кронштадта; тут же были размещены 200 донских казаков с их лошадьми; эту конницу имели в виду употребить для разъездов по неприятельской стране.

Фельдмаршал разделил флот на три эскадры: передовая, под синим флагом, находилась под командованием генерала Левашова, генерал-лейтенанта Брилли и генерал-майора Веделя; она состояла из трех пехотных полков и трех гренадерских рот. Фельдмаршал Ласи находился в кордебаталии, под белым флагом, с генерал-майором Лопухиным, тремя пехотными полками и двумя гренадерскими ротами; на арьергардной эскадре, под красным флагом, были три пехотных полка и три гренадерские роты под командой графа Салтыкова и генерал-майора Стуарта.

С этим флотом фельдмаршал Ласи выступил 19 мая к шведским областям. Но так как Россия хотела послать в поход все силы, которые она могла бы собрать, то в Петербурге продолжали работать над постройкой галер, и когда они были окончены, то на них посадили войска, присоединившиеся потом к армии, как мы увидим ниже.

Со стороны Швеции делались также некоторые приготовления. В Торнео был собран корпус войск, с которыми хотели попытаться вторгнуться в Финляндию. В эту сторону отправили генерал-лейтенанта Стоффельна с сильным корпусом драгун и казаков, которых нельзя было употребить на галерах. Он сумел так хорошо сдерживать неприятелей во все время похода, что они не могли предпринять ничего значительного.

Шведский флот, который может выходить из своих портов месяцем ранее русского, отправился в море уже в начале апреля. Шведы сделали незначительные десанты в Финляндии и на острове Алан-де, захватили несколько русских караулов и прикрытий и, наконец, сожгли часть леса, приготовленного по распоряжению генерала Кейта для постройки судов; Кейт приступил к постройке шести галер в Або, и они были окончены в июле.

Генерал Кейт, желая помешать неприятелям сделать большие успехи, послал генерал-лейтенанту Хрущеву и генерал-майору Братке приказание сесть как можно скорее с полками, которые были под их командой в Гельсингфорсе и Фридрихсгаме, на 21 галеру, оставленную там в предыдущем году; я буду говорить ниже обо всем том, что сделал генерал Кейт с полками, бывшими у него под командой, и изложу теперь, какие были самые значительные действия флота фельдмаршала Ласи до соединения его корпуса с отрядом Кейта.

Противные ветры препятствовали фельдмаршалу Ласи идти с флотом так скоро, как он того желал. Море близ берегов было еще покрыто в некоторых местах льдом, и войска очень страдали от холода.

27 мая галеры подошли к Фридрихсгаму, где был устроен большой магазин для амуниции и фуража; в гарнизоне стояли два пехотных полка под командой полковника Каркеттеля. Фельдмаршал велел отправить туда больных солдат и взял вместо них 100 гренадер из полков, остававшихся там в гарнизоне; флот был задержан тут противными ветрами до 31-го числа. Фельдмаршал был тем более недоволен этой задержкой, что по известию, полученному от генерала Кейта, последний был очень близко от неприятеля и что через несколько дней могло завязаться сражение между ним и шведской эскадрой.

2 июня эскадра фельдмаршала Ласи прибыла в Гельсингфорс; проходы между этим городом и Фридрихсгамом чрезвычайно узки; в иных местах между скалами остается пространство шириною не более как в восемь или десять туазов, так что приходится пропускать одну галеру за другой, чтобы не сесть на мель или не наскочить каждую минуту на несчастную отмель или на скалу.

В Гельсингфорсе не было ни одного укрепления, и он не был даже обнесен стеною, весь город состоял приблизительно из 300 домов, построенных довольно хорошо по местному образцу, но гавань его - лучшая в Финляндии - может весьма удобно вместить до 150 судов; в нее можно войти и выйти из нее при всяком ветре. До взятия Гельсингфорса русскими там не было даже батареи для защиты проходов в гавань; они построили четыре батареи, но разрушили их при передаче города. Фельдмаршал взял из тамошнего гарнизона 200 человек и посадил их на галеры взамен больных, оставленных в городе. Там командовал полковник Бреверн, имея под начальством своим два пехотных полка. Войска получили там муки еще на 15 дней, так что армия запаслась хлебом до 15 июля.

От генерала Кейта было получено известие о том, что он имел дело со шведскими галерами и одержал победу. Это известие было тем приятнее, что в армии опасались услыхать противное. По этому случаю фельдмаршал велел отслужить молебен утром 5-го числа и после полудня двинулся со своим флотом. При выходе из гельсингфорского порта в эту кампанию в первый раз был устроен передовой отряд, состоявший из двух галер и четырех канчибасов. Ветер был самый благоприятный, и флот прошел более 16 французских лье менее чем в 6 часов; к вечеру галеры прибыли к местечку, называемому Паркала, где находится образованная природой хорошая гавань; в ней удобно могут поместиться до 100 галер.

6-го флот совершил утром переход в 12 французских лье до Барра-Сунта; недалеко от этой местности есть проход длиною в 1500 шагов, до того тесный, что во многих местах даже одной галере трудно пройти, не ударившись о скалы. После полудня суда прошли еще 10 лье до Свартовы, где фельдмаршал узнал, что шведский флот, состоявший из 18 военных судов, частью линейных кораблей и частью фрегатов, стоял близ Гангеуда, с тем чтобы не дать галерам фельдмаршала Ласи пройти далее и соединиться с судами генерала Кейта. Граф Ласи подвинулся, однако, с флотом еще на 5 лье до Тверминне, лежащего в 4 лье от Гангеуда, где ясно виднелся шведский флот, стоявший на якоре. Фельдмаршал Ласи, сопровождаемый всеми генералами, отправился осматривать неприятельский флот; они нашли, что два судна стояли именно на том пути, по которому должны были следовать галеры, если бы они стали продолжать свой путь. Море близ Гангеуда настолько глубоко, что самые большие военные суда могут подходить вплоть к берегу.

8-го был большой военный совет, на котором старались отыскать всевозможные средства, чтобы принудить неприятеля оставить занимаемую им выгодную позицию; ни одно из них не удалось, и наконец было решено подождать русский флот и тогда посмотреть, будет ли он в состоянии сражением принудить шведов, чтобы они очистили проход.

К вечеру прибыл к фельдмаршалу флотский капитан Головин и известил его, что адмирал Головин с русским флотом был всего в 10 лье от неприятеля и собирался атаковать его, лишь только дозволят обстоятельства, что он найдет удобный для того случай; но подобного случая не представилось, и галеры остались на тех же местах до 18 июня. Фельдмаршалу Ласи очень наскучило это затруднительное положение; он неоднократно посылал графу Головину приказание атаковать неприятеля, но тот не повиновался. Он находил каждый день новые отговорки для избежания сражения. Из числа приведенных им причин была следующая: в морском регламенте Петра I постановлено, что русский флот никогда не должен вступать в сражение со шведским, если не может выставить трех русских кораблей против двух шведских, и так как у него было всего 17 кораблей против 12, то ему недоставало одного до предписанного числа.

Часто бывали военные советы, генералы отправлялись ежедневно на соседние острова следить за неприятелями, однако дело не шло вперед. Оба флота стояли на якоре в расстоянии двух лье друг от друга; шведский флот находился между галерами и русскими кораблями. Фельдмаршал приказывал галерам время от времени делать некоторые передвижения, но все это ни к чему не вело.

В то время покуда галеры стояли в Тверминне, армия была усилена пятью пехотными полками, которые генерал-майор Караулов привел на 14 галерах и 18 канчибасах, вновь построенных в Петербурге, так что после этого присоединения флот, находившийся под начальством фельдмаршала Ласи, состоял из 48 галер и 98 канчибасов; вновь пришедшие суда были распределены между всеми тремя эскадрами.

18-го утром по просьбе адмирала Головина фельдмаршал послал русскому флоту 14 канчибасов. Адмирал хотел взять оттуда солдат, усилить ими экипажи судов и затем, как он утверждал, атаковать неприятеля. Лишь только шведский флот увидел движение канчибасов, как снялся с якоря и поднял паруса, желая помешать канчибасам присоединиться к кораблям. Русский флот сделал то же самое, и оба флота вышли в открытое море. Надеялись, что произойдет морское сражение, но обе стороны одинаково боялись начать его; произвели несколько пушечных выстрелов, не решивших ничего, и оба флота разошлись с наступлением ночи, так что ни один из них не мог похвалиться ни малейшим преимуществом над противником. Русские суда отплыли к острову Гогланду близ Ревеля, где они простояли спокойно до заключения мира, а шведский флот отправился в Карлскрону, где он стал отдыхать после понесенных им тяжких трудов.

Между тем фельдмаршал Ласи, видя, что оба корабля, поставленные в самом проходе близ Гангеуда, оставили это место и присоединились к своему флоту, в ту же минуту воспользовался удалением неприятелей; он подал сигнал к отплытию и счастливо прошел со своими галерами гангеудский мост. К вечеру сделался густой туман, совершенно скрывший его движение от неприятельских судов, которые виднелись русским лишь в отдалении.

23-го фельдмаршал прибыл со своим флотом в Суттонгу, где он нашел генерала Кейта, стоявшего со своей эскадрой в очень выгодной позиции. Кейт представил фельдмаршалу отчет о военных действиях его эскадры; привожу здесь извлечение из этого отчета.

16 мая генерал Кейт получил от генерал-лейтенанта Хрущева известие, что он сел со своими людьми на 16 галер в Гельсингфорсе и прибыл с этой эскадрой и двумя прамами на высоту Гангеуда. Вслед за этим генерал тотчас же оставил Або и соединился 17 числа с галерами к северу от Гангеуда. В тот же день он собрал военный совет, на котором присутствовали все флотские офицеры и полковые командиры; на нем было решено единогласно, что так как сила их была равна неприятельской, то следовало искать случая дать сражение сколько возможно скорее и даже не дожидаясь генерал-майора Братке, который не присоединился еще к эскадре с 5 фридрихсгамскими галерами. Был отдан приказ готовиться к сражению и идти вперед по первому сигналу. Со стороны W.N.W. донесся пушечный выстрел, возвещавший вечернюю зорю у неприятелей, которые, по-видимому, стояли в 4 лье от русских.

18 мая генерал Кейт вышел с галерами из Гангеуда при ясной погоде, но не мог далеко подвинуться, так как галерам пришлось вести прамы на буксире, и, кроме того, у этих берегов нужно быть во многих местах чрезвычайно осмотрительным по причине скал и отмелей. Один из прамов наткнулся на скалу, и пришлось употребить много времени, чтобы высвободить его; к вечеру эскадра бросила якорь в открытом море, пройдя в этот день не более одной шведской мили, или около двух французских лье. (Шведские мили составляют 10-ю часть градуса.) Вечером услышали два пушечных выстрела, и показался неприятельский бригантин, крейсировавший приблизительно на расстоянии одной мили от русских галер.

19-го эскадра двинулась утром при крепком ветре, но так как все-таки приходилось буксировать прамы, то она не могла им воспользоваться; около 8 вечера галера, шедшая впереди, подала сигнал, что она открыла неприятелей; генерал отправился на своей галере осмотреть их; он увидел, что они стояли на якоре приблизительно в одной миле; тогда он дал команду всей эскадре идти вперед, но в то время, когда он находился не более как в полумиле от шведов, они подняли паруса и прошли между двумя островами, где не было достаточно воды для прохода прам; таким образом, пришлось взять влево и обогнуть остров, чтобы достигнуть неприятеля, но ветер, повернув вдруг к N.W., так скрепчал, что нельзя было более вести прамы на буксире, поэтому генерал велел бросить якорь близ церкви Гитис.

20-го противный ветер продолжал дуть до полудня, когда погода стихла; эскадра снялась с якоря, но едва успела она пройти один лье, как подул совершенно противный ветер, что заставило генерала подойти к берегу. 100 человек было отправлено на 6 шлюпках, чтобы получить положительные известия о неприятеле и отыскать лоцманов; те из лоцманов, которые до того были на судах, не знали пути дальше, а между этими скалами почти невозможно сделать шагу, не рискуя ежеминутно сесть на мель, если только на корабле нет местных жителей, знающих прибрежье.

21 мая эскадра тронулась в 3 часа ночи при тихой погоде; она прибыла к полудню в Юнгферн-Зунд, представляющий собою чрезвычайно узкий проход между двумя островами. Шлюпки присоединились здесь к флоту, не найдя, однако, лоцманов, так как все деревни были оставлены жителями. Они донесли, что при выходе из Юнгферн-Зунда они видели шведское судно, удалившееся при их приближении. К вечеру приметили неприятельский баркас, крейсировавший в одной миле от передового отряда.

22-го числа эскадра рано утром двинулась в путь в тихую погоду; она прошла до полудня три мили, но тогда поднялся противный ветер, и пришлось бросить якорь. Отрядили снова несколько шлюпок для рекогносцировок и отыскания лоцманов; одна из них привезла шведского канонира, забытого на одном из островов. Он объявил, что неприятельская эскадра сос